Смотря из окна своей комнаты на шестнадцатом этаже, я стала замечать, что на улице творится что-то неладное. Город внизу выглядел непривычно тихим, словно звуки вдруг приглушили, а воздух стал плотнее. На земле лежали два человека людей. Они не двигались, не подавали никаких признаков жизни. Вокруг них стояли полицейские, сбившись в тесную группу. Со стороны это выглядело так, будто именно они и были причиной происходящего, будто тела появились не вопреки их присутствию, а благодаря нему. Эта мысль неприятно кольнула, заставив внутри всё сжаться.

Я не помню момента, когда решила спуститься. Просто в какой-то миг я уже выходила из квартиры, чувствуя, как сердце бьётся слишком быстро, а ладони холодеют. Оказавшись на улице, я пошла к месту происшествию, не отдавая себе отчёта, зачем мне это нужно. Ноги вели сами, будто я следовала за чем-то неизбежным.

И тогда я увидела её.

Светловолосая девочка с короткими кудрявыми волосами появилась внезапно. Она резко сорвалась с места и пробежала прямо сквозь полицейских, словно их не существовало. Никто не остановил её, никто даже не обернулся. Это выглядело неправильно, и именно это заставило меня побежать следом.

Мы свернули в узкий переулок, где дома стояли слишком близко друг к другу, давя со всех сторон. Затем перед нами возникло здание, резко выбивающееся из окружающего пейзажа. Оно напоминало французский уголок - светлое, аккуратное, почти уютное, как чужая декорация в этом городе. Девочка распахнула дверь и исчезла внутри. Я успела влететь следом за ней в последний момент, прежде чем дверь захлопнулась.

Внутри тянулся длинный коридор. По обе стороны располагались двери - одинаковые, без обозначений, будто ведущие в совершенно разные, но скрытые от глаз жизни. Я шла вперёд, пока не врезалась в дверь, внезапно оказавшуюся прямо передо мной. Толкнув её, я вошла.

В комнате было четыре девушки.

Они располагались свободно, будто это место принадлежало им по праву. Первая была русоволосой, с мягкими, почти незаметными движениями, словно она предпочитала наблюдать, а не действовать. Вторая - с белыми волосами, холодными, почти серебряными, и таким же холодным выражением лица. Их объединяли одинаковые голубые глаза - прозрачные, внимательные, будто они смотрели не на людей, а сквозь них.

Чуть в стороне стояли близнецы. Обе с тёмными, кудрявыми волосами и глубокими тёмно-карими глазами. Они были похожи друг на друга пугающе точно: одинаковый наклон головы, одинаковая полуулыбка, в которой не было тепла. Их взгляды цеплялись за пространство, выискивая малейшее движение, малейшую ошибку.

Между ними находился мальчик-ведьмак. Темнокожий, с яркими голубыми глазами, слишком светлыми для этого дома. Его строгий голубой костюмчик выглядел почти символом порядка среди этой скрытой магии.

Светловолосая девочка пряталась от них, прижавшись к стене, стараясь слиться с тенью. Я не понимала, что она делала и почему боится именно их, но её страх ощущался остро и отчётливо.

Самое странное было то, что меня никто не видел.

Я стояла рядом, смотрела на них, слышала каждое слово, но для них меня будто не существовало. Девушки обсуждали рассказ, который, по их словам, они опубликовали в интернете. Они говорили о нём с уверенностью, как о чём-то своём, но внутри меня росло твёрдое, необъяснимое знание: они не были его авторами.

Настоящий автор был мужчиной.

Он был похож на моего брата.

Я не могла понять, откуда взялось это сравнение и почему была в этом уверена. Я не видела его лица, не знала его имени, но ощущение было слишком точным, чтобы быть случайным. Будто я узнала его не разумом, а чем-то более глубоким.

Мальчик внезапно замолчал и повернул голову. Он заметил маленькую девочку. Его взгляд стал сосредоточенным, и он медленно направился к ней. В этот момент по спине пробежал холод.

- Что ты тут делаешь?

- Играю. А ты?

- Это место не предназначено для игр. Уходи, пока сестры тебя не поймали.

Его голос звучал торопливо, сдержанно.

- Микаэль, что ты там делаешь?

Голос одной из девушек прорезал воздух, липкий и настороженный.

- А? Ничего… просто мышка пробежала!

Я почувствовала, как напряжение в комнате стало плотным, почти осязаемым. Девушки начали медленно подходить к нему.

В следующее мгновение Микаэль резко схватил девочку за руку и рванулся с места. Мы бросились к тем самым дверям, которые я до этого обходила, не понимая зачем. Он толкнул одну из них, влетел внутрь и тут же споткнулся, тяжело упав на пол.

Девочка вырвалась и подошла к окну.

За стеклом росло дерево, похожее на сирень, но неправильное, словно собранное из разных жизней. В его крону была вплетена чуждая ветвь, тёмная, грубая, не принадлежавшая этому дереву.

- На этом дереве папа писал что-то!

- И что же это?

Мальчик медленно стал подниматься, отряхивая свой костюм.

- Сейчас покажу!

Она быстро спустилась по узкой лестнице, ведущей наружу, и отломила одну из веток. Вернувшись, девочка протянула ветку мальчику.

На коре проступали узоры - тонкие, неровные, оставленные временем.

- Она так красива. Сама по себе так заявилась.

- Это да, но надпись, которую мы не видим, сделал папа.

Он провёл пальцами по коре и вдруг нахмурился.

- Но что это за железный замок? Ветки очень сильно его обвили...

На стыке ветвей действительно был странный металлический обруч, вросший в древесину

- Мне не известно. И ключа у меня нет

В этот момент в дверь ударили.

Раз.

Второй.

Девушки начали ломиться внутрь, и каждый удар отдавался во мне глухим эхом. Комната сжалась, воздух стал тяжёлым, а время будто замедлилось.

Посмотрев на изящную ветку, я поймала себя на неожиданном чувстве вины. Казалось, её не стоило трогать. Будто она была предназначена для того, чтобы оставаться на дереве, и ключ, если он вообще существовал, должен был быть введён именно там, а не сорван и унесён прочь. Ветка выглядела живой даже в отломанном виде, и от этого становилось не по себе.

Мальчик тем временем начал ощупывать стену, внимательно, методично, будто знал, что ищет. Его пальцы скользили по камню, пока внезапно поверхность не дрогнула. Прямо на глазах стала проявляться другая дверь - тонкий контур, будто проступивший сквозь стену. Он распахнул её без колебаний, резко толкнул девочку вперёд и шагнул следом.

Мы оказались в домике.

Он был пустым. Почти нарочито пустым. Внутри не было ничего примечательного - стол, несколько стульев, голые стены. Дверь сразу выходила на улицу, но окон не было вовсе, словно дому не полагалось смотреть наружу.

Девочка вышла первой.

Она увидела перекопанный палисадник. Земля была взрыхлена неровно, грубо: здесь не собирались сажать цветы. Это место предназначалось для чего-то утилитарного - овощей, корней, того, что растёт ради пользы, а не красоты. Чуть дальше стояли стол и стулья, простые, грубые, будто их вынесли туда лишь на время.

Обернувшись в другую сторону, девочка заметила женщину. Та сидела на корточках и что-то собирала с земли, не поднимая головы. Вокруг не было ни одного дома - только этот странный домик и, вдалеке, большой замок, нависающий над местностью тяжёлой, немой громадой.

Женщина резко обернулась.

Её лицо исказилось страхом, и в следующий миг она сорвалась с места и побежала к девочке. В её движениях было что-то дикое, отчаянное, словно она боялась упустить единственный шанс.

Мальчик, заметив это, тут же рванулся к девочке.

На земле валялись маленькие корзинки. В них лежали цветы и изумруды, странно сочетающиеся между собой, будто их собирали без всякой логики. Он быстро собрал их, прижимая к груди, и на ходу бросил:

- Я расскажу тебе кое-что о твоём отце.

Но договорить он не успел.

Повернув голову, мальчик заметил, как стоящие рядом стулья начали дрожать, громыхать, словно их кто-то невидимый раскачивал изнутри. Он резко метнулся к ним, сел - и в одно мгновение исчез. Просто растворился, будто его никогда и не было.

Стулья тут же замерли и встали на свои места, как ни в чём не бывало.

Девочка дёрнулась, словно очнувшись, и побежала к замку. Каменный мост оказался скользким. Она споткнулась и упала, корзинка выскользнула из рук, цветы и изумруды рассыпались по камню. Сердце колотилось так, что заглушало мысли. Собрав всё обратно дрожащими руками, она вскочила и бросилась дальше.

Она влетела в замок и с силой захлопнула за собой дверь.

Женщина не остановилась.

Она врезалась в дверь всем телом и осталась стоять снаружи, тяжело дыша, бормоча, почти выкрикивая сквозь дерево:

- Ты такая же, как твой отец! Он тоже был магом… и ты такая же! Покажи же мне, на что вы способны! Почему мне это видеть запрещено? За столько лет я должна это увидеть!

Её голос дрожал от злости, зависти и безумного желания узнать то, что ей было закрыто. А за дверью, в тишине замка, девочка сжимала корзинку.

Она стала ломать дверь, снова и снова, отчаянно, с каким-то звериным упорством, будто дерево должно было сдаться ей из жалости. Доски скрипели, трещали, но держались. Женщина била по ним руками, плечом, ногами, пытаясь хоть как-то проломить преграду.

Я обернулась к девочке и заметила, как она сжалась от ужаса. Глаза её расширились, дыхание сбилось. И в тот же миг за её спиной начала проявляться дверь. Не резко - она словно проступала из воздуха, медленно, осторожно, будто боялась быть замеченной. Когда дверь открылась, оттуда донеслись голоса, лёгкие, почти беззаботные:

- Как тебе мои туфли?

- Они прекрасны. А мои?

По ту сторону двери мелькали девушки. Они бегали, смеялись, кружились в чёрных туфлях, украшенных цветами. В основном это были ромашки и одуванчики - простые, полевые, но почему-то выглядящие здесь неуместно красиво. Дверца была по росту девочки, и мне было плохо видно, что там происходит, но сомнений не оставалось: в комнате находились танцовщицы.

Тем временем женщина снаружи усилила напор. Дверь задрожала.

- Ты такая же, как твой отец!

Голос сорвался на визг.

- Почему вы все скрываете от меня?!

Рядом с первой дверцей начала открываться другая. Оттуда тянуло тёплым запахом булочек и свежего теста. Спокойный, почти домашний аромат, будто за ней находились кухарки, совершенно не подозревающие о хаосе вокруг. Девочка металась взглядом между дверями, не зная, куда пойти, и это замешательство было почти невыносимым.

И тогда я сама не поняла, как у меня вырвались слова. Я назвала её по имени, которого не знала, и знать не могла:

- Мина, без разницы, куда ты зайдешь. Мы в любом случае оттуда выберемся.

Имя прозвучало правильно. Будто оно всегда было её.

Я подтолкнула девочку в кабинет танцев. В тот же миг почувствовала, как дверь за моей спиной пошатнулась и начала падать. Женщина рухнула вместе с ней на пол. Когда она попыталась подняться, её руки уже были связаны, будто невидимая сила стянула их сама.

- Прошу…

Зашептала она, захлёбываясь словами.

- Покажи… что же там они так скрывают…

Она брыкалась, извивалась, пыталась вырваться, но бесполезно.

- Если ты будешь представлять угрозу - я тебя убью. И мне будет всё равно, чья ты мать и кем себя считаешь.

Она усмехнулась, криво, с вызовом:

- Ну, давай. Думаешь, у тебя получится? Ты так в себе уверена?

Я схватила нож и перерезала ей горло одним движением.

- Ты думала, я не смогу? Ну и каково это?

Её лицо исказилось, взгляд потух почти сразу. Она умерла быстро. Из её горла потекла не красная кровь, а густая, оранжевая, странная, будто не принадлежавшая человеку.

- Что за чёрт…

Тихо вырвалось у меня.

Я вытерла руку о платье, не чувствуя ни отвращения, ни облегчения, и поспешила за девочкой.

Обернувшись к ней, я увидела, как страх буквально сковал её. Она стояла неподвижно, будто приросла к полу, с широко раскрытыми глазами, в которых отражался не только ужас, но и полное непонимание происходящего. В этот момент она казалась слишком маленькой для этого места, слишком живой для его правил.

Увидев её испуганное лицо, я вошла в кабинет танцев, слегка приобняв Мину, словно этим жестом могла защитить её от всего, что здесь скрывалось. Мы сделали всего несколько шагов - и сразу почувствовали на себе тяжёлые взгляды, липкие и холодные, как влажный воздух перед грозой.

Танцовщицы замерли.

Движения оборвались на полушаге, на полувздохе.

Музыка стихла так резко, будто её кто-то вырвал из пространства.

Они смотрели на нас молча. Без крика, без вопросов. В их взглядах не было удивления - только осуждение и скрытая угроза, словно наше появление нарушило не просто порядок, а нечто священное, давно установленное и не терпящее чужаков.

Я почувствовала, как Мина едва заметно прижалась ко мне сильнее

Одна из девушек шагнула вперед.

- Кто вы такие? И что тут делаете?

- Мы вас не звали.

- Мы знаем. Нам нужна ваша главная.

- Давно вы так прячетесь?

- Разве прятки с самой собой могут быть игрой?

Девушка слегка улыбнулась, сжав платье руками.

- Почему вы прячете глаза?

- Прячу?

Девушка, мешкаясь, посмотрела на камеру.

- Мы же играем в прятки.

Рассмеявшись, она хлопнула в ладоши.

- Вы играете не со мной.

- Да? Но для чего тогда ведется запись?

- Я вам уже говорила. Ведется видео съемка для фиксации вашего состояния.

- Фиксация.… Есть успехи?

- Не уходите от темы.

Я перелистнула лист блокнота.

- Напомните, когда был последний сеанс?

- Разве не вы должны за этим следить? Почему спрашиваете меня?

«Уходит от ответа»

- Мар…

- Мина. Зовите меня Мина.

- Но ваше настоящее…

Девушка резко закрыла уши ладонями, будто звук можно было остановить физически. Едва разборчиво она что-то прошептала:

- Не надо… Вы постоянно туда лезете.

- Мария. Вам настолько противно его слышать?

Она склонила голову, расширив зрачки. Губы едва заметно шевелятся.

- Я читаю по губам, мне этого достаточно. Прекратите говорить. Меня тошнит от любого звука, что вы произносите.

«Отказывается слушать»

- Чего же вы боитесь?

- Ничего.

- Вы лжете.

- Я сказала - не лезть к ней.

Я задерживаю взгляд.

- К кому, Мария?

Она вздрагивает. Лицо искажается, будто имя прошло по коже ожогом.

- Закрой свою пасть. С каждым разом меня все больше выворачивает от этого имени. Прекрати меня так называть!

- Но…

- Я сказала, хватит! Иначе я вернусь обратно!

«Тишина становится вязкой».

- Мария, но Мина это я – иллюзия или вторая личность одного ребенка, которая скрывает правду и добивается всего сама. Открывая одну дверь, я закрываю сотни других. Показывая лишь то, что хотят другие. Я игрушка в сознании одного ребенка, то есть тебя. И в то же время барьер твоих эмоций – я не могу насытить чувства и эмоции. Я хищник, который разрывает это тело, на кусочки, удовлетворяя свое превосходство.

- Мое имя?.. Но существует только Мина, а Мина это я. Я не та за кого вы хотите меня принимать. Я умерла – лежу на больничной койке в сотнях присосках пытаясь выжить, я создала Мину. Я живой мертвец нет чувств, не имею эмоций и будущего.

- А я?.. Кто же я?

- Мина... Пак Мина. Моя сестра, моя любовь - она помогает нашему телу, что не может справиться с нами двумя.

- Выходит и я Мина?

- Она переняла мою роль и движется дальше.

- А ты?..

- Я?..

«Медленно спустила руки с головы и посмотрела на меня».

- Но разве такая как я имеет право на счастье?

- Что же ты с собой сделала?..

«Сложив руки на колени, Мария подняла взгляд»

- Ты ведь знаешь, как «ты» меня разорвала? Зачем спрашивать?

- Разве это была «я»?

«Мои слова задели ее, зрачки сузились как у кошки, видя опасность».

- Ты много на себя берешь…

- Нет! Я лишь марионетка в ваших руках!

- Но кто сделал тебя марионеткой? Не ты ли сама?

«Сжимает губы».

- Да, я вторая личность. Но это не значит, что я тебя уничтожила. Люди, что были рядом с тобой… разве, это сделали не они? Почему же ты винишь меня?

- Ты захватила…

- Не обманывай себя. Ты отдала мне все лишь бы выбраться из того кошмара.

- Отдала…

- Именно так. Те люди и ты сама стала терзать свою кожу, спихивая все на приступ. Это ведь и перешло на физическое тело и лишь, потом ты взялась за разум.

Я медленно протянула руку в сторону, указывая вперёд.

- Посмотри.

Тело лежало неподвижно. Кожа была тёмной от запёкшихся следов, словно её долго и методично стирали до основания, не заботясь о том, что останется под ней. Линии повреждений тянулись беспорядочно: от спины вверх, к затылку, дальше - по шее, к груди, и ниже, к животу. Не единый удар, не случайность - следы повторялись, накладывались друг на друга, будто кто-то возвращался снова и снова, не в силах остановиться.

Кровь не текла - она была везде. Впитавшаяся, потемневшая, ставшая частью этого тела. Как если бы боль длилась слишком долго и утратила право на звук.

- Видишь? Эти все органы, что находятся поверх - вырвала «Ты». Ни я.

Это было не изувечивание. Это было стирание. Попытка добраться до чего-то внутри, вскрывая слой за слоем, в надежде, что под кожей найдётся объяснение. Или конец.

Руки были напряжены, пальцы судорожно сжаты, словно даже после всего тело всё ещё пыталось удержать себя целым. Грудная клетка поднималась неровно, с усилием, будто каждый вдох требовал разрешения.

- Это иллюзия.

- Иллюзия? Ты убиваешь саму себя, почему же не хочешь принять правду? Если ты хотела создать меня как наложение на загрязненный черновик, почему же и обвиняешь меня, не себя?

Она сжалась, будто от удара.

- Лучше бы… ты убила меня. Раз так хочешь занять мое место.

- Лжешь сама себе. Не важно, какая сторона реальнее. Я ведь создана для того чтобы скрывать правду, какой бы она не была. Боль или отчаяние я все то, что существует в твоем разуме. Оболочка, которая преграждает твоему разуму, скрывая настоящие эмоции. Я не создаю, лишь мешаю. А ты? Создала, приняла меня и желаешь, чтобы я развивалась.

- Иллюзия... иллюзия... иллюзия! Противоречишь мне! Из раза в раз мы возвращаемся к одному и тому же разговору! Брось и уходи! Запри в этой проклятой клетке и дай же мне восполнить себя!

Я невольно подскочила из-за стола и вновь указала в сторону тела.

- Восполнить себя?! Как? Вновь вернешься к ней? Так нравиться возвращаться к этой бедолаге, что при смерти старается дышать? К той, что лежит на грани, цепляясь за каждый вдох? Тебе ее не жаль? Что ты пытаешься найти внутри нее? То, что оправдало бы тебя и мое существование?

Я выдохнула, медленно, тяжело.

- Или ты просто боишься признать, что даже там ничего больше не осталось?

- Люди всегда будут искать, кого обвинить. Для них не имеет значения, окажется это правдой или нет.

- Сеанс окончен.

- Я видела один сон...

Я подняла взгляд не девушку и опустила ручку на блокнот.

- О чем он?

- О женщине в неглиже... Это было очень омерзительно….

- Что за женщина была в вашем сне?

- Мать.

Пауза повисла плотной тканью, как если бы воздух вдруг утратил подвижность.

- Вот как. И что же вы видели?

- ..знаете, старые японские дома? А! Наверное, это были даже бордели, где принимали мужчин.

- Да, я прекрасно осведомлена.

- Так вот... Дом стоял чуть в стороне от улицы, будто намеренно не желал быть первым, что бросается в глаза. Никакой вывески, никаких ярких знаков. Только тёплый свет за бумажными стенами и тень от крыши, нависающей ниже, чем у соседних построек. Казалось, он слегка пригибался, чтобы не привлекать лишнего внимания.

Внутри воздух был густым и неподвижным. Он пах древесиной, старым рисовым вином и дымом благовоний, которые жгли здесь не для красоты, а чтобы скрыть следы чужого присутствия. Полы были застелены татами, мягкими и чуть пружинящими под ногами, словно дом не хотел, чтобы шаги звучали слишком отчётливо.

Коридоры тянулись один за другим, узкие, почти одинаковые. Бумажные перегородки пропускали свет, но не давали разглядеть происходящее за ними. Из-за этого казалось, что дом живёт сразу множеством жизней, ни одна из которых не принадлежит полностью тебе. Где-то слышался приглушённый смех, где-то - тихая музыка, звук струн, едва касающихся друг друга. Всё это сливалось в одно ровное, убаюкивающее гудение.

Комнаты были небольшими, но тщательно оформленными. Ничего лишнего. Низкие столики, подушки, свитки с изображениями цветов или пейзажей. В каждой комнате - вид на внутренний двор или сад. Там росли деревья сакуры, и их ветви будто тянулись внутрь, касаясь самой границы дома. Бутоны раскрывались и осыпались снова и снова, и невозможно было понять, происходит ли это на самом деле или это просто игра света и воображения.

В этом месте время ощущалось странно. Оно не двигалось вперёд, как снаружи, а будто кружило, возвращаясь к одним и тем же мгновениям. День и вечер здесь почти не отличались. Сумерки словно застревали между стенами, делая всё мягким, размытым, лишённым чётких контуров.

Люди, которые здесь находились, казались частью интерьера. Они не спешили, не повышали голоса, двигались так, будто давно привыкли к тому, что на них смотрят, но не видят по-настоящему. В этом доме не задавали лишних вопросов и не ждали признаний. Здесь принимали без имён и отпускали без памяти.

Это было не место наслаждения и не место любви.

Это было пространство, где стирались границы - между телом и ролью, между человеком и функцией, между настоящим и тем, что уже давно должно было закончиться.

Мать… она находилась в центре зала, будто это пространство изначально строилось вокруг неё. Не на возвышении и не в тени - просто там, где взгляд останавливается сам, даже если ты пытаешься смотреть в сторону. Она сидела на полу спокойно, расслабленно, как человек, давно привыкший к чужому вниманию и больше не считающий его чем-то личным.

В её позе не было стыда. И не было вызова.

Только усталое принятие роли.

Одежда на ней была небрежно распущена, как если бы её надевали и снимали слишком часто, чтобы заботиться о порядке. Ткань не скрывала, но и не зазывала - она просто существовала, потеряв своё назначение. В этом было что-то пугающе обыденное, словно тело перестало быть чем-то интимным и стало частью обстановки, такой же, как пол или стены.

Лицо её казалось чужим. Не потому что изменилось, а потому что выражение на нём было пустым, выжженным. Взгляд скользил мимо, не задерживаясь, как у человека, который давно научился не видеть тех, кто перед ним. На губах иногда появлялась усмешка - не злая, не насмешливая, а профессиональная, выученная. Та, которую надевают, когда чувства больше не участвуют.

В её руках была тонкая трубка. Она держала её уверенно, привычно, словно этот жест повторялся сотни раз. Дым поднимался медленно, растворяясь в воздухе, и вместе с ним будто исчезало всё живое, что ещё могло в ней оставаться.

- Она просто так сидела? Ничего вам не сказала?

- Она заговорила, но голос был спокойным, без тепла, совсем не материнским.

- "Чего стоишь? Неужели тебе не интересно мое тело?»

- Слова звучали так, будто были обращены не ко мне, а к очередному силуэту, случайно задержавшемуся дольше положенного. В них не было узнавания. Не было прошлого. Только раздражение от нарушенного порядка и напоминание о правилах, которые здесь действуют.

- «Ты будешь приступать? Или так и продолжишь пялиться?

- Мама...»

Я назвала её матерью.

Это слово не зацепилось за неё. Оно упало на пол между нами, пустое и ненужное. Она лишь усмехнулась, будто услышала что-то неуместное, почти смешное.

- «Какая я тебе ещё мать? Если продолжишь нести эту чепуху, то проваливай. Меня другие клиенты ждут. Время деньги сама знаешь.

- Но я…

- М?"

- Я подошла ближе, не потому что хотела, а потому что не могла иначе. Во мне было желание вернуть ей границы, вернуть ей имя, вернуть её в то состояние, где она всё ещё была человеком, а не частью этого дома.

- Ты не осмелилась ее тронуть?

- Я обняла её.

И сразу же почувствовала, как меня отталкивают - резко, без колебаний. Не жестоко, но окончательно. Её слова после этого были холодными, отточенными, такими, какими говорят с теми, кто перепутал своё место.

Я отступила, ощущая, как страх поднимается не к глазам, а изнутри, из самой глубины. Это было не чувство потери. Это было осознание, что терять здесь уже нечего.

Тишина.

- Как бы вы поступили на моем месте, будь это ваша мать?

- Я бы и шагу к ней не сделала.

- ..а я сделала... и с испугом в глазах, ушла от нее…

Я ушла, потому что оставаться означало признать: она больше не моя мать.

И, возможно, никогда ею не была - в этом месте, в этом сне, в этой роли.

- Вы потеряли надежду?

Она не ответила сразу. Смотрела в сторону, будто искала там запасной выход.

- Наверное… единственную и последнюю.

- Почему вы так считаете?

- Потому что даже там я все равно с ней не налаживаю контакт – а здесь потянувшись к ней, она меня оттолкнула. Наверное, она поставила точку «Везде».

- Протянув к ней руки, что вы хотели получить от матери? Утешение? Ласковые слова? Или может мольбу прощения?

- Чтобы это ни было - она отвернулась от меня...

- Разве вы не хотели наладить с ней связь?

- Чепуха.

«Едва улыбнулась»

- Отрицаете?

- Я отказываюсь соглашаться с тем, что вы несете. Каждый сеанс мы возвращаемся к моим снам. Как успехи?

- И каждый сеанс вы срываетесь на половине вопросов.

- Мне нравится. Что я могу еще поделать?

Улыбнувшись, она скрестила ноги, переплела руки на груди.

«Поза закрытая, демонстративная».

- Вы ведь знаете, что сон был вовсе не о ней, а о вас.

- Проваливай. Только на начале сеанса с вами возможно нормально поговорить. Дальше заставляете возвращаться Мину, чтобы вскрыть старые раны.

- Нравится насыщаться трупной кровью?

Резко подскочив Мария обошла стул, ухмыльнувшись, она надавила на спинку. Стул рухнул с грохотом.

Я на миг закрыла глаза.

- Я возвращаюсь к себе, а ты проваливай в свое тело.

- Хорошо. На сегодня сеанс окончен.

Встав из-за стола, я задвинула стул, поклонилась и закрыла дверь.

Темнота.

Я очнулась резко, рывком, словно меня вытолкнули на поверхность. Сердце билось тяжело. Комната была знакомой и чужой одновременно.

- Когда же ты вернешься Мария…

- Здравствуй.

Я села напротив Марии, стараясь не смотреть ей прямо в глаза, а держала взгляд на белом листе между нами.

- Сегодня я дам тебе творческое задание.

Мария приподняла бровь, не отводя взгляда от своих рук.

- Для чего?

Её тон был ровный, почти без эмоциональным, но я уловила за ним лёгкое напряжение.

- Хочу взглянуть, как ты рисуешь. Думаю, это будет очень красиво.

Я слегка улыбнулась, пододвигая белый лист с карандашом.

- Свободная тема?

- Нет. Нарисуй дерево, дом и человека.

- Ты психолог что ли?

В её голосе проскользнула лёгкая насмешка, я чуть вздрогнула.

- Нет. Но могу составить тебе компанию, хочешь?

- Делай, как знаешь.

Мария нервно потянулась за карандашом. Взяв его, она опустила руки на колени.

- Что-то не так?

Она молчала. Её взгляд скользнул по листу, и снова опустился вниз. Наконец, с лёгким вздохом, она подняла карандаш и вновь отпустила его.

Я тихо вырвала лист из своего блокнота, где фиксировала её состояние, и взяла ручку. Медленно, почти осторожно, я начала штриховать колосья, чувствуя, как пальцы скользят по бумаге, а в груди растёт странное, лёгкое волнение.

Мария усмехнулась - тихо, почти незаметно. И снова подняла руку, рисуя. Сначала осторожно, потом уверенно. Я мельком наблюдала за ней: дом, крыша, черепица, два окна, забор, дерево…. И ствол дерева, ветки которого странным образом повторяли мои колосья. А рядом - человечек с поднятыми руками, почти бесцветный и простой.

- Почему человечек выглядит так просто? Даже детали никакие не прорисованы.

В тишине комнаты слышался только лёгкий скрип карандаша на бумаге.

- Ты сказала нарисовать, я нарисовала, не придирайся.

Я слегка усмехнулась, потому что чувствовала, что спорить бесполезно.

- Хорошо. Хорошо.

Ответила я тихо, протягивая к ней руку.

- Чего тебе?

Мария медленно подняла взгляд с рисунка на мою руку, потом посмотрела мне в глаза.

- Давай поменяемся и оценим рисунки друг друга.

- И что тебе это даст?

- Разве тебе не интересно, как я прорисовала колосья? Ты ведь и дерево так же свое прорисовала. Может, мои детали помогут тебе нарисовать лучше в другой раз.

Мария хмуро посмотрела на меня, но всё же протянула листок. Я аккуратно взяла его и пододвинула свой к её руке.

Я внимательно рассматривала рисунок Марии. Сначала в глаза бросается дом. Крыша ровная, треугольная, с аккуратной черепицей - углы острые, но без агрессии, сдержанные.

- Контроль, порядок, стремление к защите.

Мария слегка подняла на меня взгляд.

- Стены ровные, без трещин, без лишних деталей. Дом похож на крепость, а не на уютный дом. Создаешь пространство, где всё под контролем? Маленькие окна, симметричные, без занавесок - они наблюдают, но не впускают. И нет двери. Совсем. Сознательный выбор? Вход в этот дом - запретное право. Это стена безопасности, не привязанная к комфорту, а к контролю и автономии. Забор низкий, ровный, почти формальный - не защита… граница? Линия «здесь моё», аккуратно обозначенная, без кривизны и лишних украшений.

- Дистанция…

- Между семьей? Это ведь родительский дом, где ты раньше жила?

Я снова вглядываюсь в рисунок. Дерево рядом с домом привлекает моё внимание особенно. Крона почти касается крыши, но не давит - эмоции рядом с безопасностью, но под контролем.

- И дерево… оно ведь раньше было перед домом. Потом его спилили.

- Мне оно нравилось.

Ветки раскинуты хаотично, но цельные, с ощущением движения. И есть ещё один нюанс - колосья. Штрихи, напоминающие колосья, словно вросли в ветви дерева. Они живые, динамичные, создают ощущение роста и внутреннего ритма, как будто эмоции не просто существуют, а стремятся к выражению, но всё ещё подчинены разуму. Лёгкие и тяжёлые линии ветвей перекликаются с колосьями, показывая, где есть напряжение, а где мягкость.

Корней не видно - опора спрятана глубоко, но присутствует, как внутренние ресурсы, которые ощущаются, но не открыты. Дерево с колосьями становится символом того, что эмоции могут проявляться аккуратно, в контролируемой форме, как рост колосьев на ветвях - живо, но не хаотично.

Человек - маленький, на внешней стороне забора, почти у края листа. Руки подняты не в защитном или агрессивном жесте, а как вопрос, как приглашение к взаимодействию. Пропорции простые, внимание к телу важнее, чем к эмоциям.

- Лицо не прорисовано.

-  Эмоциональный отклик не даётся мне через физическую форму.

- В целом, композиция стабильная. Линии прямые, формы понятны. Ничто не падает, не нарушает порядок. Чувствуется контроль, границы и дистанция. Нет хаоса, нет случайностей.

Я делаю глубокий вдох и мысленно формулирую: «Она создаёт пространство безопасности и контроля, эмоции у неё живые, но они структурированы и сдержаны, человек снаружи - наблюдатель. Она готова к контакту, но  на своих условиях».

Мой взгляд задерживается на человечке, на его поднятых руках. Я понимаю: это приглашение к диалогу, но ещё и проверка, возможность дать согласие или отказ. И я чувствую лёгкую тревогу - за её внутренние границы, за то, насколько они хрупки, хотя внешне кажутся крепкими.

- Как подведешь итог?

- Ты замкнутая и не даешь другим к тебе прикоснуться. Потеряла веру?

- Будто она у меня была.

Мария слегка усмехнулась, опустив руки на колени, она отвернулась.

- Ни доверия, ни веры в лучшее. Никогда такого не было.

- Тянешь одеяло на себя.

- Кто бы говорил.

Приподнявшись, Мария протянула руку к моему листку.

- Давай тогда посмотрим, что рисунок расскажет о тебе? Колосья вытянуты в разные стороны, прорисованы лёгкими, почти нервными штрихами. Их слишком много. Переизбыток. Ветвистые, разрастающиеся, будто рисунку всё время чего-то не хватает, и рука снова и снова возвращается, добавляя ещё один штрих, ещё одну линию.

Она видит это сразу: я не останавливаюсь вовремя.

Даже когда рисунок уже закончен - я продолжаю.

Мария чуть склоняет голову.

- Колосья - переизбыток.

Она проводит пальцем по воздуху, повторяя линии.

- У каждого по несколько веток. Ты не умеешь оставлять пустоту.

Я молчу.

- Даже когда хватает, ты стараешься добить рисунок. Как будто боишься, что если остановишься, станет видно что-то лишнее. Или наоборот - чего-то не хватит.

Её взгляд поднимается на меня.

- Ты видишь только свои недостатки. Поэтому и пытаешься их исправить. Всё время. Даже здесь.

Она делает паузу. Достаточно длинную, чтобы слова начали давить.

- Что ты хотела увидеть у меня, если сама страдаешь?

Мария медленно опускает листок и смотрит прямо на меня.

- Хочешь вернуть меня? Чтобы я заполнила эти пропуски?

Её пальцы сжимаются. Бумага хрустит, складываясь в неровную складку между ладонями.

- Не дождёшься. Сколько бы ты ни пыталась, я скажу: нет.

Лист остаётся сжатым в её руках.

Колосья смяты, но не уничтожены.

«Она не отвергла контакт.

Она отвергла роль, которую я ей предложила».

- Выметайся.

- Но что я сделала?

- Опять руки тянешь, куда не просят.

- Тебе правда нужно об этом задуматься! Мария, я ведь хочу помочь!

Она резко подаётся вперёд.

- Заткнись! Я ни разу не просила о помощи! Скажи лучше, куда ты хочешь меня вернуть? Если смысл моего возвращения?!

Я открываю рот быстрее, чем успеваю подумать.

- Есть!

- Да?

Мария слегка ухмыльнулась.

- Ну тогда мне нужен хороший аргумент. Такой, чтобы я хотя бы смогла задуматься.

Мария отпустила руки со сжатым листком и скрестила руки на груди. Закрываясь окончательно.

- Ну?

Слово короткое, но в нём больше давления, чем во всём разговоре.

- Я…

Голос предательски тонет. Мысль не успевает оформиться.

- И все? Больше рыпаешься.

Мария склоняет голову набок, рассматривая меня, будто я - не человек, а плохо собранная идея.

- Как и всегда.

«- М-мои крылья… И-их нет?

Девушка вздрогнула, и глаза её распахнулись от ужаса. Руки, дрожа, слетали по спине, упирались в лопатки, пытаясь нащупать то, чего уже не было. Там, где раньше росли перья, где было её дыхание, её свобода, теперь - пустота.

- Крылья! Их нет!

С каждым новым прикосновением отчаяние росло, переплетаясь с болью. Пальцы царапали кожу и кости, отчаянно пытаясь схватить хоть что-то - перо, узелок, маленький намёк… всё было тщетно. Пальцы начали впиваться в плоть, кровь проступала под ногтями, капая на белое платье.

- Нет! Нет! Нет! Нет! Нет! Где же?! Где они?!

Вдруг девушка остановилась. Тело словно перегрелось, сердце колотилось так, что казалось, оно вырвется наружу. Она опустила руки - лопатки, руки, пальцы - всё было окровавлено, и боль, жгучая, прокатывалась по всему телу.

Взявшись за волосы, она сжимала их так, что казалось, будто хочет вырвать саму себя из этого кошмара.

Мгновение.

Крик сорвался с её груди и пронзил комнату, эхом отражаясь от стен. Стекла в окнах дрожали, трещины расползались, как паутина. С каждым новым треском казалось, что сама реальность разрывается. Ветер из разлетевшихся осколков стекла с шипением падал на пол.

И вдруг - тишина.

Дверь медленно приоткрылась. В проёме стоял молодой парень. Он шагнул в комнату, его движения были спокойными, почти мягкими, в этом спокойствии скрывалось что-то холодное, непостижимое. Он сел рядом, обхватив окровавленную спину ангела, словно пытаясь успокоить, согреть…. Но что-то было не так.

Её тело дернулось, и кашель пронёсся через грудь - изо рта хлынула кровь. Парень, неотрывно смотря на неё, поднял руки - и по ним стекала та же кровь. Чья?

Она подняла взгляд и увидела его глаза. Испуг, который она ощущала до этого - теперь обернулся немым ужасом. Руки сами сжали рот, пытаясь остановить поток, но кровь не прекращалась. Тело тряслось, в муках она пыталась дышать, кричать, спастись… но всё было напрасно.

И в этот момент она умерла.

Парень обернулся к двери. Его лицо было испачкано кровью, но в улыбке скрывался холод, которого не поймать разумом. Он вытер остатки крови с губ - и комната погрузилась в мёртвую тишину».

Кошмары не отпускают её даже днём. Они просто меняют форму.

- Мне интересны твои сны, в них по-прежнему кошмары. Как ты с этим справляешься?

Мария не ответила сразу. Она смотрела куда-то вбок, словно там, в пустоте, всё ещё шевелилось что-то из сна.

- Я не стремлюсь к этому. Стараюсь принять. Последнее время я не могу их запомнить, пока не посмотрю в свое отражение.

- И что же ты там видишь?

Я наклонила голову, изучая её лицо. Не из любопытства. Из выжидания.

Мария медленно вдохнула. Этот вдох был длиннее, чем нужно, будто она собиралась нырнуть.

- Темно-карие глаза, которые что-то скрывают. Я долго стою напротив своего отражения, стараясь в нем что-то увидеть.

- Этого достаточно, чтобы вернуть кошмары?

Она усмехнулась, но улыбка вышла пустой, как отражение без тела.

- Достаточно, чтобы помнить, что они были. Удивительно, правда?

- Но что ты мне рассказываешь, если твои кошмары стали растворяться в твоем сознании?

Мария перевела взгляд на меня за весь разговор.

- Части, моменты, периоды моего волнения. Ты ведь хочешь этого так? Я ведь могу и так поделиться своим мнением.

- Можешь.

Я наклонилась ближе. Нарушила дистанцию намеренно, чтобы ей стало тесно в собственных мыслях.

- Ты не думала, что тот ангел… это ты?

Мария моргнула. Всего раз. Но этого было достаточно, чтобы я увидела, как внутри неё что-то дрогнуло.

- Я ведь не говорила, кого видела в кошмаре. Значит, твоя версия допустима. Как и моя - обратная.

Она слегка улыбнулась, закинула ногу на ногу. Жест был привычный, защитный, слишком уверенный для человека, который только что прикоснулся к собственному страху.

- Ма…

Я осеклась, позволив имени повиснуть в воздухе. Кашлянула, будто стирая ошибку.

- Кхм. Мина, но ведь мы один человек.

- Формально, но внешность и личность разные.

- Как же ты меня видишь?

- А как ты видишь себя?

- Я ведь твоя вторая личность, а значит…

- Близнец. Да внешне мы близнецы, но на деле совершенно разные, как внутренне, так и внешне. Ты пользуешься моей физической оболочкой, а значит, не видишь себя на самом деле. Ты привыкла воспринимать то, что видишь и хочешь «Ты».

- Так покажи мне меня.

- Нет.

- Почему такой резкий отказ?

Она смотрит на меня внимательно, оценивающе.

- Потому что ты предлагаешь не знание, а подмену.

Она сделала паузу.

- Скажи: Если я умру, пойдешь ли ты со мной в глубины ада?

Мария чуть привстала и протянула ко мне руку. Жест был медленным, почти торжественным. Взглянув на неё, она едва заметно кивнула, будто разрешая.

Я наклонила голову и коснулась её пальцев.

- Холодная….

Я едва успела закончить фразу, как её рука отдала горячей волной. Не теплом. Ударом. Как если бы я коснулась кипятка.

Я резко ударила её по руке и откинулась со стула, сердце глухо ударило в грудь.

- Это должно было напугать?

Мария смотрела прямо на меня, не моргая.

- Не получилось.

- Что это было?

- Не хочешь себя увидеть?

- Как твои действия к этому относятся?

Она склонила голову.

- Помнишь в детстве один случай с ожогом моего лица?

- Д-да.

- Так вот - ты идеальна. Без всяких изъянов. Ты замечала, что в этом месте на тебе нет каких–либо шрамов? Ни на лице, ни на руках, ни на ногах, дышишь, совершенно по-другому. Не задыхаешься.

- Нет…. Я не обращала на это внимание. Я смотрела только на тебя.

- Кем ты меня видишь?

- Израненное тело.

Она медленно села обратно. Будто этот ответ был, ожидаем.

- Тело, которое видит твои кошмары. Принимает твои недостатки.

- Говоря, что я виновата… ты это имела ввиду?

- Да, там ты живая.

Она посмотрела на меня так, будто ставила точку.

- А я избитая жизнью.

- Ну так вернись!

Слова вырвались резко, почти истерично. Я сама не ожидала от себя этого крика.

Она даже не вздрогнула.

- И мне надеть маску? Скрывать свои шрамы, что болят по сей день?

Мина сделала шаг вперёд. В её голосе впервые прозвучала не холодная ясность, а оголённая, жгучая злость.

- Ты хоть представляешь, каково это? Когда на израненное тело льют спирт. Не чтобы исцелить, а просто потому, что «так надо».

Она сжала пальцы.

- Оно горит. Не как боль - как наказание. Как будто тебя обливают кипятком снова и снова, и ты должна стоять ровно, улыбаться и делать вид, что это нормально.

Она остановилась напротив меня, слишком близко.

- Ты хочешь, чтобы я вернулась? Тогда будь честна. Ты хочешь меня… или удобную версию меня?

«Я была в городе и пыталась вернуться домой.

Я точно знала, откуда уехала и куда должна попасть, но дорога всё время срывалась. Со мной был младший брат - или кто-то, кто им был. В какой-то момент он ощущался родным, в другой - чужим, но я всё равно держалась рядом с ним.

Мы сели в машину, поехали. По дороге нас попросили выйти и помочь - что-то незначительное, будто временно. Мы вышли. Когда вернулись, машины уже не было. Вокруг стояли люди в форме. Пройти нельзя. Вернуться нельзя. Машина уехала, и вместе с ней уехала возможность просто продолжить путь.

Мы начали искать выход. Другую машину. Другую дорогу. Увидев красный мост, мы решились прогуляться по нему. И в какой-то момент просто вошли не туда.

Это оказалось лабиринтом.

Много дверей. Все разные, но одинаковые по ощущению. Мы выбрали одну - за ней был бой. Потом следующая дверь - снова бой. Мы шли дальше, пока не упёрлись в место, где дороги просто заканчивались. Дальше - ничего.

Я сказала, что надо возвращаться. Мы вернулись в начало и попробовали другую дверь. Потом ещё одну. Потом ещё. Каждый раз - одно и то же. Бой. Проход. Тупик. Возврат.

Перед одной из дверей был красный зал. В нём стояла большая тёмно-красная свинья. У неё были красные уши, а тело - серо-бордовое, будто грязное. Я поняла, что за ней есть ещё одна, похожая, но второстепенная. Как будто первая - главная, а вторая просто повтор.

Я уже была здесь.

Я попыталась обойти этот зал, выбрать другую дверь. Прошла дальше, свернула, открыла ещё одну - и снова оказалась перед теми же свиньями. Я поняла, что смысла обходить нет. С ними всё равно придётся драться.

Потом я пошла за ним. За тем, кто был со мной. Он открыл дверь - и мы вышли в пространство, где всё было замёрзшим и одновременно живым. Всё вокруг было покрыто льдом, но при этом казалось, что оно цветёт. Посреди было озеро, скованное льдом. Наступал вечер.

Нам сказали, что для выхода нужны деньги. Ему предложили работу. Он согласился, сделал её и получил деньги. Я мёрзла. Тогда нам сказали, что нужно встретиться с девушкой. Нас «сосватывали». Сказали, что ему нужно пойти с ней в баню, а потом - моя очередь.

Я не сопротивлялась. Я была раздетая и просто ждала. Мне было холодно. Я не понимала, сколько времени это займёт. Я начала потихоньку одеваться. Повернула голову и увидела дверь - за ней было много зеркал и много измерений одновременно. Я подумала, что это может быть выход.

Я надела один носок. Потом второй - но второго не оказалось. Я посмотрела вниз, потом подняла голову. Передо мной стояла та самая девушка. Она тоже одевалась. Я спросила, что она делает. Я замерзла, а ты? Я тоже ответила что замерзла. Кивнув, она сняла с себя носок и пошла к «брату» в баню.

Я осталась. Я мёрзла всё сильнее. На меня смотрели. Двери были открыты, но меня не выпускали. Мне сказали, что всё уже решено, что нужно идти свидетельствовать. Я стояла, одетая наполовину, и думала, как бы исчезнуть.

Напротив я увидела здание. Не знаю почему, но я подошла к нему и прислонилась. От него шло тепло. Я просто стояла и грелась.

Ко мне подошел мужчина с вопросом:

- Что ты здесь делаешь?

- Греюсь. Вы не знали, что отсюда исходит тепло?

В этот момент лёд на озере треснул. Как будто ровным квадратом, но на осколки. Вода начала подниматься. Все закричали и побежали к воде. Начали брать вёдра, вычерпывать, выливать.

Я подумала, что это мой шанс уйти. Из двери с зеркалами вышла старая женщина. То ли вожак, то ли кто-то главный. Она спросила, что происходит. Я поняла, что если войду туда, за эту дверь, я больше не выйду. Но я не могла бросить брата.

Она сказала взять ведро. Я взяла. Я зачерпывала воду и выливала её на траву. Трава была зелёной, несмотря на зиму. Я вычерпывала снова и снова.

Потом я услышала знакомый голос. В стороне от меня стояла тётя. Она жила здесь спокойно, будто это было её обычное место. Она спросила, что мы тут делаем. Я сказала, что пытаемся выбраться. Она же ответила, что здесь ей нравится.

Я заметила у неё в ведре ракушку. Розовую, спиральную, очень красивую. Я подумала, что хотела бы такую же. И вдруг увидела, под водой точно такую же ракушку. Моя была темнее. Одна сторона тёмно-розовая, другая - белая, с налётом.

Я смотрела на неё и понимала, что она мне нравится».

- На этом я проснулась.

Мария кивнула. Уголок губ дёрнулся, почти незаметно.

- Весьма интересный сон. Кошмар - это твой страх. Пытаешься вернуться, но куда?

- Там, вероятнее всего, я просто пыталась выбраться из борьбы.

Я чуть подалась вперёд.

- В жизни есть место – выход. Тот, что я для тебя открываю. Тот, который ты скрыла сама от себя.

- Я не желаю возвращаться. Не переубеждай.

Отказ. Чистый, упрямый, как захлопнутая дверь.

- Но ты ведь сама туда рвешься.

Задела! Я увидела это сразу.

Её взгляд дёрнулся, будто что-то внутри неё споткнулось. Она отвела глаза в сторону, всего на секунду.

- Противоречие, которое движет тобой, делает кошмар живым.

- Я знаю, поэтому он так манит.

- Ты не думала, что он может тебя поглотить?

Мария усмехнулась. Не весело - устало.

- Может, для меня так будет лучше?

Она откинулась назад, словно сдаваясь креслу, а не разговору. Улыбка появилась - лёгкая, почти красивая, но пустая. Улыбка человека, который давно примеряет исчезновение как одежду.

- Боишься, но стремишься к исчезновению?

- Кто сказал, что кошмар может только усугубить ситуацию?

- Хочешь остаться в иллюзии?

Она посмотрела прямо на меня. Впервые за весь разговор - прямо.

- Я ведь там живу. Как бы я тогда рассказывала, что вижу, не имея доступа к входу?

- Мария….

Она подняла взгляд и цокнула языком. Раздражение от своего имени было очевидным.

- Опять за старое.

- Помнишь, ты рассказывала о приступе?

- И?

В её голосе снова выросли шипы.

- Не из-за этого ли он стал проявляться?

Я видела, как напряжение подступало к ней не сразу.

Сначала едва заметно сжались плечи. Затем пальцы, словно ища опору, которой не было. Дыхание сбилось последним - выдало её раньше, чем взгляд.

- Так отчаянно не хочешь возвращаться?

- Даже если и так?

- Напомни мне, как ты себя чувствовала в то время?

- Начну с того что помню. Меня снова начало накрывать. Я не чувствовала усталости, только напряжение, будто я тяну что-то изнутри, а оно не хочет выходить.

Я не легла спать. Сначала появлялась тошнота. Меня мутило от всего, к чему бы я ни прикасалась. От ткани. От поверхности стола. От собственной кожи. Было ощущение, будто тело стало чужим, будто оно не моё и я не знаю, как с ним обращаться.

Одежда давила, жгла, раздражала. Возникало чувство, будто на меня смотрят. Не кто-то конкретный. Просто взгляд. Давящий. Липкий. Будто меня медленно раздевают глазами.

Голая кожа не спасла, легче не стало. Тогда я надела вязаную кофту. Плотную, закрытую. В ней стало чуть спокойнее, будто я снова хоть как-то защищена.

Я продолжала делать обычные вещи, но даже это не спасало. У меня тряслись руки. Не сильно, но постоянно. Эта дрожь не прекращалась, будто внутри меня что-то работало без остановки. Было время, когда я принимала таблетки.

Я могу сказать точно в то время - у меня не было причины. Я не была голодной. Я не болела. Не нервничала. Не ждала плохого.

Причин не было.

- Когда случился первый приступ?

- Возможно…  первый приступ был летом 2023 года. Второй - в декабре того же года. Третий - девятого августа 2024 года. В первых двух случаях причины были. Настоящие. Тогда мне было за что цепляться. В третьем - нет.

Я вспомнила, что что-то похожее было ещё в детстве, в четвёртом классе. Тогда на это не обратили внимания. Сейчас всё стало серьёзнее. Гораздо.

- Последний?

- Первого мая 2025 года меня накрыло снова.

Утром я почувствовала, как кровь резко прилила к голове. Меня повело. Я упала на пол и лежала так несколько минут. Потом смогла вернуться в кровать и уснула.

Во второй раз это случилось около десяти утра. Меня накрыло резко. Я выбежала на балкон и сидела там десять, может пятнадцать минут. Меня трясло, но не от холода. Это было внутри. Всё раздражало. Любое прикосновение.

Потом я вернулась в квартиру, упала на пол, на кухне.

Вечером стало чуть легче. Но ощущение мурашек в голове и давления в висках никуда не делось.

- Скажи честно, все это время ты старалась найти выход?

- Он у тебя за спиной.

Не резко - медленно, будто тело сопротивлялось самому движению.

Там лежал труп. Едва живой. Не разложившийся, но уже не человек. Слишком тихий. Слишком пустой. Кожа сероватая, взгляд мутный, словно из него давно вытащили смысл, оставив только оболочку.

- И снова она….

- Кошмар, который питает наши страхи.

Мария поднялась со стула. Медленно. Будто решение созрело раньше, чем движение. Она подошла к еле живому трупу и, протянув руку, осторожно начала приподнимать его. Тело было туго обмотано бинтами, слой за слоем, будто кто-то отчаянно пытался удержать его целостность. Поверх бинтов — белое платье, слишком светлое для этого места, слишком чистое по замыслу. В области груди и живота ткань потемнела: проступающие пятна крови расползались неровно, как живые, будто раны всё ещё помнили боль.

- Хочешь познакомиться?

- Мария. Стой.

Услышав своё имя, она исказилась. Лицо дрогнуло, словно её дёрнули за невидимую нить. Но она не остановилась. Ослушавшись меня, Мария подняла труп, одной рукой обхватив его за талию, чувствуя под пальцами бинты, пропитанные холодом, другой взяв за безвольную, мёртвую ладонь.

- Хочешь посмотреть на наш танец?

Она повернулась к нему и улыбнулась. В этой улыбке было восхищение. Почти нежность. Как будто перед ней не разлагающаяся оболочка, а долгожданный партнёр.

- Мина, станцуешь со мной вальс?

Труп молчал, не имея возможности ответить.

- Прошу, отпусти ее.

- Но почему? Ты ведь не видела, как мы прекрасно танцуем!

Лёгкими шагами Мария начала вести мужскую партию. Шаг за шагом. Уверенно. Белое платье извивалось, красиво струилось вокруг её ног, бинты под ним натягивались и скрипели, а тёмные пятна на груди и животе едва заметно расползались при каждом движении. Тело трупа болталось в её руках, неуклюже, неправильно, но она будто не замечала этого. Для неё он был жив.

- Смотри! Она наконец не сопротивляется!

Я стояла в стороне и смотрела.

И впервые меня напугало не то, что она делает, а то, как счастлива она при этом.

Мария счастлива не вопреки кошмару. Она была счастлива внутри него. Она дарила трупу искреннюю доброту и те чувства, что упустила сама.

- Скоро новый год.

- И что?

- Какой подарок хочешь?

- Думаешь, поведусь на это?

- Видишь, но не участвуешь. Разве не больно от этого?

- Ничего не нужно.

- Как скажешь. Но в этот день я не приду. Можешь не ждать. Раз подарок не хочешь - то и смысла приходить я не вижу.

- Мне все равно.

Она сказала это слишком ровно. Так говорят не тогда, когда действительно всё равно, а когда больше не хотят, чтобы к ним прикасались словами.

Я кивнула и закрыла дверь за собой. Щёлкнул замок. Звук получился глухим, будто кабинет сам решил нас разъединить.

Сделав несколько шагов к выходу, я остановилась. Что-то потянуло назад. Я обернулась к прозрачной стене.

Мария всё ещё танцевала.

Музыки не было, но её движения были точными, выверенными, словно ритм существовал только для неё. Последний поворот. Последний шаг. Она отпустила руку. Тело изогнулось в падении, но не упало. Мария удержала его за талию.

В этот момент на её лице снова появилась та самая улыбка. Не резкая. Не безумная. Тихая, наполненная. Та, что появляется у человека, который сделал всё правильно и не ждёт одобрения.

Она наклонилась ближе, почти касаясь лбом его плеча, и замерла. Не из жалости. Не из страха. А потому что не хотела, чтобы танец заканчивался.

Я смотрела сквозь стекло:

она держит его, потому что не хочет отпускать ощущение.

Я лежала в кровати. Сквозь сон понимала, что сплю, и одновременно чувствовала, как что-то кусает меня между большим и указательным пальцами. Открыв глаза, я пыталась в темноте разглядеть происходящее. Каждый раз, моргая, я словно перелистывала одни и те же кадры: в одном из них я ясно видела кошку, которая грызла мою руку. Моргая, я существовала сразу в двух мирах.

Я пыталась спугнуть ее, но ничего не выходило. Тело меня не слушалось. Сколько бы я ни старалась пошевелиться или произнести хоть слово, ничего не происходило. Рот будто зашили, а тело стало вовсе не моим. И все же я чувствовала все.

- Сколько ты пробыла в таком состоянии?

- Некоторое время… возможно, около часа. Точно не знаю.

- На что были похожи покусы?

- Руку будто свело судорогой. Очень сильно.

- Как ты считаешь, это был сон или реальность? Остались ли следы утром?

- Я не знаю. Все было слишком туманно. Я не видела границы между сном и реальностью. Но, как вы сказали, на утро ничего не было. Эта ночь была ощущением полной безвыходности: тело не слушалось, кошмар не отпускал, и я пыталась заглушить это состояние мыслями, словно единственным способом выбраться:

С каждой новой песней о смысле существования я понимала: его у меня нет. Я карабкаюсь, борюсь, но ради чего? Ради чужих ожиданий, чужих мнений, пустых желаний? Мы тонем в этом, грязнеем. Смысл к концу жизни мы не ищем - мы просто живем, дышим, существуем. Исполнив одну мечту, мы тут же бежим за следующей.

А что если ее больше нет? Человек отказывается от жизни, когда не видит смысла. Как и я. Я ни к чему не стремлюсь. У меня нет желаний. Задувая свечу на торте, я сижу с пустой головой - не умею желать. Я просто живу, дышу и молчу. Молчание - наше золото. Я уже богата, не имея ничего. Так может, моя жизнь уже окончена? Мне пора уйти? Спасибо и пока?..

Мы рождаемся без слов и с ними же уходим.

- Тогда зачем нам рот?

- Говорить пустые фразы? Надрывать связки ради любимого человека, который рано или поздно тебя бросит? Он бросит. Пойми это раньше, чем станет поздно, и задай себе вопрос: действительно ли тебе нужны отношения или дети? Для чего ты все это создаешь?

Многие в конце говорят: «Я вас родила, вырастила, а вы сдадите меня в дом престарелых». Может, нужно было жить своей жизнью, а не дарить ее кому-то ради будущего унижения? В первую очередь вы унижаете себя. Ребенок не делал выбора - его сделали вы. Вы не думали о последствиях.

Благодарность не длится вечно. Особенно у детей. Человек создал бога, но знал ли он, что сотворят его дети с этим миром? Горечь, обида и разочарование - итог. Конец света и конец жизни - одно и то же. Мы проживаем жизнь и свою, и чужую впустую. Может, вы найдете счастье, но будет ли оно вечным? Нет. Все приходит ниоткуда и уходит в никуда. Мы - бактерии, пожирающие друг друга в борьбе за существование.

Кто-то борется, а есть я - человек, смирившийся с этим. Желание уйти на покой крепнет во мне.

- Но ребенок - это решение каждого.

- Да. Каждого. Тогда и воспитывать его нужно осознанно. Всегда и во всем должна быть мера. Иначе рождаются неблагодарные. Одним не дали любви, другим - внимания. Кто-то оказался в изоляции от мира. Но долго ли они там находятся? Ответственность за смерть невинных никто не хочет брать на себя.

Для кого мы продолжаем воспроизводить жизнь? Сколько людей умирает в мире?

- Миллионы. А может, и больше.

- Будущее каждого зависит от воспитания. А к чему все это приводит? К алкоголю, сигаретам, пустоте. Дети рождаются с осложнениями. Есть и те, кто вовсе не может родиться. Может, так и правильно. Но какого это матерям?

- А какого было тебе давить себя снова и снова, принимая решение, что ты родная дочь своей матери?

- Я так и не считаю ее своей. Годы идут, а любви и внимания я так и не получила. Нас было четверо, и каждому чего-то не хватило. Любви, заботы, тепла. Мы все замкнулись.

Кто-то ищет внимание в смерти, кто-то вырос без отцовских наставлений и не знает, каким мужчиной быть. Кто-то думает: у меня мог быть брат или сестра, но он не родился. Может, он - это я? А может, мы стали частью одного целого? Я хотела старшего брата, мальчика по имени Антон. Он стал частью меня? Тогда во мне три личности: Антон, Мина и Мар…

«Остановилась на произношении своего имени».

- После этого появился отчим. Он унижал и ломал каждого из нас.

Вопросы, которые дети задавали себе снова и снова, стали громче. Слова превратились в поступки. Родился младший брат. Мама возвращалась из роддома. Нужно было все подготовить. Одна стычка, одна ругань.

«Может, меня вообще не хотели? Я родилась с эпилепсией - я виновата? Я плохая, потому что не смогла найти любовь?» Давит. Все давит сильнее и сильнее.

Не выдержав, она пошла к поезду. Он мчался на огромной скорости. Пока она стояла и думала о смысле своей жизни, он становился все ближе.

- Она?..

- Она отступила. Сегодня был праздник. Мать возвращалась с младшим братом. История ее жизни продолжилась. Но мысли терзают ее до сих пор.

Старший брат нашел любовь. Сделал предложение. Она сказала «да». Но отец сказал иначе: без пышной свадьбы он ее не отдаст. Денег не было. Свадьбы не было. Любовь не выдержала гордости отца.

- Может, он просто хотел стабильного будущего для дочери?

- Может. Но брату больно до сих пор. Он хранит ее улыбку в воспоминаниях. Он нашел другую любовь, но принять ее такой, какая она есть, оказалось сложно.

- А ты?

- Меня всегда называли желанным ребенком. Но это лишь иллюзия. Я не похожа ни на мать, ни на отца. Чужая оболочка. Оба родные и оба чужие. С моего рождения они потеряли все. В четыре года мать ушла от отца. Люди менялись, осадок остался.

Потом пришел отчим. Унижения, оскорбления, иногда побои. Я отвернулась от всех. Перестала считать себя частью той семьи, что у нас когда-то была. Все исчезло с рождением младшего брата. Для меня остались только старшая сестра и брат. А младший - просто ребенок. Даже сейчас я не считаю его своим братом.

- Именно тогда слово «любовь» стало для тебя чем-то чужим, почти абстрактным.

- Любовь? Но разве я любила?

- А ты была любима?

- Не знаю. Я даже не знаю, что это за чувство... Способна ли я на это, или способен на это кто-то?

- Тебя одолевала ясность ума рядом с  человеком, который тебе симпатичен?

- Возможно... Я не отказываюсь от этого слова и не даю ничего взамен. Я просто наблюдаю за исходом. Какой он будет?

- А какой ты хочешь?

- Хочу, чтобы меня вновь бросили... Это легче, чем смотреть, как человек страдает рядом со мной.

- Но разве не ты страдаешь от этого сильнее?

- Я страдаю?

- Ты правда не видишь очевидного?

- Я стараюсь пропускать это сквозь себя. Интерес исчезает, как только появляется взаимность. Я не привыкла что-то получать.

- Но ты и не обязана от этого отказываться.

- Почему?

- Возможно, тот человек был искренен.

- Искренность - всего лишь красивая пелена. Иллюзия, которая может на мгновение показать счастье, но никогда им не становится.

Ты счастлив? А внутри просто пустота. Чужой интерес не делает меня счастливой. Мне важно лишь знать, удовлетворен ли он своими поступками по отношению ко мне, словно это может что-то удержать.

- Просто счастье…

- Счастье у всех разное. Даже время, проведенное вместе, рождает во мне не тепло, а настороженность. Он строит планы на будущее со мной, а я боюсь самого этого будущего. Каждый раз, когда разговор заходит об этом, я боюсь услышать «нет» - или что-то другое, не менее ранящее.

- Возможно, ты не боишься любви. Ты боишься того, что за неё не будут держаться так же крепко, как ты. Ты боишься, что он не почувствует всей ценности того, что ты отдаёшь - времени, внимания, открытости.

- Я не боюсь любить. Я боюсь, что снова стану той, кто вложился больше, чем нужно. Что ты однажды уйдёшь, и всё, что я берегла - окажется просто временем, которое больше никто не помнит, кроме меня.

Говорят: один человек причиняет боль, а другой учится на этом. Я же боюсь, что все повторится. Если он уйдет, то и это время, как и прежде, окажется потраченным впустую. Именно поэтому страх растет. Потому что в любой момент он может уйти, а я не хочу снова проходить через это. Пусть этот человек исчезнет из моей жизни навсегда и забудет кем мы были друг другу.

- Страдания оставишь себе?

- Я ведь привыкла.

Мария слабо улыбнулась, вытянула руки вперед и слегка потянулась, будто проверяя, все ли еще на месте.

- Мне нравится страдать. Намного больше, чем может казаться.

Войдя в комнату, я разложила материал на стол. Подняв взгляд, я медленно оглядела комнату. Она встретила меня тишиной.

– Ни-ко-го… Мария? Я пришла.

Ответа не было.

Тишина не отозвалась эхом. Она просто осталась.

Я отошла от стола и направилась в чёрную половину комнаты. Свет туда не проникал, словно боялся пересечь невидимую границу.

- Ма… Кхм. Мина? Если не хочешь, я не буду называть тебя по имени. Только выйди, пожалуйста.

С каждым шагом сердце билось всё громче. Я ещё не видела, но уже знала. Пол под ногами казался холоднее, воздух тяжелее, будто он давил на грудь изнутри.

И тогда я увидела его.

Труп лежал на полу неподвижно, неестественно спокойно, как будто просто устал и решил отдохнуть прямо здесь.

- Ты… так и лежишь здесь.

Я опустилась на колени и прижала их руками к груди, словно могла удержать себя от распада.

- Мне очень жаль… Я пришла слишком поздно.

В этот момент голова слегка повернулась ко мне.

- Надеюсь… мне показалось.

- П-приятно… познакомиться.

Голос был надрывным, хриплым, будто шёл из горла, давно забывшего, как звучит жизнь.

- Мария?

Я почувствовала, как холод поднимается по позвоночнику.

- Т-ты… можешь говорить?

Я отпустила руки с колен и оперлась ладонями о пол.

- М-мы всего лишь прекрасная иллюзия… - пелена перед вашими глазами, что застилает настоящее, формируя отголоски той правды, что она закрыла в больничной палате с присосками. Мы - ее реальность.

Голос звучал ровно, почти спокойно. От этого становилось только страшнее.

- Мария никогда и не существовала, находилась рядом, была личностью. Но иллюзия ее действий преследует меня куда чаще, чем я сама.

Каждое ее хриплое слово медленно проникало под кожу как заноза.

- Я впустила ее в свой мир, убив настоящую себя. Имеет ли смысл существовать мне? Я не вижу элементарных ответов. Потому и создала тебя Пак Мина.

Я... я просто хочу умереть один раз, просто избавиться от того удушающего чувства и боли, что пожирает меня день за днём.

Чувство боли и привязанности к человеку, который меня не любит, доставляют невыносимую боль, из-за которой у меня появляется апатия. Время, которое мне давали, все же стало просачиваться сквозь пальцы.

Пропуская песок сквозь них, я подняла взгляд и посмотрела незнакомому мне человеку глаза. В его глазах безразличие, а в моих страх и боль - этот человек был моим. Но в один момент он ушёл и сейчас смотрит на окровавленные руки, что роются в себе - два человека находящиеся рядом оказались близнецами, которые не пережили разлуку...

Со мной было весело играть, правда? Наслаждаться и видеть мою боль, от которой я мучилась изо дня в день. Игра, что ведётся одним человеком, называется кукловод. Мои ниточки были так притягательны и в то же время настолько липкие, что ни я, ни ты, не смогли оторваться друг от друга.

Пауза повисла в воздухе, как натянутая струна.

- Но конец всегда нас преследовал. Один из нас давал повод, а другой закрывал глаза на «не столь значительные» минусы, какими бы они ни казались.

- И долго вы так беседуете обо мне?

Голос раздался из-за спины.

Я вздрогнула так резко, что в груди что-то болезненно щёлкнуло. Холод прошёл по позвоночнику, будто меня облили ледяной водой.

- Мина! Она!

Мария стояла совсем близко. Я не услышала её шагов. Не почувствовала присутствия. Она просто оказалась здесь, как если бы комната сама её выдохнула.

Она резко потянулась и схватила меня за запястье. Пальцы были холодными и сухими, хватка - неожиданно сильной. Одним резким движением она швырнула меня в сторону. Я ударилась плечом о пол, дыхание выбило из груди.

- Что «она»? Не тронь и не разговаривай с ней.

Она заслонила меня собой, встав между мной и трупом.

- Разве эти слова для тебя имеют вес?

- Мария я всего лишь слушала ее! Я… я ничего не успела ей сказать!

Мария медленно повернулась к телу.

На полу лежал платок. Она наклонилась, подняла его двумя пальцами и аккуратно накрыла лицо трупа. Ткань легла неровно, подчёркивая провал глазниц и контур рта.

- Какого черта ты вообще творишь? С какого перепуга ты решила ее коснуться?

Она сделала шаг ко мне.

- Кто давал право тебе снимать платок с ее лица?! Кем ты вообще себя возомнила для нас?!

Слово «нас» прозвучало особенно страшно.

Комната снова сжалась. Мне показалось, что воздух стал гуще, будто каждый вдох приходилось буквально прорывать.

Она наклонилась ко мне, так близко, что я почувствовала её дыхание.

- Некоторые вещи, Мина, лучше не слышать.

Она схватила меня за плечи и рывком подняла на ноги. Пальцы впились в плоть так сильно, что боль на мгновение показалась спасительной. Я зацепилась за неё, не из желания удержаться, а потому что пол внезапно поплыл.

- Ты уходишь отсюда. Сейчас же.

- Мария…

- Заткнись!

Крик ударил по комнате, отскочил от стен и тут же умер. В тот же миг меня скрутило. Мир накренился, будто кто-то резко дёрнул его в сторону, и я не успела понять, что падаю.

Пол встретил меня холодом.

В ушах зашумело, как в раковине, наполненной водой. Звук накатывал волнами, глуша всё остальное. Перед глазами вспыхнули тёмные пятна, слипаясь в рваные провалы.

- Не смей ломаться здесь.

Голос прозвучал сверху, но я едва различала его смысл. Я вдохнула и тут же почувствовала, как что-то тёплое потекло по губам. Кровь. Металлический привкус мгновенно заполнил рот, вызвав тошноту.

- Тебе здесь больше не место.

Тишина осела между нами, тяжёлая, вязкая.

- Мар… Мина, если мы уснем в одно время, как думаешь, кто из нас проснется вновь?

Мария смотрела на меня сверху вниз и слегка улыбалась.

- Вероятность есть только одна. Ты бросишь меня.

- Не пойдешь со мной?

- Я хочу разделить с тобой боль. Но по этой причине я и не хочу, чтобы ты оставалась со мной.

Мария развернулась, и сделал шаг к трупу.

- Ты ведь знаешь, я не вернусь назад.

- Знаю, потому и питаю единственную надежду.

- Которая никогда не сбудется.

- Верно…

Она повернулась ко мне снова. Мария посмотрела на меня пристально, будто взвешивая каждую мысль.

- Что дает эта надежда?

- А что хорошего в том, что смерть дышит тебе в спину? Поведай мне то, что тебя гложет.

- Ты уверена, что хочешь это услышать?

Я закрыла глаза. Сил смотреть больше не было.

- Если тебе станет от этого легче, я буду только рада.

- Слова, что ты так легко произносишь, на деле причиняет мне невыносимую боль.

- Но стоит ли все держать в себе? От этого ведь… только хуже.

Я едва приоткрыла глаза и посмотрела на нее.

- Я привыкла терпеть, а потому и доверия уже нет.

Мария медленно махнула рукой.

Мир разорвался.

Я будто выпала из пространства, из чужого сна, из чужой реальности — и оказалась на своей кровати. Резко. Без перехода. Я судорожно вдохнула, схватившись за грудь, и, приподнявшись, увидела тёмные пятна на пледе.

- Черт…

Кровь из носа капала медленно, но настойчиво, словно и не собиралась останавливаться. Каждая капля отзывалась глухим ударом в висках.

Голова закружилась. Комната поплыла, теряя очертания, стены будто отдалялись. Я попыталась удержаться, но веки стали тяжёлыми.

Я закрыла глаза и упала головой на подушку.

Встреча

Открыв дверь, я вошла внутрь. Передо мной стоял белый стол и два стула. За столом сидела девушка, положив голову на руки. Пространство выглядело стерильным и чужим, словно здесь не было места времени.

Подойдя ближе, я взглянула на нее.

- Простите. Вы в порядке?

Она медленно открыла глаза и осмотрелась по сторонам, будто кого-то искала.

- Что вы здесь делаете?

- Борюсь за жизнь. А вы? Что здесь делаете вы?

- Я привезла человека, который так же как и вы будет бояться, но стремится к жизни. Как думаете, сможет ли он побороть? Этот страх.

- Почему бы и нет? Если он оказался здесь, значит, есть к чему стремиться. Болезнь причиняет боль, это правда. Но чтобы жить нужно, бороться. Раз он попал сюда то один страх он уже преодолел.

- Какой же? Позвольте узнать.

- Страх одиночества, ведь всю жизнь мы проводим с кем-то. А умираем....

- Смерть забирает всех. Так почему вы считаете, что он уйдет один?

- Исходя из ваших слов, я должен составить ему компанию?

- Верно. Одна палата - один человек. Думается мне, что вы сможете ему помочь.

- Разве вас не смущает, что я такой же человек, как и он? Может смерть придет за мной намного раньше.

- Госпожа?..

- Мар… Мина. Зовите меня так.

Она слегка улыбнулась.

- Удивительно. У меня точно такое же.

Девушка встала из-за стола и протянула руку.

- Конечно. Госпожа Мина, у вас была мечта?

- Разумеется, как и у всех.

- Этот человек боится умереть один, к слову вы тоже. Просто решили смириться с этим.

Убрав руку, она снова села обратно за стол.

- Предлагаете двойное самоубийство?

- Просто будьте рядом как человек, который станет в этом месте не просто другом по больничной койке, а человеком, который будет больше чем сестрой.

Каждый день, когда бы я ни заходила в этот кабинет, я видела девушку по имени Мина. Белый стол, два стула, и она - неизменная, словно часть этого пространства. Иногда она клала голову на руки, иногда смотрела прямо перед собой, но никогда не выглядела удивлённой моим появлением. Будто знала, что я приду.

Со временем я начала замечать в ней странные мелочи. Она дышала так, словно ей больше не нужно было кислорода. Не вздрагивала от резких слов. Говорила о страхе так, как говорят о погоде - спокойно и без надежды на перемены.

Я стала делать записи. Сначала - как наблюдатель. Потом - как участник. Я записывала не только её слова, но и паузы между ними. То, как она замолкала, когда разговор касался одиночества. То, как слегка улыбалась, когда речь заходила о боли, будто именно в ней находила подтверждение своего существования.

Постепенно я поняла: Мина не боится смерти. Она боится быть забытой. Боится, что её страхи, её ожидания, её несбывшиеся мечты исчезнут вместе с ней, не оставив следа ни в ком.

И однажды мысль, от которой невозможно было отмахнуться, стала очевидной.

- Взрослому не понять ребёнка.

- П..

- Спросите почему? Потому что взрослый начинает принимать именно то, что ребёнок не поймёт. А точнее не хочет. Имеет ли смысл быть ребенку взрослым? Нет. Он не сможет прочувствовать эмоции и даже саму жизнь.

Ребёнок живёт чувствами. Он не ищет оправданий, не выстраивает логические конструкции, не подменяет эмоции необходимостью. Он просто чувствует.

Взрослея характер и повадки начинают меняться. Все больше мы стараемся упускать счастливые моменты, погружаясь в работу, которая нужна для выживания, а точнее - для денег, которые позволяют не умереть в нищете. Становясь бедным, мы теряем остатки человечности - что-то, что раньше было дорого, начинает пропадать с годами. Либо ты работаешь, либо угасаешь как последняя свеча на алтаре, теряя всякую надежду на жизнь. Потухнув, мы умираем - задолго до того, как нас хоронят.

- Так ты считаешь, взрослеть не имеет смысла?

- Я считаю, что взросление - это форма утраты.

- А имеет ли смысл всю жизнь быть ребенком? Если все останутся детьми, разве мы вообще появились бы на свет?

- Сейчас совершенствуются технологии.

- Хочешь сказать, что пора забыть о любви между двумя взрослыми?

Мария усмехнулась и подняла взгляд.

- Это инстинкт самосохранения. Человек, который жаждет лишь "любви", чаще всего пытается закрыть собственные потребности. Время - тактическое название состояния души. Определение, которое распространяется на жизнь, но не даёт того факта что она продлиться вечно. Некоторые испытывают чувства, которые не перейдут собственные рамки для удовлетворения потребностей другого человека. Иными словами - человек, который не желает становиться похотливой куклой для удовлетворения чужих потребностей. В нашем случае - страх одиночества, страх смерти, страх пустоты.

- А дети?

- Для чего мы рождаемся? Чтобы продолжить род. Но продолжение рода не гарантирует счастья. Ни детям, ни взрослым.

Многодетные семьи - живой пример. Для чего заводить столько детей, если у тебя нет ни денег, ни жилья, ни стабильной работы? Ни будущего, которое можно им предложить.

Не имея ничего, человек начинает искать выгоду. Даже в детях. Даже в семье.

- Думаешь, если бы не было выгоды, они бы рожали?

- Выгода есть всегда. Пусть временная. Если взрослый не работает, он рано или поздно задумывается, как получать деньги, не утруждая себя трудом. А семейные пары, которые не могут завести детей, вкалывают до изнеможения - лишь бы не оставаться наедине с этой мыслью. Но становится ли им от этого легче?

Ответа не последовало.

- Тяжело, не правда ли?

Мария слегка улыбнулась и закинула ногу на ногу, словно разговор шел о чём-то обыденном.

- У каждого за жизнь есть свои сожаления. Ты так не думаешь?

- Мина. Ты ведь тоже жалеешь, что оказалась на моем месте.

Я остановилась, перестав писать, и подняла на неё взгляд.

- Прости?

- Ты вторая личность, что заняла мое место. Разве ты смирилась с этим?

- Я? Я тебя заменила? Но разве это все не сон?

Мария тихо усмехнулась.

- Стал бы он повторяться каждый день? Стала бы я попусту ждать тебя в этом замкнутом кошмаре?

Она поднялась из-за стола, подошла ко мне и взяла под руку, не оставляя выбора. Её пальцы были холодными.

- Что ты?..

- Я тебе кое-что покажу.

Она не вела меня - она тянула. Пространство будто дрогнуло, и мы прошли сквозь белую стену комнаты, словно её никогда и не существовало. Шаг - и мир стал другим.

Мы оказались в темноте.

- Я всегда говорю о себе: зачем вы пришли сейчас, когда уже поздно? Зачем? Я уже обглодала свое тело, сейчас ты чего хочешь? Я всегда представляю свое мертвое тело лежащие на земле, в котором постепенно разрываю свои же органы, сидя напротив. И стоит рядом человек и смотрит на это. И я снова говорю: Ты же видишь что поздно, так зачем?

Я обернулась. Комната, где мы сидели, теперь была разделена надвое: чёрное и белое. Наш разговор остался в белом пространстве. Здесь же не было ничего, кроме густой, липкой тьмы.

Мария резко толкнула меня, и я упала на холодный пол.

- Смотри.

Я повернула голову.

На полу лежало тело.

Оно было разодрано так, словно над ним долго и методично издевались. Кожа рассечена неровно, в некоторых местах словно разорвана руками, в других - аккуратно вскрыта, будто кто-то колебался между яростью и осторожностью. Плоть была изуродована, местами вывернута наружу, оставляя ощущение жестокого беспорядка.

Но органы…

Они были целы.

Сердце не раздавлено. Лёгкие не проколоты. Ни один орган не выглядел повреждённым. Они находились снаружи тела, выставленные напоказ, но при этом - совершенно невредимые, словно их вынули нарочно, чтобы убедиться: всё работает.

Крови было слишком мало для таких ран.

Запаха смерти не было вовсе.

Тело не выглядело мёртвым - оно выглядело разобранным.

- Красивая, правда?

Меня отбросило назад, словно меня облили кипятком. Воздух застрял в груди.

- Ч-что это?

- Я. Разве ты не узнала? Присмотрись получше.

Она подползла к телу и аккуратно сняла платок с лица.

На полу лежала точная копия девушки, которая ещё мгновение назад сидела за столом и спокойно разговаривала со мной.

- Н-но… как?..

Мария резко схватила меня за руку и потянула к телу. Я пыталась вырваться, но сил не было. Она взяла моё запястье и прижала ладонь к груди трупа. К сердцу.

- Оно…

Я посмотрела на неё широко раскрытыми глазами.

- Как она?..

- Дышит? Тело разодрано, но ни один орган не пострадал. Она настолько красивая, что я не могу выпустить ее отсюда.

Я резко вскочила и бросилась к белой двери. Дёрнула её, распахнула - и шагнула вперёд.

Всё оборвалось.

Не исчезло - сломалось. Пространство свернулось внутрь себя, будто я шагнула не наружу, а в пустоту между кадрами.

Я проснулась.

Рывком села в кровати, хватая ртом воздух, которого не хватало. Тело начало трясти. Не дрожать - ломать. Мышцы сводило так, будто кто-то проверял их по одной, дёргая за сухожилия. Судороги шли изнутри, накатывая волнами, и я не могла ни закричать, ни пошевелиться.

Кипяток разлился под кожей. Он не обжигал - он медленно варил, поднимаясь от живота к груди, к горлу. Я чувствовала, как собственное тело становится мне враждебным, как будто оно больше не принадлежит мне.

Я попыталась вдохнуть глубже, но грудь не слушалась. Сердце билось неровно, будто пропускало удары, будто сомневалось, стоит ли продолжать. Комната была на месте. Потолок. Стены. Тьма. Ни звука. Ни движения. Даже тишина казалась неестественной, густой, словно её налили сюда нарочно. В эти паузы мир замирал, и мне казалось, что если сердце не ударит снова, ничего не продолжится.

Я чувствовала кровать под собой, простыню, воздух. Но всё это было чужим, как декорация, оставленная после спектакля.

Я медленно повернула голову.

В углу комнаты что-то было.

Не тень. Не фигура. Присутствие. Оно не имело формы, но я знала, где оно находится. Я знала, что оно смотрит. Не глазами - вниманием. Оно не приближалось. Ему не нужно было. Оно ждало, когда я сама осознаю.

Меня снова накрыла дрожь, сильнее прежней. Я попыталась закрыть глаза, но веки не слушались, будто их забыли подключить обратно.

И тогда мысль, холодная и ясная, прорезала всё остальное: я не проснулась.

Я просто перешла в другой слой того же кошмара.

Кошмар не закончился.

Он сменил форму.

- Иногда мне кажется, что человек появляется не для жизни, а для доказательства. Для того чтобы кто-то другой мог сказать: я не зря жил, у меня есть ты. И с этого момента ты уже не человек, а аргумент. Обязанность. Продолжение. Оправдание чужих решений.

Я долго пыталась понять, для чего вообще рожают детей. Не на словах, не в красивых историях, а по-настоящему. Чтобы не быть одному. Чтобы не остаться с пустотой. Чтобы было кому принадлежать. Но тогда почему это всегда звучит как долг, а не как выбор.

Меня часто упрекали неблагодарностью. Говорили, что меня ждали. Что меня хотели. Что меня любили. И каждый раз эти слова звучали не как тепло, а как давление. Как напоминание о том, что я обязана соответствовать. Обязана быть удобной. Обязана оправдать ожидания, которых никогда не просила.

Я смотрю на себя глазами брата и не узнаю себя. В его версии я получала всё. Заботу, внимание, любовь. Значит, проблема во мне. Значит, я испорченная. Он не слышит того, что не выражается поступками. Он видит картину целиком и не замечает трещин. А я жила внутри этих трещин.

Любовь может существовать и одновременно калечить. Это не противоречие. Это реальность, о которой не принято говорить.

До шестнадцати лет рядом со мной всегда была маленькая девочка. Я не задавалась вопросом, откуда она взялась. Она просто была. У неё было каре, лицо без чётких линий, будто стертое. Я держала её за руку или она мою - это постоянно менялось. Она не говорила много. Она не объясняла. Она просто шла рядом. Я называла её Мина.

В те годы я умела терпеть. Знала, как правильно молчать, как не злиться, как не возражать. Принимала всё на себя и считала это нормой. Я позволяла ей находиться рядом со мной, потому что так было безопаснее.

А потом что-то сломалось.

- Что ты имеешь в виду?

- В какой-то момент девочка исчезла. Я просто однажды поняла, что рядом больше не ребёнок. На её месте стоял взрослый парень. Он был выше, тяжелее, спокойнее. Он не спрашивал, куда идти. Он просто шёл, и я шла за ним. Тогда я впервые почувствовала, что меня ведут, а не я веду.

Я назвала его Антон.

Он не был похож на Мину. Он не объяснял и не утешал. Он не говорил, как правильно. Он не спорил. Он просто присутствовал. Иногда я почти не ощущала его, иногда чувствовала слишком отчётливо. Он был тенью. Тем, что всегда рядом, но никогда не в центре взгляда.

И именно тогда Мария ушла.

Она не исчезла. Она сместилась. Ушла внутрь, стала чем-то вроде глубины, в которую я не хотела смотреть. Однажды я услышала её голос ясно и спокойно:

- Я жила до шестнадцати. Потом ты нашла замену.

Страх резко окатил мое тело мурашками.

- Вернись. Я не сумею сама.

Она не ответила сразу.

- Я держала тебя за руку, когда ты не могла идти. Теперь ты можешь.

- Но я не уверена…

- Теперь я - Мина. Та, которую всегда вели. Та, которая привыкла опираться. Та, которая боится сделать шаг без разрешения.

- Я ищу Марию, когда становится тяжело. Я жду, что она выйдет и снова всё возьмёт на себя. Но в ответ… она молчит. Отрекается от себя.

- Иногда мне кажется, что во мне несколько голосов. Не чужих. Моих. Просто они появились в разное время, чтобы я могла выжить. Я не называю это болезнью. Я называю это приступом.

- Почему же я не вижу того человека о котором ты говоришь?

- Антон не виден. Он не вмешивается. Он не спасает. Он не решает за меня. Он просто остаётся, когда хочется исчезнуть. Возможно, это и есть та поддержка, которой никогда не было извне.

Я не знаю, какая я дочь.

Я не знаю, благодарна ли я.

Я знаю только, что каждый раз, когда мне говорят «мы тебя любили», я чувствую не тепло, а клетку. Красивую, ухоженную, с открытым доступом для чужих взглядов. В ней можно быть красивым зверем, но нельзя быть собой.

И, возможно, самое страшное - не то, что меня не поняли. А то, что меня так и не услышали.

- Я слышу тебя!

- Я для тебя тот же хищник что и для остальных. Ты любуешься мной, но правду не принимаешь.

Она медленно поднялась из-за стола.

- Ты выводишь меня в цирк - для показа.

Мария раскинула руки в стороны:

- Смотрите!

Голос стал громче, почти театральным.

- Грациозный лев! Хищник, который не причинит вам боли! Он хорошо воспитан и обучен всяким умениям!

Мария сделала шаг вперёд, будто действительно стояла под софитами.

- Прекрасный зверь! Любуйтесь же им!

- Мария…

Имя повисло между нами, как что-то жалкое и бесполезное.

- Всего один раз мы выпустим его на свет для ваших глаз! А на деле?

Она резко опустила руки.

- Мина, что на деле? Ты выведешь меня, но после вернешь и оставишь в клетке, где ко мне будут так же обращаться, как и раньше. Те же взгляды. Те же прикосновения. Та же ложь, прикрытая заботой.

Мина…

Кто я на деле, ты вообще услышала? Или ты просто пропускала мои слова мимо ушей, удовлетворяя свои потребности?

Я резко встала ударившись бедром о стол.

- Я вернусь, а ты?

Она посмотрела прямо в глаза.

- Хочешь поменяться местами?

- Мария, нет... Я не это хотела сказать.

Я шагнула к ней, протянула руку - машинально, отчаянно, глупо.

Она отдёрнула её так резко, будто я обожгла.

- Не прикасайся.

Слова ударили по лицу.

- Ты просто ничтожество! Я дала тебе шанс жить! Я всё тебе дала! Так почему ты хочешь вернуться в этот кошмар?!

- А почему ты не хочешь из него выбраться?!

Выкрикнула я, сама не узнав свой голос.

Мария замерла.

А потом рассмеялась. Тихо. Пусто.

- Потому что я всегда здесь жила. Это мой дом. Я не могу бросить её.

Голос дрогнул. Впервые.

- Она - всё, что у меня осталось.

Мария развернулась и резко указала рукой в угол.

На труп.

Тело было изуродовано, изломано, но внутри него всё ещё теплилось что-то живое - едва заметное, жалкое, цепляющееся за существование.

- Вот она.

Мария произнесла почти глухо.

- Моя реальность.

И если ты правда хочешь меня спасти…

Её взгляд стал тяжёлым, почти звериным.

- Тогда сначала посмотри на неё, а не на того льва, которого тебе удобно видеть.

- Я просто хочу, что бы ты была рядом!

- Для чего?

Мария не повысила голос. И именно это было страшнее всего.

Слёзы наконец прорвались. Они не хлынули истерично - нет, они медленно стекали по щекам, оставляя горячие, унизительные следы. Она даже не вытирала их. Будто устала притворяться сильной.

- Чего ты от меня хочешь? Удобную версию себя?

Губы дрогнули.

- Делить жизнь пополам? Делить всё поровну, чтобы тебе не было страшно?

Она шагнула ближе.

- А ты спрашивала, хочу ли этого я?

- Мы каждую встречу об этом говорим…

Прошептала я, почти оправдываясь.

Мария коротко рассмеялась. Смех вышел надломленным, как треснувшее стекло.

- Вот именно. Каждую.

Она ткнула пальцем себе в грудь.

- Я кричу тебе одно и то же снова и снова. А ты киваешь, смотришь на меня - и не слышишь. Не хочешь слышать.

Она вытерла слёзы тыльной стороной ладони, оставив влажную полосу.

- Так поведай же мне правду.

Она произнесла тише, но в этом шёпоте было больше ярости, чем в крике.

- О твоём и моём возвращении. Не ту сказку, что ты повторяешь себе перед сном. А правду.

Я замялась. Внутри всё сжалось.

- Я просто… Я не могу смотреть на то, как ты здесь страдаешь.

Мария замерла.

А потом медленно покачала головой.

- А там я страдаю намного больше, чем здесь.

Она подняла на меня взгляд. Мокрый. Пустой.

- Здесь я знаю боль. Я выросла в ней. Я умею дышать в этом смраде.

Пауза.

- А там я снова стану чужой. Снова правильной. Снова удобной.

Её губы сжались.

- Ты хочешь вернуть меня не потому, что любишь.

Она сделала шаг назад.

- А потому, что тебе так легче.

Дело было не в выборе между мирами.

- Дело было в том, кто из нас готов умереть ради другого, а кто - лишь хочет перестать чувствовать вину.

Страница книги Увидимся в твоих кошмарах в интернете

Table of Contents

1 - 1

1 - 2

1 - 3

1 - 4

1 - 5

1 - 6

1 - 7

1 - 8

1 - 9

1 - 10

О книге