# Айлинн и бескрылый ангел

Викки_Лар

Страница книги <https://1.selflib.me/ailinn_i_beskrylyi_angel>

Падение

Глава 1.1. Падение (от лица Айлинн)

— Мама, мама, смотри! Ангел! — я прыгаю на месте от нетерпения, показывая пальцем на небо. — Он летит! Вон, прямо над крышами, белый-белый, с крыльями большими!

— Это не ангел, — устало говорит мама, — это птица, Айлинн. Птица.

Но птицы не такие. Я смеюсь над глупостью мамы. Я знаю, как они выглядят и это не она. Этот ангел красивее и ярче.

Когда он пролетает над нами, я вижу, как лучики света падают с его крыльев. Они сверкают, как искорки, и я завороженно поднимаю руки к небу. Так красиво.

— Ангел! Ангел! — я кричу, когда ангел спускается вниз, прямо в центр города.

Толпа собирается вокруг, все кричат и толкаются. Я тоже хочу подбежать ближе, но мама крепко держит меня за руку.

— Не подходи туда, Айлинн. Это опасно. — мама настойчиво тянет меня в дом.

Но я хочу увидеть ангела! Почему мама говорит, что это опасно? Это же ангел! Он добрый, я знаю, что добрый. Я вижу, как он улыбается, когда к нему тянутся люди. Своими крыльями он накрывает их, как пледом. Он их любит. Всех. Ах, как же я хочу его увидеть поближе. Почему меня не пускают к нему? Может, я увижу его завтра? Вот бы завтра наступило бы поскорее!

На следующий день я быстро завтракаю, и пока мама на работе выбегаю на улицу в поисках моего ангела. Где же он? Что если он уже улетел? А вдруг я опоздала и больше его не увижу?

Смех привлекает мое внимание, и я вижу, как ангел, тот самый ангел, что-то говорит старой бабушке, которая всегда сидит на скамейке. Его руки вспыхивают светом над головой бабушки и та, снова начинает смеяться. Раньше она только хмурилась и стонала.

Я тихо подхожу ближе. Я хочу свет, как у бабушки. Мне тоже нужно, чтобы ангел улыбнулся мне так. Я стесняюсь подойти вплотную, но он замечает меня. Он заканчивает лечить бабушку и подходит ко мне.

— Как тебя зовут? — Он опускается на колено, его крылья вдруг кажутся огромными, и я чувствую себя совсем маленькой. А его голос! Такой теплый-теплый.

— Айлинн. — шепчу я.

Я с замиранием наблюдаю, как ангел касается моей руки, и вдруг я вижу свет. Он проникает внутрь, по руке, к сердцу, как будто в меня вошли маленькие искорки, яркие и добрые.

— Этот свет всегда будет с тобой, — говорит ангел. — он тебя защитит.

Я улыбаюсь. Теперь я тоже светлая, как он! Может, у меня тоже вырастут крылья? Ангел улетает помогать другим, и я какое-то время наблюдаю за ним. Я же говорила, что он добрый! А мама не верила! Ах, она до сих пор не знает! Я со всех ног бегу к маме на работу, чтобы поделиться этой чудесной новостью.

— Мама! — я крепко ее обнимаю — Ангел дал мне искорки!

— Искорки? — испуганно переспрашивает мама.

— Да, свет! — я кладу руку на сердце, где чувствую свет, который ангел мне подарил.

— Тише, — она вдруг закрывает мне рот рукой — не говори об этом никому, хорошо?

— Почему? — Я растерянно смотрю на маму, которая, кажется вовсе не рада. Я сделала что-то не так? Меня накажут?

— Просто не говори, это секрет, понимаешь?

— Поняла! — я серьезно киваю.

Я знаю, что секреты нельзя никому рассказывать, это очень важная и ответственная миссия. Так что я никому не расскажу. Мама отводит меня за столик порисовать, чтобы я не мешала ей работать. Чтобы мне нарисовать? Ах, знаю! Крылья! Белоснежные крылья ангела!

— Ты видела, что сказала Айлинн? — тихонько говорит мамина подружка по работе. — Я боюсь за неё. Этот свет… он в её сердце.

Я прислушиваюсь к разговору, продолжая делать вид что рисую.

— Нужно что-то с этим делать, — вздыхает мама. — Иначе они придут за ней.

О чем они говорят? Я не понимаю. Кто придет? Может гости? Скоро у папы день рождения… Мама всегда готовит вкусные печеньки к празднику, и я думаю, что это всё из-за них. Наверное, они думают, как сделать их ещё вкуснее. Может, они опять боятся, что я испорчу праздник? Но я буду послушной! Я не буду портить папе день рождения!

— Мы не можем так рисковать, — говорит мама. — Если они узнают о свете, они заберут её сердце.

Сердце? Мама хочет сделать печеньки в виде сердца? Но печенья в виде крыльев будут вкуснее! Я смеюсь, представляя, как мама печёт светлые печеньки с крылышками.

Дальше мама обсуждает что-то совсем непонятное и я думаю, что подарю папе на день рождения. Это должен быть волшебный подарок!

Я думала об этом целый день. Сложно найти то, что могло бы порадовать папу. Он всегда был таким строгим и молчаливым, редко улыбался, и, казалось, ничего его не радовало. Тогда мне в голову пришла идея, я нашла в его шкафу старое пальто — шерстяное, тёмное, пахнущее табаком и чем-то ещё, тяжёлым и прохладным. Я решила украсить его. Как-нибудь по-своему, чтобы он увидел, что я старалась и улыбнулся. А потом он скажет: «Ты такая молодец Айлинн! Теперь моё пальто такое красивое!».

Я нашла цветные нитки, иглу и приложила все усилия, чтобы сделать ровные стежки — маленькие узоры, похожие на звёзды и цветы, как на его носовом платке. О, как же ему понравится мой подарок! Я даже ни разу не укололась!


Вечером я с гордостью вручила папе подарок, я думала, он обрадуется, но… Но, когда папа увидел, что я сделала, он побледнел, дрожащими руками забирая пальто из моих рук. Он даже дышать перестал на мгновение. Сначала он просто молча смотрел, потом его глаза налились гневом. Я испуганно отступила назад, но он резко схватил меня за руку, больно сжав. Я заплакала, испуганно глядя в его холодные, безжалостные глаза. Он не кричал, как я ожидала — просто молча стиснул зубы, развернул меня к себе спиной и резко ударил тростью по ягодицам. Я закричала, пытаясь вырваться. Я знала, знала, что, если вырываться и кричать будет только хуже. Но как же сложно просто стоять на месте… Каждый удар был резким, жестоким. Я не помню, сколько раз он меня ударил. Только невыносимую агонию и обиду. В какой-то момент он отбросил трость, повалил меня на землю и ударил ногами пару раз в живот, прежде чем фыркнуть и уйти в свой кабинет.

Я не смела пошевелиться, боялась поднять глаза. Я слышала только, как мама негромко вздохнула и посетовала, что мне следовало быть послушнее и не трогать вещи, которые мне не принадлежат. После она ушла утешать расстроенного отца. Я осталась одна на холодном полу, свернувшись, прижимая руки к животу, который болел от ударов. Щёки жгло от слёз, но я не могла их сдержать, не могла дышать спокойно — мне казалось, что мир вокруг рушится, и никто не придёт мне на помощь. Внутри всё ломалось от стыда и обиды — я ведь всего лишь хотела сделать ему приятно.

Внезапно я почувствовала, как за моей спиной что-то светится. Мягкий, тёплый свет разлился по комнате, и я подняла глаза, увидев рядом моего ангела. Он опустился на колени рядом со мной, словно ему самому было больно видеть меня в таком положении. Его крылья наклонились над нами, словно стараясь спрятать от всего мира. Я смотрела в его глаза — они были полны нежности, такой, от которой моё сердце дрогнуло. Словно он видел всё, что я чувствовала.

— Они не понимают, — прошептал он, касаясь кончиками пальцев моей щеки. — Но я вижу тебя, Айлинн. Ты хотела сделать подарок, хотела подарить радость. Это не ошибка, и не вина твоя, милая.

Его голос был таким успокаивающим, таким мягким, как прикосновение тёплого весеннего ветра, и я чувствовала, как слёзы подступают вновь, но уже от облегчения. Я могла заплакать рядом с ним, и он не стал бы меня упрекать за это.

— Почему… почему они так наказывают меня? Я же просто хотела…

Он обнял меня, крепко прижав к себе, позволяя слезам литься свободно, без стыда.

— Люди иногда слепы к доброте, — ответил он, и в его голосе была печаль, но и какая-то бесконечная, неисчерпаемая нежность. — Но ты не переставай дарить её. Даже если они не видят этого сейчас, твоя доброта светит. И однажды этот свет вернётся к тебе.

Я тихо всхлипывала, чувствуя, как его слова проникают в моё сердце, заполняя холод пустоты чем-то тёплым и спокойным. Его крылья окружили нас, как бы защищая от всего мира, и в тот миг я чувствовала себя в безопасности. Он не задавал вопросов, не говорил о том, что произошло. Просто держал меня крепко, словно его объятия могли исцелить каждую мою рану. И в его руках я наконец позволила себе всхлипывать, отпуская всю боль, которая разрывала меня на части.

Когда ангел ушёл, я ещё долго сидела в темноте, укрытая его светом. Наказание оставило след, но его слова тоже остались со мной, тёплыми отблесками в душе, как звёзды на тёмном небе.

Глава 1.2 Падение (от лица Ангела)

Я пришёл в этот город, полный надежд. Не знал, что меня ждёт, но чувствовал, что здесь, среди этих людей, есть что-то важное. Они не отличались от тех, кого я видел раньше — люди, с их радостями и печалями, тревогами и желаниями. Я видел, как они стремятся к свету, как иногда теряются в темных уголках своих душ, но всегда ищут путь назад, в свет. Я был уверен, что могу им помочь. Я был здесь, чтобы вдохновить их, защищать и даровать им благословение, которое они, возможно, давно ждали, но не осознавали. Я знал, что у меня есть силы, чтобы творить чудеса, чтобы направлять их на путь добра и любви. Я готов был быть их опорой и защитником, несущим свет в их мир, даже если сам я ещё не понимал всей сложности человеческой жизни. Я смотрел на них с верой, что мой приход может изменить их судьбы. Я чувствовал, как мои крылья наполняются энергией, как я полон силы и решимости. Люди нуждаются в поддержке. И я готов был стать тем ангелом, который будет рядом, охраняя их, вдохновляя и принося свет в их сердца. Я надеялся, что смогу дарить им моменты спокойствия и радости, наполняя их жизни смыслом.

Но я не знал, как близко скрывается тьма — не та, что я готов был встретить. Я думал, мои крылья были для них символом благословения, но оказалось, что для некоторых я был угрозой. Я чувствовал их недовольство, их страх, и ещё не знал, как это изменит мой путь. Я был уверен, что всё могу изменить, если лишь буду рядом, если стану тем светом, который они искали. И вот, я в этом городе, полный решимости и волнения. Я был готов к любым испытаниям, чтобы помочь тем, кто был в этом нуждается. Я был здесь, чтобы благословить и дать надежду.

Я помню первый момент, когда увидел её. Она была маленькой, такой хрупкой, как светлячок в ночи. Она сидела одна, вглядываясь в пустоту, и я ощутил её одиночество, её невыразимую тоску. Я почувствовал её даже раньше, чем она заметила меня — её сердце было открыто, полотно, на котором можно было писать. Но она не замечала света, не видела его. Тьма окружала её, и я был этим светом, который мог бы её поддержать.

Но я не давал ей свет, нет. Я просто пробудил то, что всегда было в ней. Свет был скрыт, как сокровище, забытое в темном уголке, не видимое для других. Но я видел его, когда впервые коснулся её души, когда она смотрела на меня, и в её глазах я увидел то, что давно забыл — искреннюю доброту.

Я чувствовал, как этот свет просыпается, как растёт и наполняет её, словно она пробуждает всё то, что я мог бы когда-то дать. И это было чудо. Потому что, несмотря на всё, что происходило вокруг, несмотря на её одиночество и боль, её свет не угасал. Он лишь становился сильнее, более ярким с каждым её поступком, с каждым взглядом, с каждым словом, которое она произносила. Она не знала, как это работает, но её свет был там. Я был лишь тем, кто показал ей, что она может дать миру, если откроет своё сердце.

Я знал, что она нуждается в мне. Я был её ангелом. Но она не понимала этого. Она не знала, что я всегда рядом, как тень, как тихая защита. Её глаза — они смотрели на меня, но не видели меня в полной мере. И это было нормально. Я не мог сразу войти в её мир. Я был осторожен, медленно подступал. И я знал, что в какой-то момент она меня почувствует. Это было неизбежно.

Её жизнь была полна тирании. Я видел, как её маленькое тело сжимается от боли, когда её наказывали, когда она оставалась одна в этих тёмных углах, где её никто не мог поддержать. Я был рядом, но не мог вмешаться. Я мог лишь наблюдать и быть там, сдерживая свои крылья, готовый раскрыться, когда она наконец почувствует нужду в помощи.

Тогда, на тот момент, я не мог утешить её, не мог сразу подойти, как она бы того хотела. Я знал: она должна найти меня сама. И вот, когда её мир стал ещё более тяжёлым, я почувствовал, как её взгляд зацепил меня. Это был первый момент, когда она увидела меня по-настоящему. И я знал — она почувствовала меня. Это было началом.

С каждым днём, с каждым взглядом, который я ловил в её глазах, я чувствовал, как что-то во мне начинает меняться. Это было не просто ощущение, что я её защищаю, а нечто большее — я начинал привязываться к этой девочке. Айлинн. Она была такой маленькой, такой хрупкой, но в её глазах было что-то, что цепляло меня. Я, ангел, привык быть светом для всех, дающим теплоту, но никогда не встречал такого, как она. В её глазах я не видел того, что обычно было в глазах людей. Я не видел их жадности к свету. Она не просила ничего от меня, не тянулась за мной, как все остальные, не искала лишь света, чтобы осветить её тёмные уголки. Она просто... смотрела. И это было больше, чем я когда-либо мог бы ожидать от кого-то. Она искала понимания, не желая ничего взамен.

И, кажется, она начинала чувствовать моё присутствие даже в моменты, когда я был рядом, но не проявлял себя. Это было больше, чем просто свет. Это было её восприятие, её тишина, её внимание. Я мог чувствовать, как она тянется ко мне, но не из-за того, что она нуждалась в свете. Ей просто хотелось быть рядом, рядом со мной. Я, привык быть светом и вечно следить за тем, чтобы люди не забывали меня, но Айлинн... она искала не свет, а меня. И я чувствовал, как это теплом отдается в моем сердце.

Но с каждым днём, я начинал ощущать, как тяжело мне становиться. Эта привязанность, это всё большее и большее желание быть с ней, заботиться о ней, было как тяжёлый груз. Моя энергия, мой свет — они не бесконечны. Я чувствовал, как силы начинают иссякать. Я больше не мог так просто раздавать свет, не ощущая, как это истощает меня. Мне хотелось быть с ней, но я знал, что чем больше я даю, тем сильнее устаю. Я начинал понимать, что моя суть, моя способность быть всегда рядом, излучать свет, требует всё больше усилий. Каждый день мне было всё тяжелее, и каждый шаг становится более утомительным. Люди — они просят, требуют, жаждут моего света, но они не понимают. Они не видят, как я иссыхаю, как каждый миг забирает меня больше, чем я могу отдать. Они нуждаются в свете, но не понимают, что и я тоже нуждаюсь. Я даю им всё, что могу, но они не дают ничего взамен, не замечают, как я теряю силу, как угасаю.

Но она... Айлинн. Она другая. Её взгляд — как светлый луч среди темного моря просьб и требовательных голосов. Она не просит, она просто есть. Её доброта, её чистота, её искренность — они для меня как дар, как свет, который наполняет меня снова и снова. Она даёт мне то, что я давно потерял — чистую, безусловную доброту. Она не просит ничего взамен. Она не тянется ко мне с пустыми руками. Она просто даёт, не ожидая. С каждым её взглядом, с каждым её словом я чувствую, как мои силы восстанавливаются. Но этого недостаточно. Она слишком мала, чтобы полностью вернуть мне свет. И я понимаю, что даже она не может спасти меня, но её свет — он остаётся со мной. Она — причина, по которой я ещё не погас, по которой я ещё здесь.

Я не жалуюсь. Я не показываю ей, как тяжело мне. Она не должна об этом знать. Но я благодарен ей. Она — единственная, кто не забирает, кто не использует меня. Она — мой свет. Она — моя надежда. И я буду рядом с ней, пока есть хоть маленькая искорка, пока её свет не погаснет. Она — единственная причина, по которой я ещё не ушёл. И я буду оставаться рядом с ней, потому что она — всё, что у меня есть.

И мне было страшно, что однажды я не смогу быть рядом с ней так, как хочу. Это была не просто девочка, нуждающаяся в свете — это была девочка, которая наполнила меня каким-то новым смыслом.

Глава 1.3 Падение (от лица Айлинн)

Всё чаще мама брала меня за руку и вела к ангелу, когда у нас дома кто-то заболевал. Она подходила к нему с мягкой улыбкой, как и все остальные, и я думала, что это хорошо, что это правильно — ведь ангел лечил нас всех. Но иногда я видела, как он качался на ногах от усталости, как его руки дрожали после того, как он отдал слишком много света.

— Мама, а он не устал? — как-то спросила я, видя, как ангел садится на скамейку после очередного лечения. Его крылья, белоснежные и чистые, казались такими хрупкими в тот момент, словно могли сломаться от ветра.

— Не волнуйся, Айлинн — мама мягко улыбнулась мне и погладила по голове. — Он сильный. Он создан, чтобы помогать нам. Это его предназначение.

Я верила её словам. Ведь мама всегда была права. Но в её глазах иногда мелькало что-то странное, то, что я не могла понять. Она часто говорила об ангеле как о подарке, как о чём-то, что нам принадлежит. И хоть в её голосе звучала забота, я иногда слышала в её разговорах с соседями нечто иное. Они говорили о том, как ангел должен продолжать исцелять их, как он должен раздавать свой свет.

— Когда он ослабнет… Когда он полностью потухнет… — слышала я однажды, как шептались женщины у нас на кухне, думая, что я не слушаю. — Его свет не вечен. Но кто-то из нас сможет взять его для себя.

Эти слова жгли меня. Я не понимала, о чём они говорят. Как можно забрать у ангела свет? Разве свет не возвращается сам, если его много? Я спросила об этом маму позже, когда мы укладывались спать:

— Мама, а что будет, если ангел устанет и свет его пропадёт? Разве он не вернётся?

Мама повернулась ко мне, и её лицо смягчилось в привычной улыбке. Но в её глазах я заметила что-то холодное, жуткое.

— Не переживай об этом, — сказала она, поглаживая моё плечо. — Если он устанет, мы найдём способ сделать так, чтобы его свет не исчез. Всё будет хорошо. Если света не станет, рано или поздно придёт новый ангел.

Я зажмурила глаза, притянув к себе одеяло, и пыталась забыть её слова. Но внутри что-то шевелилось, будто я понимала, что не всё так просто. На улице, где-то за окном, я слышала, как ангел снова шёл по ночным улицам, помогая тем, кто не успел получить свет днём.


Каждый день я бегаю к ангелу. Моё сердце тянулось к нему. Он был таким светлым, добрым. Я любила просто смотреть на него, как он ходил по улицам, касаясь людей, и его свет вливался в их тела, исцеляя раны. Он всегда улыбается, когда видит меня. Но теперь его крылья не такие белые. Они как будто стали серыми, как облака перед дождём. Он всё ещё помогает людям, но он больше не так светится.

— Ты устал? — спрашиваю я, подбегая к нему.

Ангел наклоняется и гладит меня по голове.

— Немного, — отвечает он тихо.

Я обнимаю его за ногу, как плюшевого медведя. Я чувствую себя с ним в безопасности, но почему-то мне вдруг становится грустно.

Его крылья… они уже не такие сильные. Ангел уже не летает высоко. Он чаще ходит по земле, и его крылья так близко, что я могу коснуться их кончиков. Они мягкие, как облака. Иногда мне кажется, что я смогу уснуть на них, если прикоснусь чуть дольше.

— А можно мне крылья? — однажды спрашиваю я его, заглядывая ему в лицо.

Ангел смотрит на меня грустно, но улыбается.

— Ты уже носишь крылья в своём сердце, Айлинн. Ты чувствуешь это?

Я прикладываю руку к груди и пытаюсь почувствовать. Внутри меня всё тёплое и мягкое, как будто там спрятались маленькие светлячки.

— Да, чувствую! — говорю я, смеясь.

Ангел смеётся со мной, и я снова вижу, как его глаза мерцают светом. Но это всего лишь на мгновение. Потом они снова становятся такими же усталыми.

— Тогда тебе не нужны другие крылья, — тихо добавляет он.

Он такой грустный… Но я знаю, как развеселить моего ангела!

— Смотри! — восклицаю я, держась за его крылья, как за верёвочки воздушного змея. — Теперь ты летаешь со мной!

Я бегу по площади, волоча за собой краешки его крыльев, и смеюсь так громко, что даже птицы взлетают в небо. Ангел смотрит на меня, и я вижу, что он улыбается по-настоящему. Но когда я останавливаюсь, чтобы отдышаться, его крылья вдруг опускаются совсем низко. Они больше не поднимаются вверх.

— Ты слишком тяжёлая для меня, Айлинн, — шутит ангел, садясь на камни.

— Я стану легче, я обещаю! — смеюсь и сажусь рядом с ним.

Мы сидим долго, смотря на небо, и я обнимаю его за крыло. Оно холодное, но я прижимаюсь к нему, надеясь, что смогу согреть его своим светом.


Как-то я стояла у края двора, обхватив руками свои маленькие плечи, а вокруг меня — шёпоты и злые взгляды детей из нашего города. Сначала они просто косились на меня, но вскоре кто-то из них громко шепнул:

— Гляньте, вот она, подружка слабого ангела. Чего ты к нему лезешь? Разве не видишь, какой он теперь слабак?

Я сжалась, стараясь не смотреть в глаза. Казалось, что все вокруг — каждый в этом дворе — насмехается над моим другом.

— Ему недолго осталось, — пробурчал кто-то. — Зачем тебе такой жалкий ангел?

Я сглотнула, пытаясь не показать, как больно это слышать. Никто не понимал, почему я тянусь к нему, никто не знал, как его свет спас меня. Он был моим единственным другом. Но чем слабее он становился, тем больше казался городу бесполезным.

— Он теперь практически бесполезен, — фыркнула девочка, которая всегда считала себя главной. — А-а, я поняла, хочешь забрать последний клочок света себе, Айлинн?

Я закрыла глаза, стараясь удержать слёзы, но они всё равно вырвались. Хотела бы я стать для него такой же опорой, какой он был для меня. Почему я так боюсь возразить им, даже зная, что они не правы?

После того, как дети разошлись, оставив за спиной насмешки, я пошла искать ангела. Он всегда появлялся под деревом на старой площади, укрываясь тенью его широких ветвей, будто пытаясь спрятаться от людей и их взглядов. Как только я увидела его — сидящего на краю фонтана с опущенными плечами — мне стало особенно горько.

Я медленно подошла, зная, что мои шаги он услышит даже сквозь тишину двора. Как только я оказалась рядом, он поднял голову и посмотрел на меня. Его глаза были такими же, как всегда: мягкие, полные тепла, но теперь ещё и печали. Он знал, что мне нелегко.

— Ты пришла ко мне, Айлинн, — его голос звучал тихо, почти как шёпот ветра. — А мне казалось, что ты боишься быть со мной, теперь, когда все это видят.

Я сжала кулаки, чувствуя, как внутри разгорается упрямство.

— Я… я всегда буду с тобой, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Он смотрел на меня с лёгкой улыбкой, которая только усиливала его усталость. Его крылья, когда-то светившиеся ярким светом, теперь опускались к земле, серые и почти прозрачные, едва уловимые на фоне сумерек.

— Твой свет больше не горит, — пробормотала я, чувствуя, как всё внутри сжимается.

Ангел мягко улыбнулся и протянул мне руку. Я вложила в неё свои маленькие пальцы, чувствуя, какая его ладонь тёплая и спокойная, несмотря на всё.

— Знаешь, свет, который я дал тебе, всегда будет с тобой, — он заглянул в мои глаза, будто хотел что-то передать, словно понять, что со временем я запомню его слова навсегда. — Пусть твой свет не зависит от мнений других, Айлинн. Он — твой.

Я уткнулась в его руку, не в силах сдержать слёзы.

— Почему ты не уходишь, ангел? Почему остаёшься, если они тебя не ценят?

Он выдохнул, и я почувствовала, как его пальцы чуть сжали мои.

— Я остался ради тебя, малышка. Потому что пока есть хотя бы один свет, которым я дорожу, я буду здесь.

Мы долго сидели под этим деревом, и он не отпускал мою руку, рассказывая забавные истории, пока мои слёзы не высохли. В его глазах было что-то странное — будто он знал, что я пойму всё лишь, когда стану старше…

Проходит несколько дней, и ангел приходит всё реже. Я больше не вижу его на улице, и мама говорит, что он устал. Но я не верю. Он сильный, он сможет вернуться.


Однажды ночью я слышу шум. Он доносится с площади, как будто кто-то зовёт на помощь. Я просыпаюсь и подбегаю к окну. Там что-то происходит. Люди кричат, и я слышу, как кто-то плачет. Моё сердце сжимается, и свет внутри вдруг вспыхивает. Я быстро натягиваю теплый платок и выбегаю на улицу.

— Айлинн! — слышу голос мамы, но я бегу быстрее. Я знаю, что ангел там. Он должен быть там.

Когда я приближаюсь к площади, толпа окружила что-то большое и светлое. Я пробираюсь через людей, меня толкают, но я не замечаю. Всё, что я вижу, — это белый свет на земле.

Ангел лежит там.

Я протискиваюсь сквозь толпу, чувствуя, как внутри меня разрастается страх.

Когда я вижу его — ангела — лежащего на земле, моё сердце будто замирает. Его крылья расправлены по камням, но они больше не светятся. Они серые, как пыль. Ангел пытается поднять руку, но она падает, как будто он слишком устал даже для этого.

— Не трогайте его! — кричу я, но меня никто не слушает. Люди окружили ангела, их лица тёмные, словно я никогда их и не знала.

— Мы не можем так оставить его, — шепчет кто-то. — Нам нужен его свет. Он нам должен.

Один из мужчин достаёт нож. Я вижу, как лезвие блеснуло в свете фонарей. Внутри меня всё переворачивается, и я бросаюсь вперёд, пытаясь добраться до ангела.

— Нет! Не трогайте его! — мой голос рвётся из горла, хриплый от страха.

Но они уже не слышат меня. Кто-то схватил меня за плечо, пытаясь оттащить, но я вырываюсь.

— Он помогал вам! Он лечил вас! Почему? Почему вы это делаете?!

Мужчина с ножом наклоняется над ангелом. Я вижу, как ангел медленно поворачивает голову ко мне. В его глазах больше нет света, только печаль, глубокая, как море. Я не могу дышать.

— Айлинн… — шепчет он, но его голос почти не слышен.

Я рвусь к нему, но меня снова хватают, сильные руки обвивают мою талию и тянут назад. Я кричу, бьюсь, но меня не отпускают.

— Нет! Отпустите меня! Я должна помочь ему! — мой крик растворяется в шуме толпы.

И тут нож вонзается в его крылья. Ангел вскрикивает. Это не просто звук — это крик боли, такой, что я закрываю уши руками, но даже это не помогает. Его крик пронзает меня насквозь, словно ломает что-то внутри. Его голос — чистый и светлый, как колокол, но и полный страдания. Я вижу, как люди жадно тянут крылья на себя, рвут их, срывают перо за пером. Ангел снова вскрикивает, но его голос слабеет, будто он уже не может кричать. Меня разрывает изнутри, но я ничего не могу сделать.

— Он уже не нужен, — бормочет кто-то. — Его свет потух.

Я вижу, как куски белых крыльев падают на камни, и внутри меня что-то ломается. Ангел лежит, его глаза закрыты, а вокруг него больше нет света, только тени.

Меня тащат обратно, в сторону дома. Я не могу перестать кричать, слёзы заливают лицо. Я пытаюсь вырваться, но меня крепко держат.

— Пойдём, Айлинн, это не для тебя, — шепчет мама, но я не слушаю.

— Он же ангел! Он не может умереть! Он должен жить! Мама, пожалуйста, отпусти меня!

Но меня не отпускают. Я вижу, как люди бросают ангела на земле, больше не обращая на него внимания. Его крылья лежат обрубленными, белыми лоскутами на холодных камнях. Он больше не двигается.

— Мама, он же один… — шепчу я, теряя силы бороться.

Меня затаскивают в дом, закрывают дверь, и я остаюсь одна в темноте. Внутри меня свет, который он дал мне, пульсирует, но я чувствую только пустоту…

Глава 1.4 Падение (от лица Ангела)

Я слышу их шёпоты. Они говорят, что я больше не могу дать им свет. Что я слишком слаб, чтобы продолжать, что моя искра исчезает. Я слышу эти слова, и они проникают в меня, как ножи. Они не понимают. Я даю им всё, что есть, я выкладываюсь изо всех сил. Но этого недостаточно. Никогда недостаточно. И всё равно они продолжают жаловаться, продолжают требовать, продолжают смотреть на меня с презрением, потому что я не могу больше быть тем, что они хотят.

Я не могу сказать им, что я отдаю всё, что у меня есть. Я не могу сказать им, что мои силы истощены, что каждый день, каждое мгновение отбирают у меня всё больше. И я молчу. Я не буду жаловаться. Я не могу позволить себе быть слабым в их глазах, не могу позволить себе признаться, что я больше не могу продолжать так. Я не могу разрушить их веру в свет.

Но даже среди этих слов, среди этих оскорблений, я продолжаю быть рядом с Айлинн. Я вижу её искренние глаза, её доброту, и это даёт мне силы. Она — мой якорь, моя единственная причина продолжать. Каждый день становится всё труднее. Я чувствую, как угасаю, как уходит свет. Но я не скажу ей об этом. Я не скажу ей, что, возможно, я больше не смогу быть рядом. Я буду молчать, буду продолжать давать ей все, что могу, потому что её свет — это то, ради чего я всё ещё здесь. И, возможно, когда я уйду, она будет помнить тот свет, который я ей дал, возможно, её доброта будет достаточно сильной, чтобы дать свет другим. Но сейчас, когда я рядом, я буду молчать. Я буду оберегать её.

Было одно тихое утро, когда мы сидели на той самой скамейке в парке. Айлинн встала рано, как всегда, её волосы слегка взъерошены, а глаза — полные любопытства, как если бы мир был для неё новым, и она искала в нём что-то важное. Я был рядом, хотя меня никто не мог видеть, и я следил за тем, как она вдыхает свежий воздух, как её губы слегка улыбаются, когда она замечает, как солнечные лучи играют на листьях.

Она вдруг повернулась ко мне, так, как будто чувствовала, что я рядом, и произнесла тихо, но уверенно:

— Ты здесь?

Я кивнул, даже зная, что она не может меня увидеть. Но она всегда могла меня почувствовать. Я был не просто рядом — я был частью её, как её дыхание, как её мысль.

Она прижала ладошку к груди, как бы ища что-то невидимое, и сказала:

— Ты же не уходишь, правда?

В её словах не было страха, только спокойствие и уверенность, как будто она была уверена в том, что несмотря на все трудности, свет будет всегда рядом с ней. Я не мог ответить словами. Я просто отправил ей волну света, такой тёплый и мягкий, что она, казалось, на мгновение замерла, ощущая эту искреннюю поддержку, не задавая больше вопросов.

Её лицо озарилось улыбкой. Она смотрела на меня, как на что-то родное, не обременённое обязательствами, не требующее доказательств. Просто свет, который был всегда рядом, как тень её шагов. Этот момент был тихим, но полным значимости. Я чувствовал, как её свет пробуждается ещё сильнее, и в этот момент мне было спокойно. Всё было правильно. И в тот момент я знал: даже если я начну исчезать, хотя бы один свет в этом мире будет продолжать гореть.

Вечером я стоял рядом с ней, ощущая, как её дыхание ровно и спокойно, как обычно, когда она спит. Тихий свет луны отражался в её волосах, и я не мог отвести взгляда. Она была так молода, такая искренняя. Я смотрел на неё, и в её сне я чувствовал её невидимую связь со мной, с тем светом, который когда-то был ярким и неистощимым. Но теперь…

Теперь света не было. Я иссяк, я чувствовал, как мои крылья больше не могут нести меня. Всё, что оставалось — это прощание, но молчаливое, без слов. Я не мог сказать ей, что моя сила уходит, что я больше не смогу её защищать. Всё, что я мог — это оставить её с тем светом, который я пробудил в её душе, с тем светом, который горел в её сердце.

Я осторожно приподнял её руку и положил на свою грудь. Она не проснулась, её лицо было спокойным, а её дыхание продолжало быть ровным.

— Спи спокойно, Айлинн. Пусть свет ведет тебя — я тихо прошептал ей мое последнее благословление.

Я почувствовал, как мои крылья тут же теряют свои силы. Они стали тяжёлыми, туманными, словно что-то невидимое пыталось вытолкнуть меня из этого мира. В последний раз я коснулся её, прикасаясь к её плечу, как если бы хотел оставить последний свет в её теле.

Словно прощаясь с тем, что было моим смыслом.

Я взлетел, едва сдерживая боль от того, что моя сила истекает, но я знал — это не было внезапным. Я сам почувствовал, что не могу больше. Усталость была невыносимой, а свет иссякал.

Когда я поднялся в небеса, я уже знал, что не смогу вернуться. Я не смог дать людям того, чего они требовали. Тех, кто требовал больше света, даже когда я уже отдавал всё, что мог. Но в глубине души, где горел последний уголёк света, я думал об Айлинн. О той искренней девочке, которая, несмотря на всё, никогда не требовала от меня ничего, кроме того, что я мог дать. Я умирал, но в её сердце всегда останется свет, даже если мне уже не хватит сил его поддерживать.

Я падал, тяжело и неуклонно. Всё вокруг становилось туманным, исчезали цвета, а боль — она была такой, какой я не ощущал никогда. Это не была боль тела. Это была боль души, когда ты понимаешь, что не сможешь больше дарить свет, не сможешь больше быть для кого-то. Я падал в этот адский хаос, ощущая, как земля подо мной стремительно приближается. И когда я упал, потеряв остатки сил, я был встречен лишь гневом. Толпа кричала, требуя нового света, но его не было. Они не поняли. Они никогда не увидят.

Я почувствовал, как меня схватили. Люди. Их лица искажены яростью, лицемерием. Я был ничего не значащим существом для них, а они были голодными и жадными. Боль в теле не могла сравниться с тем, что происходило в моем сердце. Я был отчаянно и безмолвно обижен, что меня не понимают. Я был тем, кто пытался хоть как-то даровать надежду, а они…

Я почувствовал, как кто-то схватил мои крылья. Это был такой адский укол, как будто они хотели вырвать часть моей души, мой последний кусочек жизни. Когда нож прорезал ткань крыльев, когда кровь начала стекать, я почувствовал, как этот мир становится холодным, чужим. Резали меня. Боль была страшной, каждое движение ножа, каждый резал кусок моего существа. Но они не понимали — как они могли понять? Я был только инструментом. Они не знали, что у меня было сердце, что я чувствовал.

Боль была невыносимой, она разрывала меня на части. Это было не просто страдание — это была разрывная, адская мука, от которой рвались не только крылья, но и сама суть моего существования. Я не мог молчать. Я кричал. Я кричал от боли, когда ножи входили в мою плоть, когда они рвали мои крылья. Это была неизмеримая боль, она пронизывала каждую частичку меня. Я не мог остановить её, не мог прекратить. Звуки моих криков казалось были настолько громкими, что стали частью самой земли, как если бы вся природа слышала, как я умираю. Но среди всех этих людей, среди их криков и требований, я почувствовал что-то другое. Это был её взгляд.

Айлинн.

Она была там, она видела меня. Её глаза встретились с моими, и в них было столько боли, страха и отчаяния. Она кричала, её голос смешивался с моими криками, но она не могла ничего сделать.

И тогда крик боли превратился в крик отчаяния. Я кричал, потому что не мог оставить её среди этих людей, среди этих чудовищ, которые не видели и не ценили свет. Я прощался, не зная, что будет дальше, не зная, что после этого останется от неё. Я не мог быть рядом с Айлинн. Но она была там, среди них. Среди тех, кто не понимал. Я оставлял её. Я почувствовал, как всё во мне затихает. Это было прощание. Прощание с тем, кого я любил.


Кусочек баллады: Падение


Кусочек баллады, описывающий события описанные в книге ранее:

Однажды, ангел забрёл в человеческий мир.


Он не знал, что его свет для них эликсир.


Даря надежду, над городом крылья раскрыл,


От всех бед защищая, людей сокрыл.


Он безвозмездно дарил всем частичку себя,


И каждого жителя, всем сердцем любя,


Был готов в любой момент исцелить,


На силу, удачу и счастье благословить.


Но чем больше света им отдавал,


Тем тускнее, слабее становился сам,


Пока истощённый ангел вдруг не упал.


Под мольбы толпы помочь их слезам.


Потухший свет ангел зажечь не смог,


Разъярённые жители, желая остатки забрать.


В его белоснежные крылья вонзили клинок,


И оставили там, у подножия горы умирать.


Однажды, ангел забрёл в человеческий мир.


Он не знал, что его свет для них эликсир.


Доверившись людям, познал свою гибель,


И остался один, в темноте и без крыльев.

Месть

Глава 2.1 Месть (от лица Айлинн)

Прошло несколько дней, но я не могу перестать думать об ангеле. Почему они это сделали с ним? Ему было так больно… Его крики до сих пор в моей голове. Он ведь не умер? Пожалуйста, хоть бы он был жив. Меня не выпускают на улицу, как бы я слезно не просила, поэтому, я часто подхожу к окну, надеясь увидеть его крылья, его свет. Вместо этого я вижу только пустую площадь, где его бросили умирать. Ангела там уже не было. Только кровавые остатки перьев. Меня затошнило от того, что я увидела, поэтому я зажала рот рукой и отошла от окна. Отвратительно. То, что они сделали с ним… Я снова подавила рвотный позыв, смаргивая слезы.

Мама… Мама говорит, что ангела больше нет. Но я чувствую, что это не правда. Он где-то рядом, я это знаю. Он должен быть где-то рядом. Свет внутри меня пульсировал, словно соглашаясь с моими мыслями.

— Айлинн, идем ужинать! — мама крикнула с кухни, но я не сдвинулась с места.

Как я могу есть, пока он страдает там? Теперь, он, наверное, возненавидит меня? Я такая слабая…

— Айлинн! — мама зашла в мою комнату — давай скорее, еда остынет.

Они отрывали ему перо за пером, быстро складывая все в баночки, чуть ли, не дерясь за каждый клочок его крыльев. Я зажмурилась, пытаясь выгнать страшные картинки из головы.

— Не нужно так переживать, Айлинн. — мама тяжело вздохнула — Я же говорила, мы найдем способ выдавить из него весь свет до последней капли. Вот увидишь, пройдет пару лет или даже месяцев и к нам прилетит новый ангел, ещё ярче, чем прежний.

— Чтобы вы и ему отрезали крылья?! — я закричала, не в силах сдержать гнев.

— Как ты со мной разговариваешь? — от маминого тона, я вжалась в кровать, прикрывая руками голову. — Сегодня будешь без ужина — Она цокнула и вышла из комнаты громко хлопнув дверью.

Слезы бесконтрольно потекли по моему лицу. Я рыдала, не в силах остановиться. Я задыхалась, словно забыла, как правильно дышать. Они убили его. Они убили моего ангела. Они… Они…


Я не помню, как уснула. Резко проснулась глубокой ночью. Глаза были опухшими, а голова болела, но не это разбудило меня. Что-то было не так. Будто бы сам воздух стал слишком плотным, тяжелым.

— Что происходит? — шепчу я, прислушиваясь.

Я в ужасе замираю, когда понимаю, что шум на улице — это крики о помощи. Всё громче и громче. Свет в сердце тянет меня на улицу и я, подавшись, тихо подкрадываюсь к окну.

Хаос. Вот что я вижу. Люди бегут в ужасе и прячутся. На мгновение мне кажется, что я вижу что-то огромное, чёрное, что движется между домами, сотрясая землю.

И тут я понимаю: это он. Это ангел.


— Он вернулся! — я не могу разобрать комок чувств, что испытываю в этот момент. Вина, восторг, тревожность, паника, страх… надежда.

— Ангел! — я кричу и выбегаю на улицу, не слушая крики матери.

Он там. Он там и ему нужна помощь.

Когда я выбегаю на улицу, город уже пылает. Вокруг слышны звуки рушащихся домов и крики людей, но я вижу только его — моего ангела. Только вот… это больше не тот светлый и добрый ангел, которого я знала. Его крылья исчезли, его лицо изуродовано болью, а глаза горят злобой. Он больше не летает, грозно идёт по земле, сотрясая каждый шаг. Там, где он проходит, дома рушатся, словно от его ненависти. Я хочу закричать, сказать хоть что-нибудь, но голос застревает в горле.


— А… ан… а… Ангел! — наконец выкрикиваю я и бегу к нему со всех ног.


Он не слышит меня. Не видит. Не узнает. Ангел издаёт рёв, полный боли и гнева и разрушает всё вокруг. Но я вижу. Вижу его глаза полные отчаяния и предательства. Вижу его раненое тело, его крылья, которые теперь превратились в пустые обрубки. Я знаю, что это всё из-за боли, которую они ему причинили. Они отняли у него крылья. Они отняли у него полет, который он так любил.


— Ты ранен? — шепчу я, приближаясь. — Иди сюда, я тебя обниму… Объятия исцеляют, помнишь?


Мои ноги и руки дрожат, но я подхожу ближе. В его глазах больше нет света, но я всё ещё верю, что могу его вернуть.

— Больше свет я в себе не несу — он качает головой, его смех дикий, надломленный.


Сердце ёкает. Нет. Ещё не поздно, его еще можно спасти. Я уверена, что ещё можно.


— Мне не нужен твой свет — шепчу — Я знаю, что тебе больно… но ты всё равно мой ангел, — я плачу, медленно протягивая к нему руку.

Но он не слышит. Внезапно он прыгает вперёд, и его когтистая рука пронзает мою грудь. Боль вспыхивает огнем, и я задыхаюсь, не веря в то, что происходит. Я ловлю его взгляд, но в его глазах я больше не вижу ничего, кроме тьмы.


Он выпускает меня, и я падаю на землю, чувствуя, как кровь капает с моей груди. Я пытаюсь дышать, но не могу, мои руки дрожат, прикрывая рану. Я слышу, как он продолжает идти дальше, слышу его шаги, и моё сердце разрывается на куски. Нет! Нет, все не может закончиться так!

Я лежу на холодной земле, не в силах пошевелиться и смотрю, как он уходит. Я пытаюсь позвать его, но мой голос не слушается. Свет внутри меня становится всё слабее, как будто он уходит вместе с ним. Мои глаза закрываются, и последний образ, который я вижу, — это мой ангел, медленно идущий по остаткам города, по белому пеплу, так похожему на остатки его крыльев. Мой ангел, теперь, ты совсем один. Мне жаль. О, если бы ты только знал, как я сожалею, что не смогла спасти тебя от тьмы…

Глава 2.2 Месть (от лица Ангела)

Я не чувствую больше ничего, кроме пустоты. Я… не помню, как долго лежал среди обломков.

Крылья.

Они отняли у меня крылья.

Эти люди, что так яростно жаждали света, не понимая, что его больше нет.

Я сжимаю зубы, ощущая, как боль отрезанных крыльев пронизывает меня насквозь. О, как я их любил — эти крылья, которые несли меня сквозь вечность. Но теперь их нет. Всё, что осталось — пустота и горечь. Всё, что было светом, исчезло, как мираж, как тень. Я… не могу больше летать. Я не могу больше быть тем, кем был.

Я рычу.

Гнев. Лютый, разрушительный, беспощадный. Я чувствую, как кровь кипит в венах. Как они могли? Как они могли так поступить со мной? Со мной, кто был для них светом, спасением, единственной надеждой? Как они могли так требовать, не понимая, что я отдавал всё, что мог? Они не видели, не чувствовали, как я истощался, как тьма поглощала меня. Они только кричали, требуя больше, больше и больше, пока ничего не осталось.

Они получат по заслугам.

Я иду. Я иду по этому городу, по горящей земле, и ничего, кроме разрушения, не вижу. Я чувствую, как в моих венах пульсирует тьма. Я разрываю этот мир, я разрушаю его, как никогда прежде. Я уничтожаю их дома, их жизни. Меня не заботят последствия или то, что будет после. Всё, что мне остаётся, — это гнев. Гнев на тех, кто использовал меня. Гнев на тех, кто отнял у меня всё. Кто разрушил меня. Отныне никаких сожалений. Никаких сомнений. Я — это разрушение. Я — это конец. И всё это из-за них.

Я уничтожаю всё на своём пути.

Может, это конец для меня. Может, я больше не существую. Но пока я жив, я разрушаю.

Я вытираю слёзы, но они не исчезают. Они — не слёзы боли. Это слёзы ненависти. Они струятся, и я вытираю их, словно они не мои, словно не я их пролил. Гнев, злость, боль — всё сливается в одно. Я стою в руинах, среди пепла и огня, и не вижу ничего, кроме разрушения.

Моя ярость пронзается остриём боли, мой разум ослеплён.

Я слышу шаги за спиной, но не останавливаюсь. Я отбрасываю все мысли. Я не могу больше думать. Но она, как будто бы привязана ко мне, стоит рядом.

Айлинн.

Я чувствую её, но не вижу. Я не хочу её видеть. Я не могу. Я не могу.

Она снова пытается подойти, она снова хочет меня обнять, вернуть мне что-то, но я… не могу. Её свет… Он уже не мой. Он уходит, и я не могу это остановить.

— Больше свет я в себе не несу — смеюсь, но этот смех не радости, это смех боли, ярости и отчаяния. Это смех того, кто больше не может быть тем, кем когда-то был.

Я подхватываю её, она не успевает понять, что происходит. Я чувствую её холодную грудь, но я не останавливаюсь. Я вонзаю в неё руку, пронзаю её сердце. Это должно остановить её, это должно наконец-то уйти из меня.

Её тело безжизненно сваливается, и я отпускаю её. Она падает, как нежный лист с дерева. Я не слышу её боли. Я не слышу её страха. Я не слышу ничего, кроме своего собственного гнева. И снова я поворачиваюсь к городу. Он ждёт. Он снова ждёт меня, и я кидаюсь на него, разрушая всё, что ещё остаётся.

С каждым шагом я чувствую, как уходит вся сила. Я не вижу ничего вокруг, только тёмные следы, которые я оставляю за собой в пепле. Всё, что было, исчезло. Я уничтожил всё, что когда-то ценил. Город сгорел, люди, которые молили меня, кричали, умоляли — теперь всего лишь дым и прах.

Всё, что осталось — это пустота, нестерпимая, зияющая пустота. Где-то внутри меня пустое пространство, и я не могу его заполнить. Все мои чувства сжались в одно — гнев. Всё, что я сделал, было ради мести. Я разрушил, потому что не знал, как иначе оправдать свою боль.

Я иду. Снова.

Куда я иду?

Мои шаги бессмысленны. Я просто бреду. Но я чувствую, что мне нужно идти, что-то толкает меня вперёд. Я иду долго, пока не оказываюсь у реки. Вода спокойна, но она не может успокоить меня. Не может вернуть того, что было.

И тут накатывает осознание. Это ударяет меня, как молния. Всё, что я только что совершил — это не месть. Это не спасение. Это была гибель. Я погубил её.

Я погубил Айлинн.

Я разрушил всё, что было важным для меня. Я разрушил её.

Моё сердце сжалось от боли. Я теряю все силы. Я кричу, как зверь, пытаясь заглушить осознание, но оно не уходит.

Я не могу. Я не могу вернуться.

Но я бегу. Я бегу назад, как безумец, с надеждой, что она ещё там. Я надеюсь, что она ещё жива, что она не ушла.

Когда я возвращаюсь, меня встречает только тишина. Я осматриваю всё. Но её нет. Я зову её, но моё имя эхом отдается в пустоте. Я спотыкаюсь, падаю на колени, ощущаю, как мрак и пепел поглощает меня.

Я предал её.

Ради мести я разрушил всё, что было светлым. И теперь, когда остался совсем один, я осознаю, что больше не знаю, кто я.

Я не ангел.

Я не человек.

Я не существую.

Я один.


Кусочек баллады: Месть

Ещё один кусочек из баллады


Бескрылый ангел медленно брёл вдоль реки,


Вытирая кровавые слезы с бледной щеки.


Его предали те, кого он всем сердцем любил,


Полный ненависти взгляд на людей устремил.


Вдруг девочка протянула дрожащую руку к нему:


"Ты ранен? Иди сюда, я тебя обниму."


И ангел смеясь прошептал в пустоту:


"Больше свет я в себе не несу."


ОслеплЕнный тьмой, не видел правды,


Не помнил, что она не желала из света награды,


Как отчаянно молила, остальных ему жизнь спасти,


Но взрослые решили пойти по иному пути.


Теперь бескрылый лишь мести желал,


Пронзив её грудь, к себе мёртвое тело прижал,


А после ринулся к жилым домам вдали,


Стирая проклятый город с лица земли.


Бескрылый демон медленно брёл вдоль реки,


Вытирая кровавые слезы с бледной щеки.


Ради мести, он предал тех, кого всем сердцем любил,


И остался во мраке, совершенно один.


Новый дом

Глава 3.1 Новый дом

Я медленно открываю глаза. Вокруг меня всё тихо, слишком тихо. В воздухе стоит запах пепла, а небо над головой странно серое. Я лежу на земле, чувствуя, как лёгкий ветерок трогает мои волосы, и что-то внутри меня всё ещё тёплое, словно тлеющий огонь. Свет, который ангел дал мне, он всё ещё здесь, в моей груди. Я чувствую его. Этот свет… Он спас меня? Вдруг осознание накатывает волной.


Я всю ещё дышу.


Я всё ещё жива.


Я медленно сажусь, пытаясь не думать о боли в груди. Вокруг — никого. Весь город… разрушен.

Мои ноги дрожат, но я поднимаюсь. Я одна. Совсем одна.


— Мама? — мой голос срывается, едва слышен в этом мёртвом городе.


Я начинаю ходить по улицам, надеясь найти кого-то, хоть кого-нибудь, но вокруг только руины. Дома разрушены, улицы пусты, а людей… нет.


— Мама! — кричу я громче, но никто не отвечает.


Моё сердце наполняется страхом и горем. Я бегу к дому, где мы жили, но его больше нет. В панике я бегу к рынку, где всегда было полно людей, но теперь там только пустота и пыль. Вся моя жизнь исчезла за одну ночь.


Но почему я жива? Почему свет в моей груди не угас?


Я не знаю.


Я больше ничего не знаю…


Я решила уйти. Нет смысла бродить одной среди пепла. Здесь больше нет никого, кто мог бы мне помочь. Я не знаю, куда иду, просто… иду по дороге, ведущей прочь. Прочь от этого проклятого места, прочь от чувства потери и жестоких воспоминаний.

Иногда мне кажется, что я слышу голос ангела, его тихий шёпот, как будто он рядом. Но когда я оборачиваюсь, никого нет. В груди всё ещё светится тепло, но оно не приносит утешения. Я чувствую себя опустошённой.

Я не знаю, куда идти. Мой дом исчез, вся моя семья и жизнь исчезли за одну ночь, но я верю, что где-то есть место, где люди не такие жестокие, где они не отрезают крылья тем, кто приносит им свет. Какая же я наивная… Я иду по пыльной дороге, и каждый шаг кажется тяжёлым, но я не останавливаюсь.


Как долго я уже иду? Ноги болят, и я со стоном села прямо на землю, обхватив колени руками и опустив голову. Есть ли вообще смысл куда-то идти? Жить? Я так устала… Вот бы… Вот бы снова оказаться дома, мама бы приготовила бы вкусный ужин и… мама… Я тихонько завыла от невыносимой тоски. Слезы снова покатились тоненькой дорожкой. Почему? Почему все обернулось именно так?

— Господи, бедняжка…

Я вздрогнула от голоса незнакомой женщины, что проник сквозь мою усталость. В её голосе было столько сострадания, что это заставило меня поднять голову. Мутными от слез глазами я увидела её — женщину с мягкими глазами и беспокойным лицом. Она опустилась на колени передо мной, взяла меня за руку, и тогда я заметила, как ужаснулся её взгляд, когда она увидела, в каком я была состоянии. Я, должно быть, выглядела ужасно: грязное лицо, исхудавшее тело, заплаканные глаза. Я молчала, не в силах даже произнести ни слова.


— Ты совсем одна? — её голос дрожал, а в глазах блестели слёзы.

Я не ответила. Я просто смотрела на неё, не зная, как реагировать.

Её лицо наполнилось тревогой и сочувствием. Рядом с женщиной встал ещё один человек — мужчина с серьезным и хмурым лицом. Медленно мужчина снял с себя плащ и неожиданно аккуратно накрыл меня им. Все ещё не зная, как реагировать, я невольно укуталась в плащ, отводя взгляд от странной парочки.

Так тепло.

— Нужно её отвезти домой. — глубокий, добрый голос мужчины потряс меня — Немедленно.

Дом? Я бы хотела вернуться домой… Но… Перед глазами снова встал разрушенный город и пепел. Я зажмурилась и застучала руками по голове, прогоняя воспоминания.

— Тише, солнышко, тише, ты так навредишь себе — женщина, осторожна отняла мои руки от головы и прижала к себе, поднимая на руки, как хрупкую куклу.

Я чувствовала тепло ее тела всю дорогу, куда бы они меня не несли. Внутри было пусто, словно весь мир вокруг меня исчез. Все звуки сливались в моих ушах, но я знала, что они говорили обо мне.

— Бедняжка, она вся дрожит, — бормотала женщина — Её нужно накормить. Она такая худая. Это что пепел у нее в волосах? Что же тебе пришлось пережить, милая?

Они занесли меня в незнакомый мне дом. Мужчина усадил на стул, женщина принесла таз с водой и начала смывать грязь с моего лица и рук. Тёплая вода обжигала кожу, но я не ощущала боли, только лёгкую тянущую усталость. После они меня покормили. Куски еды казались безвкусными, но я ела, потому что они мягко настаивали.

После того как стало ясно, что в меня больше не влезет ни кусочка, пока мужчина разводил огонь в камине, женщина закутала меня в одеяло и села рядом со мной на диване, прижимая к себе и задумчиво перебирая мои волосы.

— Ты потеряла свою семью, правда? — она осторожно спросила.

В ответ я кивнула. Это было всё, что я смогла сделать. Но внутри меня что-то дрогнуло, словно тихая боль пробуждалась от затяжного сна. От её слов я вспомнила всё: маму, мой город, ангела, которого я потеряла… Я начала плакать, тихо, почти беззвучно, но слёзы текли сами собой.

Женщина молча прижала меня к себе, давая понять, что я не одна. Позже с другой стороны присел и мужчина, заботливо поправляя сползшее одеяло. Они ничего не говорили, только позволяли мне плакать, пока я не успокоилась. И в тот момент, в объятиях этих добрых людей, я начала чувствовать, что, возможно, когда-то смогу снова жить, несмотря на всё, что потеряла.

Глава 3.2 Новый дом (от лица Ангела)

Я один. И это ощущение охватывает меня в каждой тени, в каждом шуме ночи. Я не могу не думать о том, как всё было раньше, как всё казалось таким ясным. Когда я был цел, когда крылья мои были полны света, и когда Айлинн смотрела на меня с надеждой в глазах. Я был её ангелом. Но теперь… теперь всё изменилось. Мои крылья оторваны. Их нет. И что остаётся?

Я не знаю, что заставило меня подняться. Может быть, это была последняя искорка света, что ещё пряталась где-то глубоко внутри. Может, я просто не мог остаться в этом месте, полном пепла и разрушений, где когда-то был дом. Все, что оставалось — это тьма и одиночество, и я знал, что не выдержу, если останусь здесь.

Шаги несли меня в противоположную сторону от того, что я когда-то знал. Я шел, не ведая куда, и не заботясь о том, что со мной будет. Вся боль, что я пережил, всё разочарование, казалось, поглощали меня целиком. Мой взгляд всё больше тускнел, как и моё существование. Я шёл, не обращая внимания на мир вокруг, потому что этот мир больше не был моим. Я больше не был ангелом.

Я чувствовал, как усталость изнутри съедает меня, но двигаться было нужно. Нужно было идти, не думая о том, что будет впереди. Не важно, что люди боялись меня, что смотрели как на чудовище. Я был одним из них теперь. Я был частью этой пустоты, частью разрушения, частью того, что когда-то было живым, но сейчас утратило всякое значение.

В моём теле осталась лишь тень того, что я был. Крылья? Поглощены огнём. Мой свет? Он угас. И даже тот малый свет, что был в Айлинн, исчез, оставив только пустоту. Я был один. Абсолютно один. И это было единственное, что оставалось мне.

Когда я почувствовал, что силы почти покидают меня, я не знал, откуда пришло это ощущение. Словно кто-то или что-то кричало внутри меня, но это не было жизнеутверждающим криком. Это было что-то другое. Что-то, что заставило меня продолжать двигаться. Так прошло время — днями, ночами, и я продолжал идти в никуда.

Я не знал, что меня ждёт. И, честно говоря, мне было всё равно.

Я был на краю. Мир вокруг был серым, безжизненным, и я едва различал свои шаги. Моё тело болело, кровь стекала по спине, где раньше были крылья. Всё вокруг расплывалось в тумане, и я упал на землю, чувствуя, как последние силы покидают меня.

И тогда я услышал шаги. Тихие, осторожные, будто кто-то боялся спугнуть меня. Я не мог даже поднять голову, только чувствовал, как тень нависла надо мной.

— Ты жив? — Его голос был полон тревоги, но я почти не слышал его.

Он коснулся моей руки, и от этого прикосновения я вздрогнул. Внутри меня всё сопротивлялось, хотелось оттолкнуть его, исчезнуть. Но я был слишком слаб.

— Оставь меня… Я… не могу… — я едва шевелил губами

— Мы не оставим тебя здесь умирать. Позволь нам помочь. — Его слова звучали странно успокаивающе, будто я слышал нечто подобное прежде.

Я почувствовал, как меня осторожно подняли на ноги. Словно тени, ещё несколько фигур окружили меня. Они не задавали вопросов, не требовали объяснений. Просто поддерживали, шаг за шагом ведя меня куда-то прочь. Я не знал, куда мы шли, да и не хотел знать. В тот момент мне было всё равно.

Я едва помню путь. Всё сливалось в один сплошной туман. Они говорили что-то тихо между собой, но я не слышал ни одного слова. Все, что я чувствовал — это тепло их рук, не дававших мне упасть.

Наконец, я почувствовал, как мои ноги коснулись холодного каменного пола. Я поднял голову и увидел перед собой помещение, полное теней. Мгновение я не понимал, где нахожусь, пока мои глаза не привыкли к полумраку. Вокруг меня были люди… Нет, не люди… что-то иное. Ангелы? Тоже нет… Они были похожи на меня, но без крыльев. Их взгляды были печальны, их лица — измождены.

— Добро пожаловать, брат. — сказал, стоявший ближе всех, с лёгкой улыбкой —

Ты в безопасности.

Я чувствовал себя потерянным, но их доброта, их тепло были такими реальными, что я не мог отвергнуть их. Я едва стоял, опираясь на их плечи, но впервые за долгое время мне казалось, что я не один.

Глава 3.3 Новый дом (от лица Айлинн)

В первую неделю в новом доме я чувствовала себя призраком, теневым существом, которое случайно затерялось в чужом мире. Здесь было слишком светло, слишком чисто. Воздух казался мне незнакомым, его запахи, звук шагов по коридорам, даже скрип дверей были чужды. Я не могла поверить, что это место действительно моё, и ожидала, что кто-то вот-вот схватит меня за плечо и вытащит обратно в мрак, где я привыкла быть.

По ночам я лежала, закутавшись в мягкое одеяло, но не могла уснуть. Тишина была слишком густой, слишком непривычной. Каждая тень в углу заставляла сердце биться быстрее, и я замирала, боясь пошевелиться, будто могла раствориться в этом страхе. Когда мои глаза смыкались, всё возвращалось. Я снова видела те лица, слышала те жестокие слова и чувствовала боль, как тогда. Меня охватывала паника, и я просыпалась, в холодном поту, тяжело дыша, словно бежала от кого-то.

В темноте я не могла сразу вспомнить, где нахожусь. Я судорожно прижимала колени к груди, стараясь унять дрожь, но не могла успокоиться, пока не видела первый проблеск света от окна. В такие моменты я чувствовала себя сломленной, как будто всё, что со мной произошло, неотделимо выгравировано в моей душе, и никто не сможет стереть эти страшные образы. Иногда женщина или мужчина, приютившие меня, приходили ко мне, спрашивали, не приснился ли мне кошмар. Я пыталась объяснить, но слова не выходили — только тихий шёпот и дрожь в голосе. В их глазах я видела заботу, но страх внутри меня был сильнее.


Сначала я старалась почти не выходить из своей комнаты. Старалась быть незаметной. Даже дышала тихо, чтобы не привлечь внимания. Стены казались мне укрытием, чем-то вроде тонкого кокона, который мог защитить от всего внешнего мира. За дверью слышались голоса, тихие и спокойные, но я не могла заставить себя довериться этим звукам. Каждый раз, когда шаги приближались, сердце сжималось от страха. Я зажимала уши, закрывала глаза, надеясь, что они просто пройдут мимо, не заметив меня.

Каждый раз, когда они пытались заговорить со мной, я едва могла смотреть им в глаза. Я искала в их взгляде признаки раздражения, строгости, гнева. Но там была только забота и мягкость. Они спрашивали, хочу ли я есть, нужна ли мне помощь, но я почти не отвечала, боясь, чего-то, чего даже сама до конца не понимала.


Часто женщина пыталась взять меня за руку, но каждый раз, когда её пальцы касались моей ладони, мне хотелось вырваться и убежать. Прикосновения напоминали мне о боли, которую я когда-то чувствовала, и каждый раз я думала, что вот-вот снова последует что-то плохое.

Я даже своё имя назвала только с пятой попытки, тихо, едва слышно. Я не уверенна, услышали ли они его, но… не нашла в себе сил повторить для них.

Когда мы сидели за столом, я сидела напряжённо, стараясь не сделать ни одного лишнего движения. Если нечаянно уронила ложку или пролила воду, то внутренне сразу готовилась к удару, к строгому взгляду, к крику. Но ничего этого не происходило. Женщина спокойно поднимала ложку и улыбалась, как будто это было совершенно нормально. Но мне всё равно казалось, что за этой добротой скрывается нечто, что я ещё не понимаю.

Каждое утро я просыпалась с тяжёлым чувством, что всё это — обман, что я просто во сне, и скоро я вернусь в тот кошмар. Иногда мне казалось, что за мной кто-то наблюдает. Я вздрагивала от собственного отражения в зеркале и долго смотрела на своё лицо — бледное, уставшее, с кругами под глазами. Временами, когда всё вокруг казалось особенно тихим, мне становилось настолько страшно, что начинала дышать быстро и глубоко, чувствуя, как воздух не может заполнить мою грудь.

Женщина заметила это однажды, когда я сидела на полу, обхватив себя руками, как будто это могло защитить от внутренних чудовищ. Она села рядом и положила руку на моё плечо, тихо приговаривая, что всё будет хорошо, что я в безопасности. Я не сразу поверила, но её слова были как тёплая волна, медленно успокаивающая меня. Я не понимала, почему она не отталкивает меня, не кричит. В моём мире обнимали редко, а слезы были слабостью, отец ненавидел, когда я плакала. И этот нежный, мягкий жест был мне настолько непонятен, что я чувствовала себя ещё более разбитой.

Мужчина иногда пытался предложить поиграть или прогуляться вместе. Но я лишь молчала, сжимаясь в уголке. Он не настаивал, просто кивал и уходил, оставляя дверь приоткрытой, словно давая мне выбор. Иногда я слышала, как он с женщиной тихо обсуждает меня. Это заставляло меня ощущать вину, как будто я была нежелательной тенью в их светлом мире, нарушающей его гармонию.


Прошло время, прежде чем я осмелилась немного расслабиться. Я начала замечать мелочи: как Рената, я наконец узнала её имя, гладит меня по волосам перед сном, как Горан, муж Ренаты, приносит мне какао в маленькой кружке с цветочками. Я поняла, что мне здесь рады. Они не наказывают меня за случайные ошибки, не кричат и не сердятся. И однажды, в один из тихих вечеров, я впервые сама подошла к Ренате, взяла её за руку и, немного смущаясь, прижалась к ней. В её глазах заблестели слёзы, и она обняла меня, так крепко, как будто боялась отпустить.


Прошло много недель, прежде чем я смогла сделать что-то элементарное. Однажды я наконец решилась помочь Ренате на кухне, но, когда случайно уронила кружку, и та разбилась, у меня сразу началась паническая атака. Я не могла перестать трястись, сжалась в углу, закрыв глаза, готовая к наказанию. Не то чтобы меня часто наказывали в прошлом… По крайне мере не по пустякам. Но после того, что произошло страх наказания обострился. Но Рената просто опустилась рядом, обняла меня и тихо шептала, что всё в порядке, что кружка — это просто вещь. Она не кричала, не пугала меня. И в тот момент что-то внутри меня надломилось. Я не знала, как принять такое отношение, и слёзы сами полились из глаз.


Меня окружили заботой, такой мягкой и тёплой, что мне порой казалось — всё это нереально, будто я проснусь и снова окажусь там, в мрачном городе, где все сожалеют только о своей доле. Здесь же, в каждом жесте, в каждом взгляде было что-то, чего я никогда не знала: настоящая любовь и искреннее желание заботиться обо мне. Они всегда говорили мне «спасибо» — за малейшую помощь, за любую мелочь. Это удивляло меня так, что я даже не знала, как отвечать. Дома раньше… ну, в том старом доме благодарность не была чем-то нужным. Там мне всегда казалось, что всё, что я делала, было само собой разумеющимся. А здесь даже за уборку или за то, что я помыла посуду, мне говорили тёплые слова. Я поначалу смущалась, опускала глаза, не понимая, зачем они так со мной, ведь я делала просто обычные вещи.


Но самым удивительным для меня было то, что они никогда не повышали голос. Даже когда я случайно разбила чашку или порвала платье на улице, они не кричали на меня. Вздыхали, конечно, с лёгким сожалением, но вместо того, чтобы наказать меня или упрекнуть, Рената просто улыбнулась и сказала:

— Ну что ж, чашки иногда разбиваются. Это просто вещь, Айлинн.

Однажды Горан поймал мой испуганный взгляд, когда я нечаянно опрокинула тарелку с супом на пол. В его глазах не было и тени злобы. Он всего лишь улыбнулся, помог мне убрать всё и взъерошил мои волосы, мягко пожурив:

— В следующий раз просто будь внимательнее, ладно?


Я тогда еле сдержала слёзы. Для меня такие простые вещи значили больше, чем они могли понять. Я не привыкла к этому теплу, не привыкла к тому, что мне так просто прощают ошибки, будто это естественно. В том старом доме любая ошибка стоила дорого.


Они часто обнимали меня, просто так, без причины. Особенно Рената. Она могла подойти ко мне на кухне или в саду, остановиться рядом, обнять за плечи и тихо прошептать:

— Как же мне повезло, что ты с нами, Айлинн.

Я была поражена, как в её глазах светилась нежность, когда она смотрела на меня. Они старались не задавать вопросов, пока я не начала сама говорить, но каждое их движение — как они меня укрывали, как приносили тёплые вещи, как заботливо смотрели на меня — было пропитано добротой и состраданием. Я чувствовала их заботу, даже когда не могла ничего понять.

Каждый день они заботились обо мне. Рената готовила еду, кормила, а Горан приносил тёплую одежду и помогал мне освоиться в их доме. Они никогда не давили на меня с расспросами, но всегда были рядом, готовые выслушать, если я вдруг захочу говорить. Они помогали мне пережить шок, помогали понять, что я больше не одна.


Однажды вечером я случайно обмолвилась о том, как раньше… как раньше меня заставляли стоять на коленях на холодном полу, если я в чём-то провинилась. Или…или как иногда меня били тростью или ногами, когда провинность была особенно тяжелой. Рената и Горан ужаснулись, переглянулись так, словно я сказала что-то невероятное. Горан тогда подошёл ко мне, обнял крепко и сказал:

— Здесь, в нашем доме, никто не будет тебя наказывать так. Мы не причиняем боль, мы просто учим друг друга быть лучше.


Каждый день я вылезала из своей скорлупы понемногу. Каждый день училась верить, что здесь меня не ранят, что здесь меня принимают такой, какая я есть, со всеми моими страхами и шрамами. И когда я начала немножко, совсем капельку доверять, я вдруг почувствовала внутри себя маленький тёплый огонёк — как будто, несмотря на весь прошлый ужас, я наконец-то нашла своё место, свой дом.

Глава 3.4 Новый дом (от лица Айлинн)

Я уже долго живу в этом новом доме. Здесь всё другое, не как раньше

— Ты теперь наша семья, — сказала мне Рената однажды вечером, когда мы сидели у огня. Она обняла меня так тепло, как когда-то моя мама, когда у нее было хорошее настроение.

Я скучаю по ней. Иногда ночью мне хочется вернуться туда, где мы были вместе. Я вспоминаю, как мы сидели у окна, как она мне пела. Но здесь… здесь мне тоже хорошо. Рената такая добрая. Она гладит меня по голове, когда я ложусь спать, и говорит, что всё будет хорошо. И Горан. Он рассказывает весёлые истории про своё время на поле и всегда смеётся. Раньше он мне казался хмурым и жестоким, но теперь, когда я узнала его чуточку ближе, он кажется хорошим человеком.

Утро едва начинало светлеть, а я уже тихонько прокралась на кухню. Хотелось сделать что-то доброе для новой семьи, что-то, что показало бы, как сильно я их ценю. Я долго думала, что приготовить, и решила, что блины — это то, что сделает утро особенным. Взяв глубокую тарелку и муку, я попыталась вспомнить, как их готовили в прошлом доме.

Я осторожно отмеряла муку, налила молоко, разбила яйца, добавила щепотку соли и сахара. Всё выглядело идеально, пока я не попыталась взбить тесто, и оно оказалось комками, слишком густым. Я добавила больше молока, но тесто стало слишком жидким. Я заметалась, то добавляя муку, то молоко, и в какой-то момент тарелка с тестом перевернулась. Я вздрогнула и тут же начала лихорадочно вытирать всё тряпкой, но от этого только размазала всё ещё сильнее

— О нет, нет, ну почему… — прошептала я, чувствуя, как паника охватывает меня всё сильнее. Я хотела сделать что-то хорошее, а только всё испортила. Снова…

Тишину разорвал тихий скрип открывающейся двери, и через секунду Рената появилась на кухне. Я замерла, прижав тряпку к грудной клетке, чувствуя, как от страха сжалось сердце. Она посмотрела на меня, потом на пол, заляпанный тестом и её глаза смягчились.

— Айлинн, солнышко, что здесь происходит? — её голос был тёплым, полным понимания, а не осуждения.

Я опустила голову, не в силах удержать слёзы. Они сами начали катиться по щекам, и я прошептала:

— Я… я хотела приготовить б-блины. Чтобы вы проснулись, а тут… завтрак готов. Я… Я хотела… Хотела сделать что-то для вас, — слова запинались, прерываемые всхлипами. — Но я всё испортила, всё…

Рената подошла ко мне, мягко взяв за плечи и обняв. Её ладонь аккуратно гладила меня по голове.

— Айлинн, миленькая, ты ведь хотела сделать что-то хорошее. Это самое важное. Блины — это просто блины, а ты… ты — наше чудо.

Она взяла тряпку из моих рук и вместе мы начали убирать тесто с пола. Она мягко говорила мне, в процессе уборки, что порядок навести легко, что ошибки — это просто часть опыта. Когда всё было прибрано, Рената вытерла мои слезы, взяла новую миску и поставила её передо мной, слегка улыбнувшись:

— Хочешь попробовать ещё раз? Только на этот раз — вместе.

Я слабо кивнула, не веря до конца в происходящее. Рената показала мне, как лучше измерить ингредиенты, как аккуратно взбивать, чтобы тесто получилось без комков. С её поддержкой всё становилось понятнее и даже приятно. Я понемногу начала расслабляться, и даже осмелилась улыбнуться, когда у меня получилось сделать тесто таким, каким оно должно быть.

В это время в кухню зашёл Горан, потягиваясь и улыбаясь, когда увидел нас.

— Что за заговор на кухне без меня? — спросил он, подходя к столу и взглянув на тесто.

— Мы с Айлинн печём блины. — Рената рассмеялась и чмокнула Горана в щеку — Поможешь?

Он подмигнул мне, взял лопатку и принялся помогать переворачивать блины на сковороде, шутя и рассказывая истории о том, как в детстве сам пытался научиться готовить. В какой-то момент он сказал:

— Мои первые блины были такими страшными, что даже кошка не хотела их есть.

Мы с Ренатой рассмеялись, и я почувствовала, как остатки напряжения тают. Когда первый блин получился идеально золотистым, я с гордостью переложила его на тарелку, а Горан улыбнулся и поцеловал меня в лоб, говоря:

— Вот, видишь? Теперь у нас будет самое вкусное утро.

Мы все трое сели за стол, и я смотрела на них, чувствовала, как что-то внутри меня меняется, смягчается. Они любили меня просто за то, что я рядом, что я старалась для них, и за то, что была собой. Это было самым ценным для меня на свете.


Когда мне снился тот кошмар, я каждый раз ощущала, будто переживаю всё заново. Он начинался тихо, как шёпот.

Я стояла на площади своего старого города, держа в руках свою куклу. Всё казалось таким реальным: прохладный ветер, запах пыли, гул голосов. Я видела людей, которых знала, они ходили вокруг, что-то говорили, но я не могла понять слов. Все они смотрели на ангела. Он стоял посреди площади, его крылья свисали мёртвыми полосами перьев, грязные и рваные. Он казался мне больше, чем в реальной жизни, его лицо бледное, но глаза… те самые добрые глаза, в которых раньше был свет, теперь были пустыми, полными боли.

Я хотела закричать, хотела позвать его, но не могла. Я чувствовала, как моё тело замерло, будто ноги приросли к земле. Внезапно вокруг ангела стало собираться ещё больше людей. Их лица исказились, их голоса стали громкими, но я не могла разобрать, о чём они говорят. В руках некоторых я видела блеск ножей.

Люди начали приближаться к нему, их руки тянулись к его крыльям, к его телу. Я кричала, но звук так и не сорвался с моих губ. Я видела, как первый нож блеснул в руке одного из мужчин, как он подошёл к ангелу с ужасной улыбкой. В это мгновение ангел закрыл глаза, будто смирился с тем, что должно было случиться.

Кровь.

Свет.

Всё смешалось в дикой, мучительной картине, от которой у меня внутри всё кричало. Я пыталась бежать, пыталась протянуть к нему руки, но не могла. Я только могла смотреть, как его крылья падают на землю, как они превращаются в чёрный прах, как его тело опадает на колени. Люди окружили его, как звери, они смеялись, говорили что-то, разрывали его свет на куски.

И вдруг ангел повернул голову ко мне. Его глаза были пусты. Он что-то шептал, звал меня, но я не могла сдвинуться. Я стояла, парализованная страхом, чувствуя, как моё сердце разрывается. И тогда…


я проснулась.

Вся дрожа, я села на кровати, сжала в кулак простыню, чувствуя, как горят глаза. Моё тело било дрожь, и слёзы хлынули, как из-за разрушенной плотины. Я не могла остановиться. Моё дыхание было прерывистым, судорожным. Всё, что я видела во сне, всё это снова было передо мной, как живая картина. Я чувствовала, как если бы в этот миг снова потеряла своего ангела.

Я обхватила себя руками, качаясь вперёд-назад, пытаясь успокоиться, но слёзы всё текли, а голос не слушался меня. Тогда дверь моей комнаты тихо скрипнула. Рената и Горан вошли в темноту, их лица мягкие, полные тревоги. Рената подошла ко мне первой, её руки коснулись моих плеч, а потом она обняла меня, прижимая к себе. В её руках было тепло, которое пробилось сквозь мой страх.

— Что случилось, детка? — её голос был тихим, почти шёпотом, но таким добрым и заботливым. Она погладила меня по волосам, нежно прижимая к своей груди, словно хотела укрыть от всего мира.

Я плакала, не в силах что-то ответить, но крепко обвила её руками, вцепившись в неё так, будто боялась отпустить. Рядом был и Горан, он сел на край кровати, его сильная рука легла на мою спину, поддерживая.

— Мы здесь, Айлинн, — сказал он, его голос глубокий и успокаивающий. — Ты в безопасности.

И так тепло стало от этих слов. Я подняла голову, взглянула в глаза Ренате, и из груди сорвались слова, которых я так долго боялась.

— Мама… — прошептала я, не успев даже осознать, как эти слова вырвались.

Я сжалась, ожидая ее реакции, но увидела, как на её лице растеклась улыбка, полная слёз.

— О, дорогая… — она заплакала вместе со мной, прижимая меня ещё крепче к себе. Это было неожиданно, но так правильно. Я впервые назвала её мамой, и в этот момент я почувствовала, что нашла не только новый дом, но и новую семью.

Глава 3.5 Новый дом (от лица Айлинн)

Сегодня был один из тех редких дней, когда всё, казалось, было пронизано светом и теплом. Я вбежала в дом, сжимая в руке букет полевых цветов, который собрала с самого утра. Лёгкий запах травы и солнца всё ещё витал вокруг, а в груди разливалось то непередаваемое чувство счастья, которое я не так давно боялась даже испытывать.

Мама готовила обед, и, когда я подошла к ней, она улыбнулась, увидев мои цветы.

— Какие красивые, Айлинн! Ты сама их собрала? — Она протянула руку, чтобы взять несколько цветков, и я с радостью отдала ей букет.

— Да! Я бегала по полю, и там было так много ярких цветов! Целое поле! Я даже нашла один, как солнце! — я показала ей жёлтый цветок в букете, который держала в руках, и мама улыбнулась, бережно положив букет в вазу.

Папа вышел из комнаты, приподняв брови, когда увидел, что теперь наш стол украшают такие красивые цветы. Он усмехнулся и подмигнул мне.

— Ну, кажется, теперь в нашем доме всегда будет лето, да, Айлинн?

— Да! Лето каждый день! — я засмеялась и радостно обняла его за шею, пока он поднимал меня на руки и кружил вокруг.

Мы так и сидели потом вместе на кухне, разговаривая обо всём и ни о чём. Впервые за долгое время я не чувствовала того темного облака, что раньше висело надо мной. Всё казалось простым и радостным.

Вечером мама предложила почитать вслух перед сном. Я давно привыкла засыпать в тишине, а тут… её мягкий голос, её ладонь, ласково поглаживающая мои волосы — всё это оказалось каким-то удивительно новым, как будто я попала в другой мир. Она читала что-то о далёких странствиях, о героях, которые преодолевают страх, и я незаметно поджала колени под подбородок, следя за каждым её словом.

— Мама, — прошептала я, когда она закрыла книгу, посмотрев на меня с нежностью. — А что бы ты сделала, если бы потерялась в таком месте, как этот герой?

Она задумалась, но в её взгляде было что-то тёплое, твёрдое.

— Думаю, я бы, как и он, нашла путь. Но знаешь, Айлинн, мне кажется, у меня есть и другое преимущество — я всегда могу вернуться домой. Теперь и у тебя есть этот дом, куда можно вернуться, где бы ты ни оказалась.

Я замерла, пытаясь осознать её слова. Дом… дом был для меня как что-то из сказок — неизменный, прочный, как волшебный камень, к которому можно прикоснуться, и он всегда будет рядом, защищать.

В комнате горел тёплый свет, но внутри меня всё стыло. Слова застревали где-то в груди, цепляясь за боль, что сидела там давно, как запутавшиеся корни. Я сидела напротив мамы, чувствуя её руку на моей, и знала, что нужно говорить. Нужно сказать хоть что-то. Наконец, я заставила себя вдохнуть и прошептала, едва сдерживая слёзы:

— Мама… он был такой добрый. Такой светлый. Как солнышко. Он всегда был рядом, поддерживал меня… Но они… они видели в нём только его силу, его свет. Они не любили его, как я. Они… Они…

Слёзы покатились по щекам, и я опустила взгляд. Мама прижала меня к себе, не говоря ни слова, просто слушая. Мне стало чуть легче, словно её тепло тянуло эти слова из меня наружу. Я закусила губу, чтобы сдержать дрожь, и сделала глубокий вдох.

— Сначала они только просили его помощи, мам. Все хотели, чтобы он их исцелял, исцелял, освещал путь, давал надежду, снова исцелял! И так по кругу! Без перерывов! И он устал, он так устал… Света становилось всё меньше и… потом… они начали злиться. Они… обвиняли его, что он… больше не такой яркий. Слабый… Я видела, как он с каждым угасал всё сильнее и сильнее, как свет в его глазах тускнеет… А я ничего не могла сделать, ничего! П-просто стояла и смотрела, как о-они забирают у него ж-жизнь… Его к-крылья…»

Я сглотнула, чувствуя, как руки начинают дрожать при воспоминании. Эмоции захлестывали, я отчаянно сжимала мамино платье, так сильно, что руки побелели. Её одежда была влажной от моих слез, которые казалось текли без остановки. Мама молча погладила меня по голове, но её глаза были полны боли. Я всхлипнула и обняла её крепче, понимая, что должна рассказать всё, как бы это ни ранило меня.

— Я слышала, как они пришли той ночью, — голос мой задрожал — мне было так страшно, мама, но я… я выбежала. Я побежала туда. И… и увидела, как они его схватили… Он был так слаб, почти не сопротивлялся. — Я зажмурилась, вспомнив ту жуткую ночь, когда это всё случилось — Я к-кричала, пыталась подбежать к нему, но… меня оттолкнули. А потом кто-то достал нож… держали его, будто он был вещью, просто… вещью, которую можно использовать и выбросить. Я видела, как они… как они… о. о-отрезали его… его. к-крылья. Я-я кри… К-кричала, мама… я-я т-так к-кричала, н-но н-никто не слу…. С-слушал.»

Горячие слёзы лились по щекам, и в этот момент мама обняла меня ещё крепче, её руки обвили меня крепко и надёжно. Но мне всё равно казалось, что внутри осталась пустота, заполнившая меня после той ночи.

— Он… он смотрел на меня. До последнего… смотрел, как будто искал… у-утешения. Но я… я-я не смогла… ничего с-сделать. Я с-стояла, кричала, а-а потом… потом…они, увели подальше… я-я больше не видела его. И… — я вздохнула, чувствуя, как с каждым словом всё сильнее разрывается внутри. — Это моя вина… моя… Это все… моя…

— Нет, милая, — мама прошептала, поглаживая меня по волосам и спине — Это не твоя вина. Ты не могла предотвратить это.

— Н-но я должна была… должна была быть с ним до конца. А-а я-я сбежа-ала.

Она качала меня, шепча слова, которые я слышала, но не могла принять. Память о том, как ангел оставался один, снова и снова вставала перед глазами, и это была боль, которую я не знала, как пережить.


***

На следующий день мама пригласила меня на кухню, чтобы мы вместе испекли печенье. Я сразу почувствовала лёгкое напряжение — в моей прошлой семье кухня была местом строгого порядка, где мне приходилось стоять тихо и не мешать. Да, мы испекли блины тогда, но это было исправлением ошибки. Сейчас… это совсем другое. Но мама весело улыбнулась и махнула мне рукой:

— Давай, выбирай форму для печенья! Можно сделать, что захочешь — даже звёзды, если тебе нравятся. Или сердечки, выбирай что захочешь!

Я колебалась, не зная, стоит ли мне что-то предлагать. Все формочки были такие красивые… Но что, если мама хочет определенную форму, а я скажу не ту?

Я указала на форму в виде звезды.

— Отличный выбор, Айлинн! — мама погладила меня по голове.

Хорошо… Может… мама тоже хотела звезды? Мы начали месить тесто, я аккуратно вырезала звёздочки, стараясь, чтобы всё получилось ровно, и когда мама посмотрела на них, она с гордостью кивнула:

— Какая ты молодец, Айлинн. У тебя настоящий талант!

— Ты действительно так думаешь? — смущенно прошептала я, и мама засмеялась, кивая.

— Конечно. Я думаю, что ты способна на всё, что захочешь.

Вечером мы ели печенье всей семьёй. Папа, запихнув в рот очередное печенье, поднял одну из звёздочек в другой руке и сказал:

— Айлинн, эти звёзды такие вкусные! Просто не оторваться! Признавайся, ты, подсказала нашей маме новый рецепт?

— Я лишь чуть-чуть помогла… — я скрыла улыбку за чашкой чая.

Я вдруг ощутила, как сердце наполняется тёплым светом. Я могла порадовать их, смогла быть полезной. Я не слабая. Я сохраню свой новый дом и свою семью. Если… если я буду полезной, то они никогда не избавятся от меня, как те жители избавились от ангела, когда он перестал быть им нужным. Я сделаю всё, чтобы это счастье и моя новая семья были со мной хотя бы ещё немножко…

Глава 3.6 Новый дом (от лица Айлинн)

Утро началось как обычно. Я проснулась в своей комнате, лежала под одеялом и смотрела на свет, который пробивался сквозь шторы. Это был обычный день, но в моей голове было не так спокойно. Я чувствовала, что сегодня мне нужно сделать что-то важное. Очень важное.

Я быстро встала и подошла к окну. Ветер колыхал листья на деревьях, а на улице всё было тихо. Но мне было не до того. Сегодня я решила: я буду полезной. Очень полезной.

Я старалась не думать о том, что если я буду сидеть сложа руки, если не буду помогать, кто-то обязательно меня бросит. Они не захотят меня здесь, если я стану слабой. Я это знала. Слишком хорошо помнила, что случилось, когда ангел ослаб — все просто отвернулись и забрали то, что у него осталось, даже крылья… Я не могу быть бесполезной. Если я буду бесполезной, меня выгонят. А если меня выгонят — что тогда? Я снова буду одна. Мне не хватит силы, чтобы это пережить.

Я потянулась, чтобы по-настоящему проснуться. Мама обычно варит кашу на кухне. Я не ждала, что она меня позовет, я сама должна идти. Я сама должна помогать. Это важно. Они будут гордиться мной, если я всё сделаю правильно. Я — полезная девочка.

Вскочив с кровати, я сразу начала складывать свои игрушки. Игрушки, которые я обычно раскидываю по всей комнате, сейчас я складывала аккуратно, с каждым движением убеждая себя, что это правильное решение. Я убрала котенка под кровать, расставила куклы в ряд, подвинула стулья к столу. Всё должно быть на месте. Всё должно быть идеально.

Смотря на свои новые игрушки не могла не вспомнить тот момент, когда мне подарили их. Это было не так давно. Мама Рената и Горан решили, что нужно сделать что-то для меня, чтобы я почувствовала себя лучше. И в тот день, когда они принесли мне первую игрушку, я не могла поверить.

— Это тебе, — сказала мама, когда она поставила передо мной коробку с мягкими игрушками. Я помню, как я открыла её и увидела рыжего пушистого котенка с большими глазами, с белой бубенчиковой лентой на шее.

— Это твой, — добавил Горан, улыбаясь. Он стоял рядом с мамой и смотрел на меня с таким выражением, как будто они делали что-то важное, что-то для меня, что-то, что мне нужно было.

Я так долго не могла поверить. Я потрогала котенка, а потом ещё несколько игрушек, которые они мне принесли. Это были хорошие игрушки, красивые, мягкие. Они говорили, что если я буду заботится о них, то они защитят меня от всего-всего плохого.

Но я всё равно боялась. Я боялась, что однажды я не смогу играть с ними, не смогу заботиться о них. Что, если я не буду заботиться о них так, как нужно? Это меня пугало. Я часто думала, что если не буду любить игрушки, если не буду с ними играть, то и они меня вскоре бросят.

Ещё раз убедившись, что в комнате порядок, я пошла в кухню. Мама стояла у плиты и резала фрукты.

— Мама, я помогу! — сказала я, словно это было всё, что мне нужно было сказать, чтобы она заметила. Мне нужно, чтобы она заметила. Чтобы она поняла, что я стараюсь.

Рената посмотрела на меня и немного улыбнулась.

— Хорошо, милая, но не переборщи. Мы с Гораном справимся. Ты можешь взять тарелки.

Я сразу принялась за дело. Взяла тарелку с полки и поставила её на стол, даже если она не совсем туда подходила. Я не могла сидеть без дела. Когда я смотрела на маму и папу, мне хотелось, чтобы они гордились мной. Я знала, что они мне не скажут, что я бесполезная, но в голове всё равно было тяжело. Я должна была быть полезной.

Когда я поставила последнюю тарелку, я почувствовала, как сердце начинает биться быстрее. Не зная, что делать дальше, решила вынести мусор.

— Я сама вынесу, — сказала я, хватая пакет с мусором.

Мама только кивнула, а я выбежала на улицу, торопясь, чтобы всё сделать как можно быстрее, чтобы мама и папа гордились мной. Я вернулась в дом и почувствовала, как меня отпускает внутреннее напряжение.

Я зашла в кухню, где папа уже наливал чай.

— Умница, Айлинн, — сказал он с улыбкой. — Прямо как взрослая. Но ты не устала? Отдохни немного, дальше мы сами справимся, хорошо?

Я кивнула. Хотелось ещё помочь, но будет нехорошо, если я буду им мешать, верно? Поэтому я буду послушной и тихо поиграю в комнате.

Я сидела в углу на полу, играя с игрушками, и чувствовала, что что-то внутри меня начало затухать. Как будто мне не хватало сил. Я не знала, что это. Я пыталась думать о чём-то хорошем, но в голове всё было пусто, кроме мыслей о том, что я должна помочь.

Мама и папа сидели за столом и разговаривали. Я прислушивалась. Их разговоры не касались меня, но я всегда их слышала, всегда пыталась понять, что они думают. Что если они начнут говорить, что я не могу быть такой, что я буду для них тяжким грузом, как тот ангел? Что если я не смогу сделать то, что они хотят?

— Ты что-то не так, Айлинн? — услышала я обеспокоенный голос мамы.

Я подняла голову. Мама всегда была спокойной, но сегодня она посмотрела на меня как-то иначе, как будто что-то заметила.

— Нет, — быстро сказала я, сжимая в руках Котика. — Всё нормально.

Мама с папой обменялись взглядами. Я увидела, как она немного прищурилась, как будто пытаясь понять что-то, что я не говорила.

— Ты уверена? Ты выглядишь как-то… устало, — сказала Рената, подойдя ко мне. Она присела на корточки и погладила меня по голове.

Я кивнула и попыталась улыбнуться, но внутри было пусто. Я старалась всё сделать правильно, а вот они что-то заподозрили. Я не знаю, что, но чувствовала, что всё не так. Я должна была быть идеальной, я должна была делать всё как надо. Я не могла позволить себе ошибиться.

— Всё хорошо, мама, — повторила я, стараясь сказать это как можно увереннее. — Я просто устала.

И прежде чем, слезы полились из глаз, я тихо вздохнула и вернулась к своим игрушкам. Я должна была быть полезной, и только так я могла остаться здесь. И только так я могла бы не быть отрезанной от всего. Как тот ангел.

На следующее утро я опять проснулась рано. Сначала я даже не понимала, что мне нужно делать, но быстро вспомнила, что сегодня нужно снова быть полезной. Я не могла позволить себе даже малую ошибку. Сегодня я должна быть ещё лучше, чем вчера. Я пообещала себе, что буду умницей.

Я встала с кровати, заправила её так аккуратно, как только могла, и сразу пошла в ванную. Мама Рената говорила, что если каждый день начинать с порядка, то и день будет удачным. Но мне нужно было больше, чем просто порядок. Мне нужно было показать, что я не буду мешать, что буду удобной и полезной.

Зашла в кухню, и там уже стояла Рената. Она заметила меня, но не сказала ничего. Просто кивнула и улыбнулась, как всегда. Я снова почувствовала, как внутри меня появляется этот страх. Я не могла сидеть. Нужно было действовать. Нужно было что-то делать.

— Мама, чем я могу помочь? — спросила я, вытягивая шею, чтобы она заметила. Она снова посмотрела на меня, как будто с каким-то сомнением, но не ответила сразу.

— Айлинн, может, ты подождёшь? Мы с Гораном сейчас кое-что сделаем, а ты можешь поиграть. Ты ведь не устала вчера?

Я не могла позволить себе сидеть. Я не могла играть, потому что, если я буду играть, если я не буду работать, значит, я буду бесполезной. Значит, меня снова выгонят. Это просто не могло быть так.

— Нет, — сказала я решительно. — Я помогу! Я не устала. Могу помыть посуду!

Мама посмотрела на меня, потом на раковину, где уже стояла вся посуда. Я знала, что она будет против, потому что посуды ещё не так много, но я должна была что-то сделать. Я не могла сидеть без дела.

— Хорошо, Айлинн, можешь помочь с чашками, — согласилась Рената, но голос её был мягким, как будто она не совсем верила, что я хочу этого.

Я радостно кивнула и сразу принялась за работу. Я поставила одну чашку в раковину, потом вторую, и потом ещё. Каждую чашку я вытирала с особым вниманием.

Когда я закончила, я почувствовала, как опять хочется сидеть в углу и думать. Но я не могла этого сделать. Я не могла просто сидеть. Я пошла к игрушкам. Мне нужно было что-то делать. Они были все аккуратно расставлены по полкам, как если бы ждут, чтобы я с ними поиграла. Но не сейчас. Я знала, что мне нужно больше, чем просто играть.

Я снова вернулась в кухню, где мама и Горан сидели за столом и разговаривали. Я поднесла к ним чашки и поставила их на стол, даже если не было времени пить чай. Мама снова посмотрела на меня, но на этот раз её взгляд был немного настороженным.

— Айлинн, ты так много делаешь, — сказала она, и я почувствовала, как в её голосе появилась какая-то осторожность. — Ты не устала? Ты же не обязана всё делать самой.

Я сделала вид, что не слышала её. Я чувствовала, что мне нужно действовать.

— Нет, мама, я не устала, — сказала я, улыбаясь. — Я всё сделаю. Я буду полезной!

Рената молча посмотрела на меня, её лицо не выражало тревоги, но я знала, что она что-то заметила. Может быть, она увидела, как я часто оглядываюсь на игрушки, как часто стремлюсь помочь. Но она не сказала ничего.

Я вернулась в свою комнату и снова села возле своих игрушек. Я должна была играть. Я должна была быть хорошей девочкой. Я должна была быть идеальной, и не важным было, что я не могла понять, как это всё работает. Я только знала, что не могу потерять их, не могу потерять эту семью.

Я посмотрела на котенка, который сидел на полке. Его большие глаза казались мне всё такими же добрыми, но я чувствовала, что не могу расслабиться. Я должна была быть идеальной, чтобы не потерять всё, что мне дали.

Глава 3.7 Новый дом (от лица Айлинн)

Сегодня я проснулась и снова почувствовала, как холодный страх охватывает меня с самого утра. Я лежала в своей постели, свернувшись клубочком, и думала о том, что мне нужно сделать.

Я встала и подошла к окну. Время шло, но мне казалось, что я застряла в одном месте. В голове всё крутились одни и те же мысли. Что если я сделаю что-то не так? Что если мне опять скажут, что я не справляюсь? Я боюсь этого. Я боюсь, что однажды я снова буду никому не нужна. И тогда я окажусь одна. Без дома. Без людей.

Я пошла в кухню, как обычно. Мама уже варила чай, а папа был на кухне с чашкой кофе. Я чувствовала, что они не совсем понимают, почему я так часто пытаюсь быть полезной, почему я не могу просто сидеть, не могу просто поиграть, как другие дети. Но мне нужно было, чтобы они меня заметили. Чтобы они поняли, что я стараюсь. Я так старалась, чтобы не потерять их.

— Мама, папа, я помогу! — сказала я громко, подходя к столу.

— Айлинн, — осторожно сказала мама, — ты можешь сначала поесть, а потом помочь?

Но я не могла. Я не могла есть, пока не сделаю что-то полезное. Пока не покажу, что могу работать, как взрослая. Иначе они подумают, что я не нужна. И что тогда? Они подумают, что я не достойна их заботы. Что я не стою того, чтобы меня оставили.

— Нет, мама. Я сначала помогу, — настойчиво сказала я, и начала вытирать стол.

Я вытирала стол с такой силой, как будто от этого зависела моя жизнь. Когда я закончила, мама подошла ко мне и села рядом. Её взгляд был мягким, но тревожным.

— Айлинн, — сказала она тихо, — ты же знаешь, что нам не важно, помогаешь ты или нет. Ты не обязана всё это делать, чтобы мы тебя любили.

Я вздрогнула. Эти слова как будто проникли прямо в моё сердце, но я всё равно не могла понять их.

— Но я же должна быть полезной, — прошептала я, губы предательски задрожали. — Я не хочу, чтобы вы меня выгнали. Я… Я не х-хочу вас потерять…

Рената посмотрела на меня с такой болью в глазах, что я почувствовала, как слёзы подступают к глазам.

— Мы тебя не выгоним, Айлинн. Ты нам очень важна. Ты никогда не будешь лишней, ты не обязана быть идеальной. Мы тебя любим, даже если ты не помогаешь. Мы тебя любим просто за то, что ты есть, — сказала она, и её голос стал чуть дрожащим.

Но я не могла перестать думать. Страх не отпускал. Я знала, что они говорят это, чтобы утешить меня, но мне казалось, что это может измениться. Если я буду слишком много просить, если буду мешать, если буду беспокойной — они могут устать и меня отпустить. И я не смогу этого вынести.

Я встала и подошла к игрушкам. Я взяла котика, которого мне подарили, и прижала его к себе. Но не могла перестать думать о том, что если я буду играть с ними слишком много, это тоже может их раздражать. Я не должна была быть слишком нуждающейся.

— Мама, — сказала я, снова тихонько подойдя, не в силах сдержать слёзы, — а если я не буду любить какое-то блюдо? Если я не буду кушать всё, что вы мне приготовите? Вы же не прогоните меня, да? Даже если я не буду есть то, что вы хотите?

Рената не сразу ответила. Она просто смотрела на меня с таким печальным взглядом, что мне захотелось спрятаться, чтобы не видеть её лицо.

— Нет, — сказала она, наконец, тихо. — Мы не выгоним тебя за это, Айлинн. Мы будем радоваться, что ты с нами. Даже если ты не ешь что-то, что мы готовим, это не значит, что мы тебя не любим. Это нормально.

Я снова кивнула, но внутри мне было тяжело. Я не могла понять, как это работает. Мне было страшно, что если я буду слишком сложной или капризной, они начнут меня ненавидеть. Мне было страшно, что я, возможно, могу их раздражать.

И тогда я снова почувствовала, как внутри меня нарастает паника.

— А если мне снова приснится кошмар, и я буду мешать вам спать? А если я буду так сильно бояться, что не смогу уснуть одна? Вы меня не оставите, даже если я буду будить вас каждую ночь?

Рената взяла меня за руку и мягко прижала к себе.

— Айлинн, мы будем рядом, — сказала она с такой нежностью, что я почувствовала, как слёзы начали катиться по щекам. — Мы будем рядом, даже если ты не будешь спать, даже если будут кошмары. Ты можешь приходить к нам в любое время, мы тебя никогда не оттолкнём.

Я положила голову на её плечо, и слёзы начали литься без остановки. Они не уйдут. Но эта мысль была настолько тяжёлой, что я не могла перестать плакать. Я плакала, потому что не верила этому, потому что боялась, что это не может быть правдой.

— А если я буду слишком громко смеяться или слишком много говорить? — сказала я сквозь слёзы. —Вы тоже не прогоните меня? — я затараторила, не в силах остановиться — А если я не смогу найти свои игрушки и начну плакать? Вы будете меня успокаивать или скажете, что мне не нужно плакать? А если я стану слишком грустной и не смогу радоваться, как все остальные? Вы не оставите меня одну, даже если я буду такой?

Папа обнял меня со спины и прошептал дрожащим голосом:

— Ты можешь смеяться, говорить, играть. Мы любим, когда ты с нами. Мы не выгоним тебя. Ты — наша семья. И мы рады, что ты с нами. Всегда. Ты можешь плакать, грустить или злиться, если тебе хочется, это нормально. Но знай, что мы всегда поддержим тебя, как бы грустно или больно тебе бы не было…

Мои слёзы не прекращались, но я почувствовала, как на сердце стало легче. Это было трудно понять, но в этот момент я почувствовала, что их слова не просто успокаивают. Они были настоящими. Они не бросят меня.

Я вцепилась в них, как в спасение, и тихо, с большим облегчением, сказала:

— Я не буду беспокойной, обещаю. Я постараюсь не мешать.

Рената ласково погладила меня по голове.

— Ты не мешаешь, Айлинн. Никогда. Ты — наш дом. Ты — часть нас.

Я посмотрела на маму с таким растерянным взглядом, что, кажется, она впервые не знала, как ответить. Моя рука сжала игрушку так сильно, что пальцы побелели.

— А если свет в моей груди погаснет? — сказала я с дрожью в голосе, не в силах скрыть страх. — Если я не смогу чувствовать его больше? Как тогда? Если я перестану быть полезной, если я буду ошибаться, он погаснет, да? Я… я не буду такой, как раньше, и тогда меня опять могут оставить, как того ангела.

— Какой свет, милая? — тихо спросила она, наклоняясь ко мне, как будто боялась упустить что-то важное.

Ой… Это был секрет… Но… Раз я уже все рано проболталась…

Я подняла голову и посмотрела ей в глаза. Моя грудь сжалась от страха. Было больно говорить об этом, но я не могла молчать.

— Он был там, когда я была с ангелом, — прошептала я, как будто боясь, что слова эти могут исчезнуть, если я их скажу вслух. — Он всегда светил, когда я была рядом с ним. Он говорил, что я важна, что я нужна. Но теперь, когда я одна, он стал тусклым. И я боюсь, что если я буду слишком плохой, он погаснет совсем, и я стану тёмной, и тогда вы меня не захотите, и я останусь одна.

Рената тихо вздохнула, её глаза наполнились слезами. Она осторожно обняла меня, и я почувствовала, как её тёплые руки обвивают меня, как будто защищая от всего, что могло бы меня сломать.

— Айлинн, — её голос был тихим, но твёрдым, — этот свет никогда не погаснет. Ты можешь ошибаться, ты можешь бояться, ты можешь не всегда быть такой, какой хочешь быть. Но ты никогда не останешься одна. Мы с тобой, и мы любим тебя. Тот свет, который ты чувствуешь в себе — это твоя сила, твоя доброта, твоя душа. Он не зависит от того, что ты делаешь или не делаешь. Он всегда будет с тобой, потому что ты ценна просто за то, что ты есть. Просто потому, что ты наша. И мы будем повторять тебе это столько раз, сколько тебе будет нужно.

Я не могла больше говорить. Слёзы катились по щекам, но уже не от страха.  Я не знала, что это было, но ощущение того, что я не одна, что они не бросят меня, придавало мне силы.

Глава 3.8 Новый дом (от лица Айлинн)

Когда приближался праздник, я долго думала, стоит ли делать что-то для новых родителей. Внутри поселился страх, липкий и холодный, будто говорящий, что попытка обернётся чем-то плохим. Я вспоминала старую жизнь, наказания за любую ошибку, и боялась, что это всё повторится, если я испорчу что-то. Но они были так добры ко мне…

Я решилась. Взяла красивую скатерть, которую нашла в комоде, и подумала, что будет приятно, если на ней будут цветы, которые так любит мама. Я взяла нитки и иголку, упрямо стараясь вспомнить, как делала это раньше. Но вышивать оказалось труднее, чем я думала: я натянула нити слишком сильно, ткань морщилась, стежки были кривыми, и вскоре я увидела, что испортила скатерть.

С ужасом смотрела на то, что натворила, руки начали дрожать. В голове закружились мысли: вдруг меня за это накажут, как тогда… Невольно отступила назад, зажав ткань в руках, но тут меня заметила мама.

Нет, нет, нет.

— Не смотри! — я скомкала скатерть и спрятала за спиной — Я-я, всё исправлю, обещаю!

— Айлинн, ты сама это сделала? — спросила она, и в её голосе не было и капли осуждения, только тёплое, спокойное любопытство.

Я кивнула, дрожащая от страха, стараясь сдержать слёзы. Вот и всё… Закусив губу, я протянула маме испорченную скатерть.

— Прости… Я хотела сделать красиво, но всё испортила… Снова — едва выговорила эти слова, я сжалась, готовясь к худшему.

Мама осторожно взяла скатерть из моих рук и осмотрела повреждения, которые я нанесла.

— Это чудесно, Айлинн, правда. — она присела передо мной и улыбнулась -Ты постаралась, и это — самое главное, — она вытерла мои слезы и раскрыла руки для объятий — Давай попробуем немного подправить, если ты не против. Я покажу, как сделать цветы чуть аккуратнее.

— М-мамочка — я вцепилась в неё и разрыдалась.

— Всё в порядке, Айлинн — она крепко держала меня, пока я не успокоилась.

— Ты п-поможешь исправить? — я осторожно спросила, уткнувшись в её плечо.

— Конечно, пойдем, за столом, это будет намного удобнее.

Она нежно держала мои руки, помогая мне выводить стежки, пока неровные линии медленно не превратились в аккуратные цветы. Такие красивые! Я и не знала, что можно так красиво вышивать! Папа заглянул в комнату, и я подумала, что он рассердится. Но вместо этого он посмотрел на нас и с улыбкой кивнул:

— Какая красивая скатерть, девчонки! Айлинн, ты действительно постаралась.

— Благодаря тебе, у нас самый красивый стол! — сказала мама, погладив меня по голове. — Спасибо, милая.

Когда праздник начался, на столе лежала именно та скатерть. Моё сердце пело, когда они похвалили её перед всеми гостями, как будто я сотворила настоящее чудо. Конечно, я не стала скрывать, что мама помогла мне. На самом деле очень сильно помогла!

Мама и папа приготовили ужин, и мы сидели у стола, наслаждаясь теплом и уютом дома. Папа рассказал несколько забавных историй о том, как они с мамой когда-то сами строили дом и как однажды уронили ведро с краской, которое опрокинулось и разлилось прямо по полу.

— Представляешь, как мы пытались всё это очистить! — он смеялся, подмигнув маме, и она тоже улыбалась, кивая.

— Папа, ну расскажи ещё! — я смеялась вместе с ними, представляя себе картину, как они все вытирают краску и убирают беспорядок.

Оказывается, у взрослых тоже иногда что-то не получается.

Когда мы доели, мама достала одеяло и пригласила меня на диван. Мы сидели вдвоем, поднимая тёплые кружки чая, а папа завел музыкальную шкатулку и комнате заиграла нежная музыка.

— Знаешь, Айлинн, — прошептала мама, укрывая меня плотнее. — Ты подарила нам счастье, когда появилась здесь. Ты — луч света в нашей жизни.

Я замерла, чувствуя, как сердце стучит сильнее.

— Я тоже очень вас люблю, — прошептала я в ответ, стараясь побороть сладкие объятия сна.

Так тепло и уютно…

Сегодня мама и папа познакомили меня с соседскими детьми. Я сначала немного нервничала, всё ещё побаиваясь встреч с новыми людьми, но мама уверяла, что дети — очень добрые и мне понравится.

И вот, стоя на траве у соседского дома, я прижала руки к груди и вздохнула, когда меня окликнули. Меня же не будут тянуть за волосы? Мама сегодня заплела мне очень красивую прическу, не хочу, чтобы её труд был напрасным!

— Привет, ты Айлинн, да? Меня зовут Томас! — мальчик, немного выше меня, улыбнулся и помахал рукой.

Я неуверенно отступила не несколько шагов назад. Может, еще не поздно вернуться в дом?

— А я Лили! Ты хочешь поиграть с нами? Мы как раз собираемся строить дом на дереве! — девочка, которая была в красивом платье, схватила меня за руку.

Мои страхи рассеялись, как только они начали рассказывать мне о своих планах. Я кивала, восхищённая их смелостью, и с радостью приняла приглашение помочь. Мы целый день провели, собирая деревянные доски, поднимая их наверх и вешая веревки. Это было так увлекательно, что я совсем не заметила, как пролетело время. Когда дом был почти закончен, Лили вдруг предложила:

— Айлинн, давай будем здесь собираться каждую неделю! Мы можем приносить печенье и сок! Это будет наше секретное место!

Я широко улыбнулась, кивнув.

— И я могу принести с собой цветы! Я знаю, где растут самые красивые!

— Цветы? — Томас посмотрел на меня с интересом. — Да, они очень красиво бы украсили наш секретный дом!

— И…и подушки! — Лили запищала от восторга — Я попрошу у мамы, чтобы нам тут было удобно!

Свет игриво пощекотал меня внутри, и я рассмеялась. Оказывается, играть с другими детьми очень интересно!

Глава 3.9 Новый дом (от лица Айлинн)

Мама всегда говорит, что я хорошая. И мне это нравится. Она не злится, если я что-то не так сделала. Но вот если я испорчу вещь… Папа сказал, что если я что-то разобью, то, я должна понять, что сделала что-то не так, и это нужно обязательно исправить. Но я боюсь. Что если я разобью что-то важное? Я стараюсь быть аккуратной, но я всё равно часто ломаю вещи.

Я не знаю, чего боюсь больше: что меня накажут или что меня забудут. Это пугает меня, когда я не могу понять, что правильнее. Это пугает меня, когда мне говорят, что я не буду наказывать, что всё будет нормально. Я не верю, что всё будет хорошо, если я испорчу что-то.

Когда я рисую, мне становится немного легче. Я рисую картину, на которой изображены люди, которые уходят и больше не возвращаются. Я рисую их в тени, в темноте, и мне кажется, что это как в прошлом, когда мой ангел исчез. Он ушёл, и я не могла его спасти. Я не смогла ничего сделать, потому что я была маленькой. Я не могла его спасти. А если я не могу помочь ему, может быть, я вообще не могу помочь никому?

Часто я рисую, а потом кладу картину в угол. Я не могу продолжать, потому что мне больно. Больно, когда я думаю, что мне не удастся защитить тех, кого я люблю. Что если я не смогу помочь людям вокруг себя? Что если я снова кого-то потеряю?

Потом я начинаю ставить свои игрушки в ряд, и это меня успокаивает. Мне нравится, когда они все на своём месте. Я аккуратно ставлю их, как будто они должны стоять правильно. Мама говорит, что это нормально, если я люблю порядок. Но я знаю, что это не просто так. Мне нужно, чтобы всё было правильно, чтобы ничего не сломалось. Я иногда проверяю игрушки ночью, чтобы удостовериться, что все они на месте. Если кто-то из них пропадает или что-то не так, мне становится страшно.

Мама говорит, что всё будет хорошо. Я стараюсь верить. Но иногда мне всё равно так страшно. Страшно, что, если я снова ошибусь, меня просто не будет. Я боюсь, что меня забудут. И я боюсь, что мне снова придётся пережить всё то, что было раньше.

И что тогда? Что останется от меня тогда?

И мама, и папа, они кажутся такими добрыми… но вдруг это только маска? Сначала и прошлые родители были добры ко мне. До того дня, когда я сильно расстроила прежнего папу, рассказав ему, о соседе, который каждый раз целовал прежнею маму на прощание — всё началось с одной ошибки. А что, если здесь всё повторится? Они сказали, что не бросят меня, если я сделаю что-то серьёзное, но что в таком случае они сделают? Отвернутся, накажут, перестанут разговаривать со мной? Или, что если они солгали мне?

Сама мысль отдавала горечью, и, честно говоря, я едва могла дышать, когда думала об этом. Но внутри будто что-то толкало меня проверить их, узнать наверняка. Потому что верить — это одно. А знать — совсем другое.

Мама с папой ушли на пару часов, сказали, что скоро вернутся. Оставили меня играть, попросили не заходить в кабинет и не трогать вещи на их столе. Я всё помню. Это было важно, мама об этом много раз говорила.

Но я должна узнать… Я должна понять, что они будут делать, если я нарушу их запреты. Я ведь не уверена… Не уверена, что они не будут меня наказывать, как раньше. Если они никогда не выгонят меня, то как они будут меня наказывать, если я плохая?

Я тихо встаю и выхожу из своей комнаты. Дом кажется огромным и тихим, даже часы в коридоре звучат слишком громко. Я подхожу к двери кабинета. Моя рука замирает на дверной ручке. Мама сказала, что сюда нельзя заходить. Но я должна… Я открываю дверь.

В кабинете всё на своих местах. Полки с книгами, папины бумаги аккуратно разложены на столе, и… мамин браслет. Тот, который я видела у неё на руке, когда она улыбается. Я тяну руку, трогаю холодный металл и сжимаю его в кулаке. Мой живот сжимается от страха, но я кладу браслет в карман. Всё внутри трясётся. Я быстро выхожу и закрываю дверь.

Я возвращаюсь в свою комнату и жду. Пытаюсь играть с куклой, но не могу перестать думать о том, что я сделала. Когда мама и папа вернутся, они поймут… они должны понять. Я жду.

Наконец, я слышу, как открывается входная дверь, и родители возвращаются. Они здороваются, проверяют, как я себя вела. Я стараюсь выглядеть как обычно, но внутри всё горит. Спустя какое-то время мама замечает, что её браслета нет на столе.

— Айлинн, ты не видела мой браслет? Он был на столе в кабинете, — мама смотрит на меня вопросительно. Я нервно киваю, отводя взгляд.

— Я… Я взяла его, — признаюсь я, ожидая, что сейчас будет наказание, ожидая гнева и крика. Ожидаю, что они скажут, что я плохая.

Мама садится передо мной на колени, её лицо выглядит удивлённым и, кажется, немного грустным.

— Айлинн, но ведь мы с тобой говорили, что нельзя трогать вещи на нашем столе, — её голос не злой, а мягкий. Я жду, но она не кричит.

Папа садится рядом с мамой, смотрит на меня серьёзно.

— Почему ты взяла браслет, милая? Ты хотела поиграть с ним? — он спрашивает меня. Я трясу головой.

— Я… я хотела узнать, что вы будете делать, если я сделаю что-то плохое, — говорю я наконец, мои руки дрожат.

Мама вздыхает и нежно обнимает меня.

— Айлинн, мы не будем тебя наказывать так, как тебя наказывали раньше. Мы просто хотим, чтобы ты понимала, почему это неправильно. Взять что-то без разрешения — это не хорошо. Мы хотим, чтобы ты была честной с нами, — она отпускает меня, но я чувствую её тепло.

— Мы не сердимся, — добавляет папа, — но мы бы хотели, чтобы ты в следующий раз спросила. Мы ведь доверяем тебе.

Я киваю, хотя внутри что-то разочарованно сжимается. Они не наказывают меня. Не ставят на колени на холодный пол, не кричат. Почему они такие? Я ещё не уверена… я должна попробовать снова, ведь они не наказали меня так, как я ожидала. Может быть, они всё ещё скрывают свою настоящую реакцию.

Проходит несколько дней после того, как я взяла браслет. Мама и папа сказали, что не сердятся, что я могу просто спрашивать в следующий раз. Но это странно. Я не понимаю. Они действительно не хотят меня наказывать? Почему? Может быть, они ждут, пока я сделаю что-то хуже? Что-то такое, за что точно будет наказание. Я всё думаю об этом, но не решаюсь спросить. Может быть, если я спрошу, они узнают, что я боюсь, и разозлятся.

Я стараюсь быть хорошей. Очень стараюсь. Я убираю игрушки сразу, как только поиграю. Сама заправляю постель по утрам, чтобы мама не ругала меня за беспорядок. Я даже стараюсь не плакать по ночам, когда мне снова снятся кошмары. Но всё равно тревожно. Иногда, когда папа обнимает меня перед сном и желает спокойной ночи, я замираю, ожидая, что вдруг он скажет что-то страшное или оттолкнёт меня. Но он просто улыбается и уходит.

Кажется, они доверяют мне. Папа улыбается, когда видит, что я стараюсь помочь, и даже хвалит. Но я не могу избавиться от ощущения, что это всего лишь маска. Что однажды они увидят, что я на самом деле плохая девочка, и тогда… тогда они точно меня накажут. Может быть, они просто ждут.

Мама замечает, что я больше молчу. Она спрашивает, всё ли в порядке, а я киваю и улыбаюсь. Я говорю, что всё хорошо, но мне кажется, что я вру. Я не хочу её расстраивать, не хочу, чтобы она думала, что я снова могу сделать что-то плохое. Она вздыхает, гладит меня по волосам и говорит, что, если что-то беспокоит, я могу рассказать. Я киваю, но ничего не говорю.

Я начинаю избегать их, когда могу. Если они сидят на кухне, я иду в свою комнату и играю там тихо, чтобы не привлекать внимание. Я боюсь… боюсь, что если мы будем слишком близки, они поймут, что я всё ещё плохая. Плохая, потому что не понимаю, что от меня хотят. И это пугает меня.

Однажды вечером мама находит меня в углу моей комнаты, я сижу на полу и держу в руках куклу, которой даже не играю. Я просто держу её. Мама садится рядом, а я молчу. Она спрашивает, почему я не хочу играть с игрушками, но я не знаю, что сказать. Я не могу объяснить, что боюсь привязаться к игрушкам, как к людям, ведь они могут исчезнуть, как исчезли мои прошлые игрушки, как исчез мой дом.

Я смотрю на маму, она улыбается, но что, если это тоже не навсегда?

Я решила сделать то, что нельзя просто так исправить. Не что-то случайное, а намеренное, серьёзное. То, что точно разозлит их, вызовет наказание…

Сначала я думала нарисовать что-то на стенах, но мне казалось это слишком лёгким… нет, нужно что-то посерьёзнее. В конце концов, я пошла на чердак и достала старые вещи, которые были аккуратно сложены. Их одежду, коробки с бумагами, какие-то дорогие им книги — всё, что выглядело важным и аккуратно убранным.

Сердце колотилось, ладони вспотели. Казалось, я буквально слышу, как они идут по коридору, вот-вот увидят, что я сделала. Я не должна этого делать. Я знаю, что не должна. Но… Лучше я узнаю правду сейчас, чем потом. Потому что потом будет больнее.

Я взяла кисть с краской и, крепко зажмурившись, провела жирную красную линию по корешку книги. Ещё одну линию на светлом полотне, случайно оставленном в углу. Всё казалось таким неправильным, но я не могла остановиться, пока не убедилась, что следы видны, что последствия серьёзные.

Когда я услышала шаги мамы и папы по лестнице, меня захлестнул страх. Я стояла в центре чердака, окружённая испорченными вещами, и каждый нерв натянулся в ожидании наказания.

Как только мама и папа вошли, я заметила, как их лица сразу изменились: сначала в глазах вспыхнула растерянность, а затем — настоящее раздражение. Их взгляды скользили по комнате, отмечая каждую испорченную вещь, заляпанные краской книги, разорванные листы. Я видела, как пальцы папы сжались в кулак, а мама крепко стиснула губы.

Я никогда не видела у них такого выражения лица. Мне стало страшно. Слишком страшно. Я видела в их лицах это напряжение, и в этот миг была уверена — сейчас всё будет так же, как раньше. Сейчас я узнаю, что это были лишь пустые слова про любовь и поддержку.

Они оба глубоко вдохнули, будто сдерживая что-то внутри себя, но не закричали. Вместо этого папа, сдерживая гнев, сел на корточки напротив меня и спокойно, хоть и чуть сдавленным голосом, произнёс:

— Айлинн, что здесь произошло?

Я опустила глаза, чувствуя, как краска заливает лицо. Мама в это время провела рукой по лбу, глубоко вздохнув, и сделала шаг ко мне.

— Мы знаем, что ты хорошая девочка, но… — её голос звучал так, словно она и правда едва сдерживается, — нам нужно понять, почему ты решила сделать всё это?

Я вздрогнула, ещё сильнее вжалась в плечи, готовая к любому наказанию. Слёзы текли, я смотрела на свои дрожащие руки, боясь встретить их взгляд. Внутри меня бушевал страх, что они вот-вот сорвутся и всё станет, как было.

Но вместо этого мама мягко присела рядом и медленно, будто стараясь не спугнуть меня, положила руку мне на плечо.

— Айлинн, послушай нас. — Голос её по-прежнему звучал строго, но уже не было той злобы, которой я так боялась. — Мы правда очень расстроены. Ты понимаешь, что сделала? Эти вещи были важны для нас, это часть нашей семьи, — сказала она с глубокой серьёзностью, но не повышала голос.

Я лишь молчала, чувствуя, как ком в горле подступает всё ближе. И всё-таки решилась:

— Я… Я думала, что если сделаю что-то плохое, то… — слова давались мне с трудом.

— То мы накажем тебя? — тихо спросил папа, его глаза были полны грусти, и он вздохнул. — Нам очень жаль, что ты думаешь о нас так. Айлинн, мы никогда не причиняли бы тебе боль за ошибки. Ты наш ребёнок, и мы любим тебя, независимо от того, что ты сделаешь.

— Но… но в прошлый раз… они… они убили… и его крылья… — я запнулась, не в силах сказать вслух о своём ангеле.

— Послушай, Айлинн, — мама взяла меня за руку и прижала к своей щеке. — Мы — это мы. Мы не похожи на них, ты это поймёшь со временем, но уже сейчас мы готовы быть рядом и понимать тебя, даже когда тебе сложно.

Папа добавил, держа меня за руку:

— И ты не обязана проверять нас. Даже если у тебя что-то не получится, даже если ошибёшься — мы здесь для того, чтобы помочь тебе. Мы научим тебя, поддержим, но мы никогда не причиняли бы тебе боль.

— Но… но я испортила вещи, — всхлипываю я, пытаясь понять, почему они не кричат. — Я специально их испортила.

— Да, ты испортила, — тихо соглашается мама. — И нам грустно из-за этого. Эти вещи были важны для нас, потому что они связаны с воспоминаниями. Но ты важнее, понимаешь?

— Но я плохая… я сделала плохо…

— Это не делает тебя плохой, Айлинн, — папа обнимает меня, крепко прижимая к себе. — Это значит, что ты ошиблась. И это нормально — ошибаться.

— Нам больно, когда ты испытываешь нас, — говорит мама, и её голос немного дрожит. — Мы хотим, чтобы ты чувствовала себя в безопасности здесь, с нами. Мы не хотим, чтобы ты думала, что нужно делать что-то плохое, чтобы понять, что мы тебя любим.

— Мне жаль… Мне п-правда т-так жаль.

— Больше нам не нужно таких испытаний, ладно? Обещаешь?

— Обещаю, — прошептала я, наконец позволив себе прижаться к ним обоим. — Я… я могу помочь убрать беспорядок, который натворила?

— Конечно, милая, — мама поглаживала меня по спине — конечно…

Страница книги Айлинн и бескрылый ангел в интернете