Цвет пепла и молока

***

Пилтовер — город, построенный на надменности

Он вознёсся над облаками, над смогом, над собственным грехом, выложив свои бульвары полированным камнем, а свои башни — стеклом и золотом. Здесь воздух чист, амбиции стерильны, а бедность существует только как теория — что-то, о чем читают в трактатах филантропы, сами никогда не видевшие голодного ребёнка. Город прогресса, город чудес, город, где даже канализация течёт по правилам, утверждённым городским советом в трёх чтениях.

Но Пилтовер, как и любой живой организм, производит отходы. И эти отходы стекают вниз — через дренажные шлюзы, технические тоннели, вентиляционные шахты и старые лифтовые колодцы — туда, где начинается Заун, Великая Бездна. Пуповина, соединяющая утробу земли с её надменным, сияющим лицом.

В Зауне дождь не падает — он сочится. Вечный, химический, едкий. Он капает с проржавевших труб, собирается в лужи на ступенях, вечно влажных, и пахнет не свежестью, а медью, озоном и чем-то сладковато-гнилостным — тем, что остаётся от промышленных стоков, которым не нашлось места наверху. Здесь небо — это потолок из труб и мостов. Здесь звёзды — это искры от сварочных аппаратов. Здесь жизнь течёт по другим законам.

И именно здесь, на стыке двух миров — там, где пилтоверские мостовые сменяются заунскими лестницами, где газовые фонари горят вполнакала, а запах цветочной воды окончательно уступает место горелой смазке, — располагалось пограничное отделение силовиков.

Здание не было ни красивым, ни даже прочным. Его когда-то построили как склад, потом переоборудовали под казармы, а потом бросили, как брошенное животное, которое всё ещё пытается выживать по привычке. Стены из грубого серого бетона, окна — узкие бойницы, затянутые пыльной металлической сеткой. Внутри пахло машинным маслом, ржавым железом, кисловатым потом и ещё той особенной, неуловимой горечью, которая въедается в лёгкие каждого, кто проводит здесь больше недели.

В это отделение свозили тех, кто не подошёл для службы в Верхнем городе. Слишком грубых. Слишком странных. Слишком бедных. Слишком живых. Здесь не спрашивали о происхождении, не требовали рекомендаций от советников и не проверяли родословную до седьмого колена. Здесь требовали одно: чтобы ты умел держать оружие и не задавал лишних вопросов. Вандер подходил под это описание идеально.

Когда-то, в другой жизни — жизни, которую он старался не вспоминать, но которая вспоминала его каждую ночь, — он был тем, кого эти самые силовики должны были ловить. Он поднимал восстания, он водил отряды в тоннели, которые не значились ни на одной карте, он смотрел в глаза тем, кто отдавал приказы, и не отводил взгляда. Но времена меняются. Люди меняются реже, но времена — всегда. Теперь он носил форму — ту самую, чёрную, с медными пуговицами и тяжёлыми наплечниками, — и она сидела на нём как чужак, но он научился с этим мириться. Как мирятся с протезом. Как мирятся с болью, которая не проходит, но становится привычной. Он занимал в отделении странное положение. Формально — старший патрульный, без права на повышение. Фактически — тень, нависающая над каждым, кто переступает порог. Его слушались не потому, что он был начальником. Его слушались, потому что он был силой. А в месте, где закон — это всего лишь слова, написанные на бумаге, сила становится единственной валютой, которую принимают без скидок.

Сослуживцы относились к нему по-разному. Молодые новобранцы — со смесью страха и любопытства. Они смотрели на его шрамы, на его тяжёлые руки, на его спокойное, равнодушное лицо и гадали: кем он был раньше? Что привело его сюда? Но спрашивать не решались. Ветераны — с уважением, которое не нужно выражать словами. Достаточно короткого кивка, достаточно жеста — и все понимают: этот прошёл через то, что другим и не снилось.

Только один человек в отделении не боялся Вандера. Впрочем, Алан Кэмпбелл вообще никого не боялся. И это было одновременно его силой и его проклятием. Они встретились за два месяца до того дождливого вечера, когда всё изменилось.

То была стандартная пересменка — одни заступали на дежурство, другие, мёртвые от усталости, брели к выходу, мечтая о койке и тишине. Вандер сидел за своим обычным столом — у дальней стены, откуда виден был весь зал, — и делал вид, что читает рапорт. На самом деле он просто смотрел. Привычка, выработанная годами: всегда держать зал в поле зрения, всегда знать, кто входит и кто выходит, кто нервничает, кто слишком спокоен. И тогда он впервые увидел Кэмпбелла.

Парень шёл через зал так, будто плыл. Лёгкий, почти невесомый, с неправильной, какой-то угловатой грацией, которая делала его движения одновременно неловкими и завораживающими. Белые волосы до подбородка — стрижка, которую в армии не носят, которую вообще нигде не носят, разве что в театральных кружках или в богемных салонах Верхнего города. Кожа немного бледная, почти прозрачная, с синевой под глазами — следствие бессонницы или болезни, Вандер не понял сразу. Глаза — яркие, голубые, слишком открытые, слишком внимательные для человека в форме. Он был одет не по форме. Воротник расстёгнут, рукава закатаны, куртка — на размер больше, болтается на плечах, как чужая. Капитан, шедший впереди, что-то говорил ему — назидательно, вполголоса, с той особенной интонацией, которую взрослые используют, когда объясняют детям, почему нельзя трогать горячее.

Парень кивал, улыбался и явно не слушал.

— …и чтобы никаких самовольных отлучек. Ты понял, Кэмпбелл?

— Да, сэр, — ответил парень с такой искренностью, что даже капитан на секунду растерялся.

— И форму приведи в порядок. Ты похож… ты похож на чучело.

— Есть, сэр.

Улыбка не сошла с его лица. Капитан махнул рукой — то ли сдаваясь, то ли выдыхая накопившееся раздражение — и ушёл в свой кабинет, громко хлопнув дверью. А парень остался стоять посреди зала, оглядываясь по сторонам с таким видом, будто попал в музей, а не в армейскую казарму. Взгляд его скользнул по стенам, по потолку, по лицам — и наткнулся на Вандера. Они посмотрели друг на друга. Вандер не отвёл глаз — он никогда не отводил глаз первым. Парень не испугался — и это было странно. Новобранцы обычно отводили взгляд. Отводили быстро, как от удара. А этот — нет. Этот смотрел открыто, с любопытством, с той особенной, почти наглой прямотой, которая бывает либо у идиотов, либо у людей, которые видели в жизни такие ужасы, что тяжёлый взгляд старого силовика их уже не пугает.

Потом парень улыбнулся. Широко, по-детски, и помахал рукой. Вандер медленно опустил глаза обратно в рапорт.

«Кэмпбелл», — повторил он про себя, — «Алан Кэмпбелл.»

Имя не значило ровным счётом ничего. Но что-то в этом жесте — в этой дурацкой, непрошенной улыбке — зацепилось в памяти, как заноза. Слишком живой, слишком яркий. В этом месте такие долго не живут. Их или ломают, или убивают.

Вандер тогда подумал: «Моё ли это дело?»

И ответил: «Нет. Не моё.»

Но это была ложь. Он уже знал это. Он знал это тем же чутьём, которое спасало ему жизнь в заунских тоннелях, когда он чувствовал засаду за три поворота до того, как видел её. Что-то в этом мальчишке — в его странной лёгкости, в его нелепой открытости — требовало внимания. Не защиты, нет. Вандер не был защитником. Он был тем, кто выживает сам и учит выживать других. Алан Кэмпбелл нуждался в уроках выживания. И мужчина, сам того не желая, уже согласился их преподать.

В тот день — дождливый, промозглый, когда вода сочилась сквозь стены, а лампы мерцали так, что хотелось выть — всё, что дремало внутри Вандера два месяца, наконец прорвалось наружу.

Он сидел у дальней стены, на стуле, который помнил ещё ту, прошлую жизнь. Крупный, поджарый, с сединой в густой бороде и тяжелыми, натруженными руками, он двумя пальцами крутил помятый жестяной жетон — единственное, что у него осталось от прежнего командования. Форма облегала его как чужая кожа — он так до конца и не привык к ощущению законности на своих плечах.

— Кэмпбелл, ты бы причесался, — лениво бросил кто-то из угла. Сержант Марч, вечно недовольный, вечно с кислой миной, жевавший табак так, будто это была его последняя радость в жизни, — похож на воронье пугало. Или на бабу. Ты, кстати, определился уже, кто ты?

Несколько человек засмеялись — не зло, скорее по привычке. В отделении шутки были грубыми, и обидчивость здесь считалась роскошью, которую никто не мог себе позволить. Алан, сидевший в углу над какими-то бумагами, поднял голову и улыбнулся. Искренне, без тени обиды.

— Я — офицер, сержант. Как и вы.

— Офицер, — фыркнул Марч, сплёвывая табачную жвачку в банку, — офицер с косичками. Видали такого?

Смех повторился. Вандер медленно поднял взгляд. Его серые глаза, спокойные и тяжёлые, скользнули по лицам — и смех стих. Не потому, что Вандер сказал хоть слово. Просто потому, что его взвешивающий, холодный взгляд действовал лучше любого приказа.

— Марч, — сказал он негромко, — у тебя рапорт за прошлую неделю не сдан.

— Я… завтра…

— Сегодня. Через час на моём столе.

Марч хотел возразить — и не стал. Сплюнул в банку, встал, вышел, громко топая. Остальные разом нашли себе занятия — кто зашелестел бумагами, кто уставился в кружку с чаем, кто и вовсе вышел под предлогом покурить. Мужчина снова перевёл взгляд на Кэмпбелла. Тот сидел, опустив голову над бумагами, и, кажется, ничего не заметил. Или сделал вид, что не заметил. Карандаш в его пальцах двигался быстро, почти нервно, выводя какие-то значки на полях.

— Кэмпбелл.

Альбинос замер и он отложил бумагу — помял угол, второпях сунул в карман, — девчоночьим жестом заправил прядь за ухо и тут же, когда та непослушно упала обратно, сдался, оставив как есть. Ручку он отложил в сторону, на ближайшую поверхность, и, чуть покачиваясь с пятки на носок, подошёл.

Вблизи он казался ещё моложе. Брови почти белые, ресницы невидимые, кожа на скулах — такой тонкой, что виднелась капиллярная сетка. Глаза — небесно-голубые, неестественно яркие для этого серого, выцветшего помещения. Он был невысоким — на полголовы ниже Вандера, и когда он поднял голову, чтобы посмотреть в лицо старшему по званию, в его взгляде не было ни подобострастия, ни страха. Только живое, горячее любопытство.

— Да… в чём дело? — спросил он. Руки он спрятал за спину — жест закрытый, почти детский, — и слегка покачивался, будто не мог устоять на месте.

Вандер подвинул к себе кружку с остывшим чаем — жидким, горьким, с привкусом металла. Сделал глоток и не поморщился.

— Садись.

Парень послушно, подобно собаке, присел на табурет напротив — ровной спиной, аккуратно сложив руки на коленях. И уставился на того с таким вниманием, будто от каждого следующего слова зависела его жизнь.

— Дело есть. Вечером обход по Нижней Галерее. Беру тебя с собой.

— Ты берёшь меня с собой? — переспросил Алан, и его лицо осветилось такой чистой, незамутнённой радостью, что Вандер на секунду забыл, как дышать, — конечно, согласен!

Он подскочил на месте, будто собирался бежать прямо сейчас, на ходу собирая вещи, но потом замер, спохватившись.

— Мне сейчас собираться? Или когда? А мы только обход сделаем?

Вандер едва заметно качнул головой — не то осуждающе, не то устало. Такая горячность… она и раздражала, и в то же время вызывала что-то далёкое, почти забытое. Словно когда-то и сам он вот так же светился, не думая о том, что каждый выход в Нижнюю Галерею может стать последним.

— Собирайся к восьми. И нет, мы не просто пройдём. Будем проверять котельную, две точки сбора отходов и… — Вандер замолчал, глядя куда-то сквозь Кэмпбелла, — одно место. Там в прошлый раз химией пахло. Не той.

Он поставил кружку, тяжело поднялся из-за стола.

— Вопросы кончились?

— Да, сэр. То есть нет. То есть… — Алан запнулся, смущённо улыбнувшись, — всё понял. Спасибо.

— И куртку не бери свою, ту, с дырой. Я видел. Возьми у кладовщика нормальную. Скажешь — от меня.

Алан кивнул — быстро, благодарно — и уже развернулся, чтобы уйти, но на полпути остановился.

— Спасибо, — повторил он тише. И добавил, почти неслышно: — никто меня никогда… ну, в смысле… не берёт с собой.

Он улыбнулся — той особенной улыбкой, от которой хотелось улыбнуться в ответ, даже если ты не улыбался последние десять лет. И вышел, напевая под нос какую-то незамысловатую мелодию. Вандер смотрел ему вслед, пока белая голова не скрылась за дверью. Потом тяжело опустился обратно на стул, налил в кружку остатки чая — холодного, горького, — выпил залпом.

— Грейсон, — позвал он.

Шериф, до этого молча куривший в углу (она никогда не уходила, независимо от того, что происходило вокруг, — сидела, как старый пень, выпуская дым в потолок и наблюдая за всем со скучающим, всезнающим видом), подошёл, стряхнув пепел на пол. Грейсон была коренастой женщиной с загорелой кожей, с вечными мешками под глазами и лицом, которое никогда не выражало ничего, кроме усталого скепсиса. Она служила здесь дольше всех — настолько дольше, что никто уже не помнил, когда она пришла.

— Вандер, ты серьёзно? Его берёшь? В Нижнюю Галерею?

— Серьёзно.

— Он даже пистолет держит как палку. Видела я на учениях. У него патроны кончились, а он всё спусковой крючок нажимает, три минуты, пока я не подошла и не сказала.

Мужчина не ответил. Грейсон вздохнула — тяжело, протяжно, как старый человек, которому уже всё равно, но привычка заставляет пытаться.

— Оно тебе надо? Патруль внизу — это не прогулка. Ты сам знаешь. В прошлый раз на Галерее троих порезали. Мальчишка этот… — женщина помолчала, подбирая слова, — он не выживет там. Не такой. Он слишком… нежный.

— Научится, — сказал Вандер и поднял на Грейсона свой тяжёлый, спокойный взгляд, — или не выживет. Но не засохнет же в этих стенах, пока мы за него дышим.

Грейсон хмыкнула — не насмешливо, скорее обречённо. Спорить не стала. С Вандером не спорили. Не потому, что боялись — хотя и это отчасти, — а потому, что знали: если этот старый зверь что-то решил, переубедить его невозможно.

— Ладно, — сказала та, затушив окурок о подошву сапога, — твоя забота — тебе и отвечать. Только если что — не говори, что я не предупреждала.

Она ушла в другой конец зала — проверять оружейную комнату, как она всегда делала перед вечерней сменой, — оставив Вандера одного.

А мужчина сидел, глядя в окно, за которым дождь всё так же лил — монотонный, бесконечный, серый, как всё вокруг. И думал о том, почему он, чёрт возьми, это делает. Он не был наставником. Не был отцом. Не был тем, кто берёт под крыло слабых и учит их выживать. Он был тем, кто сам выживал. И всё. Но когда Алан улыбнулся — так светло, так по-дурацки открыто, — Вандер почувствовал что-то, чего не чувствовал много лет. Что-то тёплое, неуклюжее, что росло в груди, несмотря на все попытки его задушить.

«Старею, — подумал он, — вот в чём дело. Старею и становлюсь сентиментальным.»

Он всё ещё сидел, взял со стола свою куртку — тяжёлую, проклёпанную, с потёртостями на локтях. В левом кармане что-то брякнуло. Он сунул руку, достал старый армейский набор для шитья — ещё из прошлой жизни. Посмотрел на него и спрятал обратно.

До выхода оставалось пять часов. За окнами, за стенами этого унылого отделения, в нескольких десятках метров под землёй, в технических туннелях и хим-трущобах Зауна, уже поднималась новая волна. Но Вандер не знал этого. Он знал только то, что через пять часов он поведёт странного белого мальчишку в самое сердце тьмы. И что он сделает всё, чтобы этот мальчишка вернулся обратно живым. Потому что, чёрт возьми, кто-то же должен.

После того как Алан Кэмпбелл, сияя улыбкой и напевая что-то неразборчивое, скрылся за дверью отделения, Вандер ещё долго сидел неподвижно — тяжёлый, как валун, выброшенный морем на берег. В зале было тихо. Грейсон ушла проверять оружейную, сержант Марч так и не вернулся — наверное, забился в свою конуру писать тот самый рапорт, — остальные разбрелись кто куда. Вентиляция гудела ровно, монотонно, как брюхо спящего зверя.

Мужчина смотрел в кружку с остывшим чаем, но не видел её. Перед глазами всё ещё стояла эта улыбка — слишком яркая для этого сумрачного места, слишком неподдельная для человека, который носит форму и готовится спуститься вниз, в те районы, где улыбки обычно срезают вместе с кожей. Он потер лицо ладонями. Ладони были шершавыми, горячими — они всегда были горячими, сколько он себя помнил, — и этот жёг собственного тела казался сейчас единственным реальным ощущением.

— Ты чего, Вандер? — Грейсон вернулась, бесшумная как тень, и встала напротив, сложив руки на груди, — сидишь, как сыч. Думаешь о чём?

— О жизни, — ответил Вандер, не поднимая головы, — о смыслах. О вечном.

Грейсон фыркнула. Это был звук, который издаёт человек, слишком много видевший, чтобы удивляться, и слишком уставший, чтобы верить.

— О Кэмпбелле думаешь, — поправила она, — признай уже. Я тебя знаю. У тебя всё на лице написано.

Вандер поднял на неё взгляд — тяжёлый, непроницаемый. Но женщина не была из тех, кого можно сломать взглядом. Она просто стоял и смотрел в ответ, чуть прищурившись, как старая кошка, которая знает, что хозяин всё равно его погладит.

— Странный мальчишка, — сказал наконец мужчина. В его голосе не было вопроса, только констатация.

— Ага, — кивнула Грейсон, — странный. И что с того?

— Ничего. Просто думаю, как он здесь оказался. Альбинос, рослый — нет, не рослый, доходяга. С такими данными в силовики не берут. Тем более после трёх комиссий.

— Связи? — предположила та.

— Нет. Я проверял. Он сирота, из приюта.

— Значит, кому-то был нужен.

Вандер молчал долго, потом покачал головой.

— Не в этом дело. Он… не такой. Ты видел, как он смотрит?

— Он на всех так смотрит. Как будто каждый — его лучший друг.

— Вот именно. А здесь так не смотрят. Здесь смотрят с подозрением. С прищуром. Здесь ждут удара. А он — нет. Он… — он запнулся, подбирая слово, — он открыт, как рана.

Грейсон присвистнула тихонько — негромко, почти беззвучно.

— Поэт, — сказала она без насмешки, — ты, Вандер, оказывается, поэт. Ладно, смотри сам. Только помни: не всех можно спасти. И не все хотят, чтобы их спасали.

Женщина развернулась и ушла — на этот раз насовсем, в свою каморку, где её ждала раскладушка и вечный, никуда не исчезающий запах табака.

А Вандер остался один.

Он сидел так, наверное, с час. Может, два. Время в этом месте текло иначе — густо, вязко, как расплавленный свинец, и те, кто служил здесь долго, переставали его замечать. Были только смены: день, ночь, обход, патруль, снова день. Бесконечное колесо. В какой-то момент он встал, потянулся — хрустнули позвонки, хрустнуло колено, отозвалась болью старая рана в боку, — и направился к выходу. Не на улицу, а вглубь здания, туда, где располагались личные шкафчики и каптёрка — маленькая, тесная комната, завешанная формой и заставленная ящиками с амуницией.

Кладовщиком служил старый хрыч по имени Бензо — полноватый мужчина лет сорока, с залысинами, с руками, покрытыми такими густыми темно-каштановые волосами, что казалось, будто он носит перчатки. Бензо недолюбливал всех, но Вандера уважал — постольку-поскольку, но уважал. И Вандер знал, что если попросить, мужчина даст то, что нужно.

— Бензо, — сказал он, останавливаясь в дверях каптёрки, — у тебя есть куртки? Форменные, сорок второй размер, на парня.

Бензо оторвался от своих бумаг — он вечно что-то подсчитывал, переписывал, перекладывал, хотя никто никогда не понимал, что именно, — и уставился на того поверх очков в железной оправе, которые всегда носил только при чтении.

— Куртки? — переспросил он голосом, который звучал так, будто каждое слово стоило ему физического усилия, — а кому?

— Кэмпбеллу.

— А-а, — протянул Бензо, и в этом «а-а» было столько всего — и понимание, и неодобрение, и что-то ещё, почти неуловимое, — беленькому. А нету курток. Сорок второй — это детский размер, у нас таких не держат.

— Бензо.

— Что — Бензо? Нет — значит нет. Хоть ты мне Вандер, хоть сам Совет. Не выдам того, чего нет.

Мужчина посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Тот выдержал — он был единственным в этом здании, кто мог выдержать взгляд Вандера, потому что ему было плевать на всё, включая собственную жизнь.

— Ладно, — сказал Вандер и развернулся.

Он уже сделал три шага, когда Бензо окликнул его:

— Вандер.

— Что?

— Если найдётся — что скажешь?

— Скажу «спасибо».

Бензо хмыкнул, снова уткнулся в свои бумаги, и тот ушёл, зная, что завтра на стуле у Кэмпбелла появится новая куртка. Как бы ни отрицал это Бензо сейчас.

Вернувшись в зал, Вандер сел на своё место, достал из внутреннего кармана куртки старый, засаленный блокнот — он вёл его чёрт знает сколько лет, записывая то, что нельзя было доверить памяти, — и начал писать. Медленно, выводя буквы — он никогда не был особенно грамотным, эти чёрточки и закорючки давались ему с трудом, но он упрямо продолжал, потому что привычка вести записи спасала ему жизнь не раз. Он писал о маршруте, о Нижней Галерее, о трёх точках, которые нужно проверить, о котельной, где в прошлый раз пахло химией — той самой, которая не пахнет ничем хорошим, которая всегда означает одно: кто-то внизу варит новые дозы, новые яды, новые способы умирать медленно и счастливо.

Писал и чувствовал, как время утекает сквозь пальцы. Как вечер подбирается ближе, как тени за окнами становятся длиннее, а свет ламп — желтее. Он думал о Кэмпбелле. Почему-то всё время о Кэмпбелле.

***

Так, прошло около пяти часов.

За окнами стемнело окончательно. Дождь не прекращался — он шёл весь день, весь вечер, и казалось, что будет идти вечность, затопляя Пилтовер по самую макушку, превращая улицы в реки, а реки — в океаны. В отделении было пусто. Все разошлись: кто на патруль, кто на задание, кто просто домой, в свои тёплые квартиры на верхних террасах, где дождь был всего лишь декорацией, а не оружием. Остался только один человек. Вандер спустился на первый этаж без четверти восемь. Он не торопился — не потому, что не хотел, а потому, что торопливость была роскошью, которую он не мог себе позволить. В его возрасте и с его опытом спешка приводила только к ошибкам. А ошибки в его деле стоили жизней.

В руке он держал два бумажных кулька — взял в столовой перед тем, как та закрылась. Тёплые ещё, пахнущие хлебом и тушёнкой. Ужин, настоящий, человеческий ужин, а не то, чем приходилось перебиваться внизу. Он остановился на пороге, пропуская глазами зал. Пусто. Но в углу — там, где обычно сидел Кэмпбелл со своими бумагами, — горела маленькая настольная лампа. Её жёлтый, дрожащий свет выхватывал из темноты согнутую спину, белые волосы, быстрые, почти лихорадочные движения рук.

Алан.

Вандер не окликнул его сразу. Он стоял, молча наблюдая, — и то, что он увидел, заставило его сердце на мгновение сбиться с привычного, размеренного ритма. Кэмпбелл сидел на лавке, в самом углу, где пахло пылью и забытыми вещами. На коленях у него лежала куртка — та самая, дырявая, которую он, видимо, не смог заменить, несмотря на все обещания кладовщика. И он пытался её заштопать.

Иголка в его пальцах двигалась неуверенно, дрожащими, быстрыми движениями человека, который делает то, чему его никогда не учили. Нитки были не под цвет куртки — белые и оранжевые, заметные, кричащие, как швы на теле после неудачной операции. Узелки получались кривыми, неаккуратными — торчали в разные стороны, создавая на синей ткани уродливый, почти жуткий орнамент. Игла то и дело колола пальцы — Вандер видел, как Алан вздрагивал, как морщился, как подносил пальцы к губам, чтобы зализать выступившую кровь, — и продолжал. Упрямо, по-своему, не сдаваясь.

На белой коже рук алели свежие красные точки. Несколько капель крови уже упали на куртку — маленькие, тёмные пятна, которые Алан, кажется, не замечал. Или не придавал им значения. Мужчина смотрел, долго, пристально, не двигаясь с места. В этом зрелище было что-то неправильное. Что-то, что задевало его за живое. Грубый, старый солдат, который шить умел лучше любых портных — и хрупкий, странный мальчишка, который пытался сделать то же самое и только портил ткань и калечил собственные пальцы. Он сделал шаг, второй.

— Кэмпбелл.

Голос прозвучал мягче, чем он планировал. Словно он боялся спугнуть — хотя Вандер никогда никого не спугивал, он был слишком тяжёлым для этого. Алан не вздрогнул. Он замер — на мгновение, на короткий выдох, — а потом поднял голову. Глаза его — голубые, неестественно яркие в этом сумеречном свете — расширились, а на лице появилась та самая улыбка. Радостная, открытая, будто Вандер был не старшим офицером, который мог приказать ему что угодно, а гостем, которого он давно ждал.

— Вандер, — сказал он, и в его голосе звучало удивление, смешанное со смущением. Будто он не ожидал, что его застанут за этим занятием, — я… я скоро.

Офицер шагнул в помещение, положил кульки на ближайший стол. Подошёл и сел рядом с Кэмпбеллом — так, что лавка прогнулась под его весом и жалобно скрипнула, будто жалуясь на тяжёлую ношу.

— Покажи, — сказал он.

Это не было вопросом. Это было требованием — мягким, но не терпящим возражений. Алан медленно, как заворожённый, протянул ему куртку, иголку и нитку.

— Вот, — пробормотал он, отводя взгляд, — я спросил насчёт новой куртки… Мне ответили, что нет. Пришлось свою взять, а там дырка… и сам видишь.

Он снова заправил прядь за ухо — и снова та упала обратно, непослушная, живущая своей жизнью. Вандер заметил, как дрожат его пальцы. От холода? От волнения? Или от боли — игла-таки оставила следы?

— Нет так нет, — сказал Вандер, разглядывая дыру. Она была неаккуратной, рваной, с оплавленными краями. Химия? Искра? Порез? Неважно.

Тот взял иглу, оценил кривые стежки и, не говоря ни слова, начал размеренно выдёргивать чужие нитки. Белые и оранжевые— долой. Они выходили с лёгким, шелестящим звуком, оставляя после себя неровные дырочки в ткани — следы неумелой работы.

— Руки почему не показал? — спросил он после паузы, — медичка через одну дверь.

Алан опустил голову, разглядывая свои пальцы. На нескольких подушечках алели свежие проколы — маленькие, аккуратные, почти не кровоточащие.

— Бесплатно только своим, — сказал он тихо. А потом поднял взгляд, и в его глазах блеснуло что-то странное — не вызов, нет, скорее констатация: — а я, как ты знаешь, свой только наполовину.

Мужчина замер на секунду, посмотрел на него — долго, тяжело, пытаясь разгадать, что скрывается за этими словами. Но лицо Алана было открытым, как книга, которую легко читать — но только если ты знаешь язык.

— Глупости, — сказал Вандер и вернулся к шитью.

Он работал молча. Пальцы его — грубые, с застарелой грязью под ногтями (она никогда не отмывалась до конца, въелась в кожу многолетним трудом, гарью и кровью), с узлами вен на тыльной стороне ладони, с мелкими белыми шрамами от порезов и ожогов — двигались удивительно мягко. Игла входила в ткань ровно, стежок к стежку, строчка за строчкой. Шов получался плотным, тугим, почти незаметным на чёрном фоне. Вандер шил не спеша, с какой-то особой, почти медитативной сосредоточенностью, и со стороны казалось, что этот огромный, поживший мужчина сейчас вышивает. Со стороны. Но Алан смотрел не со стороны. Он сидел рядом, так близко, что тот чувствовал его тепло — странное, не такое, как у других людей. Оно было каким-то… другим. Более живым. Более горячим и до боли в костяшках пальцев приятным. Алан смотрел на его руки — и в этом взгляде было столько благоговения, столько восхищения, что Вандеру стало не по себе.

— Ты умеешь шить, — сказал Алан тихо, будто боясь нарушить волшебство, — так клёво.

— Всякий солдат должен уметь штопать форму, — ответил Вандер, не поднимая головы.

— Нет, не всякий. Я вот не умею. И никто из наших не умеет, а ты умеешь...

Вандер промолчал. Он не собирался объяснять, что научился шить в том возрасте, когда другие мальчишки учились драться. Что в Зауне, где новая куртка — это роскошь, а старая — единственное, что отделяет тебя от холода, каждый шов на вес золота. Что его мать — женщина, чьё лицо он уже начинал забывать, — научила его держать иглу раньше, чем нож.

— Откуда ты научился? — спросил офицер тихо. Голос его в пустом зале звучал глухо, почти заговорщически, — шить так… так хорошо.

Темноволосый не ответил сразу. Игла входила в ткань ровно, стежок за стежком, и он, казалось, был полностью погружён в это занятие — в ритмичное, успокаивающее движение, которое требовало внимания, но не требовало мыслей.

— Мать научила, — сказал он наконец. Голос его был ровным, почти равнодушным, но юноша заметил, как на секунду дрогнули его пальцы, — давно, в другой жизни.

Тот никогда не говорил о матери. Никому. Даже себе — редко, только в те ночи, когда бессонница приходила особенно жестокой, а старые раны начинали ныть под дождём, напоминая о том, что тело помнит всё, даже то, что разум пытается забыть.

Элис Вандер. Он почти не мог вспомнить её лица — только отдельные черты, разрозненные, как кусочки разбитого зеркала. Руки, тонкие, жилистые, с вечными трещинами на костяшках — следствие работы на химическом заводе, где она проводила по двенадцать часов в день, вдыхая пары, которые понемногу съедали её лёгкие. Голос, низкий, чуть хрипловатый, который мог быть и ласковым, и стальным — в зависимости от того, кому он принадлежал: сыну или тому, кто пытался отнять у них последний кусок хлеба. Волосы, тёмные, с ранней сединой, которую она не пыталась скрывать, потому что в Зауне не было времени на такие глупости, как краска для волос. Она научила его шить, когда ему было шесть лет, или семь. Время в Зауне текло иначе — не по часам, а по событиям: «до того, как отец ушёл», «после того, как рухнула шахта», «в тот год, когда была большая чумка». Он точно помнил только одно: игла была слишком большой для его детских пальцев, и он колол себя раз за разом, пока подушечки не превратились в сплошную кровоточащую рану. Но мать не разрешала останавливаться.

«В Зауне, — говорила она, поправляя его неуклюжие стежки своими умелыми, быстрыми руками, — вещи стоят дороже, чем люди. Новая куртка — это три дня без еды. Твоя жизнь — бесценна, но никто за неё не заплатит ни гроша. Так что учись чинить то, что имеешь. Потому что нового у тебя, скорее всего, не будет».

Элис умерла, когда ему было пятнадцать. Химический ожог лёгких — профессиональная болезнь заводчан, такая же обыденная, как простуда в Верхнем городе. Вандер помнил, как сидел у её кровати в общежитии, где на двадцать квадратных метров ютились три семьи, и держал её руку — тонкую, почти прозрачную, с чёрными прожилками вен. Она уже не могла говорить, а только смотрела на него, и в её глазах было что-то, что он тогда принял за страх смерти, а годы спустя понял: это была не боязнь умереть. Это была тоска по тому, что она не успела ему сказать.

Он так и не узнал, что именно.

Через три дня её не стало, а игла — та самая, которой она учила его шить, — осталась у него. Он хранил её много лет, пока не потерял во время одного из налётов на заунские лаборатории. Какая-то ирония, наверное: он потерял материнскую иглу там же, где потерял и самого себя, в дыму, в крови, в бесконечной череде выборов, которые нельзя было не сделать.

— Моя тоже умерла, — тихо сказал альбинос, и Вандер вздрогнул — на секунду ему показалось, что парень прочитал его мысли. Но нет. Просто Алан умел слушать тишину, которая возникает между словами, и отвечать на то, что не было сказано.

— В приюте говорили, что она была… странной. Как я, — продолжал Алан, теребя край своей куртки, — тоже белой, голубоглазой. Её нашли мёртвой, когда мне было два года. В канале³.. Сказали — несчастный случай, но я не верю.

Он замолчал, и мужчина вдруг почувствовал, как напряглись его плечи — так близко, что можно было дотянуться и положить руку, успокоить, сделать что-то, что он обычно не делал ни для кого.

— Не верю в несчастные случаи, — добавил Кэмпбелл тише, — в Пилтовере их не бывает. Только те, кому повезло, и те, кому не повезло.

Тот решил промолчать, не вдаваясь в подробности, ведь и так было слишком много сказанного между ними.

— Твоя мать была мудрой женщиной, — сказал младший, решив хоть как-то подытожить их небольшой разговор, — если она научила тебя так шить.

— Она была жестокая, — ответил Вандер, тяжело вздохнув, — но мудрая, да.

Примерно пять секунд они сидели в полной тишине, за исключением слабых постукиваний за окном — дождя, который не прекращался.

— Держи, — сказал он, откусив нитку зубами — коротко, привычно, — и разгладил куртку на колене.

Он поднял взгляд — и встретился глазами с Аланом. Тот смотрел на него так, будто Вандер только что подарил ему не заштопанную куртку, а нечто гораздо большее. Что-то, чему у парня даже названия не было.

— Спасибо, — выдохнул Кэмпбелл и протянул руку к куртке.

Их пальцы почти коснулись. Старший почувствовал холод чужой кожи — такой холод, будто этот мальчик никогда в жизни не стоял у огня, не грел руки о горячую кружку, не чувствовал, как тепло разливается по телу после долгой прогулки на морозе. Это прикосновение — краткое, почти несуществующее — продлилось не больше секунды. Но Вандеру показалось, что время остановилось. Что весь мир замер, превратившись в одну точку — в точку соприкосновения его тёмной, грубой ладони и бледных, тонких пальцев Алана. А потом тот улыбнулся. Так светло, так открыто, так по-дурацки искренне, что Вандер на секунду забыл, как дышать.

— Ты не представляешь, как я тебе благодарен, — сказал парень негромко. Голос его чуть дрожал — от волнения, от усталости, от чего-то ещё, что старший патрульный не мог определить. — никто никогда… никто не обращал на меня так внимания. Ты первый.

Мужчина хотел сказать что-то — отмахнуться, приземлить, превратить этот момент в обыденность, в рутину, в нечто, что не заставит его чувствовать, но слова застряли в горле. Он смотрел в эти голубые глаза — такие яркие, такие живые, такие неправильные для этого серого, выцветшего мира, — и чувствовал, как внутри него поднимается что-то, чему он не давал подниматься много лет.

Тепло.

Глупое, неуместное, не вовремя пришедшее тепло.

— Ешь, — сказал он хрипло и кивнул на кульки на столе, — внизу не до того будет.

Он поднялся с лавки — тяжело, с хрустом в колене, с привычной болью в пояснице — и отошёл к окну, спиной к младшему, чтобы тот не видел его лица. Потому что если бы альбинос увидел его лицо сейчас, он бы понял слишком многое, а Вандер был не готов. Не готов к тому, чтобы его понимали. Не готов к тому, чтобы его чувствовали. Он был готов только к одному — к спуску вниз, к тьме, к холоду, к тому, что ждало их в Нижней Галерее. Но даже там, глядя на своё отражение в мокром стекле, он всё ещё видел эти руки — белые, тонкие, исколотые иглой, и всё ещё чувствовал их холод на своей ладони.

***

Тишина в отделении обрела вдруг иное качество — не пустую, звенящую, а плотную, почти осязаемую, такую, какая бывает перед грозой, когда воздух наливается электричеством и кажется, что ещё мгновение — и что-то случится. Что-то неизбежное, большое, то, после чего жизнь разделится на «до» и «после». Мужчина стоял у окна, вполоборота к залу, и смотрел на своё отражение в мокром стекле. Дождь за окном шёл всё так же — монотонно, бесконечно, как время, которое остановилось и больше не собиралось двигаться дальше. Капли стекали по мутной поверхности, искажая отражение, превращая его в нечто расплывчатое, почти абстрактное — тёмный силуэт, огромный, неподвижный, похожий на памятник самому себе. Он слышал, как Алан ест.

Звуки были тихими, почти незаметными — шорох промасленной бумаги, осторожный хруст хлеба, редкие, сдержанные глотки. Парень не чавкал, не торопился, не производил того механического, почти животного шума, который старший патрульный привык слышать в казарменных столовых, где люди ели так, будто кто-то вот-вот отнимет у них тарелку. Нет. Кэмпбелл ел медленно, почти задумчиво, будто каждый кусок требовал осмысления, будто еда была не просто топливом для тела, а чем-то большим — ритуалом, может быть, или маленьким удовольствием, которое нельзя было разменивать на спешку. Вандер не оборачивался, он просто стоял и ждал. Его собственная еда — второй кулёк, который он так и не открыл — лежала на столе, остывая. Он не чувствовал голода. Желудок был пуст, но это была привычная, почти родная пустота, которую он научился не замечать много лет назад, в те времена, когда еда была роскошью, а голод — постоянным спутником. Вместо этого он думал. Думал о том, что скоро они выйдут за дверь. О том, что дождь на улице — это ещё цветочки по сравнению с той сыростью, которая ждёт их внизу. О том, что Нижняя Галерея — это не место для прогулок, не место для учёбы и уж точно не место для таких, как Кэмпбелл.

Нижняя Галерея.

Само название звучало как проклятие. Это был один из старых технических коридоров, проложенных ещё в те времена, когда Пилтовер только начинал строить свои первые вентиляционные шахты, — узкий, извилистый, с низкими потолками и стенами, покрытыми слоями ржавчины и вековой грязи. Там никогда не гас свет — тусклые, мигающие лампы висели на проржавевших проводах, но их света хватало только на то, чтобы сделать тьму ещё более осязаемой, ещё более плотной. Там всегда было сыро — вода сочилась отовсюду: с потолка, из стен, из пола, — и эта вода пахла химией, металлом и ещё чем-то сладковато-гнилостным, от чего начинало першить в горле. И там всегда были люди. Не те люди, что живут наверху, в чистых квартирах с мраморными полами и видом на закат. Другие. Те, кого Пилтовер выплюнул, как кость, — беглые преступники, должники, сумасшедшие, наркоманы, те, для кого закон перестал существовать задолго до того, как закон заметил их существование. Они прятались в тенях, в нишах, в заброшенных технических отсеках, и они не любили силовиков. Не любили никого в форме. Не любили тех, кто пришёл напоминать им о том, что они всё ещё существуют, что их всё ещё видят, что о них всё ещё помнят.

В прошлый раз, когда Вандер спускался в Нижнюю Галерею, трое его людей вернулись оттуда не в полном составе. Не мёртвыми — нет, смерть была бы слишком милосердна, — но и не живыми в том смысле, в котором живые люди обычно живут. Они вернулись сломанными, с пустыми глазами, с руками, которые больше не могли держать оружие. И тот помнил это, помнил каждого. Он помнил запах крови на ржавых стенах. Помнил звук — хриплый, булькающий кашель человека, которому пробили лёгкое, и он всё ещё пытался дышать, потому что организм не знал, что уже умер. Помнил, как нёс на себе два тела, потому что третье уже некому было нести.

Он помнил всё.

И сейчас, стоя у окна и слушая, как Алан жуёт хлеб, он думал о том, что, возможно, совершает ошибку. Возможно, Грейсон права. Возможно, Кэмпбеллу не место внизу. Возможно, его белые волосы и голубые глаза станут слишком хорошей мишенью в темноте. Возможно, его странная, открытая улыбка исчезнет навсегда, как только он увидит то, что ждёт его там. Но была и другая мысль — более тёмная, более старая, более инстинктивная. Мысль, которая шевелилась где-то глубоко в сознании, как зверь, проснувшийся после долгой спячки.

Если он не пойдёт сейчас — он не пойдёт никогда. Если он не увидит это сейчас — он никогда не будет готов. А если он не будет готов — он умрёт. Не сегодня, так завтра. Не в Галерее, так в другом месте. В этом городе нет места для тех, кто не готов.

Мужчина не был жестоким. По крайней мере, он старался не быть жестоким без необходимости, но он был реалистом. А реальность Пилтовера и Зауна была такова: либо ты учишься выживать, либо ты умираешь. Третьего не дано.

— Я закончил, — раздался тихий голос за спиной.

Вандер обернулся, замечая, что Алан сидел на лавке, прижав пустой кулёк к груди, будто это был не мусор, а нечто ценное, требующее бережного обращения. Его куртка — заштопанная, теперь уже целая — лежала рядом, аккуратно сложенная. Пальцы, заклеенные пластырями, теребили край кулька, скручивая бумагу в трубочку, потом разворачивая, снова скручивая — нервное, автоматическое движение, которое он, кажется, не замечал. Глаза его смотрели на Вандера с тем же выражением — открытым, доверчивым, чуть испуганным, но не тем испугом, который парализует, а тем, который заставляет двигаться вперёд, несмотря ни на что. Старший патрульный кивнул на куртку.

— Одевайся и проверь карманы. Внизу не до сюрпризов.

Юноша кивнул и поднялся, натянул куртку — она сидела на нём мешковато, плечи болтались, рукава закрывали пальцы почти до самых ногтей. Вандер заметил, что парень не застегнулся, и хотел уже сделать замечание, но передумал. Может быть, так ему было удобнее. Может быть, тесная одежда вызывала у него приступы клаустрофобии — Вандер видел таких, слышал истории. Или это было просто привычкой — носить вещи, которые велики, потому что ничего другого у тебя никогда не было.

— Пояс затяни, — сказал он вместо этого, — куртка болтается. Зацепишься за что-нибудь в темноте — упадёшь. А падать в Галерее… — он помолчал, подбирая слова, — не рекомендуется..

Младший послушно нашарил ремешки на поясе куртки и затянул их — теперь куртка сидела чуть лучше, хотя всё ещё была ему велика. Ремешки были затянуты на максимум, почти до последней дырочки, и Вандер подумал, что надо будет найти для него куртку поменьше, даже если для этого придётся лично обыскать все склады Бензо.

«Когда это я стал заботиться о чужой экипировке?» — мелькнула горькая, самокритичная мысль. Он отогнал её.

— Оружие взял? — спросил он.

Тот кивнул и похлопал себя по бедру — там, где на поясе висела кобура. Тяжёлый, глухой звук — пистолет был на месте.

— Покажи.

Младший офицер вздрогнул на месте. На его лице промелькнуло что-то — растерянность? испуг? смущение? — но он послушно расстегнул кобуру, вытащил оружие и протянул Вандеру. Это был стандартный пилтоверский служебный револьвер — тяжёлый, громоздкий, с восьмизарядным барабаном и длинным стволом, который делал его почти непригодным для боя на коротких дистанциях. Но в Галерее, где расстояния были маленькими, а стены — узкими, этот недостаток становился критическим.

Мужчина взял оружие, провернул барабан — все заряды были на месте, патроны новые, блестящие, без следов коррозии¹. Он поднял револьвер, прицелился в стену — ствол чуть дрожал в его руках, но не от слабости, а от того, что он держал его не так, как следовало. Слишком мягко, слишком бережно.

— Ты когда в последний раз стрелял? — спросил он, опуская оружие.

— На учениях, — ответил Алан тихо, — три недели назад.

— Результат?

— Семь из десяти в мишень.

— В мишень, — повторил старший, и в его голосе не было насмешки, только усталая констатация, — семь из десяти в мишень — это значит, что три пули ушли в молоко. А в бою молока не бывает. В бою каждая пуля находит цель, или не находит. И если не находит — находит тебя.

Мужчина протянул револьвер обратно. Юноша взял, пряча в кобуру, пальцы его дрожали — Вандер видел это, но ничего не сказал.

— Сегодня стрелять не придётся, — сказал тот вместо этого, — если повезёт. Если нет — не вздумай геройствовать. Прячься за меня и делай то, что я скажу, без вопросов, без инициативы. Понял?

— Понял, — кивнул альбинос. Голос его был твёрже, чем ожидал Вандер.

Они стояли друг напротив друга — огромный, серый, как скала, мужчина с лицом, иссечённым временем и шрамами, и хрупкий, белый, почти нереальный юноша, который смотрел на него с доверием, которого Вандер не заслужил, но почему-то получал.

— Ладно, — сказал Вандер и повернулся к двери, — пошли.

Они вышли в коридор. Свет здесь был тусклее, чем в зале, — старые лампы мерцали, накаляясь то ярче, то тусклее, создавая эффект пульсирующего, нездорового освещения. Стены были серыми, с пятнами сырости и длинными трещинами, похожими на следы от ударов. Пол — бетонный, холодный, с выбоинами и следами старых, давно засохших луж. Старший патрульный шёл впереди, широкий, уверенный, его тяжёлые ботинки гулко отбивали шаги по бетону. Алан следовал за ним — тихо, почти бесшумно, как тень, которая не хочет, чтобы её заметили.

Они миновали пост дежурного — пустую будку с погасшим монитором и забытой кружкой кофе, которая уже успела остыть и покрыться плёнкой, — вышли к лифтовой шахте. Это был один из старых грузовых лифтов, ещё с тех времён, когда Пилтовер только начинал строить свои небоскрёбы и нуждался в механизмах для транспортировки тяжёлых грузов на нижние уровни. Сейчас лифт использовали редко — в основном силовики для спуска в патрули, — и он работал с таким скрежетом и лязгом, что казалось, вот-вот развалится. Мужчина нажал кнопку вызова. Где-то глубоко внизу загудел механизм, заскрежетали тросы, и через минуту кабина лифта — грязная, с облупившейся краской и надписями, которые кто-то нацарапал на стенах, — поднялась к ним, лязгнув дверями.

— Заходи, — сказал Вандер, пропуская младшего вперёд.

Кабина была тесной. Вандеру приходилось слегка сгибаться, чтобы не удариться головой о потолок, а его плечи почти касались стен. Парень вжался в угол, стараясь занять как можно меньше места, и смотрел на того снизу вверх — в этом взгляде было что-то от загнанного зверька, но не от страха, а от понимания: сейчас они спустятся туда, откуда не все возвращаются. Патрульный закрыл двери и дёрнул рычаг. Лифт дёрнулся, заскрежетал — и начал медленное, неторопливое погружение. С каждой секундой свет становился тусклее. Лампочка на потолке кабины — тусклая, грязная — отбрасывала жёлтые, дрожащие тени, которые плясали на лицах, делая их похожими на маски. Вандер стоял неподвижно, глядя прямо перед собой, на закрытые двери, за которыми медленно, этаж за этажом, проплывали тёмные, пустые площадки.

— Вандер? — голос альбиноса прозвучал тихо, почти шёпотом.

— М-м?

— А ты… ты боишься? Там, внизу?

Вандер молчал долго. Так долго, что Алан уже, наверное, подумал, что он не ответит.

— Бояться — это нормально, — сказал он наконец, — тот, кто не боится, либо дурак, либо мёртвый. Страх — это хорошо. Страх заставляет тебя быть внимательным, он сохраняет тебе жизнь.

— Значит, боишься? — не отставал тот.

Мужчина повернул голову, посмотрел на альбиноса. В тусклом свете его лицо казалось высеченным из камня — суровое, непроницаемое, с глубокими морщинами и въевшейся за многие годы усталостью.

— Я боюсь не за себя, — сказал он, — за себя я перестал бояться много лет назад. А за других — да, боюсь.

Он не уточнил, за кого именно, и Алан не спросил. Лифт продолжал свой медленный, неумолимый спуск. Пол кабины дрожал под ногами — где-то глубоко внизу работали механизмы, создавая низкий, почти неслышимый гул, который ощущался скорее телом, чем ухом. Воздух становился тяжелее, влажнее, насыщеннее запахами — к привычной сырости и металлической горечи добавились нотки химии, чего-то сладковатого и одновременно едкого, от чего хотелось зажать нос.

— Это начинается Заун, — сказал Вандер, заметив, как Кэмпбелл сморщился, — запах. К нему привыкаешь, но не сразу.

— А Вы привыкли? — спросил тот.

— Я родился там, — ответил он просто. И в этих словах было столько всего — и боли, и гордости, и тоски по чему-то, что нельзя вернуть, — что парень не решился спросить больше.

Лифт остановился. Не резко, а плавно, почти невесомо, будто нехотя, — и замер с тихим, усталым скрипом. Вандер выждал несколько секунд — старый рефлекс, — прежде чем открыть двери. За ними была тьма. Не та тьма, к которой привыкли глаза, — не сумерки, не ночь, не чернильная чернота за окном спящего дома. Другая. Густая, плотная, почти осязаемая — тьма, которая давила на лицо, на лёгкие, на сознание, заставляя кожу покрываться мурашками, а волосы на затылке — вставать дыбом. Мужчина щёлкнул выключателем на поясе — лампа, прикреплённая к наплечнику, зажглась, выхватив из тьмы узкий, длинный коридор с низким потолком и стенами, покрытыми чем-то тёмным, блестящим и явно нездоровым.

— Добро пожаловать в Нижнюю Галерею, — сказал он негромко и шагнул вперёд.

Младший офицер последовал за ним. Тени сомкнулись за их спинами, поглотив лифтовую кабину, поглотив свет, поглотив всякую надежду на то, что этот путь будет лёгким. Впереди, в глубине тоннеля, что-то заскребло — негромко, но отчётливо, — и Вандер выдохнул, положив руку на кобуру.

***

Тьма в Нижней Галерее была не просто отсутствием света. Она была живой, дышала и слушала.

Старший знал это — знал так же хорошо, как знал запах собственной крови или вкус старой, зачерствевшей лепёшки, которую жевал в детстве, когда во рту не было ни одного молочного зуба. Он знал, что тьма здесь имеет цвет и вес. Цвет — серо-зелёный, как болотная ряска, если смотреть сквозь толщу мутной воды. Вес — примерно как у мокрого одеяла, наброшенного на плечи. Она давила, сжимала, шептала что-то на ухо голосами тех, кого ты похоронил, но так и не смог забыть. Алан шёл за ним — близко, слишком близко, почти касаясь спины. Вандер чувствовал его дыхание — частое, чуть сбивчивое, — и тепло, исходящее от его тела, такое живое и яркое среди этой промозглой, гнилой прохлады, что на секунду тому показалось, будто он несёт за спиной горящую свечу в склепе, где все прочие огни давно погасли.

— Держись за стену, — сказал он тихо, даже шёпот здесь звучал громко, отражаясь от ржавых стен и многократно усиленный эхом, — иди по моим следам. Не наступай в лужи — там может быть кислота.

— Кислота? — переспросил Кэмпбелл, и в его голосе проскользнуло что-то похожее на детское любопытство — то самое, неуместное и нелепое, от которого Вандеру хотелось одновременно рассмеяться и задушить его собственными руками.

— Вода здесь проходит через хим-очистные фильтры верхних уровней. Иногда они протекают, иногда — рвутся. Тогда по полу течёт то, что сжигает кожу за пару секунд. Так что смотри под ноги.

Он не добавил: «Я видел человека, который наступил в такую лужу. Он успел сделать три шага, прежде чем его нога превратилась в кашу из мяса и костей, покрытую белой, шипящей пеной. Он не кричал. Он смотрел на то, что осталось от его ступни, и молчал — потому что боль была такой, что голос перестал существовать. Мы вытащили его, доставили в лазарет, но через три дня он умер от заражения крови, потому что кислота разъела не только кожу, но и все сосуды, и антибиотики не могли попасть туда, куда нужно».

Темноволосый не добавлял этого, потому что младший не должен был знать всё сразу. Некоторые вещи нужно открывать постепенно, как рану или правду. Они неспеша шли. Коридор тянулся бесконечно — узкий, извилистый, с низким, давящим потолком, на котором висели толстые пучки проржавевших кабелей и труб. Лампы на стенах — те, что ещё работали, мигали с частотой, которая начинала раздражать через пять минут, а через десять вызывала головную боль. Вандер давно привык. Он даже не замечал этого мерцания, как не замечал боли в колене или ноющей тяжести в пояснице — всё это было частью его, как шрамы, как седина в бороде, как память о тех, кого он потерял. Алан, кажется, страдал. Вандер видел, как он морщится, как трёт виски пальцами в темных перчатках — теми самыми, заклеенными пластырями, как его голубые глаза щурятся, пытаясь привыкнуть к этому неестественному, режущему свету, но он не жаловался. Шёл молча, сжимая зубы так сильно, что на скулах выступили два бледных, тугих желвака.

— Скоро будет развилка, — сказал тот, не оборачиваясь, — там повернём налево, к котельной. Направо — тупик, там и живут.

— Кто живёт?

— Те, кто не хочет, чтобы их нашли.

Вандер не уточнял. В Зауне было много тех, кто не хотел, чтобы их нашли. Беглые преступники, сбежавшие с каторги, где они работали на хим-заводах, вдыхая ядовитые пары и теряя здоровье год за годом. Должники, которые предпочли исчезнуть в недрах земли, а не платить по счетам ростовщикам с верхних уровней. Беженцы из других городов-государств, которые приплыли в Пилтовер в трюмах грузовых барж, надеясь на лучшую жизнь, а нашли только эту — сырую, тёмную, полную опасностей, но всё равно лучшую, чем та, что осталась позади. И были ещё другие. Те, кого старший старался не вспоминать. Те, кто родился здесь, в этих тоннелях, и никогда не видел неба. Они жили в норах, выдолбленных в стенах, питались тем, что удавалось украсть или найти, и умирали молодыми — от болезней, от голода, от рук таких, как Вандер, которые приходили поддерживать порядок, которого здесь никогда не существовало.

Развилка возникла неожиданно — стена слева оборвалась, открывая тёмный, зияющий провал второго коридора, ещё более узкого, чем тот, по которому они шли. Пахло оттуда иначе, слаще, острее, с горьковатым привкусом, который Вандер определил бы как «смерть, настоянная на химикатах».

— Налево, — сказал он, сворачивая.

Новый коридор был ещё темнее. Лампы здесь почти не работали — только одна, в самом начале, отчаянно мигала, пытаясь удержаться на грани жизни и смерти, а дальше царила почти полная чернота, разрываемая лишь тусклым, жёлтым светом налобного фонаря темноволосого. Тени прыгали по стенам, превращая ржавые трубы в скелеты, а обрывки кабелей — в змеиные гнёзда.

— Здесь темно, — прошептал Кэмпбелл.

— Здесь всегда темно, — ответил Вандер.

Он замедлил шаг — не потому, что боялся, а потому, что здесь, в этой части Галереи, пол был особенно неровным, усеянным выбоинами, битым кирпичом и кусками металлической стружки, которая могла проткнуть подошву даже армейского ботинка. Один неверный шаг — и ты падаешь, ломаешь ногу, остаёшься здесь навсегда, потому что никто не услышит твоих криков сквозь гул вентиляции и вечный, далёкий грохот хим-заводов где-то на нижних уровнях.

— Смотри под ноги, — повторил он, — здесь полно мусора...

И тут же пожалел об этих словах, потому что альбинос, послушно опустив взгляд, сделал шаг вправо, чтобы обойти какой-то тёмный предмет на полу, и чуть не наступил в лужу — маленькую, почти незаметную, блестящую маслянистой радужной плёнкой.

— Стой! — Вандер схватил его за плечо, резко, сильно, оттаскивая назад. Младший офицер охнул, врезавшись спиной в стену, и замер, переводя испуганный взгляд с мужчины на лужу, оставшуюся в полушаге от его ботинка.

— Это… это кислота? — спросил он, и голос его дрожал.

— Нет, — ответил Вандер, присев на корточки, чтобы рассмотреть, — солярка, техническое масло. Кто-то пролил канистру и не убрал. Но дерьма в этой луже — выше крыши. Наступишь — ботинок придётся выбросить, а идти босиком по Галерее — это самоубийство.

Он поднялся и отпустил плечо Алана. На куртке альбиноса остались следы от его пальцев — ткань была смята, и тот на секунду задержал взгляд на этом месте, подумав, что, возможно, схватил слишком сильно, слишком грубо.

— Прости, — сказал парень тихо, — я не заметил.

— В том и дело, что ты должен замечать, — Вандер повернулся и пошёл дальше, не дожидаясь ответа, — глаза же у тебя есть, Кэмпбелл, пользуйся ими. Здесь каждая секунда невнимания может стоить тебе ноги, или жизни. Или не тебе, а тому, кто идёт за тобой.

Тот не обернулся, но знал — младший идёт. Слышал его шаги, лёгкие, почти бесшумные, быстрее, чем прежде, словно парень пытался наверстать упущенное расстояние, сократить разрыв, который возник между ними на секунду, пока Вандер его оттаскивал. Они вышли в небольшой зал — не зал даже, а расширение коридора, круглое, как брюхо змеи, проглотившей слишком большую добычу. Здесь потолок был выше, света — чуть больше, потому что сразу три лампы всё ещё работали, хотя их свет был жёлтым, болезненным, как у старика с желтухой. По стенам тянулись толстые трубы, покрытые изоляцией, которая когда-то была белой, а теперь стала серой, а в некоторых местах — чёрной и обугленной. В центре зала стояло что-то большое, металлическое, покрытое слоем ржавчины и пыли — старый насос, не работавший, наверное, десятилетиями. Его трубы вели куда-то вверх, в потолок, и вниз, под пол, и Вандер знал, что если прислушаться, можно услышать, как внутри этих труб что-то течёт — не вода, нет, что-то более вязкое, более тяжёлое, более живое.

— Котельная через два поворота, — сказал старший патрульный, останавливаясь, — но сначала проверим боковые ответвления..

— Там кто-то есть? — спросил офицер.

— Всегда есть.

Вандер достал фонарик — маленький, карманный, дававший узкий, но очень яркий луч света, и направил его в тёмный проём справа. Луч скользнул по стене, по полу, по груде какого-то тряпья в углу, и замер на лице. Человек сидел, привалившись к стене. Его лицо было — мужчина не подобрал бы другого слова — уничтожено.

Не просто изуродовано, не избито, не обезображено. Уничтожено. Левая половина лица отсутствовала полностью — вместо глаза была чёрная, запёкшаяся впадина, вместо щеки — рваная рана, в которой виднелись зубы, обнажённые, жёлтые, словно у черепа. Кожа вокруг раны была чёрно-багровой, с зелёными, гнойными прожилками, которые расходились в стороны, как трещины на льду. Такое не заживает. Такое умирает. Медленно, болезненно, распространяясь по телу, как лесной пожар, которому не нужен ветер, чтобы гореть. Юноша замер, на мгновение забыв, как дышать. Он услышал, как младший судорожно втянул воздух — коротко, рвано, так, будто кто-то ударил его в солнечное сплетение.

— Не подходи близко, — предупредил Вандер, направляя луч фонарика на тело, — он может быть заразным.

— Что с ним случилось?

— Химия. Гремучая смесь — какой-то новый коктейль, который варят внизу. Взорвалась у него в руках, или в его в лицо бросили. Разницы нет. Результат — видишь.

Человек не двигался, не дышал. Грудная клетка не поднималась, глаза — тот, что остался, — были открыты, но ничего не видели, затянутые мутной, белой пеленой, как у рыбы на рынке, которую забыли убрать в холодильник.

— Он мёртв? — спросил Алан, хотя ответ был очевиден.

— Уже нет, — сказал темноволосый, отворачиваясь, — и ещё нет. Такие вещи не умирают быстро. Они могут лежать здесь днями — без сознания, без движения, но с сердцем, которое всё ещё бьётся. Потому что организм слишком глуп, чтобы понять, что хозяин уже ушёл. Или слишком умён, чтобы сдаться.

Он сделал шаг, намереваясь обойти тело, но Кэмпбелл не двинулся с места. Стоял, глядя на мёртвое — не мёртвое — лицо, и в его голубых глазах отражался жёлтый свет фонарика, делая их похожими на два маленьких, горящих адских огня.

— Он страдал, — сказал альбинос. Это было не вопросом.

— Все страдают, Кэмпбелл, — Вандер обернулся, посмотрел на альбиноса сверху вниз. В его голосе не было жестокости, но не было и жалости. Только факт, только реальность, которую он знал лучше, чем когда-либо хотел знать, — вопрос не в том, страдал ли он. Вопрос в том, сделал ли он что-то, чтобы заслужить эту боль. И ответ — почти всегда «да». В Зауне редко страдают невиновные. Невиновные умирают быстро. Долго мучаются только те, у кого есть враги, которые хотят, чтобы муки запомнились.

Мужчина подошёл к офицеру, встал так близко, что их плечи почти касались.

— Иди за мной, — сказал он тише, — не смотри на него. Он тебе ничего не сделал, и ты ему не поможешь.

Юноша поднял на него взгляд — и в этом взгляде Вандер впервые увидел не любопытство, не радость, не открытость. Он увидел страх. Настоящий, животный страх, который заставляет сердце биться чаще, а лёгкие — хватать воздух, которого всегда не хватает в этих проклятых тоннелях.

— Я… я не думал, что здесь такое бывает, — прошептал парень.

— Такое здесь бывает каждый день, — ответил коренастый мужчина, — просто ты не спускался так глубоко. А сегодня спустился. Добро пожаловать в реальность. Она не такая красивая, как на картинках в учебниках.

Он развернулся и пошёл — не дожидаясь, когда младший офицер соберётся с духом. Знал — тот пойдёт. Потому что оставаться здесь, в этом зале, с этим лицом, с этим запахом смерти и химии, было страшнее, чем идти за Вандером в неизвестность. И Алан пошёл. Шаги его были быстрее, чем прежде, но тише — он почти не касался пола, скользя над ним, как тень, как призрак, как тот, кто понял, что земля под его ногами может в любой момент разверзнуться и поглотить его целиком. Они свернули в следующий коридор, ещё более узкий, ещё более тёмный, с высоким, арочным потолком, напоминающим внутренность канализации. Стены здесь были влажными на ощупь, покрытыми каким-то склизким налётом, который Вандер предпочёл бы не исследовать. Где-то впереди, далеко, слышалась капель — монотонная, ритмичная, как метроном, отсчитывающий секунды до конца.

— Ещё один поворот, — сказал Вандер, не оборачиваясь, — и будем на месте.

— А что там? В котельной?

— Обычно — ничего. Иногда — бездомные, иногда — беглые каторжники, иногда — торговцы химой², которые думают, что спрятались достаточно хорошо, чтобы их не нашли. Иногда — трупы, иногда — ничего.

— А что там в прошлый раз?

Старший патрульный помолчал. В прошлый раз там был мальчик. Лет двенадцати, может, тринадцати — мужчина не умел определять возраст у детей, они все казались ему одинаково маленькими и одинаково хрупкими. Он сидел в углу котельной, прижав к груди что-то, что раньше было его рукой — от кисти остались только два пальца, большой и указательный, остальные сожрала кислота, — и смотрел на Вандера глазами, в которых не было ничего, кроме пустоты.

— Мусор, — сказал он наконец, — му-сор. Всякое дерьмо, не бери в голову.

Он не хотел врать Алану. Но он также не хотел, чтобы тот знал, какие вещи здесь происходят, когда никого нет. Некоторые знания — это яд. Они проникают в кровь и остаются там навсегда, разъедая тебя изнутри, как та самая кислота, которая разъедает пол. Они дошли до котельной. Это было большое, круглое помещение, напоминающее внутренность котла — что, в общем-то, соответствовало истине. Здесь когда-то стояли огромные печи, сжигавшие отходы из Верхнего города, но теперь они остыли и покрылись слоем сажи, которая висела в воздухе мельчайшей, невидимой пылью, оседая на лёгких и вызывая кашель через несколько минут пребывания внутри.

В центре помещения возвышался главный котёл — чудовищная махина из чёрного, проржавевшего металла, с многочисленными трубами, вентилями и манометрами, стекла которых давно треснули и потускнели. Казалось, что это не машина, а какое-то языческое божество — огромное, слепое, глухое, но всё ещё живое, всё ещё дышащее паром, который вырывался из нескольких незакрытых клапанов. Вандер обвёл помещение взглядом. Никого. Или почти никого — в дальнем углу, за грудой ржавых бочек, что-то шевельнулось, и тот мгновенно положил руку на кобуру.

— Выходи, — сказал он негромко, — выходи медленно. Руки держи там, где я их вижу.

Некоторое время ничего не происходило. Потом, медленно, неохотно, из-за бочек показалась фигура. Это была женщина — если, конечно, её можно было так назвать. Лет сорока, с лицом, покрытым грязью и кровью, с волосами, свалявшимися в такие жёсткие колтуны, что они казались не волосами, а проволокой. Одежда на ней висела клочьями — некогда это была куртка, некогда — штаны, но теперь ткань превратилась в лохмотья, сквозь которые виднелась серая, грязная кожа с синими, почти чёрными венами, вздувшимися под кожей, как черви под землёй. В одной руке она держала нож — маленький, но острый, с лезвием, на котором всё ещё виднелись бурые пятна. В другой — ничего. Но Вандер знал, что это не делает её менее опасной. В Зауне даже пустая рука может быть оружием. Особенно если она принадлежит женщине, которая потеряла всё и не боится потерять последнее.

— Убери нож, — сказал темноволосый.

— Не уберу, — ответила женщина. Голос у неё был низкий, хриплый, срывающийся на шёпот, как у человека, который не пил несколько дней, — это моя территория. Уходите.

— Это не твоя территория, это территория Пилтовера. Мы — силовики. У нас есть право проверять любое...

— Мне плевать на ваши права, — перебила женщина. В её глазах — тёмных, глубоко запавших, окружённых чёрными кругами, как у трупа, — вспыхнул огонь. Не безумия, нет. Отчаяния. Она сделала шаг вперёд, и мужчина старше увидел, как её рука с ножом дрожит — не от страха, от слабости.

— Я сказала — уходите. Я не хочу проблем, но если вы не уйдёте, мне придётся... — она не договорила.

Алан сделал движение — маленькое, почти незаметное, — достал из кобуры пистолет. Не направил, просто держал у бедра, опущенным стволом в пол, но женщина заметила. Она заметила и замерла, а потом её глаза — эти тёмные, страшные глаза — расширились, и Вандер увидел в них нечто, что он никогда раньше не видел в глазах обитателей Зауна.

Узнавание.

— Вы... — прошептала она, глядя на Кэмпбелла, — я вас знаю. Вы — тот... тот белый офицер. Тот, который ... который улыбается.

Юноша растерянно моргнул, а лицо слабо дрогнуло. Он явно не ожидал, что его кто-то узнает — тем более здесь, в этой тьме, среди этих теней и запахов смерти. Тот покосился на офицера.

— Я... — начал он, но женщина его перебила:

— Вы дали мне хлеб, два месяца назад, на переходе. У меня не было еды три дня, я сидела у стены, и вы подошли и дали мне хлеб. Вы не боялись, Вы улыбались, сказали... — её голос оборвался, и она опустила нож, медленно, будто через силу.

— Вы сказали: «Держите. Ешьте. Всё будет хорошо».

Алан молчал, Вандер молчал тоже. Он смотрел на женщину, на её поникшие плечи, на опущенный нож, на грязные, разбитые пальцы, сжимающие рукоятку, и чувствовал, как что-то внутри него сдвигается. Что-то тяжёлое, многолетнее, застывшее.

— Вы ошиблись, — сказала женщина тихо, — ничего не будет хорошо. Но... — она подняла глаза на младшего, и в них, сквозь отчаяние, сквозь грязь, сквозь все ужасы, которые она, наверное, пережила, пробился слабый, почти невидимый свет благодарности, — но вы дали мне этот хлеб, и я его съела. И я не умерла в тот день. И сегодня... сегодня я не стану на вас нападать. Уходите. Просто уходите..

Она отступила назад, скрывшись за бочками, и Вандер слышал, как её дыхание — тяжёлое, хриплое — удаляется, затихает, растворяется в гуле вентиляции. Альбинос всё ещё держал пистолет у бедра, глядя в ту сторону, где исчезла женщина. Рука его дрожала — мелко, как в лихорадке. Вандер подошёл, накрыл его ладонь своей, грубой, горячей, и аккуратно опустил оружие, заставив пальцы разжаться.

— Она ушла, — сказал он тихо.

— Она… она меня узнала, — прошептал Алан. В его голосе было удивление — такое чистое, такое детское, будто произошло чудо, а не просто нищая женщина вспомнила, кто дал ей хлеб.

— Узнала, — согласился мужчина, — и не стала нападать. Это больше, чем я могу сказать о большинстве людей здесь. Так что… молодец. Что бы ты там ни делал — это сработало.

Он отпустил руку юноши и отошёл на пару шагов.

— Проверим котельную, — сказал он, возвращаясь к деловому тону, — быстро. Мне не нравится, что здесь кто-то есть. Обычно в этой точке никого не бывает. Если она пришла — значит, есть причина. Может быть, здесь что-то изменилось.

Темноволосый начал обходить помещение по периметру, заглядывая в углы, под трубы, в ниши и проломы в стенах. Офицер шёл за ним, теперь уже ближе, почти вплотную, и Вандер чувствовал его присутствие — маленькое, хрупкое, но такое живое, такое настоящее, что на секунду ему показалось, будто он идёт не один, а с целой вселенной за спиной. В дальнем углу, за котлом, они нашли ещё одно тело. Это был мужчина, молодой — лет двадцати, не больше. Лёжал на боку, поджав колени к груди, как плод в утробе. Его лицо было бледным, почти таким же белым, как у Кэмпбелла, но не от альбинизма, а от потери крови. Потому что крови было много. Она растеклась по полу чёрной, маслянистой лужей, в которой отражался свет фонаря, и пахла она не так, как обычная кровь — слаще, тяжелее, с привкусом металла и ещё чего-то химического, резкого. Рана была в животе. Кто-то — или что-то — вскрыло его от пупка до грудины, оставив зияющую, влажную полость, в которой Вандер мог разглядеть внутренности — серые, скользкие, неестественно блестящие в свете фонарика. Кишки вывалились наружу, лежали на полу, и на них, как муравьи на падали, копошились мелкие, тёмные насекомые, которых патрульный не смог бы назвать даже под дулом пистолета.

— Он… — начал альбинос и замолк.

— Не трогай, — сказал Вандер, — это не наша работа. Мы силовики, а не санитары. Наша задача — зафиксировать и сообщить.

Тот достал блокнот — тот самый, старый, засаленный, — и начал писать: время, место, предположительная причина смерти, приметы. Писал медленно, выводя буквы неуклюже, но аккуратно, и Алан смотрел на его руки, на эти грубые, шершавые пальцы, которые полчаса назад так нежно зашивали дыру в куртке, а сейчас записывали данные об ещё одной потерянной жизни.

— Вандер, — сказал младший тихо, — а он… он страдал?

Тот поднял голову и посмотрел на тело. На лицо — спокойное, почти мирное, без следов боли. На открытые глаза — мутные, но не испуганные. На губы, чуть приоткрытые, будто он хотел что-то сказать, но не успел.

— Нет, — сказал Вандер и понял, что не врёт, — он умер быстро. Скорее всего, даже не понял, что умер. Удар был точным и быстрым. Это не убийство в ярости, не драка. Это… работа профессионала, или очень опытного любителя.

Он захлопнул блокнот, спрятал в карман.

— Идём, — сказал он, — здесь нам больше нечего делать. Вызовем группу зачистки, пусть забирают.

Мужчина направился к выходу, но на полпути остановился, обернулся.

— Кэмпбелл.

— Да?

Патрульный помолчал. Свет фонаря падал на лицо Алана, делая его ещё более бледным, ещё более нереальным — словно призрак, который забрёл в мир живых и не знает, как отсюда выбраться.

— Ты хорошо держишься, — сказал темноволосый, — для первого раза.

Альбинос улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Вандера внутри что-то переворачивалось. Тонкой, бледной, почти незаметной, но такой настоящей, что на секунду Вандер забыл о трупе, о женщине с ножом, о кислоте на полу, о всей той тьме, которая окружала их.

— Спасибо, — сказал юноша, — я стараюсь.

Вандер кивнул, повернулся и зашагал к выходу, чувствуя за спиной лёгкие, почти невесомые шаги своего странного, нелепого, слишком живого напарника. И думал о том, что, возможно, Грейсон была неправа. Возможно, этот мальчишка не сломается, и возможно, он даже выживет. Но это было только начало. А впереди — вся Нижняя Галерея, вся тьма Зауна, все те, кто хотел спрятаться, и те, кто хотел убивать, и те, кто просто ждал, когда всё это закончится. Мужчина выдохнул, поправил кобуру и шагнул в темноту, а Кэмпбелл шагнул следом.

▔▔▔▔▔▔▔▔▔▔▔▔▔▔▔▔▔▔▔▔

Примечания:

1 — Коррозия (от лат. corrosio — «разъедание») — самопроизвольное разрушение металлов и сплавов в результате химического, электрохимического или физико-химического взаимодействия с окружающей средой. Из-за коррозии поверхность металлических изделий покрывается налётом из продуктов окисления.

2 — Химой — Сокращение от слова " химией ".

3 – Канал – Труба для передачи, перегонки по ней какой-либо жидкости. Небольшой водяной ров.

Соль земли, потерявшей вкус

***

Пока в Нижней Галерее, в сырых и ржавых недрах пограничья, Вандер вёл своего странного напарника сквозь тьму и запахи смерти, на другом конце Пилтовера — там, где воздух был чист, а мостовые выложены полированным камнем — разворачивались события иного рода. Не менее важные, не менее опасные. Просто другие.

Высокая башня Академии Пилтовера возносилась к небу, как гигантский медный палец, указующий на что-то, что обычные смертные не могли разглядеть даже при самом сильном увеличении. Её шпиль терялся в облаках, и в ясные дни, когда ветер сдувал заводской смог обратно в Заун, казалось, что вершина башни касается самих звёзд. Архитекторы, проектировавшие это здание, явно страдали гигантоманией — или хотели компенсировать что-то, чего не хватало городу в целом. Каждый этаж был украшен колоннами, лепниной и витражами, которые стоили больше, чем всё отделение силовиков в пограничном районе вместе взятое. Внутри Академии царил свой, особый мир. Мир тишины и сосредоточенности, мир учёных, которые не поднимали головы от чертежей, и студентов, которые не смыкали глаз в преддверии экзаменов. Здесь пахло книгами — старыми, новыми, ещё не распечатанными, — и полировочным маслом для деревянных панелей, и чуть-чуть — озоном от работающих хекс-генераторов, которые питали лаборатории на верхних этажах.

Хекс-технология была гордостью Пилтовера. Её изобретение каких-то двадцать лет назад превратило заштатный торговый город в центр прогресса, куда стекались лучшие умы со всего света. Хекс — магия, обузданная наукой, и наука, возведённая в ранг магии, — питала всё: от уличных фонарей до лифтов в домах советников, от систем очистки воды до механических рук, которые заменяли ампутированные конечности. Хекс был везде. Хекс был всем. И хекс был тем, за что Пилтовер держался мёртвой хваткой, не желая делиться секретом с жадными соседями внизу. На четвёртом этаже Академии, в коридоре, который вёл в лабораторию профессора Хеймердингера — самого старого и самого уважаемого учёного в городе, а возможно, и во всём мире, — стоял мужчина.

Его звали Маркус. Детектив Маркус, если быть точным. Хотя в последнее время он всё чаще задавался вопросом, какое отношение его работа имеет к слову «детектив», которое на древнем языке означало «тот, кто раскрывает истину». Он не раскрывал истину. Он подчищал дерьмо. И сейчас, стоя у дверей Академии с планшетом в руках и с лицом человека, который только что проглотил лимон целиком, не разжёвывая, он чувствовал себя именно так — подчистителем дерьма. Маркусу было под сорок, хотя выглядел он старше. Сухое, аскетичное лицо с ранними морщинами вокруг глаз и рта, коротко стриженные тёмные волосы, начинавшие редеть на макушке, и серые, постоянно прищуренные глаза — глаза человека, который привык ко всему присматриваться и ничему не верить. Форма силовика сидела на нём ладно — не так, как на Вандере, у которого она болталась чужаком, а именно ла́дно, влипнуто, будто он родился в ней. Но Маркус не гордился этой формой. Он просто её носил, как носил всё остальное — с чувством неизбежности и лёгкого отвращения.

— Вы уверены, детектив, что это необходимо? — спросил у него за спиной высокий, тощий мужчина в профессорской мантии, с жидкой рыжей бородкой и глазами навыкате¹. Это был ассистент Хеймердингера, Стэн, и он нервничал так сильно, что его руки тряслись, роняя на пол бумаги, которые он пытался держать.

— Я никогда не уверен ни в чём, — ответил Маркус, не оборачиваясь, — это моя работа — быть неуверенным. И да, необходимо. Приказ Совета.

— Но профессор Хеймердингер…

— Профессор Хеймердингер уже дал своё согласие, в устной форме. У меня есть запись разговора, если хотите проверить.

Стэн замолчал, обиженно поджав губы. Он не хотел проверять. Он хотел, чтобы его оставили в покое, чтобы он мог вернуться в свою лабораторию и продолжить свои опыты, которые никому не были нужны, кроме него самого и, возможно, ещё трёх человек на всём континенте. Но Маркус не собирался никого оставлять в покое. У него был приказ, а приказы в Пилтовере выполнялись — особенно если они исходили от Совета, особенно если за ними стояли деньги, и особенно если отказ мог стоить карьеры.

— Ладно, — сдался Стэн, поправляя очки, — следуйте за мной. Но будьте осторожны, профессор не любит, когда в его лаборатории… суетятся.

Маркус хмыкнул. Суетятся. Он, Маркус, детектив с пятнадцатилетним стажем, который видел такое, от чего у студентов Академии волосы поседели бы за секунду, — он будет суетиться в чьей-то лаборатории. Забавно. Он ничего не сказал, только кивнул и пошёл за ассистентом, шагая по коридору с той особенной, тяжёлой походкой человека, который носит оружие и знает, когда придётся его использовать. Лаборатория Хеймердингера занимала почти весь пятый этаж. Это было огромное, светлое пространство с высокими арочными окнами, выходящими на запад, и стеклянным потолком, сквозь который лился дневной свет, падая на столы, заваленные чертежами, схемами и деталями хекс-устройств. В воздухе пахло озоном, нагретым металлом и ещё чем-то сладковатым — возможно, маслом для механизмов, возможно, самим временем, которое в этом месте текло иначе, чем внизу.

В центре лаборатории, за большим дубовым столом, стоял профессор Хеймердингер. Он был йордлом. Для тех, кто никогда не видел йордлов, описать их было сложно. Они были маленькими, с непропорционально большими головами, острыми ушами и мохнатыми, как у котят, телами. Но Хеймердингер не был похож на котёнка. Он был похож на древнее, выточенное ветрами и временем дерево — коренастое, корявое, но живучее, способное пустить корни даже в голой скале. Его мех — желто-белого цвета, с проседью, была местами вытерта, как у старого плюшевого мишки, которого слишком часто обнимали. Глаза — огромные, ярко-голубые глаза, — смотрели на мир с той особенной смесью мудрости и усталости, которая бывает только у тех, кто живёт слишком долго и видит слишком много. А Хеймердингер жил долго. Очень долго. Он помнил Пилтовер ещё до того, как тот стал Пилтовером, когда на месте мраморных башен стояли деревянные хижины, а вместо хекс-технологии люди пользовались свечами и мулами.

— Детектив Маркус, — произнёс Хеймердингер, и его голос — высокий, чуть скрипучий, но удивительно тёплый — прозвучал как приветствие старого друга, а не как официальное обращение, — рад видеть вас. Хотя, признаюсь, обстоятельства оставляют желать лучшего.

Маркус слегка поклонился — не из подобострастия, а из уважения. Хеймердингера уважали все в Пилтовере. Даже те, кто не уважал никого.

— Профессор, — сказал он, — спасибо, что нашли время.

— Время, — Хеймердинтер усмехнулся, и его небольшие усы, длинноватые, но пышные, дрогнули, — у меня всегда есть время, детектив. Проблема в том, что его никогда не бывает достаточно. Но вы пришли не для того, чтобы обсуждать философию времени.

— Нет, — согласился мужчина, — не для этого.

Он достал из внутреннего кармана куртки сложенный в несколько раз лист бумаги — плотной, с водяными знаками, официальной, такой, на которой писали только самые важные документы. Развернул и протянул Хеймердингеру. Профессор взял лист своими маленькими лапками и начал читать. Читал он быстро — намного быстрее, чем можно было ожидать от существа с таким маленьким ртом и такими большими глазами, — и по мере чтения его голубые зрачки сужались, превращаясь в тонкие, почти невидимые щёлочки.

— Это… неожиданно, — сказал он наконец.

— Это приказ Совета, — ответил Маркус, — в полном составе, семь подписей.

— Я вижу, — Хеймердингер положил лист на стол, прижав его к дубовой поверхности маленькой, тяжёлой статуэткой — кажется, изображавшей самого профессора в молодости, — И что, по их мнению, я должен сделать?

— Вы должны провести инспекцию. Вашу собственную, независимую. Все лаборатории, которые имеют доступ к хекс-кристаллам. Всех исследователей, их ассистентов, их учеников. Включая… — Маркус запнулся на секунду, — включая вашу собственную.

Йордл поднял голову. Его глаза — голубые, как у совы, — смотрели на Маркуса с выражением, которое трудно было прочитать. Грусть? Досада? Понимание?

— Включая мою собственную, — повторил он, — значит, дело серьёзно.

— Пропали два хекс-кристалла. Небольших, четвёртого уровня. Достаточно мощных, чтобы взорвать половину квартала, если их неправильно активировать. Достаточно маленьких, чтобы спрятать в кармане пальто.

— И Совет подозревает…

— Совет не подозревает. Совет проверяет. Подозрения — это моя работа.

Тот кивнул — медленно, задумчиво, будто решая что-то про себя. Он отошёл от стола, подошёл к одному из высоких окон, посмотрел на город, раскинувшийся внизу — на башни, шпили, купола, на реку, которая блестела на закате, как расплавленное серебро, на дымку заводов Зауна, которая поднималась из земли тяжёлыми, тёмными клубами, напоминая о том, что рай всегда граничит с адом.

— Вы знаете, детектив, — сказал он, не оборачиваясь, — я работаю здесь триста лет. Триста лет, если считать по человеческому исчислению. Для йордла это не так много, но для человека — целая вечность. И за это время я понял одну простую, но важную вещь.

— Какую же? — спросил Маркус, хотя ему совершенно не хотелось слушать лекции. Но Хеймердингер был Хеймердингером, и прерывать его значило оскорбить не только профессора, но и всю Академию, а возможно, и сам Совет, который эту Академию содержал.

— Хекс-технология сделала Пилтовер великим, — профессор повернулся, и свет из окна упал на его лицо, сделав его шерсть почти золотой, — но она же сделала нас слепыми. Мы перестали замечать, что вокруг нас есть другие люди. Другие города, другие проблемы. Мы смотрим только вверх — на новые башни, на новые изобретения, на новые способы стать ещё выше. И не смотрим вниз. А внизу, детектив, внизу люди умирают. От голода, от болезней, от отчаяния. И некоторые из них — не все, но некоторые — готовы на всё, чтобы изменить свою жизнь. Даже на кражу хекс-кристаллов, даже на убийство.

Маркус молчал. Он знал всё это. Он знал это лучше, чем любой профессор Академии, потому что он каждый день видел тех, кто умирал внизу. И он знал, что Хеймердингер прав — проблема не в хекс-кристаллах, проблема в том, что Пилтовер перестал замечать собственные тени.

— Инспекция начнётся завтра утром, — сказал он, возвращая разговор в деловое русло, — я предоставлю вам список всех, кого нужно опросить. Вас будут сопровождать двое моих людей. Это не допрос, профессор. Это… профилактика.

— Профилактика, — повторил Хеймердингер, и в его голосе послышалась горькая усмешка, — красивое слово. Означает оно, однако, что вы никому не доверяете. Даже мне.

— Я никому не доверяю, — сказал Маркус, — это моя работа.

Они посмотрели друг на друга — человек и йордл, детектив и учёный, — и в этом взгляде было что-то от взаимного уважения, но ещё больше — от взаимного непонимания. Они жили в разных мирах. Их разделяли не только годы и расы, но и сам способ мышления, способ видеть реальность, способ принимать решения.

— Хорошо, — сказал Хеймердингер, отворачиваясь к окну, — завтра так завтра. А сейчас, если вы не возражаете, я хотел бы остаться один. Мне нужно… подумать.

Маркус кивнул, спрятал бумагу обратно в карман, повернулся и вышел из лаборатории, оставив профессора наедине с его мыслями, его хекс-технологией и его трёхсотлетней мудростью, которая, как оказалось, не могла защитить от самого главного — от недоверия. В коридоре его ждал Стэн, дрожащий и потный, как загнанная лошадь.

— Ну, что? — спросил он, заглядывая Маркусу в лицо, — всё в порядке?

— Всё в порядке, — ответил Маркус, поправляя кобуру, — пока.

Он пошёл по коридору, и шаги его гулко отдавались от высоких, расписанных фресками стен. На фресках были изображены сцены из истории Пилтовера — первые поселенцы, основатели Академии, изобретатели хекс-технологии. Все они смотрели на Маркуса с высоты своих мраморных лиц, и во всех взглядах ему чудилось осуждение.

Ты не на той стороне, — говорили они, — ты должен быть там, внизу, с ними. Ты такой же, как они.

Маркус ускорил шаг. Он не был таким, как они. Он был детективом. Он был силовиком. Он был тем, кто наводил порядок, даже если этот порядок был жестоким и несправедливым. Потому что беспорядок был ещё хуже. Беспорядок убивал. И Маркус видел слишком много смертей, чтобы позволить себе роскошь быть на чьей-то стороне. Он вышел из Академии, спустился по широким мраморным ступеням на площадь, где уже зажигались вечерние фонари — хекс-фонари, разумеется, — и направился к своему экипажу. Дождь, который шёл весь день, наконец прекратился, оставив после себя сырой, прозрачный воздух и запах мокрого камня.

— В отделение, — сказал он кучеру, усаживаясь на жёсткое сиденье.

— В какое, сэр? — спросил кучер, молодой парень с веснушчатым лицом и рыжими, как у белки, волосами.

— В пограничное, — ответил Маркус, закрывая глаза.

Ему нужно было поговорить с Вандером. Что-то не давало ему покоя. Что-то связанное с этими пропавшими кристаллами, с лабораториями, с Советом, с этим дурацким ощущением, что всё вот-вот рухнет, а он, Маркус, стоит на краю пропасти и смотрит вниз, в темноту, где копошатся те, кто ждёт своего часа. Экипаж тронулся, застучав колёсами по мокрой брусчатке. Город проплывал мимо — красивые здания, чистые улицы, редкие прохожие, которые кутались в плащи и спешили домой, к семьям, к теплу, к безопасности. Мужчина смотрел на них и завидовал. Он не помнил, когда последний раз чувствовал себя в безопасности. Наверное, никогда. Наверное, в тот самый момент, когда он выбрал эту работу — работу, которая требовала, чтобы ты смотрел в лицо тьме и не отводил взгляда, — он подписал себе приговор. Приговор, по которому спокойная жизнь была заменена на вечное дежурство, на бесконечное ожидание, на постоянную готовность.

Экипаж свернул на площадь, где стояло здание пограничного отделения — серое, унылое, с тусклыми окнами и дверью, которую когда-то красили в синий, но краска облупилась, обнажив ржавый металл. Маркус вышел, расплатился с кучером, поднялся по ступеням и толкнул дверь. Внутри было темно и тихо. Дежурная — Грейсон, старая, вечно недовольная сержантка— сидела за столом и пила кофе из жестяной кружки, делая глоток за глотком с видом человека, которому всё равно, что будет дальше.

— Вандер здесь? — спросил Маркус.

— Ушёл, — ответила Грейсон, не поднимая головы, — в Нижнюю Галерею. С Кэмпбеллом.

Тот нахмурился. Кэмпбелл. Белый, странный, немного не от мира сего. Зачем Вандеру понадобилось брать его в патруль? И зачем в Нижнюю Галерею — одно из самых опасных мест в городе?

— Когда вернутся?

— А я похожа на прорицателя? — женщина подняла на него свои усталые, красноватые глаза. — Вернутся — значит вернутся. Не вернутся — значит найдём в канаве через пару дней. Что вам нужно, Маркус?

— Мне нужно поговорить с Вандером. Насчёт… — он запнулся, подбирая слова, — насчёт одного дела. Срочного.

— Тогда садитесь и ждите, — сказала она, кивнув на стул в углу, — кофе хотите? Только не говорите потом, что я вас не предупреждала — он здесь отвратительный.

Темноволосый сел, взял протянутую кружку, сделал глоток — и поморщился. Кофе действительно был отвратительным: горьким, как хинин², и таким густым, что ложка могла бы стоять в нём торчком. Но он пил. Потому что ждать всегда тяжело, а с горячим кофе — чуть легче. Он ждал и думал о том, что мир, возможно, никогда не станет лучше. Что Пилтовер всегда будет стоять на костях Зауна, а Заун — питаться объедками с пилтоверского стола. Что хекс-кристаллы, которые должны были принести свет и прогресс, всё чаще использовались как оружие или как предлог для войны. И что он, Маркус, детектив, который мог бы изменить хоть что-то, на самом деле ничего не менял, а только подчищал дерьмо — день за днём, год за годом, до бесконечности.

— Долго ещё? — спросил он у Грейсона.

— А я похожа на часы? — ответил та, — пейте кофе, Маркус. Пейте и молчите. Это всё, что вы можете сделать.

Мужчина вздохнул и откинулся на спинку стула, глядя в потолок, на котором расплывались пятна сырости, похожие на карты неведомых земель. Он ждал. Время текло медленно, как смола по стволу дерева.

***

Время в пограничном отделении текло иначе, чем в любом другом месте Пилтовера. Здесь не было изящных хекс-часов, отбивающих каждую секунду с музыкальной точностью, не было солнечных лучей, ползущих по паркету и отмечающих смену часа за часом. Здесь время измерялось другими вещами: количеством выкуренных сигарет, глотков остывшего кофе, скрипом половиц под ногами дежурных, сменяющих друг друга с мрачной, почти ритуальной торжественностью. Маркус сидел на стуле в углу уже больше часа. Стул был старым, с прогнувшимся сиденьем и шатающимися ножками, которые приходилось время от времени подкручивать, чтобы конструкция не развалилась окончательно. Но он не подкручивал. Детектив сидел неподвижно, сжимая в руках пустую кружку из-под кофе, и смотрел в одну точку на противоположной стене, где расплывчатое пятно сырости приобретало всё более причудливые очертания — то ли карта материка, то ли лицо старухи, то ли силуэт повешенного.

Грейсон, старая сержантка, которую время тоже не щадило, сидела за своим столом и делала вид, что читает рапорт, хотя на самом деле она дремала. Её веки тяжело наливались свинцом каждые несколько минут, она вздрагивала, открывала глаза, смотрела на Маркуса — тот никуда не делся — и снова закрывала веки, погружаясь в полусон, то самое пограничное состояние между явью и забытьём, в котором старые солдаты проводили большую часть своего свободного времени.

В отделении было тихо. Механическая тишина, составленная из множества мелких звуков, которые в отдельности почти неразличимы, но вместе создавали плотный, давящий фон. Гудели вентиляционные шахты, проложенные под потолком ещё во времена первой застройки района — их монотонный, низкочастотный гул ощущался скорее телом, чем ухом, вызывая смутное чувство тревоги у новичков и успокаивая, как колыбельная, стариков. Где-то в глубине здания, на кухне, капала вода из проржавевшего крана — кап, кап, кап, — отмеряя секунды с механической, бессмысленной точностью. Шуршали мыши за стеной — там, где когда-то была кладовая, а теперь склад ненужной амуниции, дверь в которую никто не открывал годами.

Маркус знал этот звуковой ландшафт. Он знал его почти так же хорошо, как запахи — машинного масла, кислого кофе, старой кожи, табачного дыма и того особенного, ни с чем не сравнимого запаха казённого здания, который въедается в одежду и волосы и не выветривается даже после нескольких стирок. Ему хотелось курить. Сильно, до боли в пальцах, до сухости в горле. Но в этом отделении курить разрешалось только у окна — за три метра от двери и при открытой форточке, а форточка, судя по всему, не открывалась уже лет десять, намертво прикипев к раме слоями краски и ржавчины. Маркус не стал просить разрешения. Вместо этого он сжал пустую кружку сильнее, ощущая, как шершавая поверхность керамики впивается в ладони, и продолжил ждать.

Он думал о деле. О пропавших хекс-кристаллах. О Совете, который потребовал инспекции. О Хеймердингере, который смотрел на него своими голубыми, древними глазами с выражением, которое Маркус не смог прочитать, но которое оставило после себя странный, неприятный осадок. И ещё он думал о Вандере.

Они работали вместе — не часто, но достаточно, чтобы Маркус мог составить о своём коллеге определённое мнение. Мнение было сложным. Вандер не был похож на других силовиков. Вандер вообще не был похож на типичного представителя закона — он был слишком грубым, слишком тяжёлым, слишком правильным в той неправильной, интуитивной манере, которая вызывала у людей уважение, но не любовь. Он не лез в душу, но и не давал лезть в свою. Он был закрыт, как старый сейф с забытой комбинацией, — и Маркус, который по роду службы должен был уметь открывать любые замки, не имел ключей от этого конкретного.

Они впервые встретились пять лет назад, когда Вандера только перевели в пограничное отделение. Маркус тогда был младшим детективом, полным амбиций и внутренней уверенности в собственной правоте. Он смотрел на нового сотрудника — на его темную бороду, на его тяжёлые руки, на его спокойное, непроницаемое лицо — и чувствовал... что? Настороженность? Любопытство? Или то смутное, животное чутьё, которое шепчет тебе на ухо: «С этим человеком либо быть на одной стороне, либо убираться с его пути как можно дальше»? Маркус выбрал первую. Он всегда выбирал первую, когда речь шла о сильных людях. Не потому, что был трусом, а потому, что умел распознавать силу и приспосабливаться к ней. Это не было подхалимством. Это было выживанием.

Годы показали, что он не ошибся. Вандер оказался именно таким, каким казался — надёжным, молчаливым, безжалостным к врагам и странно, неуклюже заботливым к тем немногим, кого считал «своими». Мужчина не знал, относит ли Вандер его к этой категории, но подозревал, что нет. Он был для Вандера полезным коллегой — не больше, не меньше. И этого было достаточно. Шаги в коридоре заставили его вздрогнуть.

Резкий, громкий звук — тяжёлые ботинки по бетонному полу, два человека, один идёт уверенно, ровно, почти бесшумно, несмотря на свой вес, второй — легче, быстрее, сбивчивее, словно спешит или боится отстать. Маркус поставил кружку на пол, поднялся. Грейсон, мгновенно проснувшись (старая военная привычка — спать вполглаза и реагировать на любое изменение в звуковом ландшафте), выпрямилась за столом, руки её легли на столешницу, пальцы сжались в кулаки, но тут же расслабились — узнав шаги. Дверь открылась.

Вандер вошёл первым — огромный, мокрый, принёсший с собой запах сырости, химикатов и того особенного, металлического амбре, которое остаётся на одежде после долгого пребывания в Нижней Галерее. Его куртка была забрызгана грязью — не свежей, а той, старой, засохшей коркой, которая въедается в ткань и не отстирывается. Волосы, собранные в небрежный, короткий хвост, выбились, седые пряди прилипли ко лбу и вискам. Лицо было осунувшимся, но не уставшим — скорее напряжённым, как у человека, который только что вышел из опасной ситуации и всё ещё находится в боевой готовности, не позволяя мышцам расслабиться, не позволяя сознанию переключиться на мирный лад. За ним — как тень, как эхо, как второй, уменьшенный и обесцвеченный силуэт — шёл Алан Кэмпбелл.

Маркус не сразу узнал его. На Кэмпбелла было страшно смотреть.

Лицо альбиноса стало пепельно-серым — не того беловатого оттенка, который был свойственен ему от природы, а больного, землистого, как у человека, которого только что вырвало из пасти смерти. Глаза — эти яркие, неестественно голубые глаза — расширились и казались огромными на осунувшемся лице, окружённые тёмными, почти чёрными кругами. Он дрожал — мелко, часто, как осиновый лист на ветру, — и его руки в темных перчатках из под формы сжимали ремень кобуры так сильно, что костяшки наверняка побелели под ними. Но самое страшное было в другом.

Детектив, повидавший на своём веку много чего, умел читать лица. Он видел страх, панику, отчаяние — видел их десятки, сотни раз. Но то, что он увидел на лице юноши, не было просто страхом. Это был страх, смешанный с чем-то ещё. С благоговением. С восхищением. С той особенной, почти религиозной преданностью, которая возникает у слабых существ к сильным, когда сильные спасают их от чего-то неизбежно ужасного.

Младший смотрел на Вандера так, как смотрят на бога. Или на отца.

Патрульный, казалось, не замечал этого взгляда. Он вошёл в отделение, окинул помещение быстрым, цепким взглядом — и замер, заметив Маркуса. На секунду его лицо стало непроницаемым — ни удивления, ни раздражения, ни радости. Просто стена. Потом он кивнул — коротко, по-военному — и сказал:

— Маркус. Не ждал.

— У меня срочное дело, — ответил Маркус, подходя ближе, — но, вижу, ты не один.

Старший обернулся на Алана, и в его взгляде мелькнуло что-то — беспокойство? забота? — что тут же исчезло, сменившись привычной маской равнодушия.

— Кэмпбелл, — сказал он, — иди в каптёрку. Сдай амуницию и жди меня. Я скоро подойду.

Офицер хотел что-то сказать — тот видел, как дрогнули его губы, как вдохнули лёгкие, готовясь произнести звук, — но не сказал. Молча кивнул, развернулся и пошёл вглубь здания, к каптёрке Бензо. Шаги его были неслышными — он словно таял в воздухе, растворялся в тенях, оставляя после себя только странный, почти неуловимый запах — смесь дождя, химии и чего-то сладкого, похожего на миндаль. Маркус подождал, пока дверь за альбиносом закроется, и только тогда повернулся к Вандеру.

— Что с ним? — спросил он, — он выглядит так, будто увидел мертвеца.

— Увидел, — коротко ответил Вандер, снимая куртку и вешая её на спинку стула, — двух. Сделай мне кофе, Грейсон. Чёрный, крепкий, и с сахаром, чёрт возьми, в этот раз не забудь про сахар.

Грейсон, которая уже встала и направилась к кухне, обернулась, хотела возразить — и не стала. Просто исчезла за дверью, оставив двоих мужчин наедине.

Они стояли друг напротив друга — два человека, которых жизнь заставила носить одну форму, но которые пришли к этому из разных миров. Вандер — из грязи, из крови, из тьмы Зауна. Маркус — из серых, казённых коридоров власти, где решения принимались медленно и пахли чернилами и страхом.

— Два трупа? — переспросил детектив.

— Один в Галерее, в главном тоннеле. Химический ожог лица, летальный. Второй — в котельной. Открытая рана живота, предположительно — холодное оружие, удар снизу. Оба мужчины, один молодой, второй средних лет. Документов нет. Причин для криминала не выявлено — скорее всего, разборки местных.

Маркус кивнул, мысленно отмечая информацию. Два трупа в Нижней Галерее — это не событие, а рутина. Там умирали каждый день, и только когда количество трупов превышало определённую норму, Совет изволил обращать на это внимание.

— Твой альбинос в порядке? — спросил он, — выглядит дрянь.

Вандер посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. В этом взгляде было что-то — предупреждение, может быть, или просьба, которую нельзя высказать словами.

— Он справится, — сказал темноволосый, почесав небольшую бороду на лице, — он крепче, чем кажется.

— Крепче — не значит живучей.

— Достаточно, чтобы выжить.

Мужчина хотел спросить ещё что-то — о Кэмпбелле, о патруле, о том, зачем Вандер вообще взял этого странного, больного мальчишку в самый опасный район, — но передумал. Не его дело. У него было своё дело, и оно требовало внимания.

— У меня пропали два хекс-кристалла, — сказал он, переходя к главному, — четвёртого уровня, из лаборатории Академии.

Патрульный, который как раз взял кружку с кофе из рук вернувшейся Грейсон (та действительно положила сахар — два куска, как он любил), замер. Кружка застыла в дюйме от губ. Глаза его — серые, тяжёлые — сузились, став похожими на щёлочки в крепостной стене.

— Пропали, — повторил он, — или украли?

— Украли. Совет уверен, что украли. Хеймердингер проводит инспекцию — завтра утром начинают опрашивать персонал.

— Хеймердингер, — Вандер сделал глоток кофе, поморщился — слишком сладко, — поставил кружку на стол, — старый йордл. Он что-то знает?

— Если и знает, то не говорит. А если говорит, то не слушает, — Маркус сел на стул напротив Вандера, наклонился вперёд, понизив голос. — Дело в том, что Совет нервничает. Кристаллы четвёртого уровня — это серьёзно. Их можно использовать как оружие. Как взрывчатку. Как... — он запнулся, подбирая слово, — как инструмент для того, чтобы открыть то, что не должно быть открыто.

Вандер слушал молча, не перебивая. Когда детектив замолчал, он допил кофе, поставил кружку на стол с глухим стуком и сказал:

— Ты думаешь, что кристаллы в Зауне?

— Я ничего не думаю. Я проверяю, — мужчина выпрямился, — и я хочу, чтобы ты мне помог.

— Чем?

— Информацией, связями. Ты знаешь Заун лучше, чем любой силовик в Пилтовере. Если кристаллы там — ты узнаешь об этом первым. И когда узнаешь — скажешь мне. Не Грейсону, не Совету, а мне.

Темноволосый молчал долго. Настолько долго, что Маркус начал уже сомневаться, услышал ли его собеседник вообще. Но Вандер услышал. И думал он сейчас не о хекс-кристаллах — о них он подумает позже, а о другом. О том, что тот пришёл к нему не с просьбой, а с требованием, завёрнутым в вежливую обёртку. И о том, что отказать этому требованию будет стоить им обоим слишком дорого.

— Ладно, — сказал он наконец, — я посмотрю. Но ничего не обещаю. Заун — не моя территория. Заун вообще ничья территория. Там свои законы, свои хозяева и свои тайны. И не все эти тайны нужно раскрывать.

Маркус кивнул, поднялся, протянул руку. Вандер пожал её — крепко, по-мужски, без лишних эмоций.

— Держи меня в курсе, — сказал мужчина ниже ростом.

— Держу.

Старший по званию направился к выходу, но на пороге остановился, обернулся.

— Вандер.

— Что?

— Тот мальчишка, Кэмпбелл, — Маркус помолчал, подбирая слова, — береги его. Таких, как он, в нашем деле не осталось.

Он вышел, хлопнув дверью. В отделении снова стало тихо. Грейсон, которая всё это время сидела в углу, сделав вид, что её не существует, поднялась, подошла к столу и забрала пустую кружку Вандера.

— Что думаешь? — спросил она.

— Думаю, что Маркус чего-то не договаривает, — ответил Вандер, глядя на дверь, за которой только что скрылся детектив, — он нервничает. Слишком сильно для простой кражи.

— Может, боится Совета?

— Может. А может, знает больше, чем говорит.

Мужчина встал, потянулся — хрустнули позвонки, хрустнуло колено, отозвалась болью старая рана в боку. Ему нужно было идти к Алану. Проверить, как тот. Забрать амуницию, отвести в казарму, уложить спать, налить горячего чая, не спрашивая, хочет ли он. Но сначала — подумать: О хекс-кристаллах, о Маркусе, о том, что этот город, этот проклятый город, разделённый надвое, как яблоко ножом, никогда не будет спокойным. Что всегда будет кто-то, кто захочет украсть, взорвать, разрушить. И что он, Вандер, который когда-то сам был таким «кем-то», теперь стоит на другой стороне и ловит тех, кто похож на него молодого.

Ирония. Чистая, горькая, как этот кофе, который вечно недослащивают.

Он пошёл в каптёрку. Алан сидел на полу, привалившись спиной к стене, и смотрел в одну точку перед собой. Его куртка — заштопанная, теперь уже целая — валялась рядом, сложенная небрежно, кое-как. В руках он держал пистолет — разряженный, с открытым барабаном, — и крутил его, крутил, как чётки, как молитвенные бусы, как единственное, что могло удержать его в этом мире, где всё летело в тартарары. Старший сел рядом — тяжело, с кряхтением, — и некоторое время молчал, глядя перед собой так же, как альбинос.

— Ты как? — спросил он наконец.

— Нормально, — ответил Алан.

— Врёшь.

— Вру, — согласился юноша и повернул к Вандеру лицо. Глаза его были мокрыми — не от слёз, нет, он не плакал, — а от той внутренней влаги, которая выступает, когда человек сжимает челюсти слишком сильно, пытаясь удержать крик внутри себя. — Я видел мёртвых.. Раньше я видел мёртвых только в морге. Чистых, умытых. А сегодня... сегодня я видел, как смерть выглядит на самом деле. Она выглядит... она выглядит как грязь. Как ржавчина. Как... как сгнившее мясо, которое забыли убрать со стола.

Вандер не нашёлся, что ответить. Потому что тот был прав. Смерть в Зауне была именно такой — грязной, некрасивой, несправедливой. И она никогда не уходила. Она ждала. Она дышала в шею каждому, кто спускался вниз, и шептала: «Я здесь. Я никуда не ушла. Присмотрись — и ты увидишь меня за каждым углом».

— Это пройдёт, — сказал он всё, что мог сказать, — первый раз всегда тяжело. Потом привыкаешь.

— Не хочу привыкать, — тихо ответил младший офицер, — не хочу смотреть на трупы и не чувствовать ничего. Лучше уж боль, лучше уж страх. Хотя бы так я знаю, что я всё ещё живой.

Мужчина повернулся к нему. Положил тяжёлую руку на плечо — не сжимая, просто давя, просто напоминая: «Я здесь. Я рядом. Ты не один».

— Ты живой, — сказал темноволосый, — и ты останешься живым. Если я что-то смыслю в этой жизни... — он запнулся на секунду, — то ты будешь жить долго. Дольше, чем я. Дольше, чем заслуживаешь, учитывая, какой ты безрассудный дурак.

Алан улыбнулся — слабо, бледно, но всё же улыбнулся — и прижался плечом к плечу Вандера. Тепло чужого тела, исходящее от этого хрупкого, странного человека, было таким живым, таким настоящим, что тот на секунду забыл, где он. Забыл о трупах в Галерее. Забыл о Маркусе с его хекс-кристаллами. Забыл о матери, об игле, о той женщине с ножом, которая узнала младшего и не стала нападать.

За окнами снова пошёл дождь.

Вандер подумал: «Наверное, это никогда не кончится. Этот дождь, эта тьма, эта боль. Наверное, мы все умрём под этим дождём, так и не узнав, что такое настоящее небо».

***

Ночь в Пилтовере никогда не была по-настоящему тёмной. Слишком много хекс-фонарей горело на улицах, слишком много окон светилось в башнях, где учёные и изобретатели продолжали работать, не замечая смены дня и ночи. Город прогресса не знал отдыха — он пульсировал, дышал, жил своей собственной, механической жизнью, в которой люди были всего лишь винтиками, маленькими и заменимыми. Но были в Пилтовере места, куда свет почти не проникал. Места, где тени сгущались, становясь плотными, почти осязаемыми, и где воздух пах иначе — тяжелее, гуще, с горьковатым привкусом того, что предпочитали не замечать на верхних уровнях. Одно из таких мест находилось на восточной окраине города, там, где кварталы ремесленников и торговцев уступали место промышленным зонам — складам, мастерским, заброшенным фабрикам, которые когда-то производили что-то нужное, а теперь стояли пустыми, с выбитыми окнами и ржавеющими каркасами. Здесь не было хекс-фонарей. Здесь вообще почти не было освещения — только редкие, тусклые лампы на столбах, которые мигали с такой частотой, что от них начинала болеть голова, и масляные светильники в окнах немногочисленных жилых домов, где ютились те, кому не хватило денег на квартиру в центре.

В одном из таких зданий — старом, кирпичном, с облупившейся краской на дверях и покосившейся крышей — горел свет. Не в окнах — слишком высоко, на четвёртом этаже, где окна были наглухо заколочены досками, а свет пробивался сквозь щели, тонкими, дрожащими полосками ложась на мокрый асфальт двора. На четвёртом этаже этого здания жил человек, которого в определённых кругах называли Химиком. Его настоящее имя давно забылось — стёрлось из памяти полицейских рапортов, медицинских карт и даже, возможно, его собственного сознания. Он был Химиком — и этого было достаточно. Его комната — если это слово можно было применить к этому помещению — представляла собой нечто среднее между лабораторией, складом и берлогой. Стены были покрыты слоями грязи и сажи, сквозь которые местами проступал слой кислоты, необработанный кирпич красного, почти кровавого оттенка. На полу — бетонном, холодном, с выбоинами и трещинами — валялись пустые бутылки, обрывки бумаги, использованные шприцы, куски проволоки и ещё десятки предметов, назначение которых мог определить только сам Химик.

В центре комнаты стоял длинный, грубо сколоченный стол, заваленный колбами, пробирками, мензурками и горелками. Над столом висела вытяжка — самодельная, из ржавых труб и вентилятора, который работал с таким грохотом, что закладывало уши. В вытяжке, кипя и булькая, что-то варилось — густая, тёмно-зелёная жидкость, от которой исходил сладковатый, приторный запах, смешанный с резкой химической горечью. Химик стоял у стола, сгорбившись, и смотрел на кипящую жидкость так, как смотрят на любимого ребёнка, с любовью, с тревогой, с надеждой. Он был невысоким, худым, с лицом, которое трудно было назвать человеческим — слишком бледным, слишком гладким, с неестественно большими глазами и тонкими, бледными губами, которые никогда не улыбались. Волосы — жидкие, тёмные, с проседью, были стянуты на затылке в жалкий, тощий хвостик, из которого то и дело выбивались непослушные пряди. Руки его, тонкие, с длинными, нервными пальцами, покрытые сеткой мелких шрамов и химических ожогов — двигались постоянно, перебирая что-то, крутя, пробуя, смешивая.

— Ещё немного, — прошептал он, обращаясь к кипящей жидкости, — ещё чуть-чуть, и всё получится.

Он добавил в колбу какую-то белую, кристаллическую субстанцию — жидкость вспенилась, изменила цвет с тёмно-зелёного на ярко-синий, потом на фиолетовый, потом снова на зелёный, и удовлетворённо кивнул.

— Получится, — повторил мужчина громче, — обязательно получится...

В дверь постучали. Три удара, коротких, сухих и условленных. Химик замер, а его рука его, державшая пипетку, дрогнула, и несколько капель белого вещества упали на стол, оставив после себя мелкие, шипящие ожоги на деревянной поверхности.

— Входите, — сказал тот, не оборачиваясь.

Дверь открылась — с противным, долгим скрипом несмазанных петель — и в комнату шагнул человек. Он был молод — на вид лет тридцать, не больше, — но в его облике чувствовалась та особая, опасная зрелость, которая приходит к тем, кто с ранних лет играет по-крупному и привык выигрывать. Высокий, подтянутый, с мускулистым, атлетичным телом, которое не скрывала даже просторная одежда. Кожа его имела теплый, оливковый оттенок — наследие ионийских корней, которые он, впрочем, никогда не афишировал, потому что в Пилтовере такие вещи могли стать поводом для лишних вопросов.

Он двигался бесшумно — в этом помещении, где каждый шаг отдавался гулким эхом от кирпичных стен, его шагов не было слышно. Только шорох дорогой ткани, только лёгкий свист воздуха, рассекаемого быстрым, уверенным движением человека, который привык, чтобы ему уступали дорогу. Самым примечательным в его внешности была челюсть, золотая. Не крашеная под золото, не позолоченная — настоящая, из тяжёлого, дорогого металла, который тускло поблёскивал в мерцающем свете лабораторных ламп. Механический протез заменял ему нижнюю половину лица, аккуратно вписываясь в линию челюсти, и когда он говорил, золотые пластины двигались с лёгким, почти неслышным щелчком — напоминанием о том, что этот человек пережил нечто, что должно было его убить, но не убило.

Голова его была выбрита наголо с левой стороны — там, где когда-то росли волосы, теперь блестела гладкая, смуглая кожа, на которой виднелись мелкие, едва заметные шрамы и черные татуировки. С правой стороны чёрные, прямые волосы падали на лицо густой прядью, скрывая половину лба и брови. В этой асимметрии было что-то хищное, нарочитое — как будто он сам выбрал свой образ, чтобы пугать, чтобы запоминаться, чтобы те, кто видел его хотя бы раз, больше никогда не могли его забыть.

Глаза его — зелёные, холодные, с вертикальными, почти кошачьими зрачками — смотрели на Химика с выражением, которое можно было прочитать как «не подведи меня, или пожалеешь». Это были глаза человека, который видел слишком много и боялся слишком мало. Глаза, в которых читалась не просто жестокость, а расчётливая, холодная жестокость убийцы-профессионала, который убивает без ненависти, без страсти — просто потому, что это его работа. Он был одет с той особенной небрежной элегантностью, которую могли себе позволить только очень богатые люди — или те, кто хотел казаться очень богатым. Светло-серый жилет, расшитый золотыми нитями по вороту и карманам, был надет поверх тонкой, почти прозрачной рубашки цвета слоновой кости, через которую угадывались очертания мышц и, что было куда заметнее, татуировки — густые, чёрные, покрывающие грудь и плечи плотным, замысловатым узором. Поверх жилета — жёлто-чёрная куртка с золотыми заклёпками, накинутая на плечи, как плащ, как знак отличия, как напоминание о том, что этот человек может позволить себе носить то, что другим и не снилось.

Брюки — белые, в тонкую полоску, идеально отглаженные, с высоким, старомодным покроем — контрастировали с грязью и убожеством лаборатории, делая фигуру вошедшего ещё более чужеродной, ещё более неуместной в этом царстве химии и отчаяния. На ногах — чёрные лакированные туфли, которые блестели даже в этом тусклом свете, и на которых не было ни пылинки, ни капли грязи — как будто человек пролетел над улицей, а не шёл по ней. Руки его, покрытые чёрными перчатками без пальцев, с золотыми вставками на костяшках, лежали на поясе — расслабленно, небрежно, но всякий, кто хоть раз видел, как держат оружие профессионалы, понял бы: этот человек готов выхватить нож или пистолет быстрее, чем ты успеешь моргнуть. На поясе, между прочим, висела кобура — из чёрной, тиснёной кожи, с золотой застёжкой, — а в кобуре покоился изящный, но явно смертоносный револьвер с длинным стволом и барабаном, украшенным гравировкой.

Из кармана жилета свисала тонкая золотая цепочка — на конце её, чуть выше кармана, было видно что-то блестящее, похожее на зажигалку. Та самая, с которой он никогда не расставался. Его личная марка. Знак того, кто он есть.

Это был Финн.

Один из хим-баронов Зауна — молодой, амбициозный, опасный. Глава клана «Сликджо» — организации, которая специализировалась на устранении проблем всех видов: от тихого отравления до публичной расправы, от шантажа до поджогов. В свои тридцать с небольшим он успел пройти путь от уличного мальчишки до человека, которого боялись даже те, кто сам внушал страх. Когда-то, в совсем юном возрасте — настолько юном, что другие дети ещё играли в куклы и солдатиков, — Финн уже знал, что хочет править. Не просто выживать, а править. И он шёл к этой цели с пугающей, почти безумной целеустремленностью, переступая через трупы, предавая союзников, подставляя тех, кто доверял ему. Он был одним из тех, кто приветствовал приход Силко к власти. Финн смотрел на Силко и видел в нём идеального правителя — жестокого, умного, безжалостного. Того, у кого можно учиться. Того, кому можно служить, чтобы потом, когда придёт время, занять его место.

Время ещё не пришло. Но Финн готовился. Он всегда готовился.

— Ты один? — спросил Финн, и голос его, низкий, с хрипотцой, прозвучал в тесной лаборатории как раскат грома. Золотая челюсть двинулась, издав тихий, металлический щелчок — звук, от которого у Химика пробежали мурашки по спине.

— Один, — ответил Химик, наконец поворачиваясь, — как и договаривались.

Мужчина медленно обвёл комнату взглядом — зелёные глаза скользнули по столам, по колбам, по грязным стенам, по тряпкам, валяющимся на полу. На его лице — красивом, несмотря на золотые пластины, — не отразилось ни отвращения, ни презрения. Только холодный, профессиональный интерес оценщика, который определяет стоимость того, что видит.

— У меня есть для тебя заказ, — сказал он, не тратя времени на приветствия, — срочный, хорошо оплачиваемый.

Химик отставил пипетку в сторону, вытер руки о грязную тряпку, висевшую у него на поясе, и скрестил руки на груди. Жест защитный, закрытый — словно он пытался спрятать что-то внутри себя, не позволить этому человеку увидеть больше, чем нужно.

— Какой заказ?

— Мне нужна партия «Синей слезы». Двойная, к следующему полнолунию.

Химик неспеша обернулся, нахмурившись. «Синяя слеза» была его лучшим продуктом — мощным, чистым, почти не имеющим примесей. Но двойная партия за такой короткий срок… это было безумием. Это означало работу без сна, без отдыха, без единой минуты передышки. Это означало риск — риск ошибки, риск взрыва, риск того, что его лабораторию обнаружат силовики, которые только и ждут, когда он допустит промах.

— Это невозможно, — сказал он, — двойная партия требует времени, реагентов. Я не успею.

Финн шагнул ближе — и в этом шаге было что-то хищное, грациозное, как у зверя, который решил поиграть с добычей, прежде чем убить. Золотые заклёпки на куртке блеснули в свете ламп, татуировки на груди, видневшиеся сквозь прозрачную ткань рубашки, задвигались в такт дыханию.

— Успеешь, — сказал он тихо, и в этом тихом голосе прозвучала такая уверенность, что возражать было невозможно, — потому что тебе заплатят в три раза больше обычного. И потому что заказчик — человек, которому не отказывают.

— Кто заказчик?

Тот усмехнулся — механическая челюсть двинулась, обнажив на миг металлические детали, скрывавшиеся за золотом. В этой усмешке не было веселья, только превосходство.

— Не твоё дело, — ответил тот, вынимая из кармана зажигалку — ту самую, золотую, гравированную буквой «F». Он крутил её в пальцах — длинных, сильных, с идеальными ногтями, — и металл поблёскивал, отражая свет, отбрасывая маленькие, пляшущие зайчики на стены.

Химик опустил глаза. Он знал это правило — не спрашивать, кто, не спрашивать, зачем, не спрашивать, что будет, если откажешь. Просто делать, производить, отдавать, получать деньги и молчать.

— Тройная оплата, — повторил он, пробуя слово на вкус, — и реагенты? Ты обеспечишь меня реагентами?

— Всё необходимое будет доставлено завтра. Склад на Ржавом мосту, ты знаешь место.

— Знаю.

Финн кивнул, пряча зажигалку обратно в карман. На секунду свет упал на его лицо — и Химик увидел, как блеснули зелёные глаза, как дёрнулся золотой мускул на челюсти, как на лбу, под прядью чёрных волос, мелькнула крошечная, почти незаметная отметина — то ли шрам, то ли татуировка в виде руны.

— И ещё, — добавил старший, уже поворачиваясь к выходу, — не вздумай обмануть меня, Химик. Я не Силко. Я не буду предупреждать дважды. Один раз — и ты исчезнешь. Без следа, без имени, без надежды.

Он не повысил голос, не сделал угрожающего жеста. Просто сказал — и в этих словах было столько ледяной, спокойной жестокости, что Химик почувствовал, как колени его подгибаются.

— Я… я понял, — выдавил мужчина в халате.

Финн вышел. Дверь закрылась с тем же противным скрипом, и звук этот ещё долго стоял в ушах Химика, смешиваясь с бульканьем кипящей жидкости и грохотом самодельной вытяжки. Тот шёл по коридору — нет, не шёл, плыл, двигаясь с той неестественной, плавной грацией, которая бывает у хищников, знающих, что они — вершина пищевой цепочки. Света в коридоре было мало, но ему не нужен был свет — он знал эти стены, эти повороты, эти ступени, ведущие вниз, к выходу, к его экипажу, который ждал у подъезда. С ним были двое — телохранители, такие же, как он сам: молодые, опасные, в чёрных костюмах с глухими воротниками и с блестящими зажимами на поясах, где покоилось оружие. Они шли молча, на полшага позади, готовые в любой момент броситься вперёд, прикрыть, убить.

У выхода он остановился и достал зажигалку — щёлкнул, выпустив маленький, дрожащий язычок пламени, посмотрел на него сквозь прищуренные зелёные глаза.

— Скоро, — прошептал он, обращаясь к огню, — скоро всё изменится...

Финн затушил пламя, сунул зажигалку в карман и вышел в ночь.

***

Воздух в лаборатории становился тяжелее с каждой минутой. Не в физическом смысле — вентиляция здесь работала исправно, и хекс-генераторы поддерживали идеальный микроклимат, — а в эмоциональном. Том особом, который возникает, когда два человека находятся в замкнутом пространстве слишком долго, когда каждый из них несёт на своих плечах груз, который невозможно сбросить, и когда этот груз, невидимый, но осязаемый, начинает заполнять всё свободное пространство, вытесняя кислород, свет и саму возможность дышать полной грудью. Джейс работал у доски уже больше часа. Его рука с мелом двигалась быстро, почти судорожно, выводя формулы, которые в обычное время требовали спокойствия и сосредоточенности, но сейчас были похожи на поток сознания — неупорядоченный, лихорадочный, полный ошибок, которые он тут же стирал и писал заново, словно надеялся, что от многократного повторения истина сама откроется ему, как открывается математическое решение упрямому ученику после сотой попытки.

Виктор сидел за своим столом, но практически не работал. Он держал перо в руке — кончик его высох, оставляя на бумаге слабые, почти невидимые царапины, — и смотрел на Джейса. Не на доску, не на формулы, не на чертежи, а на самого мужчину— на его широкую спину, на то, как напряжены мышцы под тонкой рубашкой, на то, как он сжимает мел так сильно, что тот вот-вот треснет и рассыплется белой пылью на полу. Виктор знал это состояние. Он сам часто впадал в него, когда решение не приходило, когда время поджимало, а ответы, которые должны были быть очевидными, прятались где-то в глубине подсознания, издеваясь над ним, как школьные хулиганы издевались над хромым мальчиком из Зауна. Это состояние называлось «одержимостью». Хеймердингер называл его «профессиональным выгоранием». Виктор называл его «единственным способом выжить».

— Джейс, — сказал он негромко.

— Мг-м.

— Отойди от доски.

— Сейчас, я почти...

— Джейс.

Голос Виктора был тихим, но в нём появилась та особенная, стальная нотка, которая не терпела возражений. Джейс замер, мел застыл в дюйме от чёрной поверхности, и на секунду в лаборатории воцарилась полная, абсолютная тишина — даже дождь за окном, казалось, притих, затаил дыхание.

— Отойди от доски, — повторил юноша, уже мягче, почти устало, — ты пишешь ерунду, посмотри сам.

Мужчина отступил на шаг, потом на два, и посмотрел на то, что написал. Формулы, которые еще десять минут назад казались ему стройными и логичными, теперь выглядели как бессвязный набор символов — где-то пропущены коэффициенты, где-то нарушена последовательность, где-то стоят знаки, которые не имели смысла в этом контексте.

— Чёрт, — выдохнул он, проводя рукой по лицу. Мел оставил белую полосу на щеке, сделав его похожим на клоуна — грустного, уставшего клоуна, который давно забыл, зачем он вообще вышел на арену.

— Усталость, — сказал темноволосый, откладывая перо, — ты не спал двое суток, Джейс. Я считал.

— Ты считал мои часы сна? — он повернулся к нему, и в его глазах мелькнуло что-то — раздражение, может быть, или обида, или просто усталость, которая не позволяла нормально реагировать на окружающий мир, — ты серьёзно?

— Я всегда серьёзен, — ответил тот, — ты должен это знать. И да, я считал. Потому что кто-то должен следить за твоим здоровьем, раз ты сам этим не занимаешься.

— Я не ребёнок, Виктор.

— Я и не говорю, что ты ребёнок. Я говорю, что ты идиот. Гениальный, талантливый, но идиот. Потому что если ты умрешь от истощения, все твои гениальные идеи умрут вместе с тобой. А я, знаешь ли, вложил в них слишком много времени, чтобы позволить этому случиться.

Джейс хотел возразить — открыл рот, вдохнул, приготовил слова, — но не сказал ничего. Потому что Виктор был прав. Как всегда. Как во всём. Эта его способность — всегда быть правым, даже когда хотелось его ненавидеть за эту правоту — одновременно бесила и успокаивала.

— Ладно, — сдался коротковолосый, бросая мел в лоток, — ладно, ты победил. Я сделаю перерыв. Но только потому, что тебе, очевидно, требуется моральная поддержка, а не потому, что я устал.

— Конечно, — он усмехнулся — той своей редкой, почти неуловимой усмешкой, которая появлялась на его губах только в самые тёплые моменты, когда он позволял себе быть не учёным, а просто человеком, — ты абсолютно прав. Это я слабый, немощный инвалид нуждаюсь в твоей поддержке. Принеси мне чаю, Джейс. И печенья, и плед, и может быть, почитай сказку на ночь, чтобы я заснул спокойным сном.

— Очень смешно, — буркнул Талис, но в его голосе уже не было той напряжённости, что была минуту назад. Он подошёл к электрической плитке в углу лаборатории, которую они поставили назло всем правилам пожарной безопасности, и налил воду в старый, помятый чайник, который помнил ещё времена до хекс-технологии, — сладкий или без?

— Без. Сахар убивает мозг.

— У тебя уже нечего убивать, — мужчина щёлкнул рубильником, и плитка загудела, нагреваясь, — твой мозг давно мертв от переутомления, ты просто не заметил.

— Возможно, — согласился парень, откидываясь на спинку стула и закрывая глаза, — возможно, ты прав. Но тогда почему ты всё ещё слушаешь мёртвый мозг? Разве это не делает тебя глупее?

— Это делает меня верным другом, — ответил Джейс, и в его голосе вдруг послышалась такая искренность, что Виктору стало не по себе, — верный друг, который слушает даже мёртвые мозги. Потому что, знаешь, даже в мёртвом мозге есть крупица мудрости. Особенно если этот мозг принадлежит тебе.

Темноволосый открыл глаза и посмотрел на Талис — на его широкую спину, согнутую над плиткой, на его взлохмаченные чёрные волосы, на мел, оставшийся на щеке белым пятном, — и почувствовал то, что чувствовал всё чаще в последнее время. Благодарность. Острую, почти болезненную благодарность, которая не находила выхода, потому что слова были слишком слабыми, чтобы выразить её, а поступки — слишком мелкими.

— Спасибо, — сказал он тихо, почти беззвучно.

— За что? — мужчина обернулся, и его лицо — с белой полосой на щеке, с тёмными кругами под глазами, с этой вечной, почти детской наивностью во взгляде — было таким открытым, таким настоящим, что у Виктора перехватило дыхание.

— За... за то, что ты есть, — сказал Виктор и тут же пожалел об этом, потому что слова прозвучали слишком пафосно, слишком театрально, слишком...странно.

Джейс улыбнулся. Не той улыбкой, которую он использовал на встречах с инвесторами — широкой, уверенной, ослепительной, — а другой. Простой, человеческой, усталой, но тёплой.

— Ты становишься сентиментальным, Виктор. Это болезнь? Мне позвать врача?

— Иди ты в задницу, Талис, — ответил тот без раздражения, и оба рассмеялись — негромко, устало, но искренне, так, как могут смеяться только люди, которые прошли через огонь и воду и знают, что в этом мире есть вещи поважнее, чем научные достижения и признание Совета.

Чайник закипел. Коротковолосый заварил чай — обычный, чёрный, без всяких церемоний, — разлил по двум кружкам (свою он взял синюю, с треснувшим краем, а Виктору дал старую, керамическую, с выцветшим рисунком, который когда-то изображал цветы), и они сели напротив друг друга — один на стул, второй на край стола, потому что нормальных стульев в лаборатории было всего два, и один из них, тот, что принадлежал Виктору, был занят. Чай был горячим. Слишком горячим. Виктор обжёг язык, но не показал вида — он давно привык к боли, она была его постоянной спутницей, и ещё одна маленькая ожогов было просто каплей в море.

— Думаешь, инспекция что-то даст? — спросил Джейс, грея ладони о кружку. Напиток отбрасывал пар, поднимающийся к потолку причудливыми, извивающимися змейками, и в этом паре было что-то гипнотическое, почти магическое — то, что успокаивало нервы и заставляло мысли течь медленнее, плавнее.

— Что-то даст всегда, — ответил Виктор, — вопрос — что именно. Может быть, найдут вора. Может быть, нет. Может быть, заодно найдут что-то другое — то, что не нужно находить. То, что разрушит жизни невиновных людей, просто потому, что кому-то нужно показать результат.

— Ты думаешь, они найдут что-то против нас?

— Я думаю, что всегда можно найти что-то против кого-то, если достаточно сильно этого захотеть, — парень сделал глоток и поморщился — чай был всё ещё слишком горячим, — поставил кружку на стол, — вопрос в том, захотят ли они..

— Кто — «они»?

— Совет. Те, кто отдаёт приказы. Те, кто решает, кому можно доверять, а кому — нет, — Виктор посмотрел на Джейса долгим, тяжёлым взглядом, — Ты ведь знаешь, Джейс, не все в Совете рады нашему сотрудничеству. Не все хотят, чтобы хекс-технология развивалась так быстро. Некоторые... некоторые предпочли бы, чтобы всё оставалось как есть. Чтобы монополия на магию принадлежала им, а не всему Пилтоверу.

Джейс молчал. Он знал это. Знал, потому что сам присутствовал на заседаниях, где советники в роскошных мантиях спорили о будущем города, а на самом деле думали только о своём кошельке. Знал, потому что его собственный наставник — Хеймердингер — предупреждал его об этом ещё в первый день их знакомства: «Прогресс, Джейс, это не только наука. Это политика. И политика грязнее любой химической лаборатории».

— Может быть, — сказал он наконец, — нам стоит быть осторожнее.

— Мы всегда осторожны, — возразил темноволосый, — проблема в том, что осторожность не спасает от пули, которой ты не видишь. Или от интриги, которую ты не можешь просчитать.

Они снова замолчали. Чай остывал в кружках, пар поднимался всё слабее, и в лаборатории снова стало тихо — только капли дождя барабанили по стеклу, да вентиляция гудела где-то за стеной, невидимая, но вездесущая, как сама судьба. Стук в дверь заставил их вздрогнуть.

Это был не громкий стук — скорее вежливый, деликатный, почти неуверенный, — но в тишине лаборатории он прозвучал как выстрел. Джейс и Виктор переглянулись. Кто мог прийти к ним в такое время? Инспекция должна была начаться только завтра утром, а все, кто имел доступ в эту часть Академии, знали, что лаборатория Талиса и Виктора — это закрытая территория, куда без приглашения не суются даже уборщики.

— Откроешь? — спросил юноша тихо, покосившись в сторону двери.

— А ты как думаешь? — Талис поставил кружку на стол, подошёл к двери, замер на секунду — старая привычка, выработанная ещё во времена, когда он был студентом и боялся, что любой, кто войдёт, окажется кредитором, пришедшим напомнить о долгах, — кто там?

— Это я, — раздался приглушённый голос за дверью, — Хеймердингер. Можно войти?

Джейс выдохнул — с облегчением, смешанным с тревогой. Хеймердингер в их лаборатории в такое время — это было необычно. Профессор хоть и был их наставником и другом, редко спускался на шестой этаж после заката — его йордльский организм требовал больше сна, чем человеческий, и он обычно удалялся в свои покои ещё до того, как в окнах Академии зажигались первые хекс-лампы.

— Да, конечно, — мужчина открыл дверь.

Хеймердингер стоял на пороге, маленький, сгорбленный, в своём обычном тёмно-синем халате, который был ему велик на несколько размеров — такой большой, что подол волочился по полу, а рукава свисали ниже пальцев. В руках он держал папку с бумагами — толстую, кожаную, с медными уголками, такую, в которой обычно хранили самые важные документы. Его голубые глаза были серьёзны, почти печальны.

— Профессор? — Виктор попытался встать, опираясь на трость, но Хеймердингер жестом остановил его.

— Сиди, Виктор, сиди, — сказал он, входя в лабораторию и закрывая за собой дверь, — я ненадолго. Просто хотел... поговорить. До того, как начнётся официальная инспекция. До того, как сюда ворвутся люди в форме с блокнотами и подозрениями.

Он подошёл к столу, положил на него папку, стащил с ближайшего стула какие-то чертежи (смахнул их на пол небрежно, что было совсем на него не похоже) и уселся, свесив ноги — маленькие, мохнатые, в домашних тапочках, которые он, видимо, забыл сменить на уличные туфли.

— Выглядите вы оба ужасно, — сказал тот без обиняков, — когда вы в последний раз ели?

— Сегодня, — ответил коротковолосый, возвращаясь на своё место, — утром.

— Утром? — Хеймердингер поднял бровь, и его усы возмущённо задрожали, — сейчас уже почти полночь, Джейс. Что значит «утром»?

— Учёные спят, профессор? — вставил второй парень, и в его голосе снова мелькнула та усмешка — горькая, но мягкая, — я думал, это запрещено уставом Академии.

— Остроумно, Виктор, — Хеймердингер посмотрел на него долгим взглядом, и в этом взгляде было столько всего — и усталость, и тревога, и та особая, старческая забота, которая одновременно и умиляет, и раздражает, потому что напоминает о том, что ты всё ещё ребёнок для тех, кто прожил дольше тебя на несколько сотен лет, — но остроумие не заменит тебе здоровье. Ни твоё, Джейса, ни моё. Особенно твоё, Виктор.

Йордл замолчал и достал из кармана халата очки в толстой роговой оправе (не хекс-очки, не академические, а обычные, купленные на рынке лет пятьдесят назад), надел их и начал перебирать бумаги в папке.

— Я пришёл поговорить о краже, — сказал он, не поднимая глаз, — и о том, что за ней последует. Вы оба знаете, что Совет нервничает. Знаете, что подозрения падают на Академию. И вы, как мои лучшие ученики, как мои... — он запнулся, подбирая слово, — как мои друзья, имеете право знать, что происходит на самом деле.

— На самом деле? — переспросил Джейс, наклоняясь вперёд, — вы знаете что-то, что не знаем мы?

— Я знаю много чего, — Хеймердингер поднял на него глаза, и за толстыми стёклами очков его голубые зрачки казались огромными, почти пугающими, — и большую часть этого знания я предпочёл бы не знать. Кража... она не случайна. Кто-то знал, где лежат кристаллы. Кто-то знал код от хранилища. Кто-то знал, когда охрана меняет караулы. Это был не обычный вор. Это был кто-то изнутри.

— Кто-то из Академии? — Виктор подался вперёд, его тонкие пальцы сжали подлокотники стула с такой силой, что побелели костяшки.

— Из Академии или из Совета, — ответил старший, — Разницы почти нет. Мы все здесь — одна большая семья, которую раздирают внутренние противоречия, амбиции и жажда власти. И пока эти противоречия не будут разрешены, никто не будет в безопасности.

Он отложил бумаги, снял очки, протёр их подолом халата — старый, привычный жест, который он делал всегда, когда был взволнован или расстроен, — и посмотрел на своих учеников долгим, почти отчаянным взглядом.

— Я хочу, чтобы вы были осторожны, — сказал йордл тихо, — Осторожнее, чем обычно. Не давайте повода для подозрений. Не делайте ничего, что может быть истолковано против вас. И, пожалуйста... — он запнулся, сглотнул, и его адамово яблоко — маленькое, почти незаметное в густой шерсти — дёрнулось, — пожалуйста, не дайте этой истории разрушить то, что вы строите. Ваша работа слишком важна. Для меня, для города, для будущего.

Джейс и Виктор молчали. Потом Джейс поднялся, подошёл к Хеймердингеру, положил руку на его маленькое, мохнатое плечо — осторожно, боясь раздавить, боясь обидеть, боясь, что это прикосновение будет воспринято как покровительство.

— Мы будем осторожны, профессор, — сказал он, — обещаю.

— Обещания, — Хеймердингер усмехнулся, и в его усмешке была та особая, древняя горечь, которая появляется у тех, кто давал и получал слишком много обещаний и видел, как большинство из них разбиваются о реальность, — обещания ничего не стоят, Джейс. Поступки — да. Но не обещания. Однако... я принимаю твоё обещание. Потому что мне нужно во что-то верить. А вера в вас — это, пожалуй, единственное, что у меня осталось.

Он поднялся со стула, взял папку с бумагами, подошёл к двери. На пороге остановился, обернулся — маленький, сгорбленный, с торчащими из-под халата мохнатыми тапочками.

— И ещё, — сказал старший, — Передайте... передайте моё почтение вашему... другу. Тому, который внизу. Тому, который ходит с тростью и не боится смотреть в лицо тьме. Скажите ему, что старый йордл помнит. И что он не забыл. И что, если понадобится — он знает, где меня найти.

Он вышел, и дверь за ним закрылась — тихо, почти бесшумно, как и было свойственно всем его движениям Джейс и Виктор снова остались одни.

— О чём это он? — спросил Талис, глядя на закрытую дверь, — какой друг? Кто ходит с тростью?

Темноволосый молчал. Он смотрел на свои руки — тонкие, бледные, с грязными ногтями, — и думал о том, что Хеймердингер знает больше, чем говорит. Гораздо больше. И что этот "друг", о котором он упомянул, возможно, единственный, кто может помочь им, когда всё пойдёт прахом.

— Неважно, — сказал он наконец, — неважно, Джейс. Давай работать. Времени мало.

Он взял перо, обмакнул в чернила и снова склонился над бумагой. Коротковолосый посмотрел на него, пожал плечами и вернулся к доске.

***

В пограничном отделении время тянулось иначе.

Здесь не было хекс-часов, отбивающих секунды с механической точностью, не было солнечных лучей, ползущих по паркету и отмечающих смену часа за часом. Здесь время измерялось другими вещами: количеством выкуренных сигарет, глотков остывшего кофе, скрипом половиц под ногами дежурных, сменяющих друг друга с мрачной, почти ритуальной торжественностью. И ещё — дыханием. Тем особенным, хрипловатым звуком, который издавали лёгкие человека, когда он спал, и который был единственным напоминанием о том, что жизнь продолжается, даже когда кажется, что она остановилась навсегда.

Каптёрка Бензо — маленькая, тесная комнатушка в самом конце коридора, где пахло старой кожей, машинным маслом и ещё чем-то сладковато-приторным, исходившим от бесчисленных банок с гуталином и воском для обуви, — превратилась в убежище. Вандер сидел на полу, привалившись спиной к холодной бетонной стене, и смотрел на Алана. Тот спал, свернувшись калачиком на старом, видавшем виды матрасе, который Бензо держал для таких вот экстренных случаев — когда офицеры возвращались с заданий настолько вымотанными, что у них не было сил дойти до казармы. Матрас был тощим, пружины впивались в спину, наволочка пахла нафталином³ и чьим-то потом, но Кэмпбелл, кажется, не замечал этих неудобств. Он спал глубоко, тяжело, с открытым ртом и расслабленным, почти детским лицом, на котором больше не было той болезненной, землистой бледности, что преследовала его после возвращения из Нижней Галереи. Кожа его в тусклом свете единственной лампы казалась фарфоровой — гладкой, холодной, почти прозрачной, с синеватыми прожилками вен на висках и тонкой шее. Белые волосы разметались по подушке, наволочке, мокрыми прядями; он так и не высушил их после дождя, и теперь влага медленно испарялась, оставляя на ткани тёмные, расплывчатые пятна. Ресницы — беловатые, почти как первый снег, — дрожали время от времени, словно во сне он видел что-то, что заставляло его нервничать даже в забытьи.

Вандер смотрел на него и думал. Он думал о том, что этот мальчишка — а для мужчины Алан был именно мальчишкой, несмотря на свои двадцать семь, — сделал сегодня то, на что многие опытные силовики не решались. Он не сломался, не закричал, не побежал. Он смотрел на смерть, на грязь, на ту самую изнанку мира, о которой в учебниках пишут красивыми, чистыми словами, и не отвел взгляда. Да, он дрожал. Да, его вырвало за углом котельной, когда Вандер отвернулся, делая вид, что не замечает. Да, его голос сорвался на фальцет, когда он позвал Вандера по имени в тот момент, когда из тьмы выступила фигура с ножом.

Но он не сбежал. И это было главным.

Вандер помнил свой первый раз. Ему было тринадцать, когда он впервые увидел, как умирает человек. Не в больнице, не в морге — в переулке, воняющем мочой и гнилыми овощами, куда он забрёл в поисках еды. Мужчина — тогда он не знал его имени, не знал, откуда он, не знал, за что его убивают, — лежал на земле, и из его горла текла кровь. Не алая, как в книгах, не яркая, как в театральных постановках, а тёмная, почти чёрная, густая, как патока. Она растекалась по булыжникам, собиралась в лужи, и в ней отражалось серое, низкое небо Зауна — такое же грязное, такое же умирающее, как и сам человек. Тот мужчина смотрел на Вандера. Смотрел прямо в глаза, не моргая, не отводя взгляда, и в его взгляде не было страха. Была только тоска — бесконечная, всеобъемлющая тоска по чему-то, что нельзя вернуть, нельзя купить, нельзя отнять силой.

А потом его глаза потухли. И Вандер стоял над ним, сжимая в кулаке пустую банку из-под консервов (единственное оружие, которое у него было), и чувствовал, как внутри него что-то переворачивается, ломается, перестраивается навсегда, делая его тем, кем он стал. Он не плакал тогда. Не вырвало его. Но с того дня он перестал быть ребёнком. И эта потеря — потеря детства, потеря наивности, потеря веры в то, что мир справедлив — была, возможно, самой большой потерей в его жизни. Больше, чем мать. Больше, чем друзья, погибшие в войнах, которые он не мог предотвратить. Больше, чем всё остальное, что он потерял за долгие годы.

Алан, с его открытой улыбкой, с его детской радостью, с его странной, неуместной добротой — он ещё не потерял это. Он всё ещё верил. Он всё ещё улыбался. И Вандер, глядя на его спящее лицо, вдруг понял, что готов сделать всё, чтобы эта улыбка не исчезла. Чтобы эти голубые глаза не потухли, как глаза того мужчины в переулке, много лет назад. Но он ничего не мог с этим сделать. Потому что такие вещи не решаются силой. Такие вещи не решаются вообще — они случаются сами по себе, и ты можешь только наблюдать, как мир ломает человека, и не иметь возможности вмешаться.

— Бензо, — позвал он негромко, не повышая голоса, чтобы не разбудить младшего офицера.

Кладовщик, сидевший в углу каптёрки на старом, расшатанном стуле и делавший вид, что читает потрёпанную газету (хотя на самом деле он дремал, прикрыв глаза и время от времени вздрагивая всем телом), поднял голову. Его лицо — морщинистое, с глубокими заломами вокруг рта и глаз, покрытое редкой, жёсткой щетиной, — выражало привычное недовольство, но не было враждебным. Бензо недолюбливал всех, но Вандера уважал — настолько, насколько старый, битый жизнью человек вообще мог кого-то уважать.

— М?

— У тебя есть чай? Горячий. И что-нибудь поесть. Он проснётся — будет голодный.

Бензо посмотрел на спящего альбиноса, потом на Вандера, потом снова на парня. В его глазах мелькнуло что-то — удивление, может быть, или насмешка, или даже лёгкое, едва заметное уважение.

— У меня есть суп, — сказал он, откладывая газету, — вчерашний. Картошка, морковь, немного мяса и хлеб. Чёрствый, но съедобный. Чай — есть, заварю.

— Спасибо.

— Не благодари, — буркнул полноватый мужчина, поднимаясь, — я не из жалости делаю. Просто, если он сдохнет от голода в моей каптёрке, мне придётся писать кучу рапортов. А я ненавижу рапорты.

Он вышел, громко топая — нарочно, чтобы показать, что ему плевать, спит кто-то или нет, — но дверь закрыл за собой тихо, почти бесшумно. Темноволосый усмехнулся — одними уголками губ, — потому что знал: Бензо притворяется. Старый хрыч был добрее, чем хотел казаться, но его доброта была скрыта под такими толстыми слоями цинизма, что её могли разглядеть только те, кто сам прошёл через то же самое. В каптёрке снова стало тихо. Вандер вытянул ноги — они затекли от долгого сидения на полу, — и услышал, как хрустнули колени. Старость. Она приходила не постепенно, как думают молодые, а вдруг — одним утром ты просыпаешься и понимаешь, что твоё тело больше не слушается тебя так, как раньше. Что каждый шаг требует усилия, каждый вздох — концентрации, каждая мысль — времени, которого и так не хватает.

Он посмотрел на свои руки. Грубые, шершавые, покрытые сеткой мелких шрамов и въевшейся грязью, которую уже не отмыть. Эти руки держали оружие, которое убивало. Эти руки сжимали горла врагов, которые хотели убить его первыми. Эти руки вытаскивали раненых из огня и закапывали мёртвых в землю, которая никогда не была мягкой. В этих руках не было ничего, кроме силы и грубости. Но сегодня они шили. Сегодня они заклеивали пластырями чужие пальцы. Сегодня они держали за плечо парня, который смотрел на смерть и не отвел взгляда.

— Ты меняешься, Вандер, — прошептал он сам себе, — или нет?

Он не знал ответа.

Алан заворочался во сне — белые волосы сдвинулись, открывая лоб с тонкой, почти незаметной сеткой вен, — и что-то пробормотал. Невнятное, бессвязное, похожее на обрывки разговора, который он вёл во сне с кем-то, кто не существовал в реальности. Мужчина прислушался, но разобрать слова не смог — только интонацию, тревожную, почти паническую, как у человека, который тонет и зовёт на помощь.

— Тихо, — сказал он, неосознанно протягивая руку и кладя её на плечо младшего, — тихо, всё хорошо. Ты в безопасности..

Прикосновение подействовало мгновенно — юноша перестал метаться, его дыхание выровнялось, а лицо расслабилось, приняв то самое, почти детское выражение, которое так не вязалось с формой силовика, висевшей на спинке стула. Он снова стал похож на того, кем был до спуска в Галерею, хрупким, странным, слишком живым для этого мёртвого, казённого места. Вандер убрал руку, но тепло от прикосновения осталось — на пальцах, на ладони, на запястье, где бился пульс, чуть учащённый, но спокойный.

Он снова подумал о матери.

«Ты должен быть лучше, — говорила она, когда он уставал и хотел бросить, — ты должен вырваться отсюда. Ты должен стать тем, кого будут бояться и уважать. Ты должен, Вандер. Я не для того рожала тебя в этой грязи, чтобы ты в ней же и сдох».

Она не дожила до того дня, когда он вырвался. Не дожила до того дня, когда он стал силовиком — человеком, которого боялись и уважали. Она умерла за два года до этого, в своей кровати, в общежитии, где на двадцать квадратных метров ютились три семьи, так и не узнав, что её сын выполнил её наказ. Вандер иногда думал: увидела бы она его сейчас, гордилась бы? Или, может быть, отвернулась бы в ужасе, увидев, во что превратился её мальчик — в машину для убийств, в орудие закона, который сам по себе был несправедлив?

Он не знал. И, наверное, никогда не узнает.

Дверь открылась — Бензо вернулся с подносом, на котором стояли две кружки с дымящимся чаем, тарелка с супом (накрытая второй тарелкой, чтобы не остыл), и ломоть чёрного, плотного хлеба, намазанный чем-то жёлтым, похожим на масло, но маслом не являвшимся.

— Ешь, — сказал мужчина, ставя поднос на пол рядом с темноволосым, — сам. Парень поест, когда проснётся. А тебе нужно подкрепиться. Ты выглядишь так, будто сам готов упасть в обморок.

— Я в порядке, — возразил Вандер, но взял одну кружку и сделал глоток.

Чай был горячим, крепким, почти чёрным, с добавлением какого-то травяного настоя, который его друг держал в секрете и никому не раскрывал его состав. Вкус был горьковатым, с оттенком мяты и ещё чего-то неуловимого, напоминающего о лете — о том времени, которого в этом месте никогда не было, но о котором можно было мечтать, закрыв глаза.

— Спасибо, — сказал он, и на этот раз в его голосе было что-то большее, чем простая вежливость.

Бензо кивнул, сел на свой стул, снова взял газету, но читать не стал — просто смотрел в одну точку на стене, где трещина в штукатурке напоминала очертаниями карту неведомой страны.

— Вандер, — сказал он после долгого молчания.

— М-м?

— Этот парень... — он кивнул на спящего Алана, — он не такой, как мы. Он... другой. Ты это понимаешь?

— Понимаю.

— Он не выживет здесь. Не в этом отделении, не в этой работе. Он слишком... мягкий. Такие, как он, не живут долго. Они либо ломаются, либо умирают. И, если честно, я не знаю, что хуже.

Мужчина молчал. Он знал, что Бензо прав. Знал это так же хорошо, как знал, что дождь за окном никогда не прекратится, а тьма в Зауне никогда не рассеется. Но знание и принятие — разные вещи. И Вандер не был готов принять тот факт, что Алан, этот странный, открытый, почти прозрачный человек, может исчезнуть — так же, как исчезали все хорошие, светлые вещи в этом проклятом городе.

— Может быть, — сказал он наконец, — мы ошибаемся. Может быть, он крепче, чем кажется.

— Крепче, — повторил тот, и в его голосе послышалась горькая усмешка, — знаешь, что говорит старая заунская поговорка? «Крепкий — не значит живучий. Живучий — тот, кто умеет сгибаться, но не ломаться». А твой парень... он не гнётся. Он стоит прямо, как столб. И когда ветер усилится — а он усилится, Вандер, всегда усиливается, — этот столб просто переломится пополам. Потому что не умеет наклоняться. Не умеет прижиматься к земле, не умеет выжидать.

Вандер поставил кружку на пол, отодвинул поднос с нетронутым супом — аппетит пропал, — и посмотрел на Бензо долгим, тяжёлым взглядом.

— Я научу его, — сказал сероглазый, — я научу его наклоняться, прижиматься, выжидать. Я сделаю так, чтобы он выжил. Потому что если я не сделаю — никто не сделает.

Полноватый хотел возразить — Вандер видел, как шевельнулись его тонкие, бледные губы, как напряглись мышцы на шее, — но не сказал ничего. Просто отвернулся к окну, за которым всё так же моросил дождь, и замер, превратившись в статую — старую, потрёпанную, но всё ещё хранящую тепло жизни. Алан спал. Его дыхание было ровным, спокойным, почти неслышным — только иногда, когда во сне он вздыхал, из груди вырывался тихий, похожий на стон звук, который заставлял Вандера напрягаться, готовясь к худшему. Но худшее не приходило. Юноша просто спал — восстанавливал силы, залечивал раны, которые были не на теле, а внутри — в том месте, которое называется душой и которое у людей его типа было слишком большим и слишком уязвимым.

Старший взял суп. Он не был голоден — его желудок давно привык к пустоте, — но Бензо старался, и Бензо не стоило обижать отказом. Суп оказался на удивление вкусным — картошка разварилась, морковь давала сладость, а мяса было больше, чем он ожидал, учитывая скупость кладовщика. Он ел медленно, не торопясь, наслаждаясь каждым глотком, хотя вкус почти не чувствовал — только тепло, которое разливалось по пищеводу и оседало где-то внизу, наполняя пустоту, о которой он старался не думать.

Когда он доел,младший офицер всё ещё спал. Мужчина поставил пустую тарелку обратно на поднос, сполоснул кружку остатками чая, сделал последний глоток и откинул голову к стене, закрывая глаза. Он не собирался спать. Он собирался просто посидеть — минуту, две, пять, — подождать, пока младший проснётся, и отвести его в казарму, где тот сможет лечь нормально, на настоящую кровать, с чистым бельём и подушкой, которая не пахнет нафталином³ и чужим потом.

Но усталость взяла своё. Она подкралась незаметно — как всегда, как всю его жизнь, — навалилась на плечи тяжёлым, тёплым грузом, и Вандер почувствовал, как его веки становятся свинцовыми, а мысли — вязкими, медленными, почти неслышными. Он не боролся. Он никогда не боролся со сном — сон был единственным врагом, с которым он был готов заключить перемирие, потому что без сна он бы умер, а умирать он пока не собирался.

— Вандер, — услышал он сквозь дрёму. Голос был тихим, едва слышным, но он узнал его — узнал бы из тысячи, из миллиона, потому что этот голос был единственным в этом мире, который говорил с ним не как с солдатом, не как с орудием, не как с монстром, а как с человеком.

— М-м? — он открыл глаза.

Альбинос сидел на матрасе, поджав колени к груди и обхватив их руками. Его лицо было всё ещё бледным, но уже не тем, болезненным оттенком, а обычным для него — фарфоровым, но живым, более смуглее. Глаза его были открыты и смотрели на мужчину с тем выражением, которое Вандер уже начинал узнавать: смесь благоговения, благодарности и страха — не перед Вандером, а перед тем, что Алан чувствовал, но не мог назвать.

— Ты спал, — сказал парень.

— Нет, — ответил тот, — я отдыхал. Это разные вещи.

— Ты храпел.

— Я не храплю.

— Храпел, — повторил офицер, и в уголках его губ появилась та самая улыбка — слабая, но настоящая, — от которой у Вандера внутри что-то переворачивалось, — немного, правда, но это было мило.

Вандер хотел возмутиться — он не храпел, никогда не храпел, это противоречило его природе, — но увидел улыбку Алана, и слова застряли в горле.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он вместо этого.

— Нормально, — юноша опустил взгляд на свои руки без перчаток. которые успел снять и положить рядом — заклеенные пластырями пальцы, теперь уже грязные, с налипшей пылью и чёрной копотью, — голова немного кружится и в ушах шумит.. Но это пройдёт.

— Пройдёт, — согласился мужчина, — хочешь есть? Бензо сварил суп.

— Суп? — Кэмпбелл удивлённо поднял брови, — Бензо? Который вечно ворчит и никому не даёт лишнюю куртку?

— Он самый.

— И он сварил суп?

— Для тебя.

Младший замолчал, хлопая беловатыми ресницами. Он смотрел на поднос с остывшим чаем (вторую кружку, ту, что предназначалась ему, Вандер так и не выпил, — она стояла на подносе, тёмная, почти чёрная, покрытая тонкой плёнкой), на тарелку, накрытую второй, чтобы не остыл суп, на хлеб, намазанный жёлтой пастой, — и его глаза стали влажными. Не от слёз, нет, — он не плакал, — а от той внутренней влаги, которая выступает, когда человек понимает, что о нём заботятся. Не потому, что должны. Не потому, что приказали. А потому, что хотят. Потому что он кому-то нужен.

— Я не заслужил этого, — сказал он тихо.

— Никто ничего не заслуживает, — ответил темноволосый, поднимаясь с пола и почесал некоторую растительность на лице. Хрустнули колени, хрустнула спина, отозвалась болью старая рана в боку, но он не подал виду, — ты просто получаешь то, что получаешь. Ешь. Потом поговорим.

Он взял поднос, поставил его на табуретку рядом с парнем, и отошёл к двери, прислонившись плечом к косяку. Алан посмотрел на суп, на хлеб, на чай, потом на Вандера — долгим, изучающим взглядом, — и начал есть. Медленно, осторожно. Каждую ложку он нёс ко рту так, будто боялся уронить, будто это была не еда, а что-то драгоценное, что могло разбиться от неосторожного движения. Жевал он тоже медленно, задумчиво, не глотая сразу, а словно пробуя вкус, запоминая его, чтобы потом, когда снова придёт голод, вспомнить и улыбнуться.

Вандер смотрел на него и думал о том, что этот парень — этот странный, хрупкий, слишком живой человек — стал для него чем-то большим, чем просто сослуживец. Чем-то, чему у него даже не было названия. И это пугало его больше, чем трупы в Галерее, больше, чем хекс-кристаллы, больше, чем Маркус с его тайнами и инспекциями. Потому что Вандер не умел привязываться. Не умел любить. Не умел быть тем, кто нужен кому-то, кроме себя самого.

Но, глядя на альбиноса, который ел вчерашний суп на тощем матрасе в каптёрке Бензо, он чувствовал, как внутри него, глубоко, на самом дне, где хранились все те чувства, которые он похоронил много лет назад, что-то шевелится.

Что-то тёплое.

Что-то живое.

Что-то, чему он не дал бы погибнуть, даже если бы для этого пришлось сражаться со всем миром.

— Вандер, — сказал Алан, отодвигая пустую тарелку.

— М-м?

— Спасибо.

Вандер хотел сказать что-то — неважно что, — но не смог. Просто кивнул, отвернулся к окну, за которым всё так же шёл дождь, и закрыл глаза, слушая, как где-то вдалеке, в ночном, тёмном городе, продолжается жизнь. Так, он пробыл в своих мыслях некоторое время.

Парень доел суп до последней капли, вытер тарелку ломтем хлеба — с той особенной, почти ритуальной тщательностью, которая бывает либо у очень голодных людей, либо у тех, кто в детстве знал, что такое пустой желудок и пустой стол, — и отодвинул поднос в сторону. Хлеб он съел отдельно, маленькими кусочками, отщипывая их пальцами и отправляя в рот не торопясь, будто хотел продлить удовольствие, растянуть его на как можно большее время. Вандер смотрел на него из полумрака у двери, скрестив руки на груди. Свет единственной лампы — тусклой, жёлтой, с мерцающей нитью накаливания, которая вот-вот должна была перегореть, — падал на лицо офицера, делая его похожим на старинный портрет: бледное, тонкое, с резкими тенями под скулами и глубокими впадинами у глаз, но живое, тёплое, настоящее.

— Наелся? — спросил мужчина.

— Да, — альбинос кивнул, облизнул губы — на них осталась жирная плёнка от супа, — и провёл тыльной стороной ладони по рту, по-детски, неловко, будто забыл, что существуют салфетки, — спасибо Бензо. И тебе, за то, что... ну, за всё.

— Не за что, — ответил тот, и это было правдой. Он не сделал ничего особенного — просто был рядом. Просто не дал парню разбиться в первые минуты после того, как тот увидел настоящую жизнь. Просто подставил плечо. Просто не ушёл. Разве это подвиг? Разве это то, за что нужно благодарить?

Младший смотрел на него, и в его глазах — этих ярких, голубых, неестественно светлых глазах — было что-то, что Вандер не умел читать. Не страх, не благодарность, не облегчение. Что-то другое. Что-то, чему он боялся дать имя, потому что, если назвать это вслух, это станет реальным, а реальное требует действий, а действия — ответственности, а ответственности мужчина боялся больше, чем пули, больше, чем ножа, больше, чем смерти.

— Нам пора, — сказал он, отрываясь от косяка, — я отведу тебя в казарму. Выспишься нормально. Завтра — новый день.

— Завтра, — повторил Алан, и слово это прозвучало как-то странно — будто он сомневался, что завтра вообще наступит, будто он не был уверен, что доживёт до него.

Вандер протянул руку — широкую, грубую, с въевшейся грязью под ногтями. Альбинос посмотрел на неё, замешкался на секунду, а потом взял — осторожно, кончиками пальцев, как берут хрупкую вещь, которую боишься раздавить. Тот потянул его вверх, чувствуя, как легко поднимается это хрупкое тело, почти невесомое, будто внутри у Кэмпбелла были не кости, а птичьи косточки, полые и ломкие. Они стояли друг напротив друга — огромный, немного уже седой, битый жизнью мужчина, и белый, хрупкий, точно гость из другого мира, случайно забредший в эту жестокую реальность и ещё не успевший понять, что обратной дороги нет.

— Пойдём, — сказал Вандер, отпуская его руку.

Он открыл дверь каптёрки и вышел в коридор. Младший — за ним, как тень, как эхо, как вторая, уменьшенная копия, только светлая там, где мужчина был тёмным, и тихая там, где Вандер был громким Коридор был пуст. Лампы тускло мерцали, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени, которые плясали под ритм вентиляции, похожий на замедленное сердцебиение спящего зверя. Где-то вдалеке хлопнула дверь — кто-то из ночной смены вышел покурить, — и запах табачного дыма, едкий, горький, смешался с привычным амбре старого бетона и машинного масла. Вандер шёл впереди, широкий, неповоротливый в этой узкой, тесной артерии пограничного отделения. Юноша следовал за ним, почти касаясь спины, — слишком близко для нормальной дистанции между сослуживцами, слишком далеко для того, чтобы темноволосый мог чувствовать его дыхание, но всё равно достаточно близко, чтобы этот парень, этот странный, неправильный человек, напоминал о себе каждым шагом, каждым вздохом, каждым движением.

Казарма располагалась на втором этаже, в восточном крыле здания — туда, где когда-то были складские помещения, а теперь стояли железные кровати с тощими матрасами и серыми, казёнными одеялами. Тот толкнул дверь — она открылась с привычным, протяжным скрипом, — и пропустил младшего офицера вперёд. В комнате было темно. Только одно окно — маленькое, забранное металлической решёткой, — пропускало тусклый, уличный свет, падающий снаружи от одинокого фонаря, который, казалось, горел только для того, чтобы напомнить: ночь ещё не кончилась, и тьма ещё не победила окончательно.

— Вот твоя койка, — Вандер указал на кровать у стены — третью слева, с чуть прогнувшимся матрасом и подушкой, которая выглядела так, будто её били каждый день, но она упрямо продолжала держать форму, — ложись, я посижу рядом. Если что-то понадобится — скажи.

— Ты не обязан, — тихо сказал Алан, снимая куртку и вешая её на спинку стула, стоящего у изголовья, — ты и так сегодня... ты и так сделал достаточно..

— Я знаю, что не обязан, — ответил старший, садясь на табуретку у стены. Табуретка жалобно скрипнула под его весом, но выдержала — она привыкла к тяжестям, эта старая, сколоченная кое-как мебель, как привыкают к тяжестям все, кто служит в этом отделении дольше года, — я делаю это не потому, что обязан. А потому, что хочу.

Кэмпбелл посмотрел на него долгим, пристальным взглядом — таким, от которого хотелось отвести глаза, но Вандер не отвел. Он смотрел в ответ, спокойно, тяжело, без вызова, но и без уступок. Так смотрят два человека, которые уже сказали друг другу всё, что могли, и теперь просто проверяют, не осталось ли чего-то недосказанного.

— Спасибо, — сказал альбинос и отвернулся, расстёгивая ремень и снимая кобуру.

Он положил оружие на стул рядом с курткой, стянул ботинки — носки оказались белыми, чистыми, с вышитыми на щиколотках маленькими голубыми цветочками, и Вандер вдруг понял, что эти носки — единственная светлая, домашняя, не-казённая вещь, которая была у Алана. Всё остальное — форма, оружие, ремень, даже нижнее бельё, было выдано отделением, было общим, безликим, одинаковым для всех. А носки — эти дурацкие, нелепые носки с цветочками — были его собственными. Принесёнными из той жизни, которая была до.

— Ты чего? — Парень поймал его взгляд и смущённо спрятал ноги под одеяло, — это... это моя мама.. ну, приёмная мама, в приюте... она вязала. Всем детям. У каждого был свой рисунок. У меня — цветы, потому что я... потому что я любил цветы. Раньше..

— Красивые, — сказал мужчина, и это было правдой. Они были красивыми — эти маленькие, аккуратные цветочки, вывязанные чьими-то любящими руками много лет назад, и сохранённые, и перенесённые сюда, в эту серую, казённую реальность, как напоминание.

— Спасибо, — офицер отвернулся к стене, натянул одеяло до подбородка и замер, глядя на облупившуюся штукатурку, на которой кто-то когда-то выцарапал ножом бессмысленное слово, смысла которого никто уже не помнил.

Вандер сидел на табуретке, сложив руки на коленях, и смотрел на него. Просто смотрел. Не думая ни о чём — или думая обо всём сразу, но не в силах уловить ни одной мысли, потому что мысли разбегались, как тараканы при свете, оставляя только ощущение — тёплое, тяжёлое, давящее на грудь там, где когда-то было сердце.

— Вандер, — позвал Алан через некоторое время.

— М-м?

— А ты... ты боишься?

— Чего?

— Смерти.

Вандер молчал. Вопрос был простым — ребёнок задал бы его так же, чистым голосом и чистыми глазами, — но ответ на него был сложнее, чем казалось. Потому что он видел смерть слишком много раз. Она была его соседкой, его тенью, его постоянным спутником. Но боялся ли он её?

— Не знаю, — сказал тот наконец, нарушая мёртвую тишину, — может быть, да. Может быть, нет. Я не проверял.

— Как это — не проверял?

— Ну, я пока не умирал, — Вандер усмехнулся — одними уголками губ, без звука, — когда умру — тогда и узнаю. А пока... пока у меня есть дела, которые нужно сделать. И люди... — он запнулся, — и люди, о которых нужно позаботиться. Смерти некогда меня забирать. Она занята другими.

Алан повернулся к нему — не полностью, только голову, — и в свете уличного фонаря, падающего из окна, его глаза казались двумя маленькими, холодными звездами, упавшими на землю и не знающими, как вернуться обратно на небо.

— А ты боишься не за себя? — спросил он, — а за других?

Мужчина снова замолчал. Вопрос юноши попал в цель — туда, куда не попадали даже самые меткие стрелки, даже самые точные пули. Потому что бояться за себя — это легко. С этим страхом можно жить, с ним можно сражаться, его можно победить или проиграть ему — но это твой страх, твоя битва, твоя победа или поражение.

А страх за других... это другое.

Это когда ты не можешь ничего сделать. Когда ты сидишь и смотришь, как кто-то, кого ты... кого ты считаешь важным, рискует собой, а ты бессилен. Это когда каждое утро ты просыпаешься и проверяешь, живы ли те, кого ты оставил вчера, и каждый раз находишь ответ — кто-то жив, кто-то нет, и ты ничего не можешь с этим поделать, потому что жизнь не подчиняется твоим желаниям.

— Боюсь, — сказал Вандер, — боюсь за других. За всех. За каждого, кто идёт со мной вниз. За каждого, кто надеется на меня. За тех, кто слабее, чем я, но смелее. За... — он замолчал, не договорив, потому что следующее слово было слишком большим, слишком личным, слишком опасным.

Кэмпбелл, кажется, понял. Он не настаивал, не спросил, кто именно этот «за», кого Вандер не договорил. Просто кивнул, уткнулся носом в подушку, закрыл глаза.

— Спасибо, — сказал он ещё раз — тихо, почти беззвучно, так, что темноволосый рядом услышал бы, только если бы прислушивался.

А Вандер прислушивался.

Он всегда прислушивался, когда дело касалось этого мальчишки — этого странного, белого, голубоглазого существа, которое пришло в его жизнь откуда-то извне и теперь сидело в его голове, в его сердце, в его мыслях, как заноза, как напоминание, как обещание.

— Спи, — сказал тот тихо в ответ.

Алан вздохнул, расслабил плечи, и через несколько минут его дыхание стало ровным, глубоким — сном, настоящим, целебным, который стирает границы между днём вчерашним и днём сегодняшним, который делает человека человеком, а не машиной для выживания.

Вандер сидел и слушал. Он думал о том, что завтра — новый день. Что Маркус придёт с новостями. Что хекс-кристаллы где-то там, внизу или наверху, ждут своего часа. Что Совет, Академия, Хеймердингер, его ученики — все они часть одной большой, сложной игры, в которой никто не знает правил. Но сейчас, в эту минуту, в эту секунду, не было ничего. Ни кристаллов, ни Совета, ни игры. Был только этот парень, спящий на тощей койке в убогой казарме, и Вандер, сидящий на табуретке у стены, и дождь за окном, который всё ещё шёл — монотонный, бесконечный, убаюкивающий.

И Вандер подумал: «Может быть, это и есть жизнь. Не битвы. Не победы. Не поражения. А вот это — тишина, дыхание, человек рядом, который тебе... который тебе небезразличен».

Он не знал, надолго ли это. Не знал, сколько продлится этот покой. Знал только, что сейчас — в этот самый момент — всё было хорошо. И что он запомнит этот вечер. Запомнит навсегда — как один из тех редких, драгоценных вечеров, когда мир, жестокий и несправедливый, вдруг становится мягче, теплее, человечнее. Он закрыл глаза и тоже заснул — сидя, с прямой спиной, с руками, сложенными на коленях, как солдат, который даже во сне готов вскочить и броситься в бой.

Но в этот раз ему не пришлось — в этот раз не было боя. Была только ночь, только дождь, только двое мужчин в старом, пропахшем табаком и машинным маслом здании на границе, которые спали — каждый в своей тьме и в своём свете, — и им сегодня, в кое веки, не снились кошмары.

По крайней мере, в эту ночь.

▔▔▔▔▔▔▔▔▔▔▔▔▔▔▔

Примечания:

1 — Навыкате — выдаваясь вперёд, будучи выпуклыми (обычно о глазах), напоминавшими лягушачьи.

2 — Хинин — основной алкалоид коры хинного дерева, обладающий сильным горьким вкусом, жаропонижающим, обезболивающим действием и выраженным действием против малярийных плазмодиев. Хим.формула - C20H24N2O2.

3 — Нафталин — Белое кристаллическое вещество с очень резким запахом, добываемое путём перегонки из каменноугольной смолы, употребляемое для предохранения шерстяной материи и мехов от моли, а также в технике и медицине.

Соль земли, потерявшей вкус — название главы, является отсылкой к Библии. Мф. 5:13 — стих из Евангелия от Матфея (Синодальный перевод): «Вы — соль земли. Если же соль потеряет силу, то чем сделаешь её солёною? Она уже ни к чему не годна, как разве выбросить её вон на попрание людям»

Anima Morga

***

Утро в Академии Пилтовера наступило не с первыми лучами солнца — их заслоняли плотные, низкие тучи, висевшие над городом уже третьи сутки, — а с гулом хекс-генераторов, которые просыпались раньше всех живых существ, заполняя коридоры и аудитории едва уловимой, но постоянной вибрацией. Эта вибрация была как пульс самого здания — ровный, неумолимый, напоминающий о том, что наука не спит никогда, даже когда её служители вынуждены смыкать глаза на несколько коротких часов между экспериментами и лекциями.

Восемь часов утра. Время, когда Академия официально начинала свой день.

Обычно в этот час в коридорах уже слышались шаги — торопливые, нервные шаги студентов, опаздывающих на первую пару, размеренная поступь профессоров, несущих под мышками стопки исписанных бумаг, приглушённый стук тростей и шарканье резиновых подошв по мраморному полу. Обычно в этот час воздух наполнялся запахами свежезаваренного кофе, которым торговали в автоматах на каждом этаже, и бумаги — сотен, тысяч листов бумаги, которые пахли чернилами, типографской краской и чем-то ещё, неуловимым, что можно назвать «запахом знаний». Но сегодня всё было иначе.

Сегодня коридоры Академии были пусты. Студентов распустили по домам до особого распоряжения — официально «в связи с профилактическими работами», неофициально — чтобы не мешались, не задавали лишних вопросов и не видели того, что им видеть не полагалось. Профессорам и научным сотрудникам было приказано явиться к девяти утра в главный зал для «обязательного инструктажа». Охранникам — усилить посты и не впускать никого без специальных пропусков, подписанных лично ректором. Академия превратилась в крепость. Мраморные стены, которые обычно сияли приветливостью, казались теперь холодными и отталкивающими. Высокие потолки, расписанные фресками, на которых изображались великие моменты истории науки, давили своей монументальностью, превращая каждого, кто оказывался под ними, в маленькую, незначительную песчинку. Витражные окна, сквозь которые лился тусклый, больной свет, отбрасывали на пол разноцветные тени — слишком яркие, слишком праздничные для этого напряжённого, почти военного положения.

Главный зал Академии находился на втором этаже — огромное, прямоугольное помещение с колоннами, поддерживающими сводчатый потолок, и с рядами деревянных скамей, которые могли вместить до пятисот человек. Обычно здесь проводились торжественные церемонии, защиты диссертаций и публичные лекции, на которые собирались лучшие умы Пилтовера. Сегодня здесь было пусто — только несколько человек в форме силовиков стояли у дверей, проверяя пропуска, да группа администраторов суетилась у большого стола в дальнем конце зала, раскладывая бумаги и настраивая хекс-устройства для записи. Хеймердингер пришёл без пятнадцати девять.

Он шёл по коридору, маленький, сгорбленный, в своей темно-синей, рабочей форме, и в домашних тапочках — он снова забыл их сменить, потому что мысли его были заняты другим. Рядом, чуть позади, шли Джейс и Виктор — первый выглядел сосредоточенным, почти невозмутимым, но его руки время от времени сжимались в кулаки, выдавая внутреннее напряжение; второй — бледный, с тёмными кругами под глазами, опирающийся на трость с такой силой, что костяшки пальцев побелели, — казалось, не спал всю ночь, хотя именно ему Хеймердингер приказал отдохнуть.

— Держитесь вместе, — сказал профессор, не оборачиваясь, — отвечайте только на прямые вопросы. Не давайте дополнительной информации, и, ради всего святого, не спорьте с детективом.

— С каким детективом? — спросил Джейс.

— С тем, который будет задавать вопросы. Его зовут Маркус. Он... непростой человек. Но справедливый. По крайней мере, насколько это возможно для человека его профессии.

Они вошли в зал, Маркус уже был там. Тот стоял у стола, на котором были разложены бумаги, и разговаривал с кем-то по хекс-коммуникатору — маленькому, чёрному устройству, прикреплённому к воротнику формы. Увидев входящих, он кивнул, пробормотал что-то в трубку, отключил коммуникатор и повернулся к ним лицом. Сегодня он выглядел иначе, чем вчера. Иначе, чем всегда. Форма его была идеально выглажена, сапоги начищены до зеркального блеска, волосы зачёсаны назад и зафиксированы гелем — не потому, что он хотел произвести впечатление, а потому, что этот день требовал дисциплины. Дисциплины во всём, даже в мелочах.

— Профессор Хеймердингер, — сказал он, подходя ближе и протягивая руку, — спасибо, что пришли.

— Меня вызвали, детектив, — ответил Хеймердингер, пожимая протянутую руку — его маленькая, мохнатая лапка почти утонула в широкой ладони Маркуса, — я не мог не прийти.

— Могли, но вы пришли. Это заслуживает уважения.

Он перевёл взгляд на Джейса и Виктора — быстрый, цепкий, сканирующий, как у человека, который привык замечать детали, даже те, которые другие стараются скрыть.

— Джейс Талис, — сказал детектив, не вопросом, а утверждением, — и Виктор. Ассистенты профессора, насколько я помню..?

— Младшие научные сотрудники, — поправил Виктор, и в его голосе послышалась та самая, стальная нотка, которая появлялась всегда, когда кто-то пытался принизить его статус, — у нас есть свои проекты, свои лаборатории и свои достижения. Мы не просто ассистенты.

Маркус поднял бровь — едва заметное движение, которое можно было истолковать и как удивление, и как насмешку, и как простое любопытство.

— Проекты, — повторил мужчина, — да, я слышал о ваших проектах. Хекс-технология нового поколения, так? Более мощные, более стабильные кристаллы. Возможность использования в медицине, в промышленности, в военном деле. Амбициозно.

— Перспективно, — сказал Джейс, делая шаг вперёд, словно пытаясь заслонить собой Виктора, — и да, амбициозно. Амбиции двигают прогресс, детектив. Без амбиций мы бы до сих пор сидели в пещерах и жевали сырое мясо.

Маркус усмехнулся — одними уголками губ, беззвучно, так, что можно было принять это за спазм лицевых мышц.

— Я не спорю, — сказал мужчина старше, — я всего лишь констатирую факты. А факты таковы: пропавшие хекс-кристаллы — четвёртого уровня, мощные, опасные. Доступ к ним имели ограниченное число людей. Вы — в их числе.

— Это не… — начал Джейс, но Хеймердингер поднял руку, останавливая его.

— Джейс, — сказал профессор тихо, но твёрдо, — детектив Маркус не обвиняет вас. Он просто проводит процедуру, не усложняйте.

Талис замолчал, но его лицо побагровело — от сдерживаемого гнева или от унижения, трудно было сказать. Виктор стоял рядом, неподвижно, опираясь на трость, и смотрел на Маркуса в упор — без страха, без вызова, просто наблюдая, как учёный наблюдает за подопытным, фиксируя каждое движение, каждый взгляд, каждую мелочь, которая может оказаться важной.

— Процедура, — повторил Маркус, словно пробуя слово на вкус, — да... начнём с неё.

Он отошёл к столу, взял стопку бумаг, перевязанную чёрной лентой — официальные документы, с печатями и подписями, которые говорили громче любых слов. Развязал ленту и разложил бумаги веером на столе.

— Совет уполномочил меня провести допрос всех сотрудников Академии, имевших доступ к хранилищу хекс-кристаллов за последние шесть месяцев. Список включает двадцать три имени. Вы — первые.

— Нам есть что скрывать? — Виктор усмехнулся — горько, с надрывом, и этот звук был похож на треск сломанной кости, — или нас допрашивают первыми потому, что мы — самые очевидные подозреваемые?

— Вас допрашивают первыми потому, что вы работаете непосредственно с хекс-кристаллами, — ответил темноволосый, не повышая голоса, — потому, что ваши эксперименты — самые продвинутые. И потому, что, если кристаллы украдены для использования в каких-то... нелегальных целях, вы могли бы знать, кто и зачем мог бы в них заинтересоваться.

— То есть мы — эксперты? — спросил Джейс, скрещивая руки на груди в защитном жесте, — или подозреваемые?

— И то, и другое, — ответил Маркус, приподнимая островатые брови, — в таких делах это часто одно и то же.

Он сел на стул — единственный, стоявший у стола, — и жестом пригласил Хеймердингера сесть напротив. Профессор медленно, с видимым усилием (возраст давал о себе знать даже такому крепкому, на первый взгляд, существу, как йордл), взобрался на стул, сложил руки на столе и уставился на Маркуса своими голубыми, почти невинными глазами.

— Я готов отвечать на вопросы, детектив, — сказал тот, его уши немного зашевелились, — но я хочу, чтобы вы знали: мои ученики — не воры. Они преданы науке. Они преданы Пилтоверу. Они не стали бы рисковать всем, что у них есть, ради... чего? Ради нескольких кристаллов, которые можно добыть легально, подав заявку в Совет?

— Легально, — повторил Маркус, — да, но легально — это долго. Легально — это бюрократия, проверки, ограничения. А если человеку нужно срочно? Если время имеет значение? Если от этих кристаллов зависит жизнь?

Он бросил быстрый взгляд на Виктора — на его трость, на его бледное лицо, на его руки, тонкие, с выступающими венами, — и Хеймердингер заметил этот взгляд. Все заметили.

— Моё здоровье не имеет отношения к краже, — сказал Виктор, и его голос вдруг стал жёстким, как сталь, — я болен, да, но я не вор.

— Я и не говорил, что вы вор, — ответил детектив, вздыхая, — я просто анализирую возможности. Моя работа — рассматривать все варианты, даже те, которые кажутся маловероятными. Даже те, которые оскорбительны.

Он взял со стола лист бумаги, пододвинул его к Хеймердингеру.

— Это протокол опроса. Ваши показания будут записаны. Вы имеете право отказаться отвечать на вопросы, но в таком случае Совет будет вынужден принять это во внимание при дальнейшем расследовании. Вы понимаете?

— Понимаю, — сказал Хеймердингер.

— Вы готовы отвечать?

— Готов.

Маркус кивнул, включил хекс-устройство — маленький, кубический предмет, который засветился голубым, пульсирующим светом, — и начал задавать вопросы.

Голос его был ровным, почти монотонным, лишённым какой-либо интонации — не допрашивающего, не сочувствующего, просто регистратора, фиксирующего факты. Он спрашивал о расписании, о том, кто бывал в хранилище, о том, когда в последний раз проверялись замки и сигнализация, о том, замечал ли профессор что-то подозрительное в поведении коллег или студентов в последнее время. Хеймердингер отвечал спокойно, чётко, не торопясь. Он не оправдывался, не объяснял, не пытался давить на жалость или на свой авторитет. Он просто говорил правду — насколько мог, насколько помнил, насколько считал нужным.

Джейс и Виктор стояли в стороне, у колонны, и слушали. Джейс — напряжённый, сведённый, как пружина; Виктор — внешне спокойный, но с пальцами, которые нервно сжимали набалдашникНадставка или утолщение на верхнем конце трости, палки и т. п. трости, то сжимая, то разжимая хватку.

— Вопрос к вам, — сказал вдруг Маркус, поворачиваясь к ним, — оба вы были в хранилище три дня назад. Зачем?

Талис вздрогнул — не от страха, а от неожиданности.

— Мы... мы брали образцы для нового эксперимента, — сказал молодой мужчина, поджимая губы, — Хеймердингер подписал разрешение, всё законно.

— Я не спрашиваю о законности, — сказал Маркус, нахмурившись, — я спрашиваю о цели. Какой эксперимент?

— Мы пытались стабилизировать хекс-энергию на более высоких частотах, — ответил Виктор, не дожидаясь, пока Джейс подберёт слова.,— если это удастся, мощность кристаллов увеличится в три-пять раз без изменения их размера. Это позволит...

— Сделать их ещё более опасными, — перебил детектив.

— Сделать их более эффективными, — поправил Виктор, — для всего: для медицины, для транспорта, для энергетики. Оружие — лишь одно из тысяча применений. И далеко не самое важное.

Маркус посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом перевёл взгляд на Джейса, потом снова на Виктора.

— Вы верите в то, что говорите? — спросил он.

— Каждое слово, — ответил мужчина с тростью.

Детектив откинулся на спинку стула, потер переносицу — жест усталости, который он позволял себе только тогда, когда думал, что его никто не видит.

— Ладно, — сказал он, — ладно.. Процедура закончена. Ваши показания записаны, вы можете идти.

— Это всё? — спросил Джейс.

— Пока — да. Но я могу вызвать вас снова, если появятся новые обстоятельства. Не покидайте Пилтовер без уведомления.

— Мы никуда не собираемся, — сказал Джейс и, взяв Виктора под локоть, направился к выходу.

Хеймердингер остался сидеть на месте, глядя на Маркуса с легким скептизмом и напряжением в ушах, что произвольно, немного поникли.

— Вы им не верите, — сказал он.

— Моя работа не в том, чтобы верить или не верить, — ответил Маркус, собирая бумаги, — моя работа — собирать информацию. Вера — это роскошь, которую я не могу себе позволить.

— Жаль, — сказал Хеймердингер, пожав маленькими плечами, — потому что они — хорошие люди, детектив. Они заслуживают того, чтобы в них верили.

Старший слез со стула, поправил халат и, не оглядываясь, пошёл к выходу, маленький, но с прямой спиной, в темно-синей рабочей форме, что практически идеально сидела на его пушистом на вид теле. Маркус смотрел ему вслед, пока дверь не закрылась, потом взял хекс-устройство, перемотал запись и прослушал её с начала. Голоса — свои, Хеймердингера, Джейса, Виктора — звучали в тишине зала неестественно, отстранённо, будто принадлежали не живым людям, а призракам, запертым в маленькой голубой коробочке.

— Ничего, — прошептал он, — ничего конкретного, ничего полезного. Ничего, что могло бы... продвинуть расследование.

Мужчина выключил устройство, сунул его в карман, поднялся и вышел в коридор, где его ждали следующие по списку. Сотрудники Академии, двадцать три имени. Маркус стоял посреди главного зала ещё несколько секунд после того, как за Хеймердингером закрылась тяжёлая дубовая дверь. Тишина здесь была особенной — не пустой, а насыщенной, как воздух перед грозой. Она впитывала в себя каждый шорох, каждый вздох, каждый скрип старого паркета под сапогами. Высокие сводчатые потолки, украшенные фресками с изображениями первых хекс-изобретателей, казалось, наклонялись ближе, прислушиваясь. Свет, проникавший сквозь витражи, был серовато-голубым, холодным, и ложился на пол длинными цветными полосами — синими, багровыми, золотистыми, — которые сейчас больше напоминали следы от ударов кнута, чем праздничное убранство.

Детектив медленно провёл ладонью по лицу, чувствуя, как под пальцами проступает щетина, которую он не успел как следует сбрить сегодня утром (зато его тонкие усы так и оставались в своей необычной форме и сбривать их было бесполезно). Кофе в его желудке уже превратился в кислую горечь. Он оглядел пустой зал: ряды скамеек, покрытых тонким слоем пыли, которая успела осесть за ночь, огромный герб Пилтовера на дальней стене, где золотой молот и шестерня выглядели сегодня особенно тяжёлыми, почти угрожающими. Два силовика у входа стояли неподвижно, как статуи, только глаза двигались — цепко, профессионально.

— Следующего, — сказал Маркус негромко, но голос разнёсся по залу неожиданно громко.

Администратор у стола — худой мужчина в очках с тонкой оправой — кивнул и вышел в коридор. Через минуту он вернулся, сопровождая пожилую женщину в лабораторном халате. Профессор химии, доктор Элизабет Рейн. Маркус помнил её досье: сорок два года в Академии, специалист по стабилизации хекс-реакций, трижды номинирована на премию Совета. Лицо её было спокойным, но руки выдавали — пальцы слегка дрожали, когда она перебирала края халата. Маркус жестом указал ей на стул. Женщина села, аккуратно расправив подол. Детектив включил записывающее устройство снова. Голубой огонёк вспыхнул, отбрасывая холодный свет на бумаги.

Он начал с рутинных вопросов. Когда в последний раз была в хранилище? Кто ещё присутствовал? Замечала ли несоответствия в журналах учёта? Женщина отвечала подробно, почти педантично, с той особенной академической точностью, которая граничила с занудством. Маркус слушал, кивал, делал пометки. Но всё время краем глаза следил за её мимикой, за тем, как она отводит взгляд при упоминании определённых имён, как сглатывает, когда речь заходит о младших сотрудниках.

За окнами снова начал моросить дождь. Капли бились о витражи с тихим, монотонным стуком — будто кто-то пальцами барабанил по стеклу, пытаясь привлечь внимание. В зале запахло сыростью и озоном — хекс-генераторы работали на полную мощность, поддерживая освещение и вентиляцию. Воздух казался густым, почти вязким. Следующим был молодой лаборант — нервный парень лет двадцати пяти, с прыщами на лбу и постоянно бегающими глазами. Он запинался, краснел, путал даты. Маркус не давил — просто смотрел. Этот взгляд действовал лучше любого крика. Парень начал противоречить сам себе уже на пятой минуте. Детектив записывал, не перебивая. В такие моменты он чувствовал себя не следователем, а хирургом, который медленно разрезает ткань, ища гнойник.

Время тянулось. Один за другим в зал входили люди в халатах, в строгих сюртуках, в форменных жилетах Академии. Запахи смешивались: дорогой табак из трубки одного профессора, дешёвый одеколон другого, металлический привкус озона от хекс-устройств, лёгкая горечь чернил. Маркус задавал одни и те же вопросы, варьируя формулировки, ловя несостыковки. Иногда он молчал дольше обычного, просто глядя на человека. Тишина в такие моменты становилась почти невыносимой — она давила на грудь, заставляла потеть, заставляла говорить лишнее. В какой-то момент он заметил, как в дальнем конце зала, у боковой двери, стоят Джейс и Виктор. Они не ушли, а стояли плечом к плечу, наблюдая. Джейс скрестил руки на груди, челюсть напряжена. Виктор опирался на трость, лицо бледное, но взгляд острый, как у человека, который привык просчитывать последствия на десять ходов вперёд. Хеймердингер сидел неподалёку на одной из скамеек — маленький силуэт в синей форме, почти сливающийся с тенями колонн. Маркус почувствовал лёгкое раздражение. Они имели полное право остаться — формально это была открытая процедура, — но их присутствие мешало. Особенно взгляд Виктора. В нём не было страха, а была лишь холодная, почти клиническая оценка.

Детектив сделал короткий перерыв. Подошёл к столу с водой, налил себе стакан, выпил залпом. Вода была тёплой, с металлическим привкусом. Он посмотрел на часы — уже почти одиннадцать. За окнами дождь усилился, теперь капли стучали яростнее, а по витражам стекали мутные потёки, искажая свет.

— Продолжаем, — сказал он администратору.

Следующей была ассистентка одного из старших профессоров — молодая женщина с тёмными волосами, собранными в строгий пучок. Она держалась увереннее остальных, отвечала чётко, почти вызывающе. Когда Маркус спросил о возможных мотивах кражи, она позволила себе лёгкую улыбку.

— В Пилтовере всегда найдётся тот, кому нужны мощные кристаллы, детектив. Не обязательно в Академии. Заун — вот где настоящие покупатели.

Маркус прищурился.

— Вы хорошо осведомлены о Зауне?

— Я выросла на границе, — просто ответила она, — некоторые вещи не забываются.

Он отпустил её без дополнительных вопросов, но сделал пометку в блокноте. Такие, как она, были опасны — слишком наблюдательны, слишком много знали. К полудню воздух в зале стал тяжёлым. Запах пота, нервов, старого дерева и озона смешивался в удушливый коктейль. Маркус расстегнул верхнюю пуговицу формы. Он чувствовал, как усталость накапливается в плечах, в затылке. Но останавливаться было нельзя, Совет ждал результатов. А результаты пока были нулевыми — только мелкие несостыковки в графиках, мелкие обиды коллег, мелкие амбиции, которые в обычное время никого не интересовали.

В какой-то момент он снова поймал взгляд Виктора. Тот не отводил глаз. Маркус кивнул ему — едва заметно, почти незаметно, а Виктор ответил тем же. Между ними на мгновение повисло молчаливое понимание: оба знали, что это не просто кража. Это трещина в самой системе. Джейс что-то тихо сказал своему напарнику. Тот покачал головой, трость скрипнула по паркету. Они не ушли, а продолжали стоять, как два стража у дверей в будущее, которое уже начинало трещать по швам. Маркус вызвал следующего. И ещё одного, и ещё.

Дождь за окнами не прекращался. Академия дышала напряжением, вибрацией генераторов и тихим, почти неслышным страхом. Где-то внизу, в Зауне, возможно, уже начиналось то, что эти кристаллы должны были запустить. А здесь, в мраморном сердце Пилтовера, люди в халатах и форме пытались сделать вид, что всё ещё под контролем.

Но Маркус уже чувствовал: контроль ускользал. Как песок сквозь пальцы.

***

Он продолжил опросы до самого обеда. Администраторы приносили новые списки, новые протоколы. Голоса сливались в сплошной гул. Один профессор жаловался на сокращение финансирования, другой — на то, что его ассистент слишком часто задерживается в хранилище. Третий вообще не мог вспомнить, когда в последний раз спускался в подвалы. Маркус фиксировал всё: каждую заминку, каждое лишнее слово, каждую паузу.

Витражи постепенно темнели — день клонился к вечеру, хотя часы показывали всего три пополудни¹. Дождь перешёл в настоящий ливень. Вода хлестала по стеклу, и цветные тени на полу дрожали, словно живые. В какой-то момент Хеймердингер поднялся со своей скамьи и подошёл ближе к столу. Маленький йордл выглядел ещё более усталым, чем утром. Мех на лице слегка взъерошился, усы обвисли.

— Детектив, — сказал он тихо, когда очередной опрашиваемый вышел, — может, сделаем перерыв? Люди уже на пределе.

Маркус посмотрел на него. В глазах профессора не было просьбы — было понимание. Понимание того, что эта процедура сама по себе уже наносит ущерб. Неважно, найдут они вора или нет — доверие внутри Академии уже треснуло.

— Пятнадцать минут, — кивнул детектив, — и кофе, если можно.

Администратор кивнул и исчез. Маркус откинулся на стуле, закрыл глаза на несколько секунд. В голове пульсировала усталость. Он думал о Вандере — тот должен был уже наверняка проснуться и заниматься своими рабочими обязанностями патрульного. Думал о пропавших кристаллах. О том, как тонка грань между порядком и хаосом в этом городе. Когда он открыл глаза, Джейс и Виктор всё ещё были здесь. Джейс подошёл к столу, поставил перед Маркусом кружку с горячим кофе. Запах был крепким, настоящим.

— Спасибо, — буркнул детектив.

— Не за что, — ответил Джейс, — мы тоже хотим, чтобы это закончилось.

Виктор стоял чуть позади, опираясь на трость. Он молчал, но его присутствие ощущалось острее, чем слова. Маркус сделал глоток. Кофе обжёг язык, но это было даже приятно — возвращало к реальности. Напиток, который принёс Джейс, был горьким и обжигающе горячим — таким, что на поверхности застыла тонкая плёнка, похожая на потрескавшуюся землю после засухи. Мужчина сделал ещё один глоток, не обращая внимания на то, как обжигает нёбо, и поставил кружку на стол. Пятнадцать минут перерыва растянулись почти на двадцать — администратор извинялся, объясняя заминку тем, что следующий по списку сотрудник не может найти свои документы. Маркус не стал спрашивать, настоящая ли это проблема или просто ещё один способ оттянуть неизбежное. Разницы не было.

В зале стало как-то по-особенному тихо. Дождь за окнами, казалось, тоже взял паузу — временно прекратил свою монотонную барабанную дробь, оставив после себя только влажную, давящую тишину. Витражи погасли: тучи сгустились настолько, что даже разноцветное стекло перестало пропускать достаточно света, и теперь зал освещали только хекс-лампы — десятка два небольших шаров, закреплённых на колоннах, которые излучали ровный, холодный голубоватый свет. Этот свет делал лица людей похожими на маски. Он подчёркивал морщины, тени под глазами, мешки усталости — всё то, что при дневном освещении казалось незначительным, а теперь выступало на первый план, превращая профессоров и лаборантов в стариков, какими они, возможно, себя и чувствовали.

Хеймердингер сидел на скамье у колонны, поджав под себя ноги — йордлы часто сидели так, когда уставали, — и смотрел в одну точку на противоположной стене, где фреска изображала основателя Академии, вручающего диплом первому выпускнику. Профессор казался застывшим, как восковая фигура, только грудь едва заметно поднималась и опускалась в такт дыханию. Рядом с ним, на расстоянии вытянутой руки, стояла трость Виктора — он оставил её, когда сел, — и в этом было что-то неправильное, неестественное. Трость, прислонённая к скамье, выглядела как часть тела, оторванная и брошенная в сторону. Виктор сидел, вытянув больную ногу вперёд, и растирал колено ладонью — медленно, массируя, с той особенной сосредоточенностью человека, который привык к боли и знает, как с ней справляться. Его лицо было непроницаемым, но Джейс, стоявший рядом, чувствовал напряжение, исходящее от партнёра — как тепло от остывающей печи. Он хотел сказать что-то ободряющее, но не мог подобрать слов.

— Всё будет хорошо, — тихо произнёс Джейс, наклоняясь к уху Виктора.

— Ты не можешь этого знать, — ответил тот, не поднимая глаз.

— Могу. Я учёный и всё просчитал.

— Ты учёный, — согласился мужчина, и в уголках его губ промелькнуло что-то похожее на улыбку, — но ты не пророк..

Они замолчали. В углу зала, у дверей, двое силовиков переминались с ноги на ногу — первая смена заканчивалась, и они ждали подмены. Один из них, молодой парень с бритой головой, зевнул, не прикрывая рта. Второй, постарше, с усами щёткой, что-то сказал ему — тихо, но Маркус уловил несколько слов: «Заун», «химия», «трупы». Он поморщился и вернулся к бумагам. Следующий по списку оказался профессор физики, пожилой мужчина с густой седой бородой и красным, обветренным лицом человека, который проводил много времени на открытом воздухе. Он вошёл уверенной походкой, почти вразвалочку, и сел на стул без приглашения.

— Что ж, детектив, — сказал он густым басом, который, казалось, исходил не из горла, а из самой глубины его объёмной грудной клетки, — спрашивайте, мне скрывать нечего.

Маркус посмотрел на него поверх очков — он надел их, чтобы читать мелкий текст в досье, и забыл снять. Профессор Физики, семьдесят один год, специалист по хекс-трансмиссии. Доступ к хранилищу — редко, но есть, мотивы — никаких, а в досье — ни одного взыскания, ни одного конфликта, только благодарности и награды.

— Профессор, — начал Маркус, — когда вы в последний раз были в хранилище?

— Две недели назад, — ответил тот без запинки, — брал образец для демонстрации студентам. Всё записано в журнале, всё подписано.

— Вы заметили что-то необычное в тот день?

— Необычное? — профессор наморщил лоб, и его брови — густые, седые, кустистые — съехались к переносице, превратившись в одно пушистое облако, — нет. Всё было обычным. Хранилище как хранилище, холодно, темно, пахнет консервантами.

— А в другие дни? Быть может, вы слышали разговоры среди коллег? Сплетни? Жалобы? Что-то, что теперь, задним числом, кажется подозрительным?

Профессор задумался. Его пальцы — крупные, с узловатыми суставами, покрытые возрастными пигментными пятнами — забарабанили по столу. Маркусу показалось, что он считает. Или просто не знает, куда деть руки.

— Слышал, — сказал наконец мужчина, — но не уверен, что это имеет отношение к делу.

— Решать мне, — напомнил Маркус.

Профессор кивнул, вздохнул — тяжело, как человек, который собирается выложить на стол то, что предпочёл бы оставить при себе.

— В последнее время некоторые из наших коллег... — он запнулся, подбирая слова, — ...обеспокоены. Не кражами, нет. Тем, куда движется наука. Скорость, с которой развивается хекс-технология. Мы боимся, что Совет не успевает контролировать...

— Кого именно это беспокоит?

— Многих. Но особенно — доктора Рейн. Она неоднократно поднимала этот вопрос на закрытых заседаниях Учёного совета. Говорила, что нужно замедлиться. Что мы не понимаем всех последствий.

Детектив сделал пометку в блокноте. Элизабет Рейн. Та самая женщина, которая упомянула Заун.. Интересно.

— Кто ещё?

— Я не хочу называть имена, детектив. Мы все — одна семья.

— Профессор, — Маркус положил ручку, посмотрел на старика в упор, — два хекс-кристалла четвёртого уровня, способных уничтожить квартал, исчезли из-под носа охраны. Это не семейный ужин. Это преступление, и я не собираюсь церемониться с семейными чувствами.

Профессор физики побледнел — насколько это было возможно при его красном, обветренном лице. Он опустил взгляд, сцепил пальцы замком.

— Доктор Рейн, — сказал он глухо, — профессор химии. Она... она часто оставалась в хранилище после закрытия. Говорила, что ей нужно больше времени на исследования. Я думал, это просто рвение. Но теперь...

— Что — теперь?

— Теперь я не знаю, что думать.

Маркус откинулся на спинку стула. Доктор Элизабет Рейн. Женщина, которая вызвала у него смешанные чувства — слишком уверенная, слишком быстрая на ответы. Которая упомянула Заун, родилась на границе и, возможно, сохранила связи с нижним городом.

— Свободны, — сказал он.

Профессор поднялся, неловко поклонился и вышел, волоча ноги так, будто каждое движение требовало от него невероятных усилий. Маркус смотрел ему вслед, пока дверь не закрылась, затем повернулся к администратору.

— Пригласите доктора Рейн. Снова.

Администратор удивлённо поднял брови, но кивнул и вышел. В зале воцарилась напряжённая тишина. Даже Хеймердингер, казалось, затаил дыхание. Джейс и Виктор обменялись взглядами — короткими, тревожными. Доктор Рейн вошла через пять минут. Она не выглядела удивлённой или напуганной — только слегка раздражённой, как человек, которого оторвали от важного дела. Она села на стул, скрестила руки на груди и уставилась на Маркуса.

— Я уже отвечала на ваши вопросы, детектив.

— Появились новые обстоятельства, — ответил Маркус, не уточняя какие, — расскажите мне о вашей работе. О том, что вы исследуете.

— Я исследую стабилизацию хекс-реакций, — ответила она, чуть подавшись вперёд, — это работа, которой я посвятила сорок два года. Она скучная, рутинная и абсолютно необходимая для безопасности города.

— Скучная, — повторил мужчина, — значит, вы не ищете способов сделать кристаллы более мощными?

— Более мощные кристаллы — не моя специальность, — отрезала доктор, — я делаю так, чтобы взрывалось меньше. Чтобы генераторы работали дольше, и чтобы люди внизу — да, в Зауне, детектив, — не задыхались от утечек радиации. Это то, что вы хотите услышать?

Маркус молчал.

— Я родилась на границе, — продолжила она, и в её голосе зазвучала стал, — я видела, что делает хекс-технология с теми, кто не может позволить себе защитные экраны. Я видела детей с ожогами, стариков, у которых выпадали волосы. Я видела беременных женщин, которые рожали мёртвых. И я поклялась, что сделаю всё, чтобы это прекратилось. Если вы думаете, что я украла кристаллы, чтобы продать их в Заун — вы ошибаетесь. Я бы скорее сожгла свой халат, чем помогла тем, кто убивает мой народ.

В зале стало совсем тихо. Маркус слышал, как Джейс сглотнул. Как скрипнула трость Виктора, и как Хеймердингер вздохнул — тихо, почти беззвучно.

— Ваш народ? — переспросил Маркус.

— Я заунка, детектив. По рождению, по крови, по праву, — она подняла подбородок, вызывающе глядя на него, практически с высокомерием, — и я горжусь этим.

— Тогда почему вы работаете в Пилтовере?

— Потому что здесь — наука. Потому что здесь — возможности.. И здесь я могу изменить мир. Не для богатых, а для всех.

Детектив несколько секунд смотрел на неё, затем медленно кивнул.

— Свободны, доктор Рейн.

Она поднялась, развернулась и вышла, не оглядываясь. Её шаги — твёрдые, решительные — гулко отдавались от стен зала. Маркус остался сидеть, глядя в закрытую дверь.

Физик и заунка. Два человека, два мира, два взгляда на одну проблему. И ни одного доказательства. Только слова, только подозрения и только хрупкие, как паутина, нити, которые могли вести в никуда. Он потёр переносицу, снял очки, положил их на стол и закрыл глаза на несколько секунд. Усталость навалилась с новой силой. Список опрашиваемых был лишь наполовину исчерпан, а впереди — ещё допросы, проверка документов, анализ записей с камер. И где-то там, в Зауне, возможно, уже использовали украденные кристаллы.

— Детектив, — раздался голос администратора, — следующий. Профессор... — он запнулся, заглянул в список, — Профессор... у нас проблема. Один из сотрудников не явился.

Маркус резко открыл глаза.

— Кто?

— Младший лаборант. Занимался упаковкой кристаллов перед отправкой. Его зовут... — администратор перевернул страницу, протёр очки, надел их обратно, — Мартин Коул. Двадцать три года, работает в Академии полгода. С утра его никто не видел, на связь не выходит.

— Адрес? — Маркус уже встал, застёгивая пуговицы формы.

— В Пилтовере, квартал Хейвен-стрит. Но... детектив, вы не думаете, что...

— Я не думаю, — перебил мужчина, — я проверяю.

Он схватил со стола досье Мартина Коула, сунул его в небольшую, рабочую, синюю сумку с золотыми застежками через плечо, одевая её, на ходу кивнул Хеймердингеру, Джейсу и Виктору — быстрый, рассеянный жест — и направился к выходу.

— Я с вами, — сказал вдруг Виктор, поднимаясь со скамьи и хватаясь за трость.

Маркус обернулся.

— Это не ваше дело.

— Мартин Коул был моим ассистентом, — ответил Виктор, и в его голосе прозвучало что-то, чего Маркус не слышал раньше. Беспокойство. Настоящее, живое беспокойство, — он хороший парень. У него нет причин скрываться.. что-то случилось.

— Виктор, — начал Джейс.

— Я пойду, — отрезал мужчина, на мгновение обернувшись на своего друга.

Детектив хотел возразить, но посмотрел в глаза Виктора — тёмные, глубокие, с горячей точкой решимости в центре — и кивнул.

— Не отставайте. И ничего не трогайте без моего приказа.

Они вышли в коридор. Маркус шагал быстро, широко, Виктор едва поспевал за ним, опираясь на трость, стуча набалдашником по мраморному полу. Дождь за окнами снова усилился — тяжёлые, хлёсткие капли били в стёкла с такой силой, что казалось, вот-вот разобьют их.

— Вы думаете, он связан с кражей? — спросил ученый, когда они спускались по лестнице.

— Я ничего не думаю, — ответил Маркус, — я проверяю. Это разные вещи.

— Вы уже говорили.

— Значит, запомните.

Те вышли на улицу и холодный, сырой воздух ударил в лицо. Маркус поднял воротник, достал из кармана маленький хекс-фонарик — кристалл давал узкий, но очень яркий луч света — и направился к экипажу, ожидавшему у подножья лестницы.

— Хейвен-стрит, — сказал он кучеру, — быстро.

Экипаж тронулся. Внутри было тесно — сиденья узкие, как и сами спинки. Виктор устроился у окна, прижав трость между колен, и смотрел на проплывающие мимо улицы. Пилтовер в дождь казался городом-призраком — мокрые, блестящие мостовые, редкие прохожие, кутающиеся в плащи, погасшие витрины магазинов, которые ещё не открылись. Даже хекс-фонари горели вполнакала, словно экономили энергию для чего-то более важного.

— Мартин... — начал Виктор и замолк.

— Что — Мартин? — спросил Маркус, не поворачивая головы.

— Он из Зауна, как я. Приехал в Пилтовер учиться, получил стипендию, начал работать в лаборатории. Он... он талантливый, и напуганный. Я думал, это просто страх перед новым местом. Но теперь... — Виктор замолчал, сжал набалдашник трости, — теперь я не уверен.

— Чего он боялся?

— Всего и всех. Иногда мне казалось, что он боится собственной тени. Я даже спросил его однажды — в шутку — не преступник ли он, скрывающийся от правосудия. Он побледнел так, что я испугался, что он упадёт в обморок.

Мужчина медленно кивнул. В его голове начали складываться кусочки пазла. Молодой лаборант из Зауна. Доступ к кристаллам. Страх. Исчезновение в день инспекции.

— Ваш ассистент, — спросил старший, слабо кивнув, — у него могли быть связи в Зауне?

— Наверное, — ответил Виктор, слабо пожимая плечами в ответ, — у всех из Зауна есть связи. Это маленький мир и знаем друг друга. Мы.. помогаем друг другу.

— Даже если это преступление?

Виктор повернулся к Маркусу, и в его глазах вспыхнуло что-то — гнев, боль, отчаяние.

— Особенно если это преступление, — сказал он, — потому что в Зауне преступление — единственный способ выжить.

Экипаж свернул на Хейвен-стрит. Это был небогатый, но приличный район — маленькие двухэтажные дома с черепичными крышами, тесно прижатые друг к другу, словно боящиеся одиночества. Улица была узкой, вымощенной булыжником, который в дождь становился скользким и опасным. Маркус вышел из экипажа первым, осмотрелся. Дом номер семнадцать находился в конце улицы. Серый, обшарпанный, с выбитым окном на первом этаже и дверью, покрашенной в облупившуюся зелёную краску. На крыльце стояла мусорная корзина, доверху наполненная дождевой водой.

Маркус подошёл к двери, постучал. Никто не ответил. Он постучал снова, громче.

Тишина.

— Отойдите, — сказал он Виктору, который стоял за его спиной, тяжело дыша после быстрой ходьбы.

Маркус ударил ногой в дверь. Раз, второй — старая, рассохшаяся древесина треснула, замок вылетел, дверь распахнулась, ударившись о стену. Внутри было темно и пахло сыростью. Детектив включил фонарик, луч света скользнул по стенам, по полу, по мебели. Дешёвый деревянный стол, стул, койка в углу. Какая-то одежда, разбросанная на полу. Пустая кружка и больше ничего.

— Чисто, — сказал он, — пхоже, ушёл в спешке. Не взял даже тёплые вещи.

Виктор вошёл следом, опираясь на трость. Его лицо в свете фонарика было бледным, почти белым.

— Здесь что-то есть, — сказал тот, указывая на стол.

Маркус подошёл ближе. На столе лежал лист бумаги — обычный, дешёвый, из дешёвой тетради. На нём было написано несколько слов. Детектив поднял листок, поднёс к фонарику.

«Простите. У меня не было выбора. Они сказали, что убьют мою семью, если я не помогу. Не ищите меня».

— Чёрт, — выдохнул Маркус, ощущая, как собственные, грубые пальцы непроизвольно сжали записку, — чёрт, чёрт, чёрт!

Ученый рядом взял листок из его рук — руки его дрожали — и прочитал написанное. Его лицо стало серым, как пепел.

— Кто — «они»? — спросил он, — кто угрожал ему?

— Это мы и должны выяснить, — ответил Маркус, схватывая бумагу с чужих рук и пряча записку в карман, — быстро. Ваш ассистент — ключ к этому делу. Если мы не найдём его раньше, чем это сделают те, кто его запугал, — мы потеряем единственную нить.

Он вышел из дома, пропустив Виктора вперёд. Дождь лил как из ведра, вода текла по лицу, за воротник, заливала глаза.

— Я должен вернуться в Академию, — сказал Маркус, повышая голос, чтобы перекричать шум дождя, — сообщить о находке, а вы — в отделение. Передайте Вандеру — пусть готовится к спуску в Заун. Нам понадобится проводник.

— Вандер — это... — начал Виктор.

— Бывший заунец, — перебил мужчина старше, — он знает эти тоннели лучше, чем кто-либо. Если ваш ассистент сбежал вниз — Вандер найдёт его.

Он помог Виктору забраться в экипаж, сам сел напротив, крикнул кучеру:

— Сначала в Академию. Потом в пограничное отделение!

Экипаж рванул с места, подпрыгивая на мокрых булыжниках. Виктор сидел, сжав трость так сильно, что костяшки побелели. В его голове крутились мысли, одна тревожнее другой. Мартин. Мальчишка из Зауна, который всю жизнь пытался вырваться из грязи, — и теперь его затянуло обратно.

— Мы найдём его, — сказал Маркус, словно прочитав его мысли.

— Найдём, — повторил Виктор, но в его голосе не было уверенности.

Только усталость, боль. И только тёмная, пульсирующая тревога за человека, которого он, возможно, уже не сможет спасти.

***

Прошло почти тридцать часов с тех пор, как Вандер и Алан вернулись из Нижней Галереи.

Тридцать часов — срок небольшой для обычной жизни, но в пограничном отделении, где время текло иначе, густо и вязко, как смола, эти часы растянулись в вечность. Альбинос спал почти двенадцать из них — спал тяжело, без снов, без движений, как человек, которого выключили из розетки. Вандер заходил в каптёрку несколько раз — проверить, жив ли, поправить одеяло, которое парень сбрасывал во сне, подложить под голову что-то помягче, чем тощий, пропахший нафталином матрас. Бензо ворчал, но не прогонял. Бензо вообще ворчал всегда, это было его естественным состоянием, как дыхание или сердцебиение.

Когда парень проснулся — резко, вскочив на кровати с расширенными глазами и хриплым, рваным вздохом, — за окнами уже серело. Не утро, нет — просто дождь на пару часов ослабел, и сквозь мутные стёкла пробился тот болезненный, серый свет, который в Пилтовере называли «рассветом». Потолок каптёрки был низким, влажным, с пятнами плесени в углах. Воздух — тяжёлым, застоявшимся, пропитанным запахами старой кожи, гуталина и ещё чем-то кисловатым, исходящим от бочек с химикатами, которые Бензо хранил в соседней комнате.

Алан сидел на матрасе, поджав колени к груди, и смотрел на свои руки. Пальцы — те самые, заклеенные пластырями, — распухли и покраснели, пластыри отклеились по краям, обнажая тонкие, воспалённые ранки. Кожа на ладонях была серой, как пепел, а под ногтями чернела грязь — та, что не отмывается, въедается, становится частью тебя, напоминанием о том, откуда ты пришёл и куда, возможно, вернёшься. Он не помнил, как уснул. Помнил только, как Вандер сидел рядом — огромный, неподвижный, как скала, — и смотрел в одну точку на стене, где трещина в штукатурке напоминала очертаниями карту неведомой страны. Помнил, как хотел сказать что-то — спасибо, наверное, или «не уходи», — но слова застряли в горле, утонули в усталости, которая была тяжелее, чем любая ноша, которую он когда-либо носил.

А потом тьма. Глубокая, тёплая, без снов, без звуков, без страха.

Кэмпбелл сжал пальцы в кулак, разжал. Боль была — тупая, ноющая, — и это было хорошо. Боль означала, что он жив. Что его пальцы ещё слушаются, что он не превратился в одного из тех — тех, кто лежит в Галерее, с открытыми глазами и пустым, отсутствующим взглядом.

Дверь неожиданно скрипнула в тишину помещения.

— Очухался, — сказал Бензо, просовывая голову в щель. Старый кладовщик выглядел так же, как всегда — немного морщинистый, полноватый, с красными, воспалёнными глазами, которые, казалось, видели слишком много за свою долгую жизнь, — Вандер велел передать: будешь готов — иди в тир. Сказал, стрелять тебя учить надо. Целиком и полностью.

— В тир? — младший офицер моргнул, пытаясь переварить информацию, — сейчас?

— А ты жди приглашения с шампанским, — огрызнулся старший, — Вандер сказал — значит, Вандер сказал. Моё дело передать, твоё — сделать.

Он скрылся за дверью, оставив после себя запах табака и ворчливое бормотание, смысл которого Алан не разобрал. Альбинос сидел ещё несколько секунд, собираясь с мыслями, потом медленно, с осторожностью человека, который боится, что тело его развалится на части, поднялся. Всё болело. Не так, как после драки — когда боль острая, конкретная, ты знаешь, где тебя ударили, и можешь приложить холод к ушибу. Другая боль — разлитая, тягучая, как будто кто-то вынул из него стержень, на котором держались мышцы, и теперь они просто болтались внутри, натирая кости. Голова кружилась, в ушах шумело — не звон, а ровный, монотонный гул, как от генератора.

Юноша нашёл свою куртку — заштопанную, с мешковатыми плечами, накинул её на плечи, не застёгивая. Пластыри на пальцах он содрал — они всё равно не держались, — ранки оказались мелкими, уже подсохшими, с тёмными корочками по краям. Он сунул руки в карманы и вышел в коридор. В отделении было тихо. Не так, как ночью — когда тишина давит, как бетонная плита, — а по-утреннему, сонно, с редкими всплесками жизни: где-то капала вода, где-то скрипела дверь, а где-то кто-то кашлял — глухо, надсадно, как курильщик с больными лёгкими. Лампы горели вполнакала, отбрасывая жёлтые, дрожащие тени на серые, унылые стены. Кэмпбелл прошёл мимо поста дежурного — там сидела Грейсон, старая сержантка, с кружкой кофе в одной руке и незажжённой сигаретой в другой. Грейсон подняла на него мутные, усталые глаза, кивнула — коротко, безразлично — и снова уставилась в потолок, где медленно, неторопливо вращался вентилятор, разгоняя спёртый воздух.

Тир находился в подвале — сыром, холодном, с низким, давящим потолком, на котором висели толстые, проржавевшие трубы. Капли воды скапливались на изгибах и падали вниз с монотонной, усыпляющей регулярностью, создавая на бетонном полу маленькие, тёмные лужицы. Пахло здесь порохом, маслом и ещё чем-то сладковато-приторным — возможно, консервантом, которым обрабатывали деревянные мишени. Вандер уже был там. Он стоял у стойки, за которой обычно выдавали оружие, и разбирал револьвер — старый, видавший виды, с потёртой рукояткой и царапинами на стволе. Его движения были неторопливыми, почти медитативными: вынул магазин, оттянул затвор, проверил патронник, потом начал разбирать оружие на части — одну за другой, аккуратно раскладывая детали на чёрной резиновой подстилке. Увидев Алана, он не прервался. Только кивнул в сторону стойки — туда, где лежали наушники и защитные очки.

— Одевай, — сказал он практически без эмоций, — и иди сюда.

Парень послушно надел наушники — они были велики, давили на уши — и очки, от которых мир стал зеленоватым. После, подошёл к указанному месту. Тир был длинным — метров двадцать, не меньше, — с бетонными стенами, испещрёнными следами от пуль. Старые следы — тёмные, почти чёрные, — и новые, свежие, с жёлтой, ещё не закоптившейся пылью по краям. В дальнем конце, у стены, висели три мишени — картонные силуэты, на которых кто-то нарисовал круги и цифры. Мужчина закончил разборку, собрал револьвер обратно — так же неторопливо — и протянул его офицеру.

— Вес, — сказал он, — привыкай.

Револьвер оказался тяжелее, чем помнил Алан. Намного тяжелее. Сталь была холодной, шершавой, с мелкими зазубринами на рукоятке. Алан переложил оружие из одной руки в другую.

— Держи как держал, — сказал Вандер, вставая за его спиной, — я посмотрю.

Алан поднял револьвер, направил на мишень. Руки дрожали — не от страха, от слабости. От той внутренней пустоты, которую не заполнить ни сном, ни едой, потому что она была душевной.

— Стой ровно, — голос старшего раздался прямо над ухом — низкий, спокойный, чуть хрипловатый. Альбинос почувствовал его дыхание на своей шее — тёплое, ровное, и по спине побежали мурашки, — ноги на ширине плеч. Не напрягай колени, иначе будешь раскачиваться.

Юноша попытался принять указанную позу. Патрульный стоял так близко, что его тело — огромное, горячее, живое — излучало тепло, которое тот чувствовал даже через плотную ткань формы. Он вдруг осознал, что они практически касаются друг друга. Что если он откинет голову назад, то упрётся затылком в грудь Вандера. Что если...

— Дыши, — сказал Вандер, — медленно, глубоко. Не задерживай.

Алан вдохнул и запах Вандера — табака, пороха, чего-то древесного, тёплого — заполнил лёгкие. Сердце забилось быстрее, но не от напряжения, вовсе нет.

— Теперь спусковой крючок, — голос мужчины стал тише, почти шёпотом, — не дёргай. Нажимай плавно и медленно. Пусть выстрел будет для тебя неожиданностью.

Тёплые пальцы — огромные, грубые, шершавые — легли поверх его ладоней, поправляя хват и младший замер. Прикосновение было лёгким, почти невесомым — но в нём было столько силы, столько сдержанной мощи, что у Кэмпбелла на мгновение перехватило дыхание.

— Так держи, — сказал тот, — теперь жми.

Альбинос последовал указаниям мужчины. Грохот выстрела прокатился по тиру, многократно усиленный бетонными стенами. Револьвер дёрнулся в руках, но Вандер удержал его ладони — не дал стволу уйти вверх.

— Хорошо, — сказал он, — давай ещё.

Они стреляли снова и снова. Вандер не отходил — стоял за спиной Кэмпбелла, поправлял его позу, его хват, его дыхание. Каждый раз, когда их руки соприкасались — а соприкасались они часто, почти каждый раз, — по телу Алана пробегала дрожь. Не от холода и даже не от страха. Третья серия. Четвёртая. Юноша потерял счёт времени. Патроны кончились — Вандер принёс новые. Закончились снова — Вандер принёс ещё. Грохот выстрелов слился в сплошной, однообразный гул. Запах пороха стал привычным, почти родным — он пропитал одежду, волосы, кожу.

В какой-то момент, когда офицер опустил пистолет, чтобы перевести дух, он почувствовал, как патрульный вдруг замолчал и замер. Младший обернулся через плечо — и встретился с ним взглядом. Серые глаза мужчины — обычно спокойные, тяжелые, непроницаемые — смотрели на него иначе. В них было что-то, чего Алан никогда раньше не видел. Что-то тёплое, открытое. Что-то похожее на... на то, что он сам чувствовал, но боялся назвать.

— Вандер? — тихо спросил парень, слабо наклоняя голову вбок.

Тот моргнул и его рука, лежавшая на плече Кэмпбелла, слегка сжалась — не больно, скорее утвердительно, будто проверяя, что всё это не сон.

— Ничего, — сказал он, но не убрал руку, — ты... хорошо стреляешь.

— Ты говорил, что плохо.

— Я ошибался.

Между ними повисла тишина. Такая, какая бывает только в подвалах — плотная, влажная, наполненная звуками падающих капель и далёкого гула вентиляции. В этой тишине альбинос слышал не только своё дыхание, но и дыхание старшего — глубокое, ровное, успокаивающее. И думал о том, что если бы этот момент мог длиться вечность — здесь, в сыром, пропахшем порохом подвале, с тёплой рукой на плече и тяжестью револьвера в ладонях, — он бы согласился. Вандер убрал руку, медленно, как будто нехотя. Сделал шаг назад — и холодок пробежал по спине офицера на том месте, где только что было тепло.

— Последняя серия, — сказал Вандер, и голос его был чуть хриплее обычного, — сосредоточься.

Алан кивнул, поднял оружие и прицелился. Но в голове всё ещё было тепло — то самое, от прикосновения, от близости, от взгляда, который он случайно перехватил и который, кажется, изменил что-то между ними. Он выстрелил. Мишень приблизилась. Пять пуль — четыре в центре, одна чуть выше.

— Отлично, — сказал Вандер. И, помедлив, добавил: — Кэмпбелл... Алан.

Алан поднял на него глаза. Вандер не смотрел на мишень. Он смотрел на него — прямо, открыто, без своей обычной брони. Мужчина хотел ответить. Хотел сказать что-то — правильное, нужное, то, что младший заслуживал услышать. Открыл рот — и в этот момент динамик на стене ожил. Голос Грейсона — хриплый, простуженный, но усиленный громкой связью до неестественного, механического звучания — разнёсся по тиру, разрушив тишину, разрушив тот тонкий, хрупкий момент, который возник между ними, как паутина между двумя деревьями — невидимая, но реальная, существующая, пока её не коснутся.

— Внимание, личному составу! Всем, кто в здании, срочно подняться на первый этаж! Повторяю — срочно подняться на первый этаж! Прибыл детектив Маркус, есть информация по краже. Всем быть готовыми к выезду в течение часа. Вандер, ты слышишь меня? Поднимайся, дело срочное!

Динамик всхлипнул и замолк. Тишина, которая воцарилась после, была другой — не той, уютной, интимной, а напряжённой, почти болезненной. Алан и Вандер стояли друг напротив друга — слишком близко, слишком откровенно, и оба понимали, что этот момент, только что принадлежавший только им, ушёл. Растворился. Исчез.

— Чёрт, — выдохнул патрульный, проводя устало по своим темным волосам и тяжело вздохнул, — ладно...

Он отступил на шаг и между ними снова появилось расстояние, то самое, уставное, служебное и правильное. Альбинос почувствовал холод — там, где только что горели пальцы Вандера, теперь стало пусто и зябко.

— Идём, — сказал Вандер, и голос его снова стал прежним — низким, ровным, без эмоций. Только в глазах — в этих серых, с янтарным ободком — что-то ещё теплилось, что-то, что Алан запомнил, спрятал глубоко-глубоко, в самое сердце, — идём, Кэмпбелл. Работа..

Он подхватил со стойки оружие и направился к выходу, тяжёлой, уверенной походкой, которая не оставляла сомнений: этот человек — силовик. Этот человек — закон. Этот человек — не тот, с кем можно говорить о... о том, о чём они не договорили Кэмпбелл стоял, не двигаясь, секунду, другую. Смотрел на то место, где только что было лицо мужчины, — на пустоту, на серый бетон стены, на каплю воды, которая медленно ползла вниз по трубе, оставляя за собой мокрый, блестящий след.

— Иду, — сказал юноша тихо — себе, не Вандеру.

Схватил своё оружие, поправил кобуру и пошёл следом, чувствуя, как внутри — где-то под рёбрами, где живёт то самое, тёплое, — что-то сжимается и разжимается в ритме сердца.

Они поднялись на первый этаж. Здесь было шумно. Не так, как бывает при обычной смене караула — с размеренным гулом голосов и монотонным стуком пишущих машинок, — а по-особенному, тревожно. Силовики сновали туда-сюда, кто-то застёгивал бронежилеты, кто-то проверял оружие, кто-то говорил в хекс-коммуникатор, перекрывая шум. Лампы горели ярко, в полную силу, отбрасывая резкие, чёрные тени на стены.

Маркус стоял у центрального стола, рядом с Грейсоном, и разворачивал карту — большую, подробную, с отмеченными красным маркерами. Его лицо было бледным, напряжённым, с заострившимися скулами и тёмными кругами под глазами — он явно не спал всю ночь.

— Вандер, — сказал он, поднимая голову, — хорошо, что ты здесь. Ситуация дерьмовая.

— Какая? — спросил Вандер, подходя к столу.

— Пропавший лаборант — Мартин Коул. Мы наведались к нему домой, но там пусто.. сбежал, Но оставил записку, — Маркус протянул лист бумаги, и Вандер взял его, пробежал глазами. — «Простите. У меня не было выбора. Они сказали, что убьют мою семью, если я не помогу. Не ищите меня».

— Семья? — переспросил мужчина, возвращая записку, — у него есть семья в Пилтовере?

— Нет, семья в Зауне. Мать и младшая сестра. Живут в старых шахтёрских бараках, за химическим озером.

Патрульный медленно кивнул. За химическим озером. Он знал это место. Все в Зауне знали это место. Там не жили — там выживали. Вода в озере была чёрной, маслянистой, мертвой — отходы заводов сливали туда десятилетиями. Рыба не водилась, птицы не садились на берег. Только люди — самые отчаянные, самые бедные, те, кому некуда было больше идти.

— Значит, его запугали, — сказал Вандер, — угрожали матери, сестре. Поэтому он украл кристаллы.

— Или помог украсть, — поправил Маркус, — он — ассистент в лаборатории и мел доступ, знал коды. Мог открыть хранилище, пока остальные отвлеклись.

Вандер повернулся к карте, провёл пальцем по отмеченному маршруту — от Академии до пограничного отделения, от пограничного отделения вниз, через старые тоннели, к химическому озеру.

— Если он сбежал вниз, — сказал он, — его нужно найти быстро. Те, кто его запугал, тоже не дураки. Они знают, что он — слабое звено.

— Поэтому мы выезжаем через час, — детектив выпрямился, обвёл взглядом собравшихся, — группа — десять человек. Вандер — старший. Он знает Заун и поведёт. Остальные — прикрытие.

— Я с ним, — сказал Алан, делая шаг вперёд. Голос его прозвучал твёрже, чем он ожидал.

Маркус посмотрел на него — быстро, оценивающе. На бледное лицо, на белые волосы, выбившиеся из-за ушей, на куртку, которая болталась на плечах, как на вешалке.

— Кэмпбелл, — сказал он, — ты уверен? Это не учебный спуск, а боевая операция.

— Уверен, — ответил младший.

Он чувствовал взгляд Вандера — тяжёлый, изучающий, с той особенной теплотой, которая появилась в нём в тире и ещё не успела остыть, но мужчина молчал, не возражал, не говорил «нет». Просто смотрел — и в этом взгляде было что-то, что заставило офицера выпрямить спину и поднять подбородок.

Я справлюсь, — подумал он. — Я должен справиться. Ради него.

— Хорошо, — сказал Маркус, — Вандер, он твой. Смотри, чтобы не убился.

— Посмотрю, — коротко ответил тот, кивнув.

Они разошлись готовиться к выезду.

Коридор пограничного отделения наполнился звуками, которых Алан никогда не слышал здесь раньше, — резкими, металлическими, тревожными. Где-то внизу, в оружейной комнате, с грохотом открылись тяжёлые стальные двери, и эхо этого грохота покатилось по бетонным стенам, затухая где-то в дальних, заброшенных помещениях, куда никто не заходил годами. Кто-то бежал по лестнице — тяжелые ботинки били по ступеням с частотой пулемётной очереди, на каждый удар отзывалась слабая, едва заметная вибрация, которая передавалась в пол, в стены, в сам воздух. Альбинос направился в казарму — маленькую, тесную комнату на втором этаже, где стояло восемь железных кроватей с тонкими, серыми одеялами и подушками, которые помнили ещё десятки спящих на них солдат. Здесь пахло хлоркой, потом и той особенной, казённой тоской, которая въедается в стены казарм по всему миру, независимо от того, в какой стране и в какую эпоху они построены. Сейчас в казарме никого не было — все, кто должен был спать, уже поднялись, а те, кто только заступил на дежурство, находились на постах. Только Алан, да тени на стенах, да свет лампы — тусклый, жёлтый, отбрасывающий причудливые, искажённые силуэты на серые, выцветшие обои. Он подошёл к своей тумбочке — узкой, железной, с облупившейся краской, и открыл дверцу. Внутри лежало то, что он должен был надеть перед спуском. То, что выдавали только для особых операций — для рейдов в Заун, где воздух был ядом, а тьма — живой.

Юноша вытащил шлем наружу, и свет лампы скользнул по гладкой, тёмно-синей поверхности, почти чёрной в этом тусклом освещении. Шлем был тяжёлым — килограмма три, не меньше, — цельнометаллическим, покрытым специальным составом, который защищал не только от пуль и осколков, но и от химических испарений, от кислотных паров, от той едкой, въедливой гари, которая поднималась из заводских труб Зауна и оседала в лёгких, разъедая их за несколько лет работы. Форма шлема напоминала череп — человеческий череп, увеличенный, огрублённый, лишённый всякой индивидуальности, за исключением золотых цвета линий. Гладкий купол закрывал голову полностью, оставляя только прорезь для глаз — высокую, узкую, почти сантиметровой толщины, закрытую мутным, тёмным стеклом, которое не пропускало ничего, кроме самого необходимого света. Спереди, на уровне рта и носа, выступал массивный, прямоугольный блок — фильтр противогаза, с двумя круглыми отверстиями по бокам, из которых при каждом вдохе вырывалось тихое, шипящее дыхание, похожее на предсмертный хрип умирающего зверя. Младший провёл пальцами по гладкой, холодной поверхности шлема. Шершавость была только на макушке — там, где при формовке металл не успел полностью остыть и застыл мелкими, едва заметными бугорками, похожими на шрамы. Внутри шлема — мягкая, пористая прокладка, пахнущая резиной и чем-то химическим — должно было прилегать к лицу вплотную, оставляя на коже красные, воспалённые следы после многочасового ношения.

Рядом, на дне тумбочки, лежала форма — такая же тёмно-синяя с золотыми окантовками, с усиленными вставками на плечах, груди и спине. Ткань была плотной, толстой, с металлическими нитями внутри — она могла остановить не только осколок, но и слабый разряд хекс-энергии, если, конечно, повезёт. На груди, слева, была нашивка — золотая башня с хекс-вратами и шестерней, герб Пилтовера, вышитый такой плотной, блестящей нитью, что он казался не частью формы, а отдельным, чужим предметом, приклеенным сверху. Альбинос начал одеваться.

Сначала — нижний слой: тонкое, чёрное термобельё, облегающее тело как вторая кожа, с высоким воротом, закрывающим шею до подбородка. Ткань была приятной на ощупь — мягкой, тёплой, — но стоило натянуть её на плечи, как Алан почувствовал, как она сжимает грудную клетку, не давая дышать полной грудью. Так было нужно — плотное облегание не давало химическим веществам проникать под одежду, не оставляло щелей, через которые едкий воздух Зауна мог коснуться голой кожи. Поверх термобелья — усиленный жилет. Тяжёлый, с пластинами из композитного материала, вставленными в специальные кармашки на груди, спине и боках. Жилет застёгивался на четыре пряжки — две на груди, две на боках, — и когда тот затянул их до упора, он почувствовал, как пластины впиваются в рёбра, как каждый вдох становится коротким, неглубоким, почти болезненным. Потом — наплечники. Два полукруглых, массивных щитка, которые крепились к жилету ремнями и закрывали плечи от ключицы до середины бицепса. Они были самыми тяжёлыми элементами формы — килограмма полтора каждый, — и когда парень повесил их на плечи, позвоночник противно хрустнул, а голова сама собой втянулась в шею, как у черепахи, прячущейся от опасности.

Наручи — лёгкие, гибкие, с металлическими вставками на предплечьях, — защёлкнулись на запястьях с тихим, металлическим щелчком. Перчатки — толстые, кожаные, с крагами, закрывающими пальцы до середины, — натянулись на руки туго, почти не оставляя пространства для движения. Офицер сжал кулак — перчатка послушно согнулась, но пальцы внутри сразу вспотели, стали влажными, скользкими. Пояс — широкий, кожаный, с кобурой для пистолета слева и подсумками для патронов справа. Он застегнул пряжку, подтянул потуже — пояс лёг на бёдра, оттягивая их вниз всей своей тяжестью. И наконец — куртка. Та самая, которую он пытался штопать буквально недавно, а Вандер зашил так аккуратно, что шва почти не было видно. Поверх бронежилета, поверх наплечников, поверх всего, просто временно накинул — куртка сидела теперь иначе, не мешковато, а плотно, облегая каждый слой защиты, делая фигуру Алана ещё более худой, ещё более непропорциональной — огромные плечи, узкие бёдра, длинные, тонкие руки, торчащие из рукавов, как ветки из ствола дерева.

Парень подошёл к маленькому, мутному зеркалу, висевшему на стене между двумя кроватями. Из отражения на него смотрел кто-то чужой — не он, не Алан Кэмпбелл, альбинос с голубыми глазами и белыми волосами. Из отражения смотрел солдат. Безликий, одинаковый со всеми остальными, спрятанный под слоями металла, ткани и композитных пластин. Форма стирала индивидуальность, делала людей одинаковыми — такими, каких можно посылать вниз, в тьму, на смерть, не чувствуя угрызений совести. Кэмпбелл в последний раз поправил воротник, затянул ремешок на каске, который должен был удерживать шлем на голове, и взял со стула оружие — мушкет.

Так их называли здесь, хотя настоящее название было другим — длиннее, сложнее, состоящее из четырёх слов и трёх цифр, которые никто не запоминал. Мушкет — тяжелое, массивное ружьё с длинным, синим стволом, покрытым тонкой, изящной гравировкой — золотыми линиями, которые вились по металлу, как виноградная лоза по стене старого дома. Цевьё было деревянным — тёмным, лакированным, с едва заметными следами пальцев на том месте, где его держали при стрельбе, но таким же синим. Приклад — массивный, с резиновым амортизатором, который должен был гасить отдачу, но на деле только делал оружие ещё тяжелее. Мушкет весил почти шесть килограммов — это Алан знал наверняка, потому что на полигоне они взвешивали оружие перед стрельбами. Шесть килограммов. Почти столько же, сколько весила его собственная винтовка в приюте, когда он учился стрелять в тире, который находился в подвале старого здания, и инструктор говорил: «Держи крепче, мальчик, или он выбьет тебе плечо».

В руках юноши мушкет казался ещё тяжелее — может быть, потому, что он знал, для чего это оружие предназначено. Не для стрельбы по мишеням, и не для учебных тревог. Для убийства. В Зауне — для убийства людей, таких же, как он сам, таких же, как Мартин Коул, который сейчас, возможно, прятался где-то внизу, дрожа от страха, молясь, чтобы его не нашли. Сбоку на стволе, чуть выше цевья, крепился хекс-аккумулятор — небольшой, синий цилиндр, который при активации начинал светиться ровным, пульсирующим голубым светом. Свет этот был почти красивым — глубоким, насыщенным, как морская вода в солнечный день, — но красота его была обманчивой. Аккумулятор питал систему стабилизации, которая гасила отдачу и делала мушкет смертельно точным на дистанции до двухсот метров. Без аккумулятора оружие превращалось в бесполезную дубину — слишком тяжёлую для ближнего боя, слишком неточную для стрельбы.

— Готов? — раздался голос за спиной.

Тот обернулся, замечая, что дверях казармы стоял Вандер.

Он уже был полностью экипирован — в том же тёмно-синем, усиленном облачении, что и Алан, но на нём форма сидела иначе. Не как на вешалке, не как защита от внешнего мира, а как часть его самого — вторая кожа, естественное продолжение тела. Может быть, потому что он носил её дольше, чем младший. А может быть, потому что он был создан для этого — для войны, для тьмы, для того, чтобы спускаться туда, откуда другие бегут. Шлем мужчина держал в руке — под мышкой, как футбольный мяч, — и альбинос впервые видел его таким: без каски, без маски, просто человеком. Седая борода, густые брови, глубоко посаженные серые глаза — всё это сейчас, в обрамлении тёмно-синей, военной формы, выглядело более суровым, более серьёзным. Как будто Вандер готовился не к патрулю, а к настоящей войне.

— Готов, — ответил парень глухо, кивнув.

Вандер медленно осмотрел его — с головы до ног, с прищуром, как опытный командир, оценивающий боеспособность подчинённого. Взгляд его задержался на шлеме, который Алан так и не надел — держал в руке, прижав к груди, как ребёнок прижимает любимую игрушку.

— Шлем надень, — сказал тот, кратко кашлянув, — не на полигоне. Там внизу воздух — если вздохнёшь без фильтра, через час будешь кашлять лёгкими.

Младший офицер помедлил, но кивнул и натянул шлем. Мир изменился. Стекло визора было мутным, тёмным, и всё, что тот видел теперь, пропускалось через этот серый, болезненный фильтр. Цвета поблекли, стали блёклыми, неживыми. Стены казались серыми, форма Вандера — чёрной, свет лампы — тусклым, как в сумерках. Звуки тоже изменились — фильтр противогаза приглушал их, делал далёкими, нереальными, как будто всё происходило не здесь, а в другой комнате, за толстой, глухой стеной. Дышать стало тяжелее. Каждый вдох требовал усилия — фильтр сопротивлялся, пропуская воздух с тихим, шипящим звуком, похожим на змеиное шипение. Алан чувствовал, как внутри шлема скапливается влага — его собственное дыхание конденсировалось на стекле, запотевало его, делая видимость ещё хуже.

— Дыши носом, — сказал мужчина, и голос его, пропущенный через фильтры и динамики, звучал неестественно, механически, как у робота из дешёвых книжек, — ртом — только если задыхаешься. Иначе стекло запотеет на раз, и ты ничего не увидишь.

Младший кивнул — патрульный вряд ли заметил кивок под шлемом, но он и не рассчитывал на реакцию. Просто сделал, как велели: вдохнул носом, медленно, глубоко. Воздух был сухим, с привкусом резины и металла. Неприятно, но терпимо.

— Пошли, — сказал Вандер и первым вышел из казармы.

В коридоре было темно и шумно. Несколько силовиков уже ждали у выхода — таких же, как Алан и Вандер, закованных в тёмно-синюю броню, с шлемами на головах, с мушкетами в руках. Они стояли в два ряда — шесть человек, — и все они смотрели в одну точку: на дверь, которая вела наружу, в дождь, в серое утро, а оттуда — вниз, в Заун, в тьму. Среди них была Грейсон — Кэмпбелл узнал её по походке, по манере держать оружие, по тому, как она опиралась на левую ногу чуть сильнее, чем на правую. Старая сержантка выглядела в форме и шлеме так же, как без них — уставшей, злой, готовой к любой неприятности. Рядом с ней стоял Марч — тот самый, который смеялся над причёской парня вчера. В шлеме Марч казался другим — не насмешливым, не грубым, а собранным, опасным, как человек, который не раз смотрел в лицо смерти и знает, как с ней разговаривать.

— Вандер, — сказал Маркус, появляясь из-за угла. Он тоже был в форме — такой же, как у всех, только без шлема, который он держал под мышкой, — и в его руке был планшет, на котором горела карта, подсвеченная голубым хекс-светом, — группа готова, экипажи ждут. Выезжаем через пять минут.

— Кто ещё идёт? — спросил Вандер.

— Наше отделение — семь человек. Плюс группа из Верхнего сектора — восемь. У них свой командир, лейтенант Харрис.

— Харрис, — повторил тот, и в его механическом, искажённом голосе послышалось что-то, похожее на усмешку, — знаю я Харриса. Он.. бумажный солдат, ни разу не был в Зауне.

— Будет первый, — ответил детектив, полотно поджимая губы, — приказ Совета. Они хотят, чтобы инспекция была... представлена со всех сторон.

Вандер ничего не сказал. Просто повернулся к своей группе — к шести фигурам в тёмно-синем, с лицами, скрытыми за мутными стёклами шлемов.

— Проверьте оружие, — скомандовал он достаточно четко и громко, — проверьте фильтры и герметизацию². Если у кого-то есть сомнения в своей экипировке — подойдите ко мне сейчас, а не внизу, когда это будет стоить вам жизни.

Младший офицер отошёл к стене, прислонился плечом к холодному, шершавому бетону — наплечник глухо стукнул о стену, отозвавшись вибрацией в ключице, — и опустил мушкет, приставив приклад к полу, как трость. Шесть килограммов оружия, три килограмма брони, три килограмма шлема, два килограмма прочей экипировки — итого почти пятнадцать килограммов на его хрупкое, весящее едва ли шестьдесят, тело. Он чувствовал каждую косточку, каждый позвонок, каждое ребро, на которое давили пластины бронежилета. Дышать было трудно — не потому, что воздух в коридоре был спёртым, а потому, что лёгким просто не хватало места в этой металлической, пластмассовой, резиновой клетке, в которую он себя заковал. В углу, у двери, двое силовиков из другой группы — той самой, из Верхнего сектора, которую привёл лейтенант Харрис, — проверяли свои мушкеты. Они делали это иначе, чем Вандер: не сосредоточенно, почти медитативно, а быстрыми, отрывистыми движениями, словно им не терпелось закончить и пойти куда-то ещё. Их форма была такой же — тёмно-синей, с золотыми нашивками, — но сидела она на них лучше, аккуратнее, без складок и морщин. У одного из них, высокого, широкоплечего, на плече красовалась нашивка с золотым орлом — знак отличия, который Алан видел только на парадах.

— Не смотри на них, — раздался голос Вандера — тихий, почти шёпот, пропущенный через фильтр и динамик, но всё равно узнаваемый, — они не с нами, они — с Советом. У них другая цель.

— Какая? — спросил Кэмпбелл, не поворачивая головы. Голос его, искажённый противогазом, звучал глухо, как из-под воды.

— Показать результат. Быстро, любой ценой. Им плевать на мальчишку и плевать на его семью, плевать на Заун. Им нужны кристаллы, или тело. Или хотя бы голова, которую можно положить на стол перед Советом и сказать: «Мы нашли виновного».

Старший замолчал, и в тишине, которая повисла между ними, альбинос услышал, как где-то далеко, за стенами отделения, за воротами, за дождём, за всем этим серым, мокрым утром, — загудели моторы экипажей. Тяжело, басовито, с той особенной, низкочастотной вибрацией, которая ощущается не ушами, а всем телом — костями, внутренностями, каждой клеткой, до самых кончиков пальцев. Гул был похож на рык большого, разбуженного ото сна зверя, который потягивается в своей клетке и готовится к охоте.

— Выходим, — сказал патрульный и первым шагнул к двери.

Юноша последовал за ним, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в позвоночнике тяжёлой, пульсирующей болью. Пятнадцать килограммов. Только пятнадцать килограммов. Но казалось — сотни, тысячи. Весь мир давил на его плечи, сгибал спину, толкал вниз, в землю, в грязь, из которой он когда-то пытался выбраться.

Они вышли на улицу. Дождь не прекращался. Он шёл всё так же — ровно, монотонно, бесконечно, — и капли его, крупные, тяжёлые, барабанили по шлемам, по наплечникам, по стволам мушкетов, по капотам экипажей, которые ждали их у ворот. Экипажи были большими, бронированными, с толстыми стёклами, забранными металлическими решётками, и с хекс-двигателями, которые гудели, вибрировали, источая сладковатый, приторный запах перегретого масла и озона. Внутри каждого могло поместиться до десяти человек — в полной экипировке, с оружием и снаряжением, — но сейчас места казалось мало. Слишком мало. Офицер забрался в третий по счёту, следом за Вандером, и сел на жёсткую, узкую скамью у окна. Рядом с ним устроилась Грейсон — тяжело кряхтя, с той особенной, старческой осторожностью, которая появляется у людей, знающих цену каждому движению. Напротив — двое из команды Харриса. Те самые, высокие, с золотыми нашивками. Они сняли шлемы, сидели с открытыми лицами, и Алан видел, как их глаза — голубые, холодные, без тени страха или сомнения — скользят по нему, по Вандеру, по Грейсону, оценивая, сравнивая, отбраковывая.

— Младший офицер Кэмпбелл, — сказал один из них, высокий блондин с идеально зачёсанными назад волосами и квадратной, хищной челюстью, — я слышал о вас. Вы — тот самый... странный?

— Заткнись, Картер, — сказал второй, рыжий, веснушчатый, с носом, расплющенным старым переломом, — не при всех.

— А что такого? — блондин — Картер — улыбнулся, но улыбка не коснулась его глаз, — Все знают его.. альбинос, офицер и немного странный на голову. С трудом допущен к службе после трёх комиссий.

Кэмпбелл молчал. В наушниках шлема было тихо — только дыхание, только шипение фильтра, только далёкий, едва слышный гул мотора.

— Картер, — голос Вандера раздался в тишине экипажа, как выстрел, — ещё одно слово — и ты пойдёшь в Заун без оружия. Я лично прослежу.

Картер замолчал. Его челюсть напряглась, желваки заходили ходуном, но он промолчал. Рыжий рядом с ним опустил голову, уставился в пол. Экипаж тронулся.

Сначала плавно, почти незаметно — только лёгкий толчок, только едва уловимое смещение центра тяжести — потом быстрее, резче, подпрыгивая на мокрых, выщербленных булыжниках, которыми была вымощена улица. Колеса стучали по камню, по лужам, по каким-то обломкам, которые Алан не мог разглядеть через мутное, забранное решёткой стекло. Он смотрел в окно, но не видел города. Только серые, размытые пятна — дома, деревья, фонари, — которые проплывали мимо, сливаясь в сплошную, бесконечную полосу. Только дождь, который хлестал по стеклу с такой силой, что казалось, вот-вот разобьёт его. Мужчина сидел напротив, рядом с Грейсоном, и тоже смотрел в окно. Лица его не было видно под шлемом — только мутное, тёмное стекло, в котором отражался тусклый, жёлтый свет лампы. Но альбинос знал — патрульный смотрит не на улицу. Он смотрит внутрь себя. Туда, где спрятаны воспоминания о Зауне — о том месте, куда они сейчас ехали. О том месте, из которого Вандер когда-то выбрался. И в которое сейчас возвращался — не как житель, не как защитник, а как захватчик, в форме, с оружием и с приказом.

— Вандер, — сказал Кэмпбелл тихо, одними губами, не надеясь, что его услышат.

Но тот услышал. Он повернул голову и сквозь мутное, тёмное стекло шлема младший не видел его глаз, но чувствовал взгляд — тяжёлый, тёплый, почти осязаемый.

— Я здесь, — сказал мужчина, и в его механическом, искажённом голосе Кэмпбеллу послышалось что-то, чего он не слышал раньше, — всё.. нормально.

Нежность, или страх. Или то и другое вместе, сплавленные в одно чувство, у которого нет названия на человеческом языке.

Экипаж свернул на спуск и колеса застучали по металлическим плитам — дорога вниз, в Заун, была вымощена не камнем, а старыми, проржавевшими листами, которые гремели, вибрировали, угрожали провалиться под тяжестью бронированной машины. Свет за окнами погас — фонари остались наверху, в Пилтовере, а здесь, на границе, их почти не было. Только редкие, тусклые лампы, висящие на стенах тоннеля, которые отбрасывали жёлтые, дрожащие тени. Воздух изменился. Даже через фильтр противогаза Алан чувствовал — он стал тяжелее, влажнее, с горьковатым, металлическим привкусом, который пробивался сквозь резину, сквозь уголь, сквозь все слои защиты и оседал на языке, как пепел.

Заун. Экипаж остановился.

— Выходим, — сказал Вандер, — построиться у входа. Оружие — к бою, шлемы — не снимать, фильтры — проверить. Группа Харриса — за мной, вторая линия. Никому не стрелять без приказа.

Дверь открылась, и в экипаж хлынул холодный, сырой воздух — такой густой, такой тяжёлый, что Алану показалось, будто он может потрогать его рукой. Он поднялся, шагнул наружу — и мир вокруг него разверзся. Тоннель был низким, давящим, с потолком, покрытым толстым слоем ржавчины и каких-то наростов, похожих на сталактиты. Стены — влажные, скользкие, с пятнами плесени и зелёного, маслянистого налёта, который поблёскивал в свете хекс-фонарей, прикреплённых к шлемам. Пол — бетонный, выщербленный, с лужами воды, которая пахла химией и смертью. Парень увидел, как другие силовики выходят из экипажей — тёмные, безликие фигуры в шлемах, с мушкетами наперевес. Они строились в две шеренги, как на параде, но в их движениях не было парадной чёткости — была тревога, напряжение, готовность к атаке. Группа Вандера — семь человек. Группа Харриса — восемь. Пятнадцать солдат, закованных в броню, вооружённых до зубов, спустившихся в самое сердце тьмы, чтобы найти одного мальчишку.

— Вперёд, — скомандовал тот, и его голос, усиленный динамиками шлема, разнёсся по тоннелю, многократно отражённый от стен, от потолка, от луж на полу.

***

Тоннель тянулся бесконечно. Стены его были влажными, покрытыми слоем какой-то маслянистой, зеленоватой слизи, которая поблёскивала в свете хекс-фонарей, прикреплённых к шлемам силовиков. Слизь эта пахла — даже через фильтры противогазов альбинос чувствовал едкий, сладковато-гнилостный запах, который пробивался сквозь резину, сквозь угольные пластины, сквозь все слои защиты и оседал на языке горьким, тошнотворным привкусом. Пол был бетонным, но бетон этот давно уже перестал быть ровным — он вздыбился, покрылся трещинами, из которых сочилась вода, чёрная, маслянистая, с радужной плёнкой на поверхности. Вода собиралась в лужи, и в каждой луже отражался свет фонарей — тысячи маленьких, дрожащих огоньков, которые плясали на поверхности, как призраки, как блуждающие огни над болотом. Офицер шёл третьим в колонне — за Вандером и Грейсоном, перед Марчем и двумя силовиками из группы Харриса. Он чувствовал тяжесть мушкета на ремне — оружие висело на груди, стволом вниз, готовое к мгновенному использованию, но от этого готовность не становилась менее пугающей. Он знал, что если придётся стрелять, он будет стрелять. Не потому, что хотел. Потому, что выбора не будет.

Шлем давил на голову, давил на плечи, давил на позвоночник. Внутри было жарко и влажно — пот скапливался на лбу, стекал по вискам, заливал глаза, и Алан моргал, пытаясь избавиться от жжения, но ресницы только размазывали влагу по коже, делая только хуже. Стекло визора запотело — несмотря на все предупреждения Вандера, дышать носом было невозможно, и Кэмпбелл то и дело переходил на рот, наполняя шлем тёплым, влажным паром, который оседал на стекле мутной, непрозрачной пеленой. Он слышал дыхание других — тяжёлое, хриплое, с металлическим призвуком фильтров. Слышал шаги — десятки ботинок, синхронно ударяющих по бетону, создавая ритм, похожий на сердцебиение огромного, спящего зверя. Слышал, как где-то далеко, за стенами тоннеля, капает вода — кап-кап-кап, — и каждый звук казался неестественно громким в этой давящей, плотной тишине. Вандер шёл впереди, широкий, несгибаемый, как скала. Его мушкет он держал обеими руками — стволом вперёд, в полной боевой готовности — и каждые несколько секунд поворачивал голову, осматривая тоннель в поисках угроз. Он не говорил ничего — не командовал, не инструктировал, не ободрял. Он просто шёл, и этого было достаточно. Его присутствие — огромное, непоколебимое — действовало на младшего лучше любых слов. Пока Вандер рядом — ничего страшного не случится.

— Стой, — раздался голос патрульного, — приглушённый, механический, но такой знакомый, такой родной.

Колонна замерла, и парень замер тоже, чувствуя, как сердце пропускает удар, потом бьёт с удвоенной силой, потом снова, и снова, и снова, отдаваясь пульсацией в висках, в шее, в кончиках пальцев внутри перчаток. Он посмотрел вперёд, сквозь мутное, запотевшее стекло, пытаясь разглядеть, что остановило Вандера. Ничего. Только тоннель, стены и лужи на полу. Но старший стоял, не двигаясь, и его голова была повёрнута влево — туда, где в стене зиял тёмный, узкий проход, которого Алан не заметил бы, если бы не остановка. Проход был маленьким — метр в ширину, полтора в высоту, — таким, что в него можно было протиснуться только боком, согнувшись в три погибели. Оттуда тянуло холодом — не тем, обычным, а каким-то могильным, мёртвым, от которого стыла кровь в жилах.

— Там, — сказал Вандер, и этого одного слова было достаточно.

Грейсон подошла к проходу, включила фонарик на шлеме — яркий, резкий луч света вонзился в темноту, выхватывая ржавые трубы, обрывки кабелей, груды какого-то мусора, покрытого паутиной. Ничего. Пусто. Но Вандер не ошибался — тот никогда не ошибался.

— Разведка, — сказал мужчина, — Марч, Коул, за мной. Остальным — ждать здесь. Кэмпбелл — ты со мной.

В голосе его не было сомнения. Был приказ. Алан кивнул — Вандер не видел этого, но он и не нуждался в подтверждении. Он знал, что тот пойдёт. Он всегда знал. Они двинулись в боковой проход — один за другим, цепочкой: Вандер первым, Алан за ним, Марч и Коул — замыкающими. Проход был узким — плечи мужчины касались стен с обеих сторон, и старые, проржавевшие трубы скрежетали по его наплечникам, оставляя на тёмно-синей краске длинные, металлические царапины. Альбиносу же было легче — он был уже, тоньше, — но потолок давил, нависал, заставлял сгибаться, и каждый шаг давался с трудом, с хрустом в позвоночнике, с болью в шее, которая отдавала в плечи, в лопатки, в рёбра. Они шли, наверное, минут десять. Может быть, двадцать, парень потерял счёт времени. В этом проходе — узком, тёмном, воняющем гнилью и химией — секунды тянулись как часы. Он чувствовал, как пот стекает по спине, заливается за пояс, пропитывает термобельё, которое прилипает к коже липкой, холодной тряпкой. Чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле, как лёгкие хватают воздух — шипящий, сухой, с привкусом ржавчины и смерти.

Проход расширился — неожиданно, резко, словно кто-то раздвинул стены руками, — и они вышли в большое, круглое помещение. Это был зал. Подземный, огромный, с куполообразным потолком, который уходил вверх, теряясь в темноте. Стены были сложены из старого, обожжённого кирпича, покрытого слоями сажи и копоти — здесь когда-то горел огонь, много огня, и следы того огня остались навсегда, въевшись в камень, как шрамы въедаются в кожу. В центре зала находилось химическое озеро. Офицер слышал о нём. Все в Пилтовере слышали о химическом озере Зауна — о чёрной, маслянистой жиже, которая отравляла воду, землю, воздух на километры вокруг. Но слышать и видеть — разные вещи. Озеро было огромным — занимало почти всё пространство зала, оставляя по краям только узкие, бетонные платформы, по которым можно было пройти, прижимаясь спиной к стене. Вода — если это можно было назвать водой — была чёрной, плотной, как нефть, с маслянистыми разводами на поверхности, которые переливались всеми цветами радуги: синим, зелёным, фиолетовым — неестественно яркими, почти красивыми. Но красота эта была обманчивой. Парень знал — прикосновение к этой воде сжигает кожу. Один глоток — и внутренности превращаются в кашу. Одно дыхание над поверхностью — и лёгкие наполняются ядом, от которого нет противоядия. От озера поднимался пар — густой, белый, почти непрозрачный — который клубился над поверхностью, стелился по платформам, закручивался спиралями под куполом. Пар пах — даже сквозь фильтры противогаза — сладковато-приторно, как запах разлагающегося мяса, смешанный с одеколоном.

— Боже...— прошептал Коул сзади, и в его механическом, искажённом голосе прозвучал страх. Настоящий, животный страх, который заставляет волосы вставать дыбом, а лёгкие — отказываться дышать.

— Молчать, — сказал Вандер, не оборачиваясь.

Он двинулся по платформе — медленно, осторожно, ставя ногу на бетон с той особенной, кошачьей грацией, которая не вязалась с его огромным, грузным телом. Алан шёл за ним, глядя под ноги, чтобы не оступиться, не упасть, не коснуться чёрной, маслянистой воды, которая пузырилась у краёв, издавая тихий, шипящий звук — словно озеро дышало, словно оно было живым и ждало, когда кто-нибудь ошибётся. Платформа сужалась. Бетон обвалился в нескольких местах, обнажая ржавую, металлическую арматуру, торчащую из камня, как рёбра из груди разлагающегося трупа. Алан перешагнул через пролом, чувствуя, как под его ногой кусок бетона отламывается и падает в воду — глухо, без всплеска, как падает камень в болото.

— Здесь кто-то был, — сказал Коул, — недавно.. Смотрите.

Он указал на пол — там, где на бетоне были видны следы. Не чёткие, смазанные, почти неразличимые на сером, закопчённом камне, но они были. Тени, на которые свет фонарей падал под определённым углом. Чьи-то ботинки — маленькие, с узким носком, не военные, а гражданские или детские.

— Мартин? — спросил Марч.

— Может быть, — ответил Вандер, — или кто-то другой. В Зауне много тех, кто прячется у озера.

Они прошли ещё несколько шагов — и остановились. Впереди, в конце платформы, где зал переходил в очередной тоннель, стоял человек. Он был молод — альбинос разглядел это даже сквозь мутное стекло шлема, даже в темноте, даже на расстоянии. Лет двадцать, может быть, двадцать два. Тощий, сгорбленный, с впалой грудью и узкими, покатыми плечами. Одежда его была грязной — старая, рваная куртка, штаны, закатанные выше щиколоток, ботинки, которые разваливались на ходу, обмотанные проволокой, чтобы не сваливались окончательно. Но самое страшное было не в этом. Человек стоял на самом краю платформы — там, где бетон обрывался в чёрную, маслянистую воду. Один шаг, одно неосторожное движение — и он упадёт. И никто не сможет его спасти. Никто не рискнёт нырять в эту чёрную, кипящую жижу, чтобы вытащить его обратно. В руках он держал что-то — маленькое, светящееся, пульсирующее голубым светом.

Хекс-кристалл.

Алан узнал его почти сразу. Он видел такие на учебных стендах в Академии — в учебных целях, за бронированными стёклами, под охраной вооружённой стражи. Кристалл четвёртого уровня — опасный, нестабильный, способный уничтожить всё в радиусе сотни метров, если активировать неправильно.

— Мартин, — сказал Вандер. Голос его был ровным, спокойным, без намёка на угрозу, — Мартин, не двигайся.

Человек вздрогнул. Он повернул голову — медленно, как во сне, — и Кэмпбелл увидел его лицо. Бледное, измождённое, с провалившимися щеками и огромными, тёмными глазами, в которых застыл ужас. Настоящий, всепоглощающий ужас — такой, от которого невозможно спрятаться, невозможно убежать, невозможно забыть. На лбу блестела кровь — свежая, алая, стекающая по переносице на щёку, на губы, на подбородок, падающая каплями на грудь, на куртку, на бетон. Кто-то ударил его, недавно и очень сильно.

— Не подходите, — сказал Мартин, и голос его сорвался на фальцет, — не подходите, я... я не хочу... я не могу...

— Всё хорошо, — сказал патрульный, делая медленный шаг вперёд, — всё хорошо, Мартин. Мы здесь, чтобы помочь. Мы заберём тебя отсюда.

— Вы заберёте меня? — Мартин засмеялся — невесело, истерично, и в этом смехе было столько боли, столько отчаяния, что у Алана сжалось сердце, — вы заберёте меня в тюрьму, или в психбольницу. Или... или вы просто убьёте меня, чтобы я не болтал лишнего. Я знаю. Я всё знаю.. Они говорили. Они сказали, что так и будет...

— Кто говорил? — спросил Вандер, делая ещё шаг, — Мартин, кто тебе угрожал? Назови имена.

— Не могу, — Мартин покачал головой, и его глаза — эти огромные, тёмные, полные ужаса глаза — расширились ещё больше, — они убьют мою мать и сестру. Они сказали — если я скажу хоть слово, они убьют их. Медленно, по частям.

Он поднял руку с кристаллом — выше, к свету, и голубой, пульсирующий свет озарил его лицо, сделав его похожим на маску, статую. На то, что когда-то было человеком, но перестало им быть.

— Вы не понимаете, — сказал он, и в его голосе появилась странная, почти мистическая убеждённость, — это всё неважно. Кристаллы, кража, Пилтовер, Заун — всё это пыль. Пыль на ветру. Единственное, что имеет значение — это смерть. Она придёт за всеми. За вами, за мной, за теми, кто наверху, за теми, кто внизу.

— Мартин, — Алан не узнал своего голоса — он вырвался из горла сам, без разрешения, без приказа, движимый чем-то, что было сильнее его. Чем-то, что не могло молчать, — Мартин, посмотри на меня. Я тоже из Зауна. Я тоже... я тоже знаю, что такое страх. Знаю, что такое терять. Но поверь мне... поверь, это не выход.

Мартин посмотрел на него — сквозь темноту, сквозь дымку пара, сквозь мутное стекло шлема, — и в его глазах мелькнуло что-то. Узнавание? Понимание? Надежда?

— Не делай глупостей, пожалуйста.. Ты будешь жить, и твоя семья, если дашь нам помочь.

Мартин колебался. Секунду, две, три. Альбинос видел, как его пальцы — грязные, с обломанными ногтями — сжимают кристалл, как голубой свет пульсирует в такт его сердцу, как пар поднимается из озера, обволакивая его фигуру, делая её почти нереальной, почти призрачной.

— Помогите, — сказал он наконец, и в его голосе было столько боли, столько усталости, что у младшего офицера перехватило дыхание, — помогите мне...

Внезапный грохот прогремел как гром. Алан не понял, что произошло, в первую секунду. Он просто увидел, как тело Мартина дёрнулось — неестественно, резко, как марионетка, у которой обрезали нити, — и как на его груди, на старой, грязной куртке, расцвело красное, алое пятно. Кровь хлынула не сразу. Сначала появилась точка — маленькая, почти незаметная, — потом она начала расти, расширяться, заливать ткань, капать на бетон, смешиваться с грязью, с сажей, с химической слизью. Мартин посмотрел на свою грудь. Посмотрел на кровь. Потом поднял глаза на офицера — и в его взгляде не было боли. Было удивление. Чистое, детское удивление, как у ребёнка, который только что узнал, что мир не всегда добр.

— Зачем? — прошептал он, и шагнул назад в озеро.

Тело упало в чёрную, маслянистую воду — не сразу, не быстро, а как-то лениво, нехотя, будто даже смерть не хотела иметь с ним ничего общего. Кристалл выпал из рук, покатился по бетону — Кэмпбелл слышал, как он стучит, как подпрыгивает на неровностях, как замирает у самого края платформы, — а Мартин исчез. Погрузился в чёрную, маслянистую жижу без всплеска, без крика, без какого-либо звука. Только пузыри — большие, чёрные, лопающиеся на поверхности — остались от него.

— Нет! — закричал Алан и рванулся вперёд.

Вандер схватил его — за плечо, за руку, за куртку, — и дёрнул назад, так резко, что младший упал на бетон, больно ударившись локтем. Шлем сбился набок, стекло запотело окончательно, и тот ничего не видел — только размытые, серые пятна, только тени, только свет, который плясал перед глазами, как блуждающие огни.

— Пусти! — закричал он, вырываясь, — пусти, его можно спасти! Он ещё жив!

— Нельзя, — голос Вандера был глухим, сдавленным, как будто он сам с трудом сдерживал рвущийся наружу крик, — Алан, нельзя. Вода сожжёт тебя за секунду. Ты умрёшь раньше, чем коснёшься его.

— Мне плевать!

— А мне нет!

Вандер прижал его к себе — сильно, почти до боли, — и Алан чувствовал, как дрожит его огромное тело, как бьётся сердце — где-то под слоями брони, под тканью формы, под прожитыми годами. Дрожит. Вандер дрожал. Тот, который никогда не дрожал.

— Он мёртв, — сказал кто-то рядом — Марч, кажется, или Грейсон, альбинос не разобрал, — кто стрелял?

— Не я, — сказал Коул.

— Не я, — сказал другой голос — из группы Харриса.

— Я, — раздался третий голос — спокойный, уверенный, без тени сожаления, — Картер. Я стрелял.

Алан поднял голову и сквозь мутное стекло шлема он увидел — туда, где в проходе, из которого они вышли, стояли двое. Харрис и Картер. Картер держал мушкет — стволом вверх, к потолку, из дула ещё шёл тонкий, голубоватый дымок. Его лицо — квадратное, хищное, с холодными, голубыми глазами — было спокойным. Абсолютно спокойным. Как у человека, который только что наступил на жука, а не убил человека.

— Зачем? — прошептал парень и рвано выдохнул, пока снаружи с шипением вышел воздух.

— Он был преступником, — ответил Картер, — украл кристаллы, угрожал взорвать их. Мой долг — нейтрализовать угрозу.

— Он ничего не угрожал! — закричал Кэмпбелл, вырываясь из рук Вандера, — он просил помощи! Он хотел сдаться!

— Я не слышал, — сказал Картер, и в его голосе была лёгкая, едва заметная усмешка, — виноват, в шлеме ничего не слышно.

Парень бросился на него. Он даже не помнил, как это произошло — просто в какой-то момент его тело само рванулось вперёд, движимое яростью, отчаянием, чем-то тёмным и огромным, что жило внутри и никогда не было наружу, оттолкнув от себя Вандера. Ноги скользили по мокрому бетону, броня тяжело гремела в такт каждому шагу, мушкет, висевший на ремне, больно ударил по бедру, но Алан не замечал ничего — только перед собой, только Картера, только его квадратное, хищное лицо с холодными, голубыми глазами, в которых всё ещё теплилась та мерзкая, самодовольная усмешка. Картер не двигался. Стоял, как изваяние — массивный, уверенный в себе, в своей броне, в своём праве убивать. Его шлем был пристёгнут к поясу — на самом деле, он снял его ещё в экипаже, когда они только спускались в Заун, и теперь его голова — идеально зачёсанные назад светлые волосы, квадратная челюсть, тонкие, брезгливо поджатые губы — была совершенно открыта. Никакой защиты. Никакой брони. Только кожа, только кости, только та наглая самоуверенность человека, который никогда не получал по лицу. Алан замахнулся.

Рука в толстой, кожаной перчатке пошла вперёд — тяжело, неловко, потому что перчатка была толстой, а пальцы внутри — скользкими от пота, а костяшки — уже ноющими от напряжения. Перчатка была усилена — на внешней стороне, там, где кулак сжимается в удар, в неё была вшита металлическая пластина, маленькая, но тяжёлая, покрытая такой же тёмно-синей краской, как и вся форма. Парень не думал об этой пластине. Он вообще ни о чём не думал. Только бить, сделать больно, только стереть эту усмешку с этого гладкого, холёного лица. Кулак встретился со шлемом. Не с лицом — нет, в последнюю секунду Картер дёрнулся, инстинктивно, рефлекторно, среагировал быстрее, чем альбинос успел изменить траекторию удара, и удар пришёлся не в челюсть, а в шлем, висевший у Картера на поясе — с левой стороны, там, где гладкая, тёмно-синяя поверхность с мутным стеклом визора была обращена наружу. И офицер ощутил ад. Боль пришла не сразу — сначала была вспышка, белая, ослепительная, от которой потемнело в глазах, и звук — глухой, металлический, похожий на удар колокола, от которого зазвенело в ушах, отозвалось эхом в черепе, разлилось по всему телу судорожной, дробной вибрацией. А потом — боль. Она пришла из пальцев — из каждого пальца, из каждой фаланги, из каждого сустава — и поползла вверх, по кисти, по запястью, по предплечью, огненной, пульсирующей волной, которая не давала дышать, не давала думать, не давала ничего, кроме этого всепоглощающего, бесконечного «больно».

Костяшки — те, на которые пришёлся удар, средний и безымянный, — взорвались тысячей игл. Младший чувствовал, как под перчаткой растекается что-то тёплое, влажное — кровь, его кровь, — и как перчатка, толстая кожаная перчатка, начинает прилипать к пальцам, становясь липкой, тесной, почти невыносимой. Кожа на костяшках, наверное, лопнула — это он знал по опыту, по тем редким дракам в детстве, которые проигрывал, потому что был слишком слабым, слишком хрупким, слишком белым в этом сером, грязном мире. Но тогда ему было десять, или одиннадцать. И он плакал, а сейчас — нет. Сейчас он стиснул зубы так сильно, что челюсть заныла, и проглотил крик, который рвался наружу, потому что не мог, не имел права показывать слабость перед этим человеком, перед этим убийцей в красивой форме с золотыми нашивками. Кисть хрустнула. Не громко — так, что никто, кроме самого юноши, не услышал бы этот звук в грохоте падающего шлема, в шуме дыхания, в гуле экипажей, которые ждали снаружи, — но он услышал. Хруст был тихим, как треск льда под ногой, как ломается сухая ветка в осеннем лесу. И сразу после хруста пришла новая боль — острая, режущая, такая, что перед глазами поплыли чёрные круги, а в ушах зашумело, как будто он стоял под водопадом. Что-то сломалось. Не кисть — нет, кисть была цела, пальцы двигались, хотя каждое движение отдавалось новой, свежей вспышкой боли. Может быть, мизинец. Или безымянный. Или тот самый средний, которым он ударил первым. Он не знал — не мог определить, потому что боль была везде, она заполнила всю руку, от кончиков пальцев до локтя, и не давала сосредоточиться на чём-то одном. Шлем — тяжёлый, трёхкилограммовый, с металлической обшивкой, усиленным стеклом и хитрыми фильтрами внутри — упал на бетон с глухим, металлическим грохотом, от которого по тоннелю прошла дрожь. Покатился, подпрыгивая на неровностях, звеня, как разбитый колокол, и замер у стены, в луже мутной, маслянистой воды.

Картер не пошатнулся. Даже не дрогнул, лишь немного наклонил голову вбок, почти насмешливо. Стоял, как стоял, — с лёгким, едва заметным смещением центра тяжести, с рукой, которая уже тянулась к кобуре, к пистолету, к оружию, которым он, не колеблясь, воспользуется снова. Его глаза — голубые, холодные, без тени страха или сожаления — смотрели на Алана сверху вниз, и в них, помимо знакомой усмешки, появилось сейчас что-то ещё. Интерес. Любопытство хищника, который наблюдает за добычей, внезапно проявившей признаки жизни.

— Больно? — спросил Картер, и в его голосе не было насмешки. Был холодный, профессиональный расчёт, — металлическая пластина, конечно, усиливает удар, но по такой площади... костяшки — не лучшее место для контакта. Кисть сломана, я бы сказал — перелом пятой пястной кости. Мизинец, — уточнил он, словно ставил диагноз, а не издевался, — плюс трещина в четвёртой. Будет болеть несколько недель. Держать оружие не сможете, стрелять — тем более.

Альбинос смотрел на него сквозь пелену боли, сквозь чёрные круги, которые плыли перед глазами, и ненавидел. Ненавидел так сильно, как никогда никого не ненавидел. Этого человека, эту форму, эту проклятую систему, которая позволяла таким, как Картер, убивать и оставаться безнаказанными, потому что они — «нейтрализовали угрозу», потому что они — «действовали по уставу», потому что Мартин Коул был никем, а Картер — офицером элитного подразделения с золотыми нашивками на плечах.

— Уберите его, — сказал Картер, обращаясь уже не к Алану, а к тем, кто стоял за его спиной, — а то придётся стрелять снова. На этот раз — не в воздух.

Младший офицер стоял на коленях на холодном, мокром бетоне, и не мог подняться. Не потому, что не хотел. Не потому, что сломанная рука — которая теперь пульсировала тупой, ноющей болью в такт сердцу, каждый удар отдаваясь от запястья до самого плеча огненной, пульсирующей волной, — мешала ему сохранять равновесие. А потому, что ноги просто отказывались держать его. Они стали ватными, чужими, будто принадлежали не ему, а кому-то другому — кому-то, кто спал, кто не чувствовал этой давящей, давящей тишины, которая опустилась на тоннель после выстрела. Воздух после выстрела изменился. Он стал плотнее, тяжелее — пропитанный пороховой гарью, которая смешивалась с запахами химического озера, с гнилью, с ржавчиной, с чем-то сладковато-приторным, что влажные, горячие лёгкие выталкивали с каждым выдохом. Шлем — надетый, потому что Вандер велел надеть, потому что без шлема он бы задохнулся здесь за несколько минут — давил на голову, сдавливал виски, натирал переносицу жестким, резиновым краем фильтра. Стекло визора снова запотело — от частого, панического дыхания, — и Кэмпбелл почти ничего не видел. Только размытые, серые силуэты — Вандер, стоящий рядом, огромный, неподвижный, как статуя, Грейсон, склонившаяся над контейнером с кристаллом, Марч, нервно оглядывающийся по сторонам, люди Харриса, которые уже начали отступать к выходу, не дожидаясь приказа.

Все уходили. Уходили, оставив после себя убитого мальчишку в чёрной, маслянистой воде, которая не принимала мёртвых, а просто держала их, как держат старые, заброшенные болота — в глубине, во тьме, в безмолвии, где никто никогда не найдёт их, никто никогда не вытащит, никто никогда не похоронит по-человечески, с молитвой, с цветами, с последним, прощальным взглядом.

— Всё, — сказала Грейсон, поднимаясь и защёлкивая замки на контейнере с кристаллом, — контейнер опечатан, кристалл изъят. Докладываю: операция завершена.

— Не завершена, — голос Вандера был низким, глухим, с металлическим призвуком динамиков шлема, — тело.

Все замерли.

— Что — тело? — спросил Харрис, выходя вперёд из тени прохода. Лейтенант Верхнего сектора был высоким, сухим, с лицом, похожим на топор — острые скулы, тонкие губы, глубоко посаженные глаза, которые не выражали ровным счётом ничего. Ни сочувствия, ни жалости, ни даже простого человеческого любопытства. Только усталость. Только холодный, профессиональный расчёт, — тело в озере, Вандер. Ты хочешь нырять за ним?

— Я хочу его достать, — ответил мужчина, — похоронить по-человечески, а не оставлять здесь.

— Это не наш протокол, — Харрис покачал головой — медленно, отрицательно, и в этом движении было столько уверенности, столько непоколебимой, железобетонной убеждённости в собственной правоте, что альбиноса затошнило, — наша задача — кристалл, тело — проблема санитаров. Если они посчитают нужным — спустятся и заберут, или не спустятся, решать не нам.

— Он был человеком, — сказал Вандер, — у него была мать и сестра. Они заслуживают знать, что их сын, их брат, не сгинул в этой дыре, как бездомная собака.

— Он был преступником, — поправил Харрис, — украл хекс-кристаллы четвёртого уровня. Участвовал в заговоре против Пилтовера. Его семья — если она действительно существует, а не является частью легенды — может быть вовлечена в это дело. Они будут допрошены. Возможно, арестованы. Возможно, депортированы обратно в Заун, если Совет решит, что они представляют угрозу. Возможно...

— Заткнись, — сказал Алан.

Он не узнал свой голос. Он был чужим — хриплым, сдавленным, полным такой ненависти, такой боли, что она выплёскивалась наружу, заливала всё вокруг, как вода из прорвавшейся плотины. — Заткнись, или я убью тебя. Харрис посмотрел на него — сверху вниз, с высоты своего роста, с высоты своего положения, с высоты своей уверенности в том, что он — хороший парень, а Кэмпбелл — просто истеричный, больной, нестабильный офицерик из пограничного отделения, который не умеет держать себя в руках.

— Ты уже пытался, — сказал Харрис, кивнув на руку Алана, на сломанные пальцы, которые распухли под перчаткой, искорежив форму, сделав её похожей на уродливую, болезненную культю, — удачно, как я погляжу.

Юноша рванулся вперёд — и снова не смог подняться, ноги не держали. Пот заливал глаза, смешиваясь со слезами — не от слабости, от бешенства, — и он ничего не видел, только размытые, мутные пятна, только тени, которые плясали перед глазами, только сломанную, пульсирующую боль в кисти, которая не отпускала, не давала сосредоточиться.

— Хватит, — сказал патрульный, тяжело вздыхая.

Он опустился на корточки рядом с парнем — медленно, с хрустом в коленях, — и положил руку ему на плечо. Тяжелую, большую ладонь, которая прожигала броню, прожигала ткань, прожигала кожу, добираясь до самого сердца, до того места, где боль была самой острой.

— Хватит, Алан, — повторил он тише, — не надо, не сейчас. Ты ничего не изменишь.

— Я должен был его спасти, — прошептал Алан, и голос его сорвался, превратился в хрип, в кашель, в тот влажный, надрывный звук, который вырывается из лёгких, когда лёгкие полны слёз, а слёзы не могут выйти наружу, потому что внутри — пустота, выжженная, мёртвая, и только пепел, только горечь, только боль, — я должен был его спасти, Вандер. А по итогу, стоял рядом, смотрел на него. Я сказал... я сказал, что помогу. А он взял и... он взял и...

— Ты не виноват, — сказал мужчина, и его голос дрогнул, — ты не стрелял..

— Я не стрелял, — повторил тот, и это слово обожгло ему губы, как кислота, — но я стоял и смотрел. Я ничего не сделал.

— Ты не мог ничего сделать.

— Мог. Я мог закрыть его собой.

Вандер замолчал. Его рука — тяжёлая, тёплая — лежала на плече Алана и не двигалась, только иногда пальцы слегка сжимались, как будто Вандер хотел сказать что-то, но не мог подобрать слов. Они стояли на коленях — двое, на холодном, мокром бетоне, в темноте, в вони химического озера, в тишине, которую нарушали только капли воды, падающие с потолка, да редкие, приглушённые голоса силовиков, которые уже начали отступать к выходу, не дожидаясь их.

— Мы не можем оставаться здесь, — сказала Грейсона, подходя ближе. Её голос в динамиках шлема звучал неестественно, механически, но Кэмпбелл слышал в нём что-то — усталость, может быть, или неуверенность, — Вандер, надо уходить. Патруль химической защиты будет здесь через час, они начнут зачистку.

— Какую зачистку? — спросил Алан, поднимая голову.

Грейсон посмотрела на него — сквозь мутное стекло, сквозь темноту, сквозь всё, что разделяло их сейчас, — и медленно покачала головой.

— Эту, — сказала она, кивнув на темное, как смолу, озеро, — обычную. После каждого инцидента с хекс-кристаллами, озеро обработают реагентами, которые нейтрализуют остаточную радиацию. А заодно — всё, что в нём находится: органику, трупы, всё.

— Они растворят его? — прошептал парень в неверии. Каждое слово давалось ему с тяжестью в лёгких.

— Они уничтожат улики, — поправила Грейсон, — по крайней мере, так это называется в официальных документах.

Альбинос снова посмотрел на озеро — на чёрную, маслянистую поверхность, которая уже сомкнулась над телом Мартина, не оставив следа. Гладкая, ровная, как зеркало — чёрное, мёртвое зеркало, в котором отражались только своды потолка, только ржавые трубы, только лица силовиков, искажённые шлемами, безликие, одинаковые.

— Нет, — сказал он, голос охрип, и бегло посмотрел то на поверхность озера, то на патрульного рядом с ним, — нет, мы не можем... мы не можем оставить его здесь. Вандер, прошу тебя. Мы должны... мы должны забрать его..!

— Алан, — Вандер сжал его плечо сильнее, почти до боли, — даже если бы мы захотели, у нас нет оборудования. Кислота в воде разъест любой трос, любую верёвку, любую сеть. А если кто-то полезет сам... — он замолчал, как будто представлял себе эту картину: человек в защитном костюме, погружающийся в чёрную, маслянистую жижу, и его кожа, его мышцы, его кости, которые начинают растворяться ещё до того, как он коснётся дна.

— Тогда мы не уйдём, — произнес парень, сорвавшись, — мы останемся здесь, с ним. Чтобы они знали — кто-то был, кто-то помнил, что... не забыли.

Мужчина долго молчал. Потом медленно поднялся — с хрустом в коленях, с кряхтением, которое выдавало его возраст, его усталость, его боль, — и помог младшему встать. Тот шатнулся, чуть не упал — ноги всё ещё не слушались, — но устоял, опираясь на здоровую руку, которой вцепился в бронированный рукав патрульного.

— Грейсон, — вздохнул Вандер, напрягаясь в плечах, — принеси мешок для улик. Самый большой, какой есть.

Грейсон удивлённо подняла голову в шлеме.

— Зачем?

— Мы зачерпнём воду, — ответил тот тяжело, — из озера. С того места, где он упал. Отвезём наверх, передадим санитарам. Скажем — образцы для анализа. Они проверят состав, найдут частицы... найдут то, что осталось, и похоронят.

Алан смотрел на Вандера сквозь мутное, запотевшее стекло, и чувствовал, как внутри него — там, где только что была пустота, выжженная, мёртвая пустота, — начинает разгораться что-то. Не надежда — надежда умерла вместе с Мартином, растворилась в чёрной воде химического озера, исчезла без следа. Что-то другое. Тёплое, живое. То, чему не было названия на человеческом языке, но что делало боль — острую, пульсирующую боль в сломанной руке, в разбитых костяшках, в разорванной, кровоточащей душе — почти невыносимой. Благодарность.

— Спасибо, — сказал он тихо — одними губами, без звука, потому что голос всё равно не слушался, срывался на хрип, на кашель, на тот влажный, надрывный шёпот, который вырывался из лёгких, полных слёз, которых больше не было.

Вандер кивнул — коротко, резко, не глядя на Алана, потому что если бы посмотрел — не смог бы уйти. Или смог бы, но не хотел проверять. Грейсон вернулась через несколько минут — с большим, чёрным мешком, похожим на те, в которых санитары выносят трупы после бомбёжек и аварий. Мешок был плотным, прорезиненным, с металлическими кольцами по краям — для того, чтобы его можно было закрепить на носилках или на подвесной системе. Мужчина взял мешок, подошёл к краю платформы — туда, где бетон обрывался в чёрную, маслянистую воду, — и опустился на одно колено. Офицер видел, как напряглись его плечи, как сжались мышцы на шее, как побелели костяшки пальцев, сжимающих край мешка.

— Держите меня, — пробубнил Вандер, выдохнув, — если поскользнусь — тащите назад. Не дайте мне упасть.

Грейсон и Марч подошли с двух сторон, встали на колени, схватили Вандера за ремни бронежилета, за наплечники, за всё, за что можно было ухватиться, чтобы удержать этого огромного, тяжёлого человека на краю пропасти. Алан стоял в стороне, прижимая сломанную руку к груди, и смотрел, как Вандер опускает мешок в озеро. Чёрная, маслянистая вода расступилась — нехотя, медленно, как будто не хотела принимать то, что ей предлагали. Мешок погружался всё глубже, и Кэмпбелл видел, как по поверхности пошли круги — медленные, тяжёлые, похожие на те, что расходятся после брошенного камня, только камни тонут сразу, а мешок не тонул, а висел, наполняясь водой, становясь всё тяжелее, всё плотнее, всё темнее.

— Ещё, — сказал тот, и голос его был глухим, напряжённым, — ещё чуть-чуть...

Он опустил мешок почти до локтя — так, что вода коснулась его перчатки, обволокла её чёрной, маслянистой плёнкой, от которой резина начала пузыриться, покрываться мелкими, шипящими пузырьками. Младший видел, как Вандер замер — на секунду, на короткий, бесконечный миг, — а потом резко дёрнул мешок вверх, выхватив его из воды, как выхватывают рыбу из реки. Вода стекала с мешка — тяжёлая, чёрная, маслянистая, — оставляя на прорезиненной поверхности тёмные, блестящие разводы. Внутри что-то плескалось. Не густо, не тяжело — так, немного. Только самые верхние слои, только то, что было ближе всего к поверхности. Мартин лежал глубоко. Мартин лежал на дне — если у этого озера вообще было дно, если оно не уходило в бесконечность, в преисподнюю, в то место, откуда нет возврата.

— Закрывай, — сказал Вандер, протягивая мешок Грейсону.

Грейсон затянула горловину, защелкнул пластиковые замки, и мешок — с чёрной, маслянистой водой, с частицами того, что когда-то было человеком, — убрал в специальный, бронированный контейнер, который принёс Марч.

— Уходим, — сказал Харрис из темноты прохода, — всё, хватит. Совет ждёт отчёт.

Патрульный поднялся — тяжело, опираясь на Грейсона, — и повернулся к Алану. Тот стоял, прижимая сломанную руку к груди, и смотрел на озеро — на чёрную, маслянистую гладь, которая уже снова стала ровной, гладкой, спокойной, как будто ничего не произошло.

— Идём, — сказал Вандер, отходя и оглянулся на юношу, — идём, Алан.

Тот только слабо кивнул. Он позволил мужчине взять себя под локоть — здоровый, левый, тот, который не был сломан, не был разбит, не был уничтожен ударом о чужой шлем, — и они пошли.

По бетонной платформе, мимо озера, мимо того места, где Мартин Коул сделал свой последний шаг — назад, в черноту, в смерть, в ничто. Шаги их — тяжёлые, размеренные — гулко отдавались от стен тоннеля, от потолка, от воды, которая плескалась у краёв платформы, как живая, как будто озеро провожало их, желало счастливого пути, желало скорейшего возвращения — туда, где оно ждало, чтобы сомкнуться над ними, когда они устанут, когда они упадут, когда они перестанут бороться. Алан шёл и думал о том, что это место никогда не отпустит его. Он может уйти. Может вернуться в Пилтовер. Может снять шлем, продышаться, выпить горячего чая, лечь в чистую постель и забыться сном без снов. Но он никогда не сможет забыть. Запах. Звуки. Вкус смерти на языке.

— Вандер, — сказал он, когда они уже почти дошли до выхода.

Мужчина не ответил, даже не повернул голову, но сделал вид, что слушает.

— Он просил помочь. Я не смог..

— Ты сделал всё, что мог, — ответил мужчина, и в его голосе не было утешения — была правда. Такая же горькая, как вода в озере, такая же чёрная, как маслянистые разводы на поверхности, — ты предложил ему руку, он не взял. Не потому, что не хотел. Потому, что кто-то другой держал револьвер.

— Я должен был его закрыть.

— А он бы застрелил тебя, — сказал Вандер, — и Картер, и Харрис, и все остальные. А потом сказали бы, что ты — жертва несчастного случая, или что ты — сообщник, или что ты — заунский шпион, который пытался украсть кристаллы. И никто — никто — не стал бы копать глубже.

Альбинос замолчал в ответ, поджимая губы под шлемом. Они вышли из бокового прохода, влились в основную группу, которая уже ждала их у экипажей. Картера не было. Харрис стоял у первой машины, курил — дым медленно поднимался к потолку тоннеля, смешиваясь с паром из химического озера, становясь таким же едким, таким же тошнотворным. Алан посмотрел на него — на это топорообразное лицо с острыми скулами и тонкими, брезгливо поджатыми губами, — и подумал о том, что когда-нибудь он убьёт его. Не сейчас, не сегодня. Через год, десять лет, но убьёт. И это знание — холодное, спокойное, как сталь мушкетного ствола — сделало боль в сломанной руке почти приятной.

— Забирайтесь, — сказал Харрис, затушив окурок о подошву ботинка, — едем.

Они забрались в экипаж — Вандер, Алан, Грейсон, Марч и двое силовиков из группы Харриса, которых юноша не знал. Места было мало — плечи касались плеч, бёдра — бёдер, колени упирались в колени. Дышать было трудно — не только из-за шлемов, не только из-за фильтров, а из-за этого соседства, из-за близости чужих, враждебных тел, из-за запаха пороха, который смешивался с запахом пота, с запахом химии, с запахом смерти. Альбинос закрыл глаза и экипаж тронулся. Экипаж ехал через Заун — через тоннели, через мосты, через перекрестки, где когда-то кипела жизнь, а теперь были только тени, только пустота, только сожжённые, разрушенные дома, похожие на черепа, на скелеты, на то, что остаётся после эпидемий и войн — единственное место, где не надо было ходить пешком, как в основном части Нижнего города. Офицер не смотрел в окно — он боялся увидеть лица. Тех, кто стоял на обочинах и провожал их взглядами — пустыми, мёртвыми, потерявшими всякую надежду. Тех, кто был похож на Мартина. Тех, кто мог бы стать Мартином.

— Мы скоро, — сказал Вандер, и его голос — через шлем, через фильтр, сквозь гул мотора — звучал далёко, как колокольный звон из другого города.

Алан открыл глаза. Сквозь мутное, запотевшее стекло он увидел, как бетонные стены тоннеля расступаются, как впереди появляется серый, мокрый, пилтоверский свет — тот самый, от которого он так устал, но который сейчас казался почти красивым. Пилтовер. Они вернулись. Но парень знал — часть его осталась там, внизу, вместе с мальчишкой, который стоял на краю и просил помощи. Вместе с чёрной, маслянистой водой, которая хранила его тело. Вместе с тьмой, которая теперь жила внутри, пустила корни, проросла сквозь лёгкие, сквозь сердце, сквозь душу.

— Выходим, — сказал мужчина, когда экипаж остановился у ворот пограничного отделения.

Дверь открылась — и в лицо ударил холодный, влажный воздух. Без химии, без гари, без смерти. Ненастоящий. Такой же ненастоящий, как и этот город, как и эта форма, как и эта жизнь, которую Алан выбрал когда-то, думая, что она даст ему смысл. Кэмпбелл шагнул наружу — и чуть не упал. Ноги подкосились, колени подогнулись, и он рухнул бы на мокрый асфальт, если бы патрульный не подхватил его — под локоть, за здоровую руку, прижимая к себе так сильно, что Алан услышал, как бьётся его сердце — сильное, ровное, живое.

— Я держу тебя, — сказал Вандер, — я держу..

Младший поднял голову и посмотрел на небо — серое, низкое, с тучами, которые ползли с востока на запад, неся с собой новый дождь, новую сырость, новую боль.

— Я разбил руку, — произнес он, и это была не жалоба — констатация факта, такая же холодная, как воздух в тоннеле, как вода в озере, как взгляд Картера, когда он убивал.

— Я знаю, — ответил Вандер, — я отведу тебя в лазарет.

— Потом, — сказал Алан также устало, — сначала — отчёт.

— Какой отчёт? — мужчина посмотрел на него — сквозь мутное стекло шлема, сквозь темноту, сквозь всё, что разделяло их сейчас так же, как разделяло всегда.

— Правдивый, — ответил юноша, заежавшись на месте, — я напишу правду. О том, что случилось. Как Картер убил мальчишку, и как они — Харрис и остальные — приказали уходить, не забрав тело. О том, как мы... о том, как ты зачерпнул воду из озера, чтобы у него было... чтобы у него было хоть что-то, что можно похоронить.

Вандер молчал долго. Потом медленно покачал головой.

— Не надо, — сказал он, — не сейчас.

— Когда? — спросил Алан.

— Никогда, — ответил Вандер, по-простому, насколько тот умел, — если ты напишешь правду — тебя уволят, или посадят, или убьют. Картер — офицер элитного подразделения. Харрис — его командир. У них связи, деньги, власть. А у тебя — ничего. Даже сломанная рука — и та не твоя, а их, потому что ты ударил офицера при исполнении.

— А ты? — спросил парень, — у меня есть ты.

Вандер снова замолчал. Потом медленно поднял руку — ту самую, которой держал Кэмпбелл, — и коснулся его шлема. Там, где стекло, там, где фильтр, там, где под всем этим — лицо, бледное, усталое, с красными, воспалёнными глазами, с губами, которые всё ещё шептали имя человека, которого не спасли. Они постояли так немного, не замечая, как мимо прошло несколько силовиков. Старший молчал, но недолго, ведь пальцы дрогнули, будто обжигаясь чистым огнём, и голова в шлеме неловко отвернулась в сторону.

— Пойдём. В лазарет, а потом — в казарму спать, — сказал Вандер, и в его голосе — низком, глухом, с металлическим призвуком динамиков — прозвучало что-то, чего Алан не слышал раньше. Патрульный отошёл на шаг назад, чтобы развернуться и направиться ко входу.

Альбинос молча проследил лицом за уходящим мужчиной, а в горле вновь застряли колючие до боли, сладко-приторные слова «останься»

— Я не хочу спать, — ответил Алан, провожая того взглядом, но все таки, решая неспеша направиться за фигурой.

— Знаю, — сказал Вандер, — но надо.

Те пошли — двое, по мокрому асфальту, под серым, пилтоверским небом, которое не знало, что творилось внизу, в чёрной, маслянистой воде химического озера, где лежал мальчишка с простреленной грудью и голубым, пульсирующим кристаллом в мёртвых пальцах. И дождь снова пошёл. Тот самый, пилтоверский дождь, который поливал и верхние террасы, и нижние кварталы, и крыши Академии, и ржавые, протекающие трубы Зауна — одинаковый для всех, но такой разный на вкус.

Они вошли в отделение, и дверь за ними закрылась — с тем самым, усталым, скрипом, который младший слышал уже миллион раз, но только сейчас понял, что этот звук — последний оплот нормальности, последний мостик между тем, что было, и тем, что будет. Между жизнью и смертью. Между Мартином Коулом — и всеми теми, кто придёт после него, кто будет стоять на краю и просить помощи, и кто не дождётся, потому что кто-то будет держать пистолет.

— Я не хочу, чтобы это повторилось, — сказал Кэмпбелл, когда они поднимались по лестнице.

— Не повторится, — ответил Вандер глухим голосом.

— Ты врёшь.

— Вру, — согласился тот устало, — но сейчас тебе нужно верить в ложь, чтобы выжить.

Алан кивнул — не Вандеру, себе — и продолжил подъём.

***

В лазарете было тихо и пусто. Жёлтый свет ламп — дешёвых, казённых, с тусклыми колбами, покрытыми слоем осевшей пыли и засохших капель дезинфицирующего раствора — падал на белые, давно не крашенные стены, подчёркивая каждую трещину, каждое пятно сырости в углах, каждый след от капельницы, когда-то вбитой в стену и вырванной оттуда чьей-то нетерпеливой рукой. Запахи здесь были резкими, медицинскими — спирт, перекись, хлорка, — но сквозь них проступало что-то ещё, что-то старое, глубоко въевшееся в поры этих стен, в щели между плитками, в пористую поверхность резиновых ковриков, разложенных на полу перед кушетками.

Смерть.

Смерть пахла здесь не так, как в Зауне — не химией, не гнилью, не чёрной, маслянистой водой. Здесь она пахла чистотой. Стерильностью. Тем особенным, ледяным спокойствием морга, где тела укладывают в металлические ящики, обкладывают льдом и забывают о них на несколько дней, пока не придёт кто-то с бумагой, дающей разрешение на вскрытие.

Алан сидел на кушетке, привалившись спиной к холодной, гладкой стене, и смотрел на свою руку уже без шлема. Правую. Ту самую, которой ударил. Пальцы распухли — безымянный и мизинец были почти в два раза толще обычного, синюшно-багровые, с тёмными, почти чёрными гематомами под ногтями. Ногти налились кровью, стали тёмными, как старая засохшая смола, и теперь казалось, что под каждым из них — маленькое, пульсирующее озерцо, такое же чёрное, как то, в котором утонул Мартин. Кость среднего пальца — той самой, на которую пришёлся удар — проступила под кожей неестественным, острым углом, создавая под синюшно-багровой поверхностью странную, почти архитектурную геометрию. Не так, как должно быть. Не так, как у здоровой руки, где кости прячутся под мышцами, под сухожилиями, под слоями кожи и жира, становясь невидимыми, незаметными, забытыми. Здесь кость была видна. Она выпирала, создавая на тыльной стороне ладони болезненный, жёлто-белый бугор, окружённый тёмной, почти фиолетовой гематомой, которая расползалась под кожей, как трещины на старом, пересохшем льду.

— Смотри, — сказал Вандер, бинтуя сломанную кисть — туго, почти до боли, фиксируя каждый палец, каждый сустав, каждую косточку, которая могла двигаться, могла смещаться, могла причинять ещё больше страданий. Марля была белой, стерильной, пахнущей чем-то горьким, лекарственным, и когда мужчина наматывал её на руку, слой за слоем, юноша чувствовал, как тепло его пальцев — грубых, шершавых — проникает сквозь ткань, сквозь кожу, добираясь до того места, где боль была самой острой, — смотри и запоминай. В следующий раз будешь делать это сам.

Парень послушно смотрел. Он видел, как Вандер — этот огромный, грубый человек с руками, пахнущими порохом и сталью, — осторожно, почти нежно, берёт край бинта, прикладывает к запястью, делает первый оборот, второй, третий. Видел, как его пальцы — те самые, что несколько часов назад сжимали мушкет, готовый убивать, — двигаются медленно, почти медитативно, как у хирурга, как у ремесленника, как у человека, который знает цену каждому движению.

— Не так туго, — сказал альбинос, и голос его прозвучал глухо, далеко, как будто принадлежал не ему, а кому-то другому — кому-то, кто лежал на этой кушетке до него, кому-то, кто уже ушёл, но оставил после себя эхо, отражение, тень, — ты перетягиваешь..

— Должно быть туго, — ответил Вандер, не поднимая глаз, — кость должна оставаться на месте. Если она сдвинется — придётся ломать заново. Правильно. Больно, но правильно. Лучше один раз перетянуть, чем потом всю жизнь ходить с кривыми пальцами.

Алан замолчал. Боль — острая, пульсирующая, разливающаяся от пальцев до самого локтя — была его единственным спутником сейчас, единственным, что не ушло, не исчезло, не растворилось в темноте тоннелей, в чёрной воде озера, в том выстреле, который оборвал жизнь Мартина Коула. Он чувствовал каждый удар сердца — в сломанных костях, в разбитых костяшках, в тех местах, где кожа лопнула, обнажая бледную, влажную плоть. Он чувствовал, как кровь пульсирует под бинтами, как она пропитывает марлю, выходит на поверхность, расплывается маленькими, тёмными пятнами.

— Ты дрожишь, — сказал мужчина, закрепляя повязку, — всё тело дрожит. Это от шока.

— Я в порядке, — ответил тот, но даже его собственные уши не поверили этому голосу — хриплому, срывающемуся, полному такой усталости, такой пустоты, что она выплёскивалась наружу, заливала всё вокруг, делала стерильный, белый лазарет похожим на склеп.

— Нет, — сказал Вандер, — не в порядке.

Он поднял голову — наконец-то поднял, — и Алан увидел его глаза. Серые, глубокие, с тёмными кругами усталости, с красными прожилками на белках, с той особенной, тяжёлой печалью, которая появляется у людей, когда они понимают, что не могут защитить тех, кого любят. Не от мира, не от насилия. Даже от самих себя.

— В порядке ты будешь потом, — пробубнил старший, поджимая губы и слабо хмурясь, — через год, десять лет. Никогда.. не знаю. Не мне решать.

Младший хотел ответить — что-то острое, колкое, то, что помогло бы ему спрятать боль за слоями цинизма, за шрамами, за той броней, которую он пытался выстроить вокруг себя все эти годы, — но не смог. Слова застряли в горле, превратились в комок, который невозможно проглотить, невозможно вытолкнуть наружу. Он просто смотрел на Вандера — на его седые волосы, собранные в небрежный хвост, на густые брови, сдвинутые к переносице, на глубокие морщины, прорезавшие лоб и щёки, — и чувствовал, как внутри него, где-то под слоями усталости, страха, отчаяния, пустоты, начинает разгораться что-то тёплое, живое.

— Вандер, — сказал Алан, — я...

Дверь лазарета открылась с громким, пронзительным скрипом, от которого зазвенело в ушах, а внутри черепа отозвалась тупая, пульсирующая боль — там, где напряжение последних часов накопилось в затылке, в висках, в той точке за глазами, где рождаются мигрени. На пороге стояла Грейсон. Старая сержантка была без шлема, без брони — только в форменной куртке, расстёгнутой на груди, и в брюках, заправленных в высокие, начищенные до тусклого блеска ботинки. Лицо её было бледным, землистым — не тем, обычным, усталым лицом человека, который не спал двое суток, а каким-то другим, восковым, почти прозрачным, как у трупа, которого только что вытащили из воды.

— Вандер, — произнесла она, и голос её — хриплый, простуженный, срывающийся на шёпот — звучал так, как будто Грейсон только что пробежала несколько километров по пересечённой местности, а потом ещё и поднялась пешком на двадцатый этаж.

— Что? — Вандер не обернулся. Он всё ещё перевязывал руку парня, закрепляя повязку, проверяя, не слишком ли туго, не слишком ли слабо, не сдвинулись ли кости.

— Маркус на втором этаже. С Харрисом. Они... — Грейсон запнулась, провела рукой по лицу — по островатым щекам, по глубоким морщинам, по мятым векам, — словно пытаясь стереть с себя что-то, что не стиралось, въелось в кожу, как грязь, как сажа, как та самая, чёрная маслянистая вода из озера, — они пишут предварительный отчёт.

— Пусть пишут, — ответил мужчина, пожимая плечами, — моё дело — доложить. Когда закончат — позови.

— В том и дело, — женщина шагнула в лазарет, и свет лампы упал на её лицо, высветив то, что Алан не заметил с порога: кровь. Маленькие, тёмные пятна на воротнике куртки, на скуле — там, где кожа была рассечена, и из раны всё ещё сочилась тонкая, алая струйка, — на пальцах, сжимающих дверную ручку так сильно, что побелели костяшки, — они пишут отчёт без тебя, без нас. Говорят, что... что операция прошла по их протоколу. Что мы — группа прикрытия. Что кристалл был изъят, угроза нейтрализована, а... а тело... а тело не подлежит эвакуации из-за опасных условий окружающей среды.

Тишина, которая воцарилась в лазарете после этих слов, была плотной, осязаемой — такой, что можно было потрогать её руками, разорвать на части, выбросить в окно, растворить в холодном, пилтоверском воздухе. Альбинос слышал, как капает вода в раковине — кап-кап-кап, — как гудит вентиляция где-то в стене, как бьётся его собственное сердце — глухо, тяжело, как молот по наковальне.

— Не подлежит эвакуации, — повторил Вандер, и в его голосе — низком, глухом, без единой эмоции — не было ничего, кроме усталости. Огромной, всепоглощающей усталости человека, который слишком долго борется с ветряными мельницами и слишком хорошо знает, что они никогда не упадут.

— Не подлежит, — подтвердила та, — озеро — опасная зона. Химическое заражение, риск радиации, вероятность обрушения сводов. Чтобы достать тело, нужна спецгруппа с полным комплектом защиты, а у нас... у нас нет ресурсов, Вандер. У нас никогда не было ресурсов.

Вандер медленно поднялся. Хрустнули колени, хрустнула спина, отозвалась болью старая рана в боку — та самая, которую он получил в Зауне много лет назад, когда был не силовиком, а тем, кого силовики должны были ловить. Он стоял неподвижно, как скала, как статуя, как памятник самому себе — огромный, седой, с лицом, изрезанным временем и шрамами, — и смотрел в окно. Там, за мутным, грязным стеклом, было темно — не ночь, нет, просто Пилтовер, серый, мокрый, укрытый дождём, который не прекращался уже несколько дней и, казалось, не собирался прекращаться никогда.

— Грейсон, — сказал он.

— Да?

— Где Картер?

Грейсон помолчала, переступила с ноги на ногу — сапоги скрипнули по резиновому коврику, оставив влажные, тёмные следы.

— Наверху, — ответил она наконец, — с Харрисом пьёт кофе и смеётся. Рассказывает, как он... как он «нейтрализовал цель». Говорит, что это был лучший выстрел в его жизни. Что мальчишка даже не успел испугаться.

Алан почувствовал, как внутри него — там, где только что разгоралось что-то тёплое, живое, — снова вспыхивает тьма. Не та, холодная, спокойная, которая позволила бы ему думать, планировать, ждать. Другая — горячая, бешеная, застилающая глаза красной пеленой, сжимающая горло, лишающая голоса. Он рванулся с кушетки — резко, неловко, зацепившись за край, чуть не упав, но удержавшись на ногах за несколько секунд до того, как Вандер успел его поймать.

— Я убью его, — сказал альбинос, и в его голосе не было угрозы — была констатация факта, такая же холодная, как вода в озере, такая же чёрная, как маслянистые разводы на поверхности, — я убью его, Вандер. Не сегодня, но я убью.

Мужчина посмотрел на него — не сверху вниз, как обычно, а прямо, в глаза, потому что сейчас они были на одном уровне: Кэмпбелл стоял на негнущихся, больных ногах, Вандер — чуть ссутулившись, опустив плечи, как будто нёс на них весь мир, всю эту проклятую систему, которая позволяла убивать мальчишек на краю химического озера.

— Убьёшь, — сказал тот тяжело, — знаю, но не сейчас..

— Когда?

— Когда я скажу.

Юноша хотел возразить — открыл рот, вдохнул, приготовил слова, — но Вандер поднял руку, жестом останавливая его, и этот жест — простой, привычный, ничего не значащий для постороннего — был для него как стена, как забор под напряжением, как красный свет на перекрёстке незнакомого города.

— Не сейчас, — повторил тот, — сейчас — идём к Маркусу. Посмотрим, что он скажет. Посмотрим, что они написали, а потом — решим.

Он протянул младшему руку — левую, свободную, здоровую. Офицер посмотрел на неё — на широкую, грубую ладонь с мозолями и шрамами, на тыльную сторону, покрытую сеткой вздувшихся вен, на пальцы, которые он знал лучше, чем свои собственные, — и медленно вложил свою. Бинты зашуршали, соприкоснувшись с кожей Вандера, и Алан почувствовал тепло — то самое, которое искал всю свою жизнь, не зная, что оно существует, не зная, что можно быть таким холодным, как он, и всё равно тянуться к огню.

— Идём, — сказал Вандер и потянул его к выходу.

Они пошли по коридору — двое, плечом к плечу, как равные, как соратники, как те, кто видел смерть и не отвёл взгляда. Алан шёл, прижимая сломанную руку к груди, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в пальцах пульсирующей, ноющей болью, и думал о том, что эта боль — единственное, что осталось у него от Мартина. Не память — нет, память была слишком яркой, слишком острой, она резала по живому, как нож. Не надежда — надежда умерла в тот момент, когда Картер нажал на спусковой крючок. Боль. Просто боль. Честная, настоящая, живая — такая, которая напоминала ему, что он всё ещё человек, что он всё ещё может чувствовать, что он всё ещё не превратился в одну из тех безликих, одинаковых машин в форме, которые спускались в Заун, убивали и возвращались, не помня лиц своих жертв.

На втором этаже было шумно. Не так, как в казарме, не так, как в тире, а по-особенному, тревожно — как в улье, в который сунули палку, и теперь тысячи разъярённых пчёл мечутся внутри, не зная, куда себя деть, не зная, как спасти свой дом от разрушения. Силовики сновали туда-сюда, кто-то нёс стопки бумаг, кто-то говорил по хекс-коммуникатору, кто-то просто стоял у стен, прислонившись спиной к холодному бетону, и курил, выпуская дым в потолок — густой, сизый, смешивающийся с запахом пота, пороха и дешёвого одеколона. Вандер и Кэмпбелл подошли к двери кабинета Маркуса — маленькой, узкой комнате, где обычно хранили оружие, но сегодня превратили в импровизированный штаб. Дверь была приоткрыта, и сквозь щель Алан видел, как внутри мелькают тени, как свет лампы падает на стол, заваленный бумагами, как Маркус — бледный, с заострившимися скулами и тёмными кругами под глазами — что-то пишет, быстро, нервно, почти не глядя на бумагу.

— Входите, — сказал Маркус, не поднимая головы, — всё равно собирался вас звать.

Мужчина толкнул дверь — она открылась с тем самым, усталым скрипом, который Алан слышал миллион раз, — и они вошли. В кабинете было тесно — стол, три стула, шкаф с оружием у стены, — но альбиносу показалось, что места здесь меньше, чем в экипаже, меньше, чем в боковом проходе, меньше, чем в той клетке, в которую он сам себя заковал. Маркус поднял голову и посмотрел на юношу — на его перевязанную руку, на бледное, измождённое лицо, на глаза, красные, воспалённые, полные такой боли, что её можно было трогать руками, — и медленно покачал головой.

— Говорят, ты ударил Картера, — сказал он, — по шлему?

— По шлему, — подтвердил Алан.

— Сломал руку.

— Руку сломал, — согласился он, — а он остался цел.

Маркус вздохнул — тяжело, протяжно, с хрипотцой, как человек, который слишком долго держал воздух в лёгких и наконец решил выдохнуть.

— Дурак, — сказал он без злости, без осуждения, даже без удивления — просто констатация факта, такая же холодная, как вода в озере, — ты дурак, Кэмпбелл. Картер — офицер Верхнего сектора. У него связи, за его за спиной — весь Совет. А у тебя — ничего. Даже сломанная рука — и та теперь их, потому что ты ударил его при исполнении..

— Мне плевать, — ответил Алан.

— Знаю, — сказал детектив, — в том-то и проблема.

Он встал, подошёл к шкафу с оружием, открыл дверцу, достал что-то — маленькое, стеклянное, с мутной, зеленоватой жидкостью внутри.

— Пей, — сказал он, протягивая склянку парню, — от боли.

— Не хочу, — отрезал немного резко младший, но из мыслей его вывел легкий толчок в бок.

— Пей, — повторил Вандер, и в его голосе — низком, глухом, без единой эмоции — прозвучало что-то, что заставило Алана взять склянку и выпить одним глотком.

Жидкость была горькой, холодной, с металлическим привкусом — как кровь, как слёзы, как та самая, чёрная, маслянистая вода из озера. Она обожгла горло, обожгла пищевод, обожгла желудок, разливаясь по телу ледяной, колючей волной, которая на несколько секунд заглушила боль, а потом отпустила, оставив после себя только онемение — странное, неестественное, почти пугающее.

— Садись, — сказал Маркус, указывая на стул, — будем говорить...

Альбинос сел, а Вандер сел напротив — рядом с Маркусом, плечом к плечу, как союзники, как те, кто делит одну ответственность, одну вину, одну память о том, что произошло внизу.

— Я прочитал отчёт, — произнес тот почти буднично, — тот, который написали Харрис и Картер. Он... он полная ложь.

— Удивил, — буркнул Вандер.

— Не перебивай, — мужчина достал из стопки бумаг несколько листов, исписанных убористым, аккуратным почерком, и положил их на стол, — здесь сказано, что Мартин Коул оказал вооружённое сопротивление. Что он активировал хекс-кристалл, угрожая взорвать его, и что Картер был вынужден применить оружие для нейтрализации угрозы. Что тело не подлежит эвакуации из-за опасных условий окружающей среды. Что операция прошла в штатном режиме, без потерь среди личного состава.

— Враньё, — пробубнил младший, заставляя детектива поднять свои цепкие глаза на него, — он стоял на краю. Он держал кристалл, но не активировал его. Он... он просил помощи. Он хотел сдаться.

— Я знаю, — ответил Маркус, — но слова одного младшего офицера против слов офицера элитного подразделения. Его слова весят больше. Намного больше.

Вандер молчал. Он смотрел на бумаги — на аккуратные строчки, на официальные формулировки, на подписи Харриса и Картера внизу, — и думал о чём-то своём, о чём-то далёком, что Алан не мог разглядеть.

— Что будем делать? — спросил он наконец.

— Ничего, — ответил тот, поджав губы, — пока — ничего. Совет примет отчёт Харриса как основной. Они закроют дело, спишут Мартина как потерю, выплатят семье компенсацию — небольшую, символическую, чтобы заткнуть рты, — и забудут. Через месяц никто не вспомнит о нём.

— А вода? — спросил младший офицер, шмыгнув носом, — мешок... Тот, в который вы зачерпнули воду из озера. Он... он что-то даст?

Маркус посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом и слабо пожал плечами.

— Отдам санитарам, — сказал он, тяжело вздыхая, — скажу — образцы для анализа. Они проверят состав, найдут частицы... найдут то, что осталось. И... и похоронят. Не как преступника, а как человека хотя-бы.

Алан кивнул. Боль — та самая, которую на минуту заглушило лекарство, — возвращалась. Медленно, нехотя, но возвращалась, заполняя пальцы, кисть, запястье, разливаясь по руке новой, свежей волной.

— Я хочу домой, — сказал он тихо — не Маркусу, не Вандеру, себе.

— Я отведу тебя, — ответил Вандер, поднимаясь, — идём.

Он взял Кэмпбелла за локоть — здоровый, левый, — и повёл к выходу, мимо детектива, мимо стола с бумагами, мимо шкафа с оружием, в коридор, где всё ещё было шумно, где всё ещё пахло порохом и потом, где всё ещё кипела жизнь, которая не остановилась, не замедлилась, не обратила внимания на то, что где-то там, внизу, в чёрной, маслянистой воде, лежит мальчишка, которого никто не похоронит. Они вышли на улицу. Дождь всё шёл — мелкий, холодный, обжигающий лицо, как тысячи маленьких игл. Офицер подставил под него щёки — бледные, влажные, с красными, воспалёнными пятнами от фильтра противогаза, — и почувствовал, как вода смывает с него грязь, пот, кровь.

Но не память, она оставалась.

— Вандер, — сказал он, когда они уже подходили к казарме.

— М-м?

— Ты сказал в тире...

Вандер не обернулся, не замедлил шаг, но Алан увидел, как напряглись его плечи — там, где тёмно-синяя ткань формы натянулась на лопатках, обрисовывая каждую мышцу, каждый позвонок, каждый шрам. Парень молчал. Слова застряли в горле, превратились в комок, который невозможно проглотить, невозможно вытолкнуть наружу — только стоять, смотреть, чувствовать, как дождь заливает глаза, как холод пробирает до костей, как сломанная рука пульсирует болью, напоминая о том, что он жив.

— ...Ничего. Идём..

— Идём.. — медленно повторил Вандер, — спать.

— Я не хочу спать, — ответил парень, позволяя себе слабую усмешку, которая тут же отдала болью в щеках.

— Знаю, — сказал мужчина четко, — но надо.

Они вошли в казарму, и дверь за ними закрылась — с тем самым, усталым скрипом, который младший слышал миллион раз, но только сейчас понял, что этот звук — единственное, что осталось у него от нормальной жизни. От той, где не нужно было никого убивать, никого терять, ни за кем нырять в чёрное, маслянистое озеро, чтобы забрать хотя бы частицу того, что когда-то было человеком. Он лёг на кровать, укрылся одеялом — серым, тонким, колючим, пахнущим хлоркой и чужим потом — и закрыл глаза. Перед ними всё ещё стоял Мартин, на краю и с кристаллом в руке. С надеждой в глазах — последней надеждой, которую у него отняли выстрелом в грудь.

— Прости, — прошептал Алан в темноту, поворачиваясь лицом к стене, — прости...

Рядом скрипнула кровать — Вандер лёг на соседнюю, в двух шагах, так близко, что Алан слышал его дыхание, чувствовал тепло его тела, знал, что если протянет руку — сможет коснуться. Но не протянул. Не сейчас. Может быть, никогда.

Он просто лежал и слушал, как дождь стучит по крыше, как где-то далеко гудит вентиляция, как Вандер медленно, тяжело засыпает, погружаясь в сон без снов, в ту тёмную, глубокую тишину, где нет ни выстрелов, ни криков, ни чёрной, маслянистой воды, которая ждёт их всех внизу. Кэмпбелл закрыл глаза и попытался уснуть. Но перед ними всё ещё стоял Мартин. Стоял и смотрел, ничего не говорил.

Только смотрел.

Только смотрел...

***

Тишина в казарме была не той, к которой Алан привык. Не мирной, не убаюкивающей, не той, что позволяет забыться, провалиться в темноту, где нет ни снов, ни воспоминаний, ни лиц тех, кого не удалось спасти. Она была другой — вязкой, тугой, живой. Казарма дышала. Каждое деревянное перекрытие, каждая щель в стене, каждый тёмный угол — всё жило своей, особенной жизнью, наполненной звуками, которых раньше парень не замечал: скрип прогнивших половиц под тяжестью невидимых шагов, тихое, змеиное шипение воды в чугунных трубах отопления, далёкое, едва уловимое постукивание, похожее на чьи-то быстрые, крадущиеся пальцы по стене соседней комнаты.

Кэмпбелл лежал на спине, глядя в потолок — высокий, тёмный, с длинной, разветвлённой трещиной, которая рассекала старую, облупившуюся штукатурку от одного угла до другого, напоминая карту неизвестной страны — материка, где не было городов, только пустыни, только болота, только чёрные, маслянистые озёра, в которых тонули мальчишки с простреленными грудями. Он не спал — не мог, хотя усталость была такой огромной, такой всепоглощающей, что давила на веки свинцовыми гирями, высасывала силы из каждой мышцы, каждой косточки, каждой клетки, заставляя тело становиться тяжёлым, чужим, почти неосязаемым. Рядом, на соседней кровати, спал Вандер. Его дыхание было ровным, глубоким — не таким, как у альбиноса, прерывистым, паническим, а настоящим, уверенным, принадлежащим человеку, который знает, что он защищён, что ему не нужно бояться темноты, потому что темнота боится его. Иногда мужчина вздыхал во сне — тяжело, протяжно, как человек, который даже в забытьи продолжает нести свой груз, не может сбросить его, отложить в сторону, забыть на несколько часов.

Младший повернул голову — медленно, осторожно, чтобы не задеть сломанную руку, которая лежала поверх одеяла, перевязанная, обездвиженная, бесполезная. Бинты были белыми — слишком белыми для этого места, для этого времени, для этой тьмы, которая заполняла комнату, как вода заполняет трюм тонущего корабля. Сквозь марлю проступали тёмные, бурые пятна — кровь, его кровь, которая всё ещё сочилась из разбитых костяшек, не желая останавливаться, не желая засыхать, не желая забывать о том, что произошло.

Вандер спал на боку, лицом к Алану — впервые за всё время их знакомства, впервые за все эти дни, недели, месяцы, когда офицер украдкой, а иногда и открыто, смотрел на него, запоминая каждую морщину, каждый шрам, каждую седую прядь в его бороде. Во сне тот выглядел старше. Не старым — старше. Более уставшим, более изношенным, более человеческим, чем при свете ламп, среди бумаг, оружия и приказов, которым он подчинялся, даже когда они шли вразрез с тем, во что он верил. Губы Вандера были плотно сжаты, даже во сне — никакой расслабленности, никакой беззащитности, только вечная, несгибаемая готовность. Брови чуть сдвинуты к переносице, и между ними залегла тонкая, вертикальная морщина — след от тысячи принятых решений, тысячи сделанных выборов, тысячи лиц, которые он видел перед выстрелом.

Алан протянул руку — левую, здоровую — и коснулся края кровати патрульного. Дерево было холодным, шершавым, некрашеным, пахнущим старым, въевшимся запахом — потом, табаком и чем-то ещё, что Алан не мог определить. Он провёл пальцами по поверхности, чувствуя каждую трещинку, каждую неровность, каждую занозу, которая того и гляди вопьётся в кожу.

— Вандер, — прошептал он неслышно — одними губами, без звука, боясь разбудить, боясь нарушить ту хрупкую, тонкую тишину, которая опустилась на казарму, как саван на лицо покойника.

Вандер не проснулся, только вздохнул — чуть глубже, чуть протяжнее — и затих. Алан убрал руку, лёг обратно на спин и закрыл глаза. Тьма за веками была не такой, как в тоннеле. Она не давила, не сжимала, не шептала голосами мёртвых. Она была пустой, безликой, ничего не значащей — как бумага, на которой ещё не написали ни слова, как комната, из которой вынесли всю мебель, оставив только голые стены и пыль на полу. Но в этой пустоте, где-то глубоко, там, где кончалось сознание и начиналось что-то другое, юноша снова увидел Мартина.

Он стоял не на краю платформы, а посреди озера — прямо на чёрной, маслянистой воде, как по волшебству, как в тех детских сказках, которые Алану читали в приюте перед сном, когда нянечки были добрыми, а мир — понятным и справедливым. Его лицо было спокойным, почти счастливым — без страха, без боли, без того ужаса, который исказил его черты в последние секунды жизни. И в руках он держал не хекс-кристалл — светящийся, голубой, пульсирующий чужой, нечеловеческой жизнью, — а что-то другое. Маленькое, тёмное, похожее на птицу, на бабочку, на камень, который дети бросают в воду, чтобы пошли круги.

— Я не виноват, — сказал Алан, и его голос прозвучал глухо, далеко, как из-под толщи воды, — я хотел тебе помочь.. Я правда хотел...

Мартин не ответил. Только смотрел — своими огромными, тёмными глазами, полными той тихой, спокойной печали, которая хуже любого крика, любого обвинения, любого удара.

— Ты мог, — сказал Мартин наконец, и голос его был не голосом — шёпотом, дуновением ветра, скрипом старой половицы, — ты мог встать между мной и ним. Ты мог закрыть меня собой.

— Я не успел, — ответил альбинос, и в его голосе не было оправдания — была правда, такая же холодная, как вода в озере, такая же чёрная, как маслянистые разводы на поверхности, — я стоял слишком далеко. Я не знал, что он выстрелит. Я думал... я думал, что он просто... что он просто угрожает.

— Всегда угрожают, — пробубнил Мартин, — всегда. И всегда стреляют. Это их работа, а твоя — спасать.. или хотя бы пытаться.

— Я пытался..!

— Недостаточно, — ответил Мартин, и его лицо начало меняться — бледнеть, таять, растворяться в темноте, превращаться в ту самую, безликую пустоту, из которой он появился, очерчивая появившиеся мышцы без кожи и череп, — недостаточно.

Кэмпбелл открыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле, выпрыгивало из грудной клетки, хотело вырваться наружу, убежать, спрятаться в темноте, где нет ни снов, ни воспоминаний, ни мёртвых мальчишек, которые приходят и говорят правду. Он сел на кровати — резко, рывком, не обращая внимания на боль в сломанной руке, которая отозвалась в пальцах острой, пульсирующей вспышкой, — и уставился в темноту. Казарма была пуста — только он и Вандер, только тени на стенах, только трещина на потолке, похожая на карту неизвестной страны.

— Вандер, — позвал он — громче, чем хотел, почти выкрикнул. Вандер не проснулся.

Алан позвал снова — тише, на грани слышимости, на грани реальности.

— Вандер.

Ничего. Только дыхание — ровное, глубокое, уверенное.

Младший опустил голову, упёрся лбом в колени — подбородок коснулся груди, сломанная рука беспомощно повисла, касаясь кончиками пальцев холодного, скользкого линолеума. Он не плакал — слёзы кончились ещё там, внизу, когда он смотрел на озеро и понимал, что ничего не может сделать. Он просто сидел, сжавшись в комок, и слушал, как бьётся его сердце — быстро, неровно, испуганно, как у загнанного зверя, который знает, что его всё равно поймают, убьют, разделают на части.

— Мартин, — прошептал он в темноту, — прости... Прости меня. Я не знал.. Я не знал, что он выстрелит. Я думал, он просто... я думал...

В темноте никто не ответил. Только дождь за окном — всё тот же, бесконечный, пилтоверский дождь — барабанил по стеклу, как чьи-то нетерпеливые пальцы, как те самые, патриархальные, старые пальцы, которые стучат по столу, когда ждут решения. И в этом стуке Алану послышалось что-то — насмешка, может быть, или укор, или просто констатация факта, такая же холодная, как вода в озере, такая же чёрная, как маслянистые разводы на поверхности.

Ты не спас. Ты не попытался. Ты стоял и смотрел. Ты — такой же, как они. Такая же машина для убийств в красивой форме. Та же самая.

Алан медленно приподнял голову. Посмотрел на кровать Вандера — на его широкую спину, на седые волосы, разметавшиеся по подушке, на руку, которая свесилась с края, касаясь пальцами пола — сильную, живую, тёплую руку, которая несколько часов назад держала его за плечо, не давая упасть в чёрную, маслянистую воду. Хотелось сделать глупость. Еле сдерживаемая ярость, которую стоит унять, пока та не переросла во что-то похуже, переходила все границы — ему не хотелось делать больно тому, кто о нём заботился, но в голове уже всплыли навязчивые мысли. Слишком ужасные, неправильные и почти аморальные.

Парень с тихим рычанием упал спиной обратно на скрипучий матрас кровати, подминая подушку здоровой рукой под себя, чтобы ткнуться в неё лицом, закусив зубами до слабого скрежета сырую, едкую наволочку подушки, пропахшую нафталином. Хотелось задохнуться, намеренно перекрыть себе воздух, лишь бы убрать эти мысли, что засели в мозгу, как злокачественная опухоль.

Лишь бы попытаться забыть те самые невинные, почти детские глаза, что смотрели на него во время выстрела в грудь у озера.

▔▔▔▔▔▔▔▔▔▔▔▔▔▔▔

Примечания:

1 — Пополудни — Наречие. В сочетании с числом, обозначающим время, час: после полудня.

2 — Герметизация — Обеспечение непроницаемости для газов и жидкостей поверхностей и мест соединения деталей.

Anima Morga — название главы. Латинское выражение, не имеющее прямого аналога в русском языке. Anima переводится как «душа», «жизненное начало», «дыхание жизни» — то, что отличает живое от мёртвого, что теплится в груди последним огоньком, когда всё остальное уже угасло. Morga — архаичная, редкая форма, восходящая к корню «mort-» (смерть), но смягчённая, приглушённая, словно само слово боится произносить то, что означает. Вместе они складываются в понятие, которое можно перевести как «душа смерти» или, точнее, «жизнь внутри смерти»

От автора: момент с выстрелом и в конце лучше читать/представлять под композицию Wasteland (From 'Arcane' Season 2).

Страница книги Аркейн: Серая зона в интернете

Table of Contents

1 Цвет пепла и молока

2 Соль земли, потерявшей вкус

3 Anima Morga

О книге