# Ягненок

Сексуальный Енот

Страница книги <https://1.selflib.me/iagnenok>

Глава первая. Начало пути.

Жарким летом всегда тянет укрыться в прохладной тени деревьев. Убежать глубоко в лес, увлекая за собой друзей… Спрятаться и от солнца, и от вездесущих проблем…


Только не стоило играть в лесу, что окружал большой заброшенный обрыв…  Не стоило заходить в лес, когда-то носивший название «Запретного»…


Кто знает, кто и почему назвал так этот лес. Теперь от него осталось лишь название. Скопление сосняка и старых елей вряд ли можно было назвать даже «чащей». Заросли мха и повилики тоже не вызывали опасений. С первого до последнего пенька он был давным-давно людьми прочесан, говорили только, что где-то на окраине даже находилась частная ферма, периодически проверяемая местными властями…  Но никому так и не разрешили ее искать.


В один из таких жарких летних дней ватага ребят из городского приюта бросилась исследовать глубины леса. Дети возрастом, немногим старше десяти лет, всё более углублялись в лабиринты деревьев, увлеченные игрой. Сита и Миан тоже, взявшись за руки, перебегали от дерева к дереву. Им было тогда всего лишь по двенадцать лет… Остальные дети с воплями гонялись друг за другом, зачерпывая нетерпеливыми пальцами песок, гравий, по пути поедая ягоды, отчего руки становились липкими,а вскоре шершавыми и черными от земли и коры деревьев. Вся лесная поляна оглашалась визгом и восторженными криками. Внезапная свобода за пределами учительского надзора и приютской дисциплины! Но как же дорого порой приходится платить за удовольствия…


Игры быстро надоедали, но им моментально находили замену и с увлечением, даже страстью, начинали обсуждать правила, из-за которых потом возникало так много шумных споров. С этой толпой лес будто становился добрее и дружелюбнее, и ничего не предвещало опасности, так же как и ясный день с белоснежными облаками,убаюкивающий теплыми лучами и нежным легким ветерком.


Но, как и внезапная гроза, разразившаяся посреди этого дня, когда лучи солнца вдруг сменяются тенями наплывающих туч, уже закрывших горизонт, так неожиданно среди упоенных всеобщим весельем ребят появилась и тревога. Кто-то, уловив непривычные звуки,испуганно замирал, начинал непонимающе озираться – неужели новая выдумка друзей? Но нет. Другие ребята, бросающиеся ему навстречу и визжащие от восторга, встретив настороженный взгляд, замолкали, тоже недоверчиво прислушиваясь к звукам леса. «Что случилось? Почему игра остановилась? Почему вы смотрите так недоуменно?». Еще не понимая, какой поворот совершает судьба,на жизнь скольких из них опускает тень черного шахматного ферзя, они начинают чувствовать это ускоренно забившимся сердцем. Сбиваются в кучу. Всем становится страшно. Ведь неопределенность – самое пугающее состояние для человека.


Вот только уже поздно…


Осторожно продвигаясь среди деревьев, постоянно оглядываясь на то, что разум еще не осознавал, и всё ускоряя шаг, они начали искать обратный путь. Все больше неведомая сила толкала их прочь из леса, на солнце, в безопасность.И вдруг за спинами - пронзительный вой,как ушат холодной воды. Всё слышнее становятся треск ломаемых сучьев, хриплое, захлёбывающееся дыхание и яростный лай. Казалось, что в ближайших  густых зарослях - сверкающие огни их стеклянных глаз. Беспощадные огни.


В толпе всполошенных ребят Сита потеряла Миана и испугалась, что тот бросил ее. С перекошенными от ужаса лицами дети, расталкивая друг друга и не думая о других, выбегали на тропинку, ведущую прямо по краю обрыва. Если кто-то падал на землю, ему никто не помогал подняться. В их голове сейчас билась лишь одна мысль, затмевавшая какие-либо дружеские чувства - выжить.


«Где же он?!».


Перепрыгивая через поваленные стволы, прорываясь сквозь ветви деревьев, за ними летели обезумевшие псы.


«Где он!?».


Сита больше не могла бежать, в её глазах темнело, а тельце сдавливало болью. Но что это было в сравнении с тем, что она испытала после. Казалось, что шеей она уже чувствует горячий пар, вырывающийся из пастей, как будто за ней на мохнатых когтистых лапах гонится сама смерть. «Это конец»,- пронеслось у неё в сознании.Сита споткнулась, не в силах уже передвигать свои ватные ноги. И вдруг почувствовала сильный толчок в спину - всю её будто прошили насквозь  огненными иглами. Их кровавые нити тянули её к земле,всё ниже, намертво вдавливая в стекло и холодное железо. Какое же долгое падение! Какая невыносимая боль…. И ужас, накрывающий  волной, захлестывающий ледяную удавку на шее…


А потом – ничего. Пустота. Вечная тьма.


Судорожно заглатывая ртом воздух, Инесса рывком подняла голову с рук. Она заснула на письменном столе. Ей опять снилось прошлое. «Воспоминания нельзя сжечь. Поэтому они будут жечь вас», - подумала она и вновь устало опустилась на свои бумаги.


Тогда Миан и все остальные сироты звали её Ситой. И сама она считала себя Ситой. Но всё это было так давно - шесть лет назад. Теперь же её полное имя – Инесса Ричи – звучало гордо и уверенно в сравнении с тем глупым наивным прозвищем, данным ей её другом детства. А другом ли? Миан… Миан!


Когда-то Инесса была «наследницей» влиятельной фамилии и крупной сети предприятий, очень сообразительной девочкой, которую удочерили и забрали из приюта с той целью, чтобы она стала главой семьи и продолжила семейный бизнес. Но после случая с нападением бешеных собак приемные родители спешно подписали бумаги и отказались от дочери. Было решено отправить девочку обратно в детский дом, где они с Мианом и выросли. Но бумаги с документами, похоже, так и не дошли до приюта - Судьба решила сжалиться над нею, и девочку удочерила пожилая бездетная пара, пользовавшаяся доверием бывшей семьи Инессы и всю жизнь посвятившая развитию их предприятия. Они увезли девочку к себе в особняк, подальше от людских взглядов, речей и любопытства, чтобы она не сломалась и развивалась как полноценный человек. Ведь она стала инвалидом и лишилась зрения.


Но всё это было так давно. Всё это уже почти забыто. Почти не трогает истерзанное, окровавленное сердце. Совсем…


Сейчас же она вспомнила, что хотела написать письмо. И долго думала, что же ей писать. Она потеряла связь со всеми друзьями после того случая, но не было ни дня, чтобы она не вспоминала о Миане. О её друге детства.… О том, с кем у неё было больше всего ссор, неразделенной еды и лоскутов одежды. А как часто они дрались! За сломанные карандаши, за каждую выглаженную и постиранную, пахнущую порошком майку. Они не могли поделить между собой буквально ничего. Наказания отбывали всегда вдвоём, всю жизнь делили на двоих, иначе как можно было полноценно развиваться в тех условиях бедноты, в которой они жили? Даже в столь малом возрасте таким, как они, уже была необходима поддержка, которую они находили друг в друге. В глупых спорах они уже знали ответы друг друга, однако готовы были продолжать переговоры вечно…


Но Инесса наконец решилась и позвала помощницу. Продиктовала ей лишь несколько слов -самых нужных. Она хотела писать от себя, как от нормального человека, родным языком, знакомым с детства. Она больше не увидит витиеватые заголовки любимых книг, рисунки, начерканные своей рукой. Ей оставалось лишь водить длинными пальцами по огромной книге с выпуклыми точками, слушать пластинки или просить Таю читать ей книги. Инесса хорошо это понимала. Теперь это ее не расстраивало. Уже не волновало…

- Демьян просил передать, что навестит вас сегодня, - сообщила Тая на выходе из комнаты.Эта девушка никогда не забывала поручений и была очень ответственна, её зоркость не раз помогала Инессе. Кивнув словам помощницы, она улыбнулась и принялась заклеивать письмо, мечтая, как оно попадет в руки адресата.Обрадуется ли Миан? Вспомнит ли её, пожалеет ли о том, что потерял её когда-тов лесу? Интересно, как он прочитает письмо? Наверное, он никому его не покажет,а сразу спрячет. А потом украдкой, зажавшись в углу, будет перечитывать, не понимая, что же его Сита хотела ему сказать. Может быть, они начнут переписку и даже встретятся когда-нибудь. Узнает ли он её? Не разочаруется ли? Это обязательно будет романтической встречей! Например, ужин в беседке, вечером, под лунной прохладой, ибо саму луну она не сможет увидеть... или встреча на веранде ранним утром.…


Но вдруг он не захочет прийти?


Её руки беспомощно опустились. Она грустно усмехнулась: «Ну, конечно же! Кто захочет общаться с такой, как я?». В её памяти сохранились лица друзей из сиротского дома. Но что она теперь для них?


Внезапно кто-то мягко обхватил её плечи. Оживившись, Инесса радостно обернулась:

- Демьян!Как ты вовремя! Мне нужна твоя помощь.


С тех пор,как опекуны Инессы поселили её здесь, Демьян постоянно навещал их имение. Он был болезненным парнем и не очень любил рассказывать о себе. Инесс не знала,что в его словах – ложь, а что - правда. Не говорил о себе ни хорошего, ни плохого, и она понимала это - у каждого есть то, что спрятано глубоко в душе и что не следует раскрывать. Единственное, что она о нем знала – он страдал пороком сердца и часто, вывозя ее в инвалидной коляске во двор, останавливался, чтобы отдышаться.Тогда он садился рядом с ней на траву, заводил неторопливый разговор. Они говорили обо всем на свете, делились своими мыслями о том, что он видит. А какие небылицы он только не рассказывал! Но это тоже было неважно, ведь ей всегда было интересно его слушать. Он мог о многом умалчивать, но она чувствовала то, о чем он хотел бы, но не мог сказать, и понимала без слов. И за те несколько лет, что она была заперта в этом просторном доме, девушка успела очень привыкнуть, как и все обыватели особняка, к этому отзывчивому парню. Хоть он и не мог приезжать каждый день из-за своей болезни, из постоянного гостя он превратился в незаменимого члена этой большой семьи. Хозяева по-доброму относились ко всем, кого нанимали для работы по дому, поэтому здесь царила дружественная атмосфера. И, хоть «хозяев» никто не видел и домашними делами заведовала деловая Таисия, все радостно отвечали на их письма, присылаемые откуда-то издалека...


Время здесь будто бы остановилось – как было когда-то давно построено это угрюмое здание,так оно в том времени и осталось. Ничто не могло помешать размеренному течению жизни в особняке и нарушить этот покой. И Демьяна тоже здесь приняли тепло и приветливо. Все поддерживали любые его идеи, способные сдвинуть это сонное царство и застывшую жизнь Несс с места. Конечно. Ведь не нужно было быть гением, чтобы понять, что таким людям, как Инесс, нужно ежедневно дарить внимание и заботу, давать стимул жить дальше. И больше всего с этой задачей справлялся этот мальчишка, своим единственным условием ставя лишь разрешение ему и дальше видеться с Инессой. Он был хорошим собеседником и умел внимательно слушать. Хоть Демьян и не получил хорошего образования, что было заметно по его языку, которым чаще пользуются прихожие торговцы, чем представители высшего круга, и не мог поддерживать научные беседы, не поспевал за беспокойными мыслями Инессы, но всегда понимал всё с полуслова.


Поэтому Инесса была уверена, что он и сейчас выполнит её поручение.

- Мне нужно, чтобы ты отыскал одного мальчика из сиротского дома номер четыре, что в ближайшем городке, - Инесса волновалась, ведь было обязательно, чтобы письмо попало именно к Миану. До его совершеннолетия, а значит, и до выхода из приюта в самостоятельную жизнь, еще несколько месяцев. Значит, он еще живет при интернатской школе и его легко можно будет найти.


Шутя, Инесса состроила серьезное лицо:

- Демьян!Ты будешь моим послом во внешнем мире! - и с этими словами она, предварительно нащупав запястья парня, торжественно вложила лиловое письмо ему в руку, царственно задрав подбородок.


«Не буду!», - со злостью думал Демьян. Полученное письмо он сунул в карман брюк, сжав кулак,

скомкал конверт.

А Инесса все еще ожидающе молчала, легко улыбаясь и ничего не подозревая в действиях парня.

Свободной рукой он взъерошил ей волосы и натянуто засмеялся:

- Конечно,найду я для тебя этот приют и того парнишку!


Инесс просияла.

- А теперь пойдем гулять? Ну же, пойдём! - с этими словами Инесса перегнулась через поручни коляски и вцепилась в Демьяна, повиснув на его руке.


- Ай-ай! Инесса! Я же говорил тебе, оставь в покое мою левую руку! - Демьян дернулся, зашипел и мысленно зарекся когда-либо ещё ослабить защиту и повернуться к ней своей страшной, разодранной старыми шрамами рукой.


- Тогда её хозяин очень вредный! - обиженно насупилась Инесса. Демьян никогда не открывал, что же случилось с его левой рукой и что её так обезобразило. Он не любил спорить с Инессой (ввиду бесполезности сего дела), не любил вообще ни с кем ссориться – его состояние было настолько шатким, что порой тот, кого ты только что оскорбил, может в следующий момент стать твоим последним шансом на выживание. Потому его рациональность преобладала над пылкой несдержанностью. «Нёс ящик гвоздей, когда помогал своему старику, и споткнулся на лестнице», - всегда говорил он и менял тему. Это он сделал и сейчас.


- Если хочешь гулять, то пойдем гулять, - отвечая ей, он поднял глаза к потолку, - «О, ты слышишь? Она назвала меня вредным!».


У него еще с утра кружилась голова, и он думал, что свежий воздух был бы не лишним.


***


- Ты знаешь? Мне совсем недавно приснился еще один странный сон… - начала Инесса, пока Демьян спускался с ней на коляске по лестнице.


- Какой же?Опять про прошлое?


- Нет… Про тебя, - прошептала Инесса, на что парень удивленно вскинул голову. – Мне снилось, как ты один стоишь в моей комнате. Но она вдруг стала такой пустой, темной и пугающей… И тебе было так одиноко… Ты плакал. Я хотела подойти к тебе,но не могла – я будто бы находилась по обратную сторону комнаты, за стеклом, и не могла дотянуться до тебя, чтобы успокоить…


Спустившись с лестницы, Демьян повез Инесс к парадным дверям.

- И ты видела мое лицо? – осторожно переспросил он.


- Нет, -покачала головой Инесса. А затем обернулась к парню и протянула руки к его шее, нащупала скулы, губы. – Я и так знаю, как ты выглядишь. Этого мне достаточно, - снизу вверх улыбнулась она.


Парень облегченно засмеялся в ответ.


- Не бойся! Такого никогда не случится. Все будет хорошо, и ни от кого запираться, чтобы поплакать, я не буду, - успокоил он ее.


Демьян вывез Инессу во двор. Он рассказывал ей обо всем, что думал и видел. А как красива была местность позади имения, куда заботливые старики поселили её! Ниже по склону находилось небольшое, но темное и глубокое озеро. Его берега были чудом природы.


«Стволы кустов,стебли цветов и трав растут, извиваясь, и лишь потом одумываются, что надо тянуться к солнцу. Солнцу, которое на небе, бросающему тени от облаков на поля, направляющего полет птиц, чьими криками оглашается всё вокруг, а не к лживому солнцу,отражающемуся в спокойных водах озера. Иногда с мелкого кустика срывается или лепесток, или полураскрывшийся бутон розы, подхваченный вскоре волнами встревоженной случайным ветерком воды. Противоположный берег нависает над нею как страшная когтистая лапа, отчего половина озера кажется бездонным колодцем, похоронившим сотни душ и до сих пор таящим этот секрет. Иногда в эту тень прячется и солнце,и под Лапой становится темно и страшно. Но большую часть дня лживое солнце освещает этот грот, и его блики играют на камнях так, что те начинают искриться, разбивая,как стекло, на трещинки листья растений другого берега. И трещинки скользят по травам, охватывая танцем весь берег. Эти берега – два разных мира. Один берег цветёт, а другой, не посещаемый светом, веет прохладой и тенью. Солнце отражается в озере, и в воде живет лишь его отражение. Но больше там никто не живет. Словно озеро – Мертвое».


И настолько красиво рассказывал обо всем Демьян, что Инессе казалось, что ей и не нужны глаза, когда он рядом – настолько она ему верила и, казалось, видела всё то же, что и он.


Природа находилась в состоянии медленного увядания – днем пока еще тепло, как летом, а ночью порой становится холодно до инея. Сегодня друзья поздно вышли из дома и застали закат.  Лапу накрывало вечернее небо, а под её когтями камни сверкали рыжим огнем и грели, казалось бы, еще теплее, чем днём. Демьян, севший в траву, чтобы унять беспокойное сердце, вдруг увидел мелькнувшую на ней тень и закинул голову. Прощальный свет уходящего солнца будто окутывал кончики крыльев пролетавшей чайки, тень от ее поблекших крыльев накрывала землю под нею, словно она несла солнце на себе.


Демьян рассказывал Инессе всё это и смеялся:

- А как тем грязным птицам хорошо! Летят себе и летят, не зная, глупые, какая под их крыльями красота простирается! Прожить бы так! - он схватился за сердце, - увидеть бы всё-всё, побывать везде, узнать обо всем… а потом только понять, для чего ты жил…

- Неправда! - живо перебила его Инесса. - Не хочу быть как они! Они же слабые! Вот если птица не сможет лететь, а рыба плыть, то они умрут. А человек сильный, даже если он не сможет ходить или видеть - он найдет в себе силы жить дальше…


Но ей никто не ответил. Вокруг была тишина. Инесса по давней привычке испуганно распахнула глаза. Ей в лицо ударил яркий свет. Настолько яркий, что, казалось, она - слепая, ослепла еще раз. Слепящие лучи сложились в смутную, бьющую бликами по глазам фигуру…


«Юзеф!» - неосознанно вырвалось у неё.

Глава вторая. Точка отсчета

«Где я?» — Демьян слышит голос Инессы так далеко, как будто он находится в глубокой пещере, реальность отходит на второй план. Но эта девушка ждет его!

Парень попытался выбежать из этой пещеры от накрывающей его тьмы, но внезапно его остановила резкая боль в груди. Пробуя отдышаться, он бессильно рухнул на землю. Боль отдалась в голове, будто бы впечатываясь в сознание, пробежала по всем клеточкам тела, чтобы потом, неся стынущую кровь, возвратиться обратно к сердцу и впиться в него костлявыми ледяными когтями.

Внезапно он понял, что вообще не может подняться с колен — руки и ноги принадлежали словно не ему, будто все его мышцы парализовало…

Чувствуя, что весь покрывается липким потом, он начал паниковать. Попытался справиться с одышкой, пытался оглядеться, но его лишь лихорадочно трясло… Кто он? И есть ли у него имя?

«Успокойся!» — кричал он себе. Но ему не удавалось. В глазах рябило, он уже не видел Инессу… Что она говорит? О, если бы она увидела его, если бы! Он не понимает её.

Леденеющий мрак наступает с самих задворок сознания, окутывает глаза непроницаемой пеленой… Мысли уносит всё дальше и дальше. Куда-то вниз, в темноту, в бесконечность… Куда?.. Всё сложнее становится их удержать…

И где он был?..

С кем он был?..

Это очень важный для него человек, но кто?..

И почему же так больно?! Настолько больно, что нет сил вспомнить даже то, кто ты такой сам…


Внезапно боль отхлынула, уступая место неожиданному безразличию и равнодушию, по всему телу разлилась расслабляющая теплота. Тяжело выдохнув и придя в себя, Демьян понял, что остался в темноте. Один. Вокруг него медленно плыли крохотные огоньки. Они постепенно окружали его. Память стала по частицам возвращаться. Демьян тяжело поднялся на ноги, пытаясь вернуть себе контроль над телом.

— Верните меня! — закричал он, метаясь из стороны в сторону, нервно отмахиваясь от огоньков руками и отгоняя их.


Чей-то глубокий и зычный голос ответил ему снизу, оттуда, где окружающая темнота казалась еще глубже и мрачнее: «Ты хочешь жить? Так у тебя есть незаконченные дела?»

— Да! Я не всё сделал … Не рассказал… Я не помог ей!


«Увы, но это конец. Слишком поздно! Ты не успел. Смерть не выбирает время и дату…» — сказал Голос, каждым словом будто нанося новый удар.

— Что?


В темноте воцарилась тишина. Даже огоньки, казалось, притихли и замедлили свое движение, словно рассматривая и жалея парня. И тишина длилась так долго, что стало казаться, будто они жалобно скулят и повизгивают.


«А ты хотел бы исправить прошлое?» — предложил наконец вкрадчивый шепот, продолжая растягивать и смаковать каждое слово.

— Хотел…бы… Хотел! — дернулся Демьян, преодолевая странную тяжесть в руках и ногах, будто тьма болотом засасывала его в свои недра.


Мерзкий Голос стал еще слащавее и медлительнее: «Вот и славно. А готов ли ты отдать за этот шанс свою оставшуюся жизнь?»

— Жизнь?

«Да. Я солгал. На самом деле у тебя еще есть немного времени на Земле… ничтожно мало времени», — задумчиво признался Голос, дурманя сознание Демьяна.


Ему вдруг стало казаться, что если он сдастся сейчас, то все его мучения и приступы уйдут, станет легко и беззаботно… Не нужно никуда бежать, не нужно никого бояться, не нужно ни от кого зависеть…

Пёстрых огней становилось всё больше, они рекой струились у ног, обжигали его, сгорая в общем потоке… Темнота сводила с ума.

Если у него есть возможность заново переписать их с Инессой жизнь, зачем же колебаться?! Лишь для неё его жизнь имела смысл. Но нужна ли она самой Несс?


И он решился.


— Я готов. Я обязан всё исправить.

«Довольно смело. Молодец… Тогда мы с тобой заключим… гм-м-м, как же это называется?.. договор… да!» — Голос выжидающе помолчал, — «Ты закладываешь свою жизнь… а я даю тебе возможность исправить все свои прошлые ошибки…»

— Да. Я согласен.

«… Разумеется… не бесплатно…»


Его сознание мутнело, виски вновь начало сдавливать адской болью. Откуда-то из темноты, казалось, доносится слабый лязг цепей… Сколько времени он провел в этой пустоте? Минуту? Час? Год?


«… Только не забудь!..» — перебил его раздумья Голос и довольно захохотал.

Надолго, как же надолго и накрепко он запомнит этот судьбоносный голос!


Огни окружили Демьяна, ярко вспыхивая и жаля его. А клёкот Голоса всё нарастал и усиливался, накрывал зловонной волной. Демьяна проняла дрожь, ему стало страшно, захотелось убежать. Ему казалось, что огни наливаются кровью. Они преследуют его! Демьяна охватил ужас. Тело само подалось вперёд, ноги сами бросились бежать. Прочь от этого хохота, прочь!


Но это не хохот. Это слюна клокочет в пасти разъяренных псов! Наскакивая друг на друга, бешеные животные гонятся за ним. И вновь, как много лет назад, позади — треск ломаемых сучьев, горячее дыхание и всё настигающий лай.


Внезапно Демьян понимает, что бежит не один. Впереди толпа детей, смутно ему знакомых. Но кто они? Он не помнил. Однако две спины узнал сразу. Эти пышные косы, скользящие по плечам, это ажурное платьице, которое выглядит таким легким, но на самом деле стоит больше, чем вся одежда Миана… И он сам, бегущий за ней… О, мальчик! Зачем ты играл здесь? И для чего привёл с собой подругу? Всегда хотел быть с ней, жить рядом с ней. Но что ты будешь делать теперь?


Прошлое, о котором Демьян так не любил упоминать, не только вновь оживало в памяти, даже не снилось, как ночной кошмар, оно повторялось наяву! Сколько лет он прокручивал у себя в голове события того часа, свой поступок, сколько бессонных ночей провел над попытками расставить все точки над своими чувствами!

И он давно уже решил, что 6 лет назад столкнул Ситу из зависти. Именно. Из зависти. Как Миан был тогда зол и обижен! Хоть Сита и продолжала дружить с ним после того, как ее забрали в богатую семью, сделав наследницей целой кучи прибыльных кампаний, Миан завидовал всё больше и больше. Её богатству, её будущему и тому, как и где она теперь живёт. Она становилась недосягаемой для него, ведь приютскому Миану вряд ли открылись бы те божественные врата её виллы. Без неё сиротский дом казался ему опустевшим, темным и грязным.

Осознав, что можно жить по-другому, не как жил он, ему отныне казалось, что всё вокруг будто бы утопало в нищете. Разве Сита захотела бы вернуться сюда, к нему?

Сейчас, после стольких лет раздумий, Демьян понимал, что на столь мерзкий поступок его сподвигла черная зависть. Годы шли, счастливые дети бросались навстречу своим новым любящим семьям, а старшим оставалось лишь смириться и тяжко вздыхать, ведь чем взрослее ты становишься, тем меньше шансов на счастливую жизнь тебе даёт судьба.

И тут у него отнимают самое дорогое!

Миан был лишь ребенком и не мог трезво оценить свои поступки и поведение…


Но теперь, независимо от того, как он здесь оказался и почему бежит позади самого себя, он этого не допустит. Он не даст себе загубить её жизнь!


Последними в толпе бегут Сита и Миан. А за ними, у самых пастей брызжущих слюной собак — Демьян. И вот она — та самая тропинка у обрыва, а внизу — свалка из груд строительного мусора и обломков железных балок. Сейчас Миан должен толкнуть Ситу, и тогда Демьян схватит ее, отбросит в сторону… Даже если сорвется сам, лишь бы она не упала на эти стёкла!

Дорожка мелькает под ногами, в глазах рябит от лихорадочного бега.

Миан бросается к Сите, протягивая руку. Сейчас!

Ну же!


Внезапно на Демьяна обрушивается огромный пес. Остальные обезумевшие животные, перескакивая через поваленного парня, продолжают преследовать детей.

Нет!

Почему он свалил его именно сейчас? Сейчас нельзя сдаваться, иначе все повторится вновь!

Мучаясь от боли в груди, будто ледяные руки сдавливали его сердце, и от страха упустить решающую секунду, парень неуклюже начал колотить по туше, пытаясь вырваться из тисков. И чем больше он осознавал, что уже опоздал, тем больше его сознание застилало пеленой. Он со злостью уткнулся головой в землю. Не успел!!! И теперь вновь ждал того крика.


Но крика не было, дымка с его глаз спала.

Недоумевая, Демьян с трудом вскинул голову. Старый пес боролся с ним, целясь пастью в шею.

А Сита и Миан бежали впереди, схватившись за руки.

Ничего не произошло.

Разъяренная собачья стая продолжала преследовать детей, только лишь черный мастив повалил его в пыль и пытался вгрызться в кожу куртки. Ничего не понимая, Демьян уворачивался от его клыков, катаясь по земле, придавленный его весом, силясь схватить его за челюсть и обездвижить…

Что же это такое? Почему он её не столкнул? Почему они бегут вместе?


Сил на борьбу с собакой, будто опоенной одуряющим зельем, почти не оставалось.


Он не хотел столкнуть девочку, не хотел навредить… Теперь Демьян всё понял. Никому он не завидовал… Какая чушь! Лучшему-то другу… Верно, тогда Миан был сильно расстроен — Сита забывала о нём. Но он не был зол на неё, лишь на себя. За то, что он был так жалок и беспомощен.

Снова оказавшись среди этих криков, рычания и страха, он всё вспомнил: тогда в панике и спешке Миан потерял Ситу из виду, а когда выбежал со всеми на крутую тропу близ леса, то увидел её прямо перед собой. Девочка задыхалась и больше не могла бежать. Миан кинулся к ней, чтобы помочь двигаться дальше. В груди невыносимо кололо уже тогда. Собаки продолжали быстро сокращать дистанцию между ними. Озверевшие, они прорывались сквозь кусты и нагоняли отставших. Но Миан больше боялся не за себя. Он оттолкнул Ситу от нацелившегося на неё маститого пса с налитыми кровью глазами и мыльной пеной во рту и тотчас же сам был свален им…

Он толкнул Ситу, чтобы спасти, но этим убил её.


И сейчас тот же мерзкий пёс вновь сбивает его! Именно от него Миан хотел оттолкнуть Ситу в тот день. А теперь пса задержал Демьян…

Парень задыхается, прижатый к земле, пробуя сбросить с себя эту груду мышц. Кровь отливает от глаз пса, и они становятся абсолютно прозрачными. Белесые зрачки… Будто животных кто-то ослепил…


А Миан продолжает нестись, волоча за собой Ситу. Послушай, мальчик, зачем? Вы всё равно не сможете убежать…


В глазах темнеет.

В самом деле, так ли ведут себя бешеные животные? Кто их дрессировал?


Псы несутся, не разбирая пути и ориентируясь только на крики толпы, падают с обрыва, насаживаются на торчащие из земли прутья, спотыкаются о корни деревьев и врезаются в стволы, будто действительно ослепнув.

Демьян сдаётся.

В самом деле, откуда взялись эти медвежьи твари?


Звери нагоняют детей, за их сворой он уже видит лишь мелькающие тени. Наконец громкий крик прорывает темноту, и он проваливается в глубокий сон, полностью выбившись из сил…


Так она кричала и шесть лет назад. Тогда в него мертвой хваткой впились собаки, а Сита, как он узнал намного позднее, сорвалась со скалы на груду битого стекла и строительного мусора.

Памятью о том дне остались шрамы на руке от пасти впавшей в ярость собаки.

Мальчика отказывались лечить, ссылаясь на то, что больницы переполнены. На самом деле проблема была в том, что у него не было ни денег, ни статуса, ни необходимых документов. А раны всё разрастались.

Благодаря беспокойству и суете сиротских врачей, вовремя нашедших средства для лечения, организм мальчика одолел недуг, тот перестал бредить и метаться в горячке. Даже ходили слухи, что деньги на лечение нашлись совершенно неожиданно и у Миана сыскался властный покровитель. Но о чем только не дай людям судачить… Тем не менее, это было поистине чудом, так как у мальчика был порок сердца, и такое опасное заражение являлось серьезной угрозой его жизни.


Придя в сознание, Миан узнал, что от Ситы отказались приемные родители, а потом её увезли далеко от тех мест, где они жили. Теперь она не просто отдалилась от него, она исчезла! И в этом виноват он сам. Ведь он так завидовал ей! Тоже хотел быть таким же богатым, как и её семейка, чтобы Сита восхищалась им и хвалила его… Хотел, чтобы внезапно на их дом упал метеорит. Хотел даже, чтобы они разозлились на неё и выгнали из дома. Тогда бы он стал для нее героем, тогда бы, тогда бы…

А теперь это и вправду случилось! Узнав это, мальчик не испытал удовлетворения. А всё потому, что он желал таких плохих вещей и был наказан судьбой (так, по крайней мере, любила говорить о несчастьях директриса приюта, в котором он жил). И Миан был уверен, что должен найти Ситу и поговорить об этом. Хоть он и не надеялся на прощение, но она бы поняла его, ведь они лучшие друзья! Он был уверен, что найдет её, верил, что между ними, словно как между близнецами, существует невидимая связь, но ему было очень страшно.

А вдруг она разозлится? Вдруг обидится на него за то, что во всём произошедшем виноват он? Только при мысли об этом живот сводило судорогой, а на ум приходили такие мерзкие мысли, как: «А вдруг она уже всё знает? Она уже ненавидит тебя, есть ли смысл ей надоедать? А может, оставить всё как есть? Сдайся!»


Он хотел сбежать от этих мыслей, от навязчивых воспоминаний, от своих слабостей. Бежать туда, где им не будет места, где много народа, где он потеряется среди чужих. Где ему не дадут продолжать разрушать и жалеть себя изо дня в день, превращаясь из человека в горку рухляди…


***


Несмотря на строгую дисциплину, сироты имели относительную свободу и безнаказанность в определенные часы. Особенно взрослые дети.

Озлобленные сверстники сразу же донесли учителям, что Миан стал часто сбегать с уроков, не помогал дежурить и убираться. Несколькими наказаниями и голодовками те не смогли усмирить стремление мальчика покинуть надоевшие стены, а директриса Пелагея была слишком мягкой и слабохарактерной женщиной, чтобы принять более жесткие меры. Вероятно, именно из-за её мягкосердечности Миану стали спускать с рук его строптивость. Она, так отличающаяся от остальных воспитателей и осуждаемая ими за это, но имевшая бОльшую власть, более чем кто-либо другой понимала, что значило для мальчика расставание с подругой. Когда тот, кто делил с тобой одну жизнь, вдруг срывает джек-пот и оставляет тебя одного.

Может быть, были и более серьезные причины, но он об этом не знал и, по крайней мере, верил в это. И любил эту женщину, как семью.


Чтобы стать самостоятельным и найти Ситу, чтобы подкупить других приютских детей, которые от безделья следили за ним, ему нужны были деньги. С утра и до вечера, упрямый в своих целях, мальчик путался под ногами покупателей, мешал продавцам и неустанно гипнотизировал облюбованную им лавку.

Лавка была самая обыкновенная — обшарпанные стеллажи, яркая одежда, деревянная вывеска с нечитаемым названием над головой, высокий прилавок с дверцей на скрипящих петлях и недобросовестно застекленный только по боковым сторонам, будто на центральную часть не хватило ни желания строителей, ни денег, ни стекол. Куча выцветшего барахла в тени под самим прилавком, и продолговатый вагончик в том же стиле, приделанный к самому магазинчику, с хранящимся в нем основным «добром». Общими словами — что и было в лавке примечательного — так это ее хозяин.

Мальчик решил, что если и будет чем-то заниматься, то ему необходимо накопить опыт именно в сфере общения с людьми и торговли вещами. Ведь раньше, когда Сита еще жила в приюте, они не раз мечтали вот о такой одежде — такой мягкой, красивой и дорогой. Ему нравилось, когда его взгляд плутал среди разноцветных вывесок и качественной одежды. Приятный запах чистых костюмов, но иногда пропахших горьковатым запахом вечера — свежим и будто бы напоминающим дым, успокаивал его, усыплял, и Миан мог часами просиживать в засаде среди вешалок и платьев, где его никто не видел, не гонял, не боялся, не ненавидел.


Поэтому постоянно протирал штаны здесь, на главной торговой улочке городка, просил взять его в помощники, а в ответ получал оплеухи и слышал, что от такого, как он, ничего не нужно. Его принимали за бродягу, а таких детей здесь было много. Но, в отличие от них, ему не нужно было выживать, у него была крыша над головой, поэтому он не воровал. Ему не было дела до вещей других людей, потому и им не было до него дела — ему позволяли хотя бы просто существовать в этом мире.


***


Наконец, лишившись последнего терпения, Миана взял к себе мальчиком на побегушках местный торговец.

Сам по себе парень был слабым, поэтому не мог работать в других местах, не мог помогать таскать мешки, ведра и ящики, ему становилось плохо в душных пекарнях, затхлых погребах и жарких кузницах, где уголь и пепел буквально зависают в воздухе, то и дело содрогающемся от ударов молота.

Он был слабым, но смышленым. Не один день он проторчал перед лавкой. В его сторону лишь плевали — сирот никто не любил. Ушлый народ, мелкий, порой не гнушающийся ни подножку поставить, ни камнем огреть.

Какой раз Миан уже сдавался и бросал эту бесполезную затею! И каждый раз, засыпая, вскакивал поутру напуганный, мучаясь, что не может увидеть Ситу и поговорить с ней, как прежде, поиграть и пожаловаться. Он словно лишился частицы души.

Окружающие дети стали бояться его — кто знает, что может прийти на ум мальчику с такими страшными шрамами, который почти каждое утро просыпался, заходясь в крике?

Половина из тех детей, что была тогда с ним на обрыве, исчезла из приюта — сказали, что их забрали новые мамы и папы… И наивные детишки верили, ведь не знали, что есть такая опасная, смертельная болезнь — бешенство… А выжившие дети прекратили общаться не только с ним, но и с остальными ребятами, закрывшись в себе, на всю жизнь запомнив болезненный вскрик, неестественно обрывающийся в конце хрустом стекла и звоном обитых гвоздями железных балок… Но маленький Миан не знал, чей это был крик, ведь в тот момент он уже потерял сознание.


Он пугливо просыпался, разбуженный далеким лаем собак или даже детскими голосами, строящимися на завтрак. И вновь сбегал к заветной лавке с теми яркими тканями и висящей над землей одежде — той самой, которая была и выглажена, и выстирана, и вкусно пахла… И снова слушал, как красиво сидят наряды на тех, у кого есть деньги. И чем их больше, тем красивее смотрится привезенный торговцем товар. А если те, у кого есть деньги, говорили, что одежда некрасива, то торговец продавал её бедным. Но они не давали ему за это денег, а он всегда злился и кричал.

И все это мальчик наблюдал изо дня в день и, хотел он того или нет, но постепенно учился жизни и суровой правде самостоятельного выживания в этом мире.


Одним днём торговец пришел особенно не в духе и, открыв лавчонку, приказал мальчику бежать чуть ли не на окраину городка, чтобы забрать те деньги, что «не были уплачены». Но люди приняли Миана за жулика, решившего поживиться на чужом долге, они проклинали его и грозились спустить собак, когда тот начал стучаться в двери. Он ничего не мог сделать.

Устроив хорошую встрепку бесполезному мальчонке по его возвращении, торговец серьезно задумался над тем, как обозначить, что парнишка работает именно на него. Он понял, что этот вопрос решится, когда мальчик примелькается здесь и вся улица привыкнет к нему, а дальше слухи сделают свое дело.

И он взял с Миана обещание, что тот каждое утро будет приходить в лавку и получать за это монету. Он получал монетки за мытье полов, починку стульев, за то, что отгонял от вывешенной одежды уличных животных и мелких воришек, перетаскивал ковры, заманивал поглядеть на товар прохожих. Многое было для него ново и страшно, люди глядели на него с презрением и недоверием, он больше отпугивал их, чем привлекал. Потом торгаш стал гонять немного поднаторевшего в делах мальчика в последнюю темную комнатушку лавки — склад, приносить ту или иную ткань. В этой комнате в ужасной тесноте громоздились доверху горы одежды, таились причудливые чудовища, свисающие со стен, падающие с потолка, когда соскальзывали с вешалок, а еще — находились самые редкие ткани, доступ к которым означал только полное доверие хозяина к мальчику.


***


— Зачем тебе нужны деньги, щенок? Учти — я и так в убытке, — спросил одним днем старик.

— Я хочу найти свою подругу, — отвечал мальчик.

— А кто она?

— Мы с детства росли вместе. А потом её забрали из детского дома.

— Забудь! Она наверняка уже счастлива в новой семье, — с этими словами он резко мотнул головой, будто обрывая что-то свое, свои собственные мысли.

— Ей улыбается удача — сначала богатенькие увезли, потом еще какие-то старики. Злые они все, которые с деньгами — бросили её! А вот я бы…


Старик тогда нахмурился, глядя на Миана, лицо его помрачнело. Как не бывало той улыбки, обслуживающей покупателей. Будто вспомнив что-то тяжелое, он вздохнул и отвернулся.

— Да… Были бы деньги… Можно было бы помочь всем…


Остаток дня он бродил по лавке с затуманенными глазами, совершенно не обращая внимания на всё вокруг.


***


Вскоре мальчику бесплатно стали перепадать остатки ужина хозяина.

«Это тебе вместо сегодняшней платы. Ишь, чего обрадовался-то! Теперь еда не лучше сиротской», — буркал он, критически осматривая свои товары и водя руками по деревянным стеллажам, сравнивая их с другими, что стояли дальше по улице, и оставаясь недовольным.


Однако всё больше и больше людей подходило, критиковало одежду и уходило ни с чем. Всё меньше у лавки толпилось нищих, выпрашивающих милостыню, всё больше приходило бедных, не отдающих деньги за товар — ведь было видно, что хозяин сам еле-еле сводит концы с концами, ловить милостыню и подачки было пустым делом. Продажи не шли.

Тогда он стал посылать Миана за долгами тех людей, что покупали, но не платили. Они знали, что «Оголец-со-шрамом» — человек Юзефа, но затворяли двери и окна, и тот опять был бессилен. Лавка постепенно приходила в упадок.

Но откуда понять это ребенку, который настолько привык ко всеобщей бедности, что попросту ее не замечал?


Время от времени, когда магазинчик целыми днями никто не посещал, в знойные душные дни, когда не только разморенные жарой жители, но и владельцы лавок, занявшие свои удобные посты, не хотели делать совершенно ничего, когда становилось невмоготу скучно, Юзеф занимал себя, расспрашивая Миана и подтрунивая над ним.

Но иногда разговор заходил не в то русло и старик сникал, получая неожиданные ответы на свои провокационные вопросы, становился угрюмым, медлительным и ужасно рассеянным…


— И зачем ты так рвешься к этой своей богатой сиротке? — пошутил он тогда, заговорщицки щуря глаза. — Она уже давно тебя забыла. Смирись.

— Нет, — упрямо спорил Миан. — Она добрая и никогда меня не забудет… Я очень хочу найти ее и извиниться, поговорить с ней, поздравить ее — этой осенью у нее день рождения, а я всегда дарил ей подарки.

— А? Ты что-то сказал только что? — старик тряхнул головой, будто только очнулся.

Казалось, после ответа он погрузился в свои мысли целиком.

— А вот ничего! Секрет. Никогда не скажу больше! — тот обиженно передернул плечами и выбежал из лавки отгонять от одежды бездомных кошек и собак. Юзеф, погруженный в себя, уныло и пусто поглядел ему вслед, положил голову на стол и обхватил её руками.


— Я бы тоже хотел загладить свою вину… Но время безжалостно, оно не щадит тех, кто сомневается, как я. Я упустил свое время… — зашептал тот.

Глава третья. Триумф

Одним летним днем лавку посетила надушенная леди, разодетая в чопорное длинное платье, старик со слащавой улыбочкой кинулся предлагать свои услуги.


Миан занял привычное для него место для наблюдения — под прилавком — и начал решать очень любопытный и проблемный для себя вопрос: «Как этой динозаврихе не жарко в этом древнем платье?».

Ему не разрешалось показываться, так как он был «слишком неопытен и ничего в людях не знал», как говорил Лавочник. В городке никто не знал фамилию торгаша, и никто никогда не видел его семью, просто все звали его «Юзеф-Лавочник», хоть кроме его магазинчика подобные, и даже богаче, были по всему городу.

Но Миан не зря с первых своих дней на базаре присмотрел себе именно его лавку. Этот старик славился своей хваткой и умением во всём искать выгоду. Он жил торговлей, общением с людьми, жил своим магазином. Он, словно хамелеон, менял личины под интересы покупателей — для детей он был добродушным дедушкой, для старух — потешным молодящимся старичком, для озадаченных мужей, которых жены послали за тканью, назначение и название которой уже давно для них покрылось мраком — сочувствующим мудрецом, понимающим их с полуслова: «Тсс! Я знаю, что ей нужно…»; для одних — заискивающим трусом, готовым распластаться на пороге (ибо бывают и такие напыщенные индюки), для других — грубым и меркантильным мужчиной, нацеленным лишь на выгоду (ибо есть и те, с кем всегда нужно переходить прямо к делу, а не тянуть кота за хвост). И у каждого из них была своя легенда и история, скрашивающие время примерки и выбора. А Миан всегда лишь сидел и с интересом наблюдал за всем — его жизнь в лавке была как театр. Наблюдал, как приходили богатые и бедные, как прогонялись нищие, как для тех, у кого набит кошелек, приносились из темного закутка склада самые мягкие ткани, как в руки прямо с прилавка отдавались выцветшие, мятые вещи не имеющим такого кошелька. Он любил, спрятавшись с ворованной едой, смотреть, как Лавочник мельтешил между стеллажами, нахваливая товар покупателям, как переругивался с соседними старьевщиками, клялся и божился, что более низких расценок в мире и быть не может.

Миан наблюдал и теперь, жуя кислые яблоки, которые стянул из садика рядом с приютом.


— Я узнала, что у тебя, барахольщик, продаются редкие виды ткани, которые стоят огромных денег, — леди обвела магазинчик презрительным взглядом. — Я хочу себе роскошный материал для платья! Дай мне легкую ткань, да покачественней. И подороже! И тогда я смогу в пух и прах унизить мою безмозглую швею. Неси!


Оценив, видимо, для себя лавку Юзефа, она начала высматривать более состоятельные лавки дальше по улице. Лавочник расплылся в подобострастной улыбке и, не оборачиваясь, махнул рукой. Нельзя позволить чему бы то ни было завладеть вниманием этой дамы!


Миан оставил свои яблоки и сорвался с места, делая на ходу собственные выводы: «Железные леди, похоже, на то и железные — не потеют». А старик затянул свою старую басню — как в наше время трудно добыть такие заморские товары, как эти. Миан принес связку, отмеченную Юзефом как «особенная». Это означало, что такие ткани будут продаваться по высшей цене.


Женщина уже нетерпеливо тянула навстречу свои костлявые длинные, увешанные перстнями пальцы.


— Что это такое? — она одну за другой начала раскидывать товар, принесенный по ее запросу. — И это всё, что у тебя есть? Ты уверен, что это не половые тряпки?


Старик, внимательно рассматривая леди, сосредоточенно теребил редкую бородку. Миан спрятался обратно под прилавок, обложился ворохом цветных обрезков и продолжил грызть яблоки, исподтишка наблюдая за разыгрывавшимся спектаклем.


— Глупо! Некрасиво!


— Слишком просто! Слишком броско, за кого вы меня принимаете?!


Старик находился в полном замешательстве, стоя и нахмурив брови. Леди, определенно, не подходила ни под какие его стандарты, его уловки не работали. А она тем временем продолжала бушевать.


— И за эту тряпку ты дерешь так дорого?


— Как тебе не стыдно! Я обязана поставить на место эту дрянную девчонку. Где моя ткань?! — нетерпеливая женщина разошлась и в ярости швыряла вещи.


Старик уже заикался и болезненно оглядывался на других продавцов, со злорадством оглядывавших горы

тряпья. В адрес женщины из глубины толпы послышалось приглушенное хлопанье, словно в издевку над торговцем.


— Почему же? Есть один экземпляр именно для вас… очень редкая ткань… для такой леди, как вы, я сделаю специальную скидку… Я иду вам навстречу — это очень выгодное предложение, вы не откажетесь!


И Юзеф с поклоном преподнес сложенное полотно этой змеевидной женщине, будто какую-то реликвию. Развернул.


Изгибаясь, шелка легко скользнули на прилавок, будто огонь пробежался по нитям, и те засверкали, как струны. Словно магнитом ткань притягивала солнечный свет дня, излучая свой. Багровая кровь лилась с рук продавца на прилавок и, постепенно окрашиваясь в цвета позднего рассвета, с прилавка спадала уже янтарная, будто драконья чешуя. Но стоило провести рукой по чешуе, и она отливала зеленым, морским цветом, напоминая блеск кошачьих зрачков в темноте. А волнами по полу, в тени окружавших людей, стелилась черная ночь, в глубине которой сверкали звезды — камни — будто алмазы, накрепко вшитые в нити, млечным путем устремляясь по точеным изгибам тканого небосвода…


Артефакт, насчитывающий сотни лет. Знатоки отдали бы полжизни за это…


Миан резко оживился: «О, неужели? Неужели та самая?».

Ткань, которую Юзеф выкупил за огромные деньги, которая действительно стоила тех сказок, стравливаемых им своим соседям! Он показывал ее всем местным торговцам, но ни за какую плату не соглашался продавать свою ценность, ведь переливы этих позолоченных нитей на чешуе, будто бы сплетенных из драгоценных камней, кровавое переплетение тончайших кашемировых узоров, порожденных нечеловеческой рукой, кисейная легкость этой бархатной ночи вызывали такую дикую зависть в их глазах.


И он хочет продать «Небесный шелк» этой старой калоше?! Настолько дешево стоит твоя репутация?! Он спятил!


Миан вспомнил, как после удачных поездок старик, задыхаясь и страшно вращая глазами, скакал по лавке с бешеными криками: «Одеяние Богов! Ангельский дар! Я избран!». Но когда мальчик пришел к торговцу, Небесный Шелк уже как несколько месяцев был его реликвией. Не сразу он решился открыть его мальчику.


Что же тогда с ним было, когда он приобрел это чудо? Вероятно, будучи тонким специалистом, он был на грани сумасшествия.

Еще Миан вспомнил, как он приносил тщательно укрытое сокровище рано утром, прятал, а вечером уходил с торговой улицы самым последним, унося ее. Миан был уверен, что он и спит, положив ее в изголовье кровати и накрыв отполированным стеклом. Быть может, он на этот кусок материи и молился…

Еще вспомнил, как часто старик затевал игру в разные виды полотен, что были самыми ценными в его лавке — иностранные, заморские, горные, из нитей паучьих и тутовых.

Конечно, Миан ничего не знал. Его познания ограничивались сиротскими тряпками. Лишь бы в них не было холодно зимой — а остальное не важно.

Тогда Лавочник начинал хохотать над ним и, выговаривая непонятные заклинания, совать ему в руки редкие образцы — одни скользили, словно змеи, другие своим окрасом будто обжигали руки жаром пустыни — настолько были яркими и слепили глаза, третьи были настолько тонки и невесомы, что их целиком можно было собрать в кулак, так, что начинали скрипеть на пальцах, свернутые в несколько слоев. И смеялся: «Смотри же — и запоминай! Викунья! Кашемир! Аксамит! Алтабас! Атлас! Грогрон! Дамаст!..»

О, Небесный Шелк! И он хочет его продать? Старик сходит с ума! На кого он оглядывается, чего боится?


Дама заинтересованно склонилась над «небесным шелком». Придирчиво осмотрела, ощупала, встряхнула материю. Ветер приподнял материю над землей, пронесся по складкам чешуи, подставляя камни солнечным лучам. И солнце вновь заиграло на золотой паутине полотна, Млечный Путь обнажил сверкающие звезды.


Толпа заколыхалась, в глазах бедняков застыл суеверных восторг, а окружающие торговцы судорожно заскрипели зубами, сжимая кулаки — как бы не опозориться и не схватить хотя бы краешек чудесного шелка, не потрогать на ощупь, не поднести к глазам… М-м-м-м… Юзеф замер в предвкушении, ожидающе вытянулся.


— Как же вычурно! И какой циркач будет носить такую одежду? Из этого невозможно сшить что-то толковое! Ты хочешь выставить меня на посмешище? Знаешь ли ты, кто я такая?! — наконец вынесла она свой уничтожающий вердикт и возмущенно выдохнула. — Да ты обманщик! Я разочарована.


Яростно сверкнув глазами, она надменно отвернулась и отправилась прочь. Соседние прилавки содрогались от хохота. Старика трясло – сокровище всей его жизни было предано осуждению. Если бы ему вновь предложили купить эту ткань, но только со всей лавкой вместе, то он бы вновь скупил все свои товары ради нее одной. А Миан был глубоко поражен поступком этой ведьмы. Да, она не купила Шелк, как он и хотел, однако она посмела унизить Юзефа! «Ах, уходишь? Ну, получи же, мерзкая змеюка!» — думал он.


— А мы и не продадим такой обезьяне, как ты, наши лучшие образцы! Мы их тебе даже и не показывали, поганая ворчунья! — Миан вскочил, вздернул какой-то более-менее аккуратный отрез из стопок одежды, служивших ему убежищем, и запрыгнул на прилавок. — Потому что ты глупая и не разбираешься в этом!


Он начал размахивать тряпкой. По полу покатились яблоки…


— Да как ты смеешь так ко мне обращаться, бесстыдник?! — женщина негодующе обернулась.

— Невежда, невежда! Эти ткани слишком хороши для такой кикиморы! — продолжая издеваться, Миан наигранно засмеялся.

— И чем же они хороши, глупец?

— Она обработана специальным фруктовым эликсиром, а сотни мастеров вручную работали над тем, чтобы этот материал подходил совершенно всем! Но такой уродине, как ты, он не подойдет. И для вас она слишком дорогая! — Миан вдохновенно сочинял, захлебываясь от волнения и путаясь в обращениях, со всех сторон его пожирали любопытные взгляды, а ноги тряслись, как ему казалось, так, что вместе с ним должен бы трястись и сам прилавок и что толпа давно бы уже должна была поднять его на смех, заметив эту слабость.


— Лжешь! — богатая крикливая особа привлекла внимание всего торгового квартала.


Довольные унижением товарища торговцы уже считали эту битву законченной, но со всей округи на «Небесный Шелк» сбегались поглазеть все знающие толк люди, просто зеваки, дети из сиротских домов, и тут внезапно появляется еще одна небывалая ткань работы неизвестных талантов. Невиданная сенсация! Спектакль еще не окончен.

Сегодняшний взрыв событий на улице привлекал все больше людей. Эмоции людей зашкаливали, толпа толкалась у облезлой лавчонки, казалось, не заслуживавшей такой бурной славы. А над ними возвышался Демьян, который увидел теперь всю улицу, заполненную людьми так, что ни камня площади не было заметно, и он понял, насколько дорого обойдется Юзефу поражение в этой схватке… Ответственность за дальнейшее будущее дела Юзефа в эту минуту полноценно переходила на голову мальчика.


— А вы проверьте! — Миан, чувствуя себя героем, а оттого всё больше горячась, еще раз взмахнул огромным отрезком перед лицом леди.


Та схватила лоскут, начала его тянуть, обнюхивать, еще раз переспросила цену.

— Да… Материал действительно источает аромат. И это достаточно дорого… Но почему же эта ткань так похожа на обычную, хоть и качественную, тряпку?


Лавку окружили сгорающие от любопытства продавцы, во всеобщей пыли и суматохе никто ничего не мог рассмотреть, но всем было ясно, что вершится необычная сделка. Юзеф впал в ступор, отдаваясь во власть обстоятельств.


— В-всё верно! Особенность таких тканей — легкость и простота. Они подчеркивают естественную красоту тех женщин, которые их носят. Неудивительно, что создание такого эффекта столького стоит! — Миан был удивлен — уроки лести от Юзефа не прошли даром. Мальчик чувствовал себя безумцем, но его поддерживал всеобщий слепой восторг. Такой, когда люди, уставшие от однообразия, готовы ради интереса поддержать любое безумие, лишь бы было весело, лишь бы растрясти свою жизнь.


— Что ж, раз вещь так дорога, значит, она действительно того стоит… Нет ничего, что я бы не смогла купить! Глупая Ванда… Посмотрим, кто окончит наш спор победителем. Беру!


Внезапно галдеж прекратился. В гробовой тишине дама сунула большой сверток с покупкой человеку, незаметно выскользнувшему из толпы, и зацокала прочь. Тень последовала за ней. Вокруг были раскиданы дорогие тряпки, огнем горели волны отвергнутого Небесного Шелка, а на полу лежали побитые ворованые яблоки, по-прежнему источавшие свой аромат…


Толпа расступилась вдоль всей улицы, пугливо давая путь той, кто имел больше власти, чем кто-либо здесь. И опытные торговцы видели, что Леди купила лишь искусно замаскированную тряпку, но никто ничего не сказал. То ли все боялись сказать правду и расплаты за неё, то ли промолчали, уважая безрассудность Миана, то ли уже устали от этих диких эмоций и хотели закрыться обратно в свою скорлупу от этой бурлящей, грязной толпы.

Секунды, провожая гостью, толпа простояла неподвижно и вдруг вновь ожила, поплыла:

— И действительно… Человек «торгаша» — наш человек! Эй, паренек, ты кто будешь? — наконец одобрительно загудели люди. Новость дошла до самых крайних областей рынка, полнясь и обрастая фантастическими сплетнями — мальчик, ставший в считанные минуты героем дня, продал грязную тряпицу какой-то шишке за неслыханные деньги. — Да кто ты такой?!


Старик Юзеф выступил перед толпой, гордо выпятив грудь и защищая этим мальчишку от головокружительных похлопываний, ощупываний и дружеских толчков, вытянул, ограждая, руки, и сказал: «Это наш Демьян! Этот парниша — Демьян, и с этого дня он мой полноценный работник!», — впервые назвав его полным именем.


Слова его были заглушены взрывом хохота:

— Демьян? Ха-ха-ха!

— Тот оголец со шрамом?

— А теперь будешь Демьян-Со-Шрамом! Хо-хо-хо!


Так, благодаря одной сделке, Миан спас бизнес Юзефа и получил работу. Теперь его все узнавали и звали «Демьян–Со–Шрамом». Наравне с торговцами, он стал самым младшим, полноценным участником этого бурлящего омута жизни под названием «Торговля». У него появились деньги, заработанные собственным трудом.

Теперь еще больше он рвался отправиться отыскивать Ситу, ибо девочка будто в воду канула.

Но Лавочник не спешил, он был очень горд своим хитрым работником. Он поручал Миану всё более важные сделки, а сам с каждым днём становился всё бледнее и слабее.

Всё это невозможно было не заметить тому, кто очень хорошо его знал. Того будто грыз внутренний червь.


***


Спустя пару лет работы парень решился узнать настоящую причину.

— Вы не довольны мной? Я что-то не так делаю? — Миан не понимал, что творится с бойким торгашом.

— Нет, ты очень трудолюбивый и ответственный… — он явно что-то недоговаривал.

— Может, вам нехорошо? Вы больны? Вас что-то терзает? — хоть Юзеф и был человеком уже преклонных лет, однако обладал цепким умом и крепким здоровьем, которым позавидовал бы любой мужчина в расцвете сил, — я могу вам чем-нибудь помочь?


Миан, не осознавая причину, почему-то всегда чувствовал себя провинившимся перед этим человеком. За то, что, несмотря на упадок своей торговли, он взял мальчика на своё попечение, воспитывал его, давал деньги? Почему из всех людей на этой улице именно он заметил его, пожалел? Миан чувствовал себя обязанным, но в то же время был благодарен за такой подарок судьбы.


— Помочь? Мне? А разве тебе самому не нужна помощь? Ведь ты ищешь очень важного для тебя человека, — он задержал на парне свой тяжелый взгляд, будто сомневаясь в последующих словах. — Хотя ты прав. Кое-что действительно уже давно меня тревожит, и я думаю, что ты можешь мне кое в чем помочь».


Помнится, Миан тогда был очень рад наконец-таки узнать, что так сильно волновало хозяина.

Но причина оказалась более чем странная… И Миан, выслушав его, не смог сдержать смех: «Как так?! Вы же торговец!».

Глава четвертая. Мы знакомы?

Заросшая дорога. Единственная тропинка, которая ведет мимо одинокого во всей степи особняка… Кругом один ковыль, далеко на горизонте золотыми волнами изливается пшеница. Ни леса, ни деревца не растет, будто кругом травяная пустыня.


Как здесь свободно! Но как одиноко. Даже дому, наверное, тоскливо стоять здесь целыми десятилетиями.


Миан злился.

«Из-за этого спятившего старикашки мне пришлось потратить на чертовы поиски весь день, а теперь я должен терпеть это?!» — Миану приходилось продираться через травы с завернутым тюком ткани, — «он, видите ли, боится путешествовать в одиночку! И он называет себя успешным человеком?! Ах! Ах! Думаешь, я поверю твоему“Понимаешь, дороги заброшены и в ужасном состоянии, а значит, поездка займет немалое время и лишит меня прибыли в начинающийся сезон продаж»? Ни слову не верю! Старая гиена… Сколько же тогда небылиц ты стравил своим покупателям? Ох, черт, репейник…»


Он хорошо помнил, что сегодня у Ситы день рождения, помнил, как водили хороводы в сиротском доме. Детей много, у некоторых праздник был в тот же день. Именинникам давали сладкое, уступали место в столовой, им можно было не убираться вместе со всеми и на учебе в интернате не выходить к доске. Сладостями Сита всегда делилась с Мианом, и они всё равно убирались вместе.

И где же его носит в этот день? Он шатается по совершенно однообразным холмам, путаясь в зарослях, и пытается хотя бы не заблудиться в них!


«Опять зацепился… Да гореть в аду этим колючкам!»


Наконец он стоял перед этим домом, напротив забора из витого железа, обросшего плющом и лозами, отмахиваясь от бурьяна. Можно ли ему войти? Он беспомощно цеплялся за свой тюк.

Тогда строение казалось ему величавым дворцом, от страха перед роскошью сводило живот.


Лавочник попросил его отнести гостинец своему очень дальнему другу, жившему в полях между деревнями.


«Так и быть, я разрешаю тебе немного задержаться там и передохнуть от долгой дороги. Старик он гостеприимный, всем поможет, хоть и постоянно в разъездах из-за своей работы», — так Юзеф и сказал, пряча глаза, а потом, сунув в руки гостинец, выдворил его из дома, буркнув: «У него есть маленькая дочка, я надеюсь, ты составишь ей компанию вместо меня, ведь я так давно уже с ней не играл…»


Дверь открывают дворецкий и худая рослая девушка. Они выжидающе смотрят на него, будто с опасением.

— Добрый день. Позвольте узнать, кто вы?


Так болит сердце, и живот сводит ещё сильнее. Что же делать? Страшно! Быть может, притвориться садовником? Провалиться сквозь землю!


Демьяну хотелось спрятаться, но ему предстояла важная миссия — не опозорить Юзефа перед его другом и передать ему посылку. Однако в голове сами собой роились планы побега. Например, признаться этой незнакомке в давней тайной любви, сунуть подарок и сбежать… Ведь так адресат все равно его получит…


«Просто скажи, просто скажи. Они всё поймут. Он сказал сделать так, это ведь просто. Ну же!», — уговаривал себя Миан.

— Я… от… я от… Юзефа… Торгаша, — каждое слово давалось так тяжело, будто весило несколько тонн. А ноги дрожали, будто все эти тонны ложились прямо на него. «Торгаш»? Серьезно? Что он только что сморозил? Это же прозвище! Это вырвалось по привычке. Они не странно смотрят на него? Конечно же, это было глупо! Он не подозрительно выглядит? А что, если совет Юзефа не сработал?


Недоверчивые лица стражей посветлели, они переглянулись. Сработало…

— Вы, вероятно, к госпоже Инессе? — осенило старика, — так как хозяин временно отсутствует…


«Ну, раз его ненаглядного друга нет, «в разъездах», так сказать, то давайте и к Инессе, чего уж там… К жене так к жене, или кто она там ему?», — думая так, Миан осторожно кивнул и перешагнул через порог. Ему в любом случае нужно было исполнить поручение.


Старик одобрительно выдохнул и улыбнулся.

- Таечка, проводи гостя.


Девушка, услышав это, встрепенулась и понеслась вглубь темного, мрачного коридора с криками: «Госпожа! Госпожа Инесса! Гости! К вам гости!».

Ее движения были резкими и проворными, она напомнила Демьяну поджарого гепарда. Её голос был странно звонким для этого хмурого, погруженного в бездействие дома, пугал своей звучностью в окружавшей тишине. Кто же знал, что он так привыкнет к этому голосу? И к звукам этого дома?


Старик почтительно посторонился. Миан в замешательстве переваривал ту реакцию, которую произвело одно лишь его имя: «Эй, Юзеф, да кто же ты такой?»

Чтобы такого, как Миан, пустили в такую роскошь? У него сейчас нет нимба над головой, нет?


Дворецкий поклонился и указал рукой по направлению, куда убежала помощница.

— Вы уж простите дочь за такое бурное приветствие. Она у меня расторопная, такая живая, что на целую толпу энергии хватит.


Миан был не на шутку напуган таким радушным приемом.

«Да нет, что вы, я просто проходил мимо, устал. Решил отдохнуть. Не обращайте на меня внимания!», — так Миан и хотел сказать, ведь его совсем не прельщала перспектива представления некой Инессе. Наверняка какая-нибудь злая старая кикимора, кричащая на работников. Или подменяет мужа, или же его секретарша, или комендантша. И имя жуткое…


А ему уже открывают последнюю в коридоре дверь, перед которой вместо порога — покатый подъем, а рядом на деревянной дощечке в ряд висят маленькие колокольчики…


«Соберись! Будь мужчиной!», — Миан достойно поприветствует эту «Кощею»… Фантазия рисовала ему всё новые и новые картины. Госпожа Инесса уже представлялась ему ссохшейся старухой, с горбом под потолок… этакой угловатой и костлявой… Ситой?


Ситой?!


Демьян зажмурился.


Комнату заливал закатный свет из огромного окна. Плотные шторы были отодвинуты, тяжелыми складками лежали на полу, окно распахнуто настежь. На полу колыхались ворвавшиеся в комнату листья, солнце светило сквозь листву раскинувшихся за окном деревьев и их тени плясали на стенах, по ковру носились блики. Вся комната как будто шевелилась, плыла и развевалась.


А посреди этого леса… сидела Сита… Ухоженные пышные волосы аккуратно ниспадали с плеч белоснежными волнами. Её кожа была бледна, синеватые прозрачные кисти безжизненно свисали с ручек кресла. Её глаза, опушенные белесыми ресницами, были прикрыты. В выглаженном, легком белом платьице она была такая тонкая, и… будто бы не от мира сего. Такая маленькая в этой высокой пустой комнате, среди неистовой зелени, яркого света такая слабая, словно призрак.

И чем большими красками она была окружена, тем больше казалось, что ей здесь не место.


— Кого вы на этот раз сюда притащили? — не двигаясь, грубо отозвалась она. Когда же твой звонкий голос успел стать таким глухим и тусклым, Сита?


Она сидела в инвалидном кресле, и теперь Миан всё понял. Во всём этом виноват он.


— Да никого. Я сам сюда пришел, — бодро отвечал он, боясь выдать дрожь в голосе. Всё смешалось, и он теперь вообще не понимал, что происходит. В голове путалось столько вопросов, что ум решил сдаться и целомудренно отключиться, дабы не перегреться. Столько вопросов о Юзефе и о Сите… или Инессе?.. Об этом доме и о том, что он сейчас видит перед собой. Не сон ли это?


— Если ты нищий, то бери, что ты хочешь, и убирайся, — Инесса отвернулась к окну и подставила своё лицо ветерку.

— Унести отсюда то, что я хочу, я не смогу.


Он прибыл сюда по поручению Юзефа. И всё это время он искал Ситу, чтобы извиниться перед ней и во всём признаться. И вот он здесь. Однако Ситы он здесь не нашел. Он не мог ничего ни сделать для нее, ни что-то сказать. Ей не было не до кого дела. У неё был такой отстраненный вид, что Миан с болью раздумывал, сколько же она была одна. Он даже не видел перед собой человека.


А если он расскажет, что он тот самый Миан, что во всем виноват? Если она рассердится… и возненавидит его?


Инесс молчала, занятая внутренними мыслями, не отражавшимися на ее окаменевшем лице.

«Ну и пусть! Уж лучше пусть она хоть что-нибудь чувствует, чем будет живым привидением!»


Ветерок легко колыхал пряди ее шелковых волос, гладил бледные скулы.


Но если она ничего не почувствует, ничего ему не ответит? Вдруг она его не помнит? Это ещё больнее!


«Сита, я знаю, у тебя доброе сердце! Ты разрешила мне унести отсюда то, что я хочу. Но кроме тебя мне больше ничего здесь не нужно. И я верю, что ты — это до сих пор ты. Такая же добрая, мягкая и веселая Сита, которую я помню», — шептал про себя Миан.


— Я торговец тканями, — Миан решил начать издалека.

— А мне ничего ни от кого не нужно, — перебила Инесса, всё также не отворачиваясь от окна. Она была так холодна и недружелюбна к нему!


Нет. Он ничего ей не расскажет. Ни то, что он — её лучший друг, ни то, что всё это время он думал лишь о том, как бы вновь её увидеть, и сколько пережил за это время, чему научился, как сильно скучал. Он не имеет на это право из-за вины. Он не скажет, кто он, и кто она для него, потому что боится услышать ответ. Или вовсе его не услышать.


— Я от Юзефа, — коротко бросил Миан. Верно, в ход идет тяжелая артиллерия.


Инесса заинтересованно вскинула голову, повернулась к Миану, по привычке раскрыв прозрачные глаза, свела брови. Парень остолбенел. Внутри него кровь будто внезапно остановилась и налилась свинцом, сердце стало таким ледяным, что схватывало дыхание. И слезы, казалось, тоже леденели, застилая ему глаза.

Она была слепой.


Он глядел на нее и постепенно осознавал, что же действительно произошло с ними в тот страшный день.


Но девушка не видела волнения и растерянности парня, ее окружала пустота. Однако, как и другие люди, лишенные зрения, она могла это чувствовать, и, понимая, что должна нарушить эту неловкую тишину, сама решила продолжить разговор и отвлечь его от неприятных для неё же самой мыслей:

— И кто же ты?


Все-таки это сон. Миан отказывался верить, что всё это время Сита жила вот так. А он не знал об этом. Завидовал ей и не знал, как страдала она сама. Сколько раз он представлял свою встречу с подругой, воспроизводил их разговор. А теперь он стоит напротив неё и молчит. Это лишь еще одна фантазия.


А если это сон, значит, он сейчас может сделать всё, что захочет, значит, в его распоряжении все время этого иллюзорного мира. А когда он проснется, то опять каждый день будет работать с Юзефом и пытаться найти настоящую, живую Ситу…


— Меня зовут Демьян, и я пришел сюда по поручению Юзефа, — решился парень. Теперь его зовут Демьян, и он не тот легкомысленный мальчишка, что был раньше. Может, все и будет по-прежнему, когда он проснется, однако пока он хочет ещё побыть в этом сне и поговорить с ней. — Я принес от него посылку.

— Подарок мне на день рождения, значит? Давно он обо мне уже не вспоминал. Почему не пришел сам?


«Точно. У тебя же сегодня день рождения… это я помнил. А еще я вспомнил, что твое полное имя — Инесса. Но вряд ли ты вспомнишь моё имя, ведь я себя так никогда не называл. Для тебя я был просто лучшим другом Мианом», — думал Демьян. — «У него есть маленькая дочка…бла-бла-бла.… У него. Дочка. Ещё и маленькая. Ах ты, старый пень. Ты всё знал и молчал!»


— Он боится путешествовать в одиночку, — отвечал вслух Демьян, чувствуя благодарность за то, что Инесса спокойно продолжала разговор, не обращая внимания на его замешательство.

— Боится путешествовать? Нет, он просто боится, вот и всё! — девушка глухо засмеялась, продолжая издеваться.


Она хотела напугать его, чтобы он ушел. Она знала, что думают о таких, как она, эти грязные, как ей казалось, чужие мысли душили её. Она отвлекла Демьяна от них, чтобы ей самой не стало скверно, и теперь хотела, чтобы он оставил её в покое.

Ну же, почувствуй к ней отвращение, ты же не хочешь общаться с такой, как она, а она не хочет общаться вообще ни с кем! Поэтому уходи! Терпеть в своем обществе человека, который может видеть и делать то, чего ты никогда уже не сможешь, но опустившегося до разговора с тобой, так противно! Прочь!


— Что тебя с ним связывает? — настойчиво продолжал Демьян. Он решил воспользоваться разрешением Лавочника и задержаться здесь даже дольше, чем тот мог рассчитывать и чем планировал сам парень.

— Для чужого человека, которому и так сделали одолжение, впустив в этот дом, ты невероятно назойливый — устраивать хозяйке допросы… Ничего не связывает! Совершенно… ничего.


— Ты такая молодая, но уже владелица дома, — осторожно произнес Демьян.

«Ну же, Инесса, расскажи мне хоть что-нибудь!», — мысленно молил он, пытаясь пробудить в ней хоть частицу живой души или хотя бы вывести ее из себя.


— Верно, — Инесс уже начинал надоедать этот бессвязный разговор. — Ах да! Насчет дома. Знакомьтесь — комната, в которой я повзрослею, состарюсь и умру. И человек, которого я не знаю и не имею ни малейшего желания знать, — и она безразлично откинулась на спинку кресла, давая понять, что больше не желает продолжать разговор.


Демьян дернулся. При словах «человек, которого я не знаю», его будто полоснуло ножом. Он для неё не больше, чем незнакомец.


— Что ж, не очень приятно познакомиться, — заключил Демьян.


Наконец он понял, что все это время, как дурак, стоял рядом со свертком, который выпал у него из рук, когда он вошел. Внутри было завернуто виссоновое полотно. Довольно дорогой подарок, и даже ценный. На такой потратиться не каждый решится, особенно Юзеф. Особенно для почти чужого человека. Кто же ты все-таки такой, Юзеф?

Это очень странно. Но, конечно же, не страннее, чем вся та ситуация, в которой оказался Демьян. На тканом холсте была изображена древняя картина, какую можно встретить в старых храмах. Точнее, её фрагмент: пылающий огонь, пред которым преклоняются люди. Парень не понимал значения этой сцены.


Он подошел к Инессе и положил сверток ей на колени. Спустя несколько лет он наконец так близко к ней. Но как он может выразить свою боль и радость?


— С днем рождения, — только и сказал он. Ему было грустно.


Она не ответила. Медленно развернула дорогое полотно, коснулась ладонями, пробежалась тонкими пальцами по нитям. Тебе ведь всегда такое нравилось, да, Инесса? Такие старинные вещи? Знал ли старик об этом, или снова просто совпадение? Да, Демьян часто с вдохновением рассказывал, какая она — Сита. Но из тысяч потерянных детей… как ты догадался, кто она?


— Спасибо, — тихо сказала девушка через некоторое время. — Но кому они поклоняются?

— Огню, быть может? — ответил Демьян. Это же очевидно.

— Разве? — Несс с сомнением склонила голову. Казалось, она хочет что-то сказать. Но потом, видимо, передумав, она опустила ее еще ниже и прижала полотно к груди.

«Как бы то ни было, но ты не могла полностью отречься от себя и своей жизни. Все еще есть то, что тебе дорого, то, что ты хотела бы беречь и ценить…», — с надеждой думал парень.


Так они сидели ещё долго в полной тишине, лишь изредка перекидываясь обрывками фраз. Каждый молчал о своём. Каждый мечтал, казалось бы, о несбыточном. А оно было рядом.

Но им нужна была эта тишина, то особое одиночество, когда жалость к себе переполняет все твое существо, но ты ощущаешь чье-то сочувствие, чью-то молчаливую поддержку, и тишина становится не такой тягостной и приобретает особенный смысл.


Он вышел из её комнаты поздним вечером, когда солнце уже село и холодный ветер подул в раскрытое окно. Парень закрыл окно, так как Инесс сама не могла этого сделать, напоследок оглянулся и обвёл взглядом всю комнату. Низкая кровать, чтобы Инессе легче было на неё забираться. Массивный стол, совершенно пустой. Впрочем, как и вся комната — голые стены, шкаф, тусклый свет. Инессе ничего не нужно было. Зачем нужен свет в комнате, где живет слепая? Для слуг там и днём светло, а большего они не замечали, хоть и души не чаяли в своей госпоже. Лишь на одной стене теперь висело на всю ширину полотно из виссоновой ткани. Люди, бьющиеся на земле в поклонах, и кольцом бушующее вокруг них неистовое пламя.


В высокой гостиной, со вкусом и величественно отделанной, его встретила уже знакомая ранее помощница Тая. Надев свои очки, в строгом черном костюме, состоящем из жакета и блузки с длинными узкими рукавами и столь же узкой юбке по колено, она выглядела намного старше мальчишки. Её внешность будто выдавала в ней человека, который всё обо всех знает, не прилагая, казалось бы, никаких к этому усилий, всё привыкшего держать под контролем.


Таисия открыто улыбалась ему.

— Вы уже уходите? — с сожалением спросила девушка. — Солнце уже село, а добраться отсюда до дороги ночью почти невозможно (что Демьян вполне себе представлял после дневного марш-броска по полям). Вы можете заблудиться! К тому же, это небезопасно, — она бросила беглый взгляд вглубь коридора, где находилась дверь Инессы. — Говорят, несколько лет назад недалеко произошел несчастный случай…


Демьян отвел глаза, чтобы сдержать скептическую ухмылку и не обидеть этим Таю. Парень понимал, что такому, как он, необходимо найти союзников в этом доме. А портить отношения в первый же день — не лучший способ сблизиться с Инессой.


— Я помню, — коротко кивнул он, прерывая ее излияния, — похоже, вы не оставляете мне выбора, — Демьян улыбнулся. — Надеюсь, у вас найдется для меня комната и лекарства?


«Несчастный случай… — думал Демьян, идя вслед за помощницей по витым лестницам и широким коридорам, специально подстроенным под инвалидную коляску, — Если бы вы знали, Тая, насколько были близки к истине, говоря мне такое…»


И если бы только сам Демьян знал, насколько от этой истины был далек…


В ту ночь, ежась на пышной кровати с балдахином, Демьян задавался вопросом, как он мог так самоуверенно разговаривать с людьми, что встретил здесь. Ведь только переступив порог, он не мог пошевелить ни единой клеточкой, но, увидев Инессу, понял, что не один чувствует себя не в своей тарелке.

Сита тоже была одинока. А когда находишь родственную, похожую на твою, душу, то на сердце сразу становится чуточку теплее и спокойнее.


«Мне сегодня приснился очень странный сон, Сита. Надеюсь, тебе снятся такие же мирные, безмятежные сны», — думал он в ту ночь.


В следующие дни Демьян приходил вновь и вновь. Снова его встречали и Тая, и Ефим, и Инесса. Его ждали. Его были рады ждать. Хоть ранним утром, хоть поздней ночью. А когда у человека есть дом с любящими его людьми — большего счастья и не надо.


Далеко не сразу парень нашел общий язык с замкнутой пятнадцатилетней девочкой. Не сразу смог ей помочь.

Но вскоре унылая комната Инессы перестала быть такой пугающе огромной и отталкивающей. Друзья вместе стремились сделать ее самой уютной в особняке. Серость стен была завешена картинами, пергаментом, затянута дорогими персидскими коврами, ибо Инесса, как наследница, могла себе это позволить. Ножки стола были изрезаны орнаментами, а дверцы шкафа покрыты рисунками масляной краски, потому что Инесса хоть и не могла видеть, но тактильный мир был для нее открыт.

Демьян нисколько не ограничивал девушку в познании окружающего мира, ведь она наконец-таки снова захотела жить. Под его неусыпным и неутомимым контролем она сажала цветы и подвешивала горшки на стены, как кашпо, потому что ставить их на пол или подоконник было опасно для самой девочки. По той же причине на пол не стелились пышные ковры и не ставились лишние предметы, о которые можно было по незнанию споткнуться или которые мешали бы проезду инвалидной коляски.

Особняк расцветал вместе с хозяйкой.


День пролетал за днем, год за годом, сон за сном. От встречи до встречи, казалось, проходила вечность. Болезни, приступы и разрушающая жалость к себе и своей судьбе отошли на задний план. Теперь их вечера были наполнены друг другом, дни проходили в постоянных разговорах. Все друг о друге зная, но даже не подозревая об этом, они вновь становились самыми близкими друг другу людьми.


И вновь он торопится в этот дом, в эту комнату, к этой девушке, ведь всё это оказалось не сном.

Глава пятая. Пробуждение ото сна. Реальное время.

Этим утром Демьян проснулся от зудящей боли в руке. Странно… Почему сегодня лавка Юзефа так пахнет лекарствами? Старик! Ты решил на старости лет заняться контрабандой?


Но что же он делает в лавке, если засыпал в выделенной ему комнате в доме Инессы?


Все верно, он в своей комнате. Но этот холодный, щиплющий запах… Дворецкий решил продезинфицировать комнату?


«Ты, Ефим, конечно, герой, но зачем же делать это, пока я всё еще здесь? Хочешь меня выпроводить? Я тебя ничем не обидел, нет?» — думал Демьян, щуря глаза. Прямо на него падал свет из окна. Это слепило и ужасно раздражало.


«Ещё и шторы раскрыл… явно не с той ноги встал!», — Демьян начинал злиться, и, чувствуя, что тот стоит рядом, решил спросить:

— Зачем ты принес сюда спирт, Ефим?


Глаза постепенно привыкали к свету, он понял, что ошибся и белое существо, стоящее рядом с ним — далеко не дворецкий. Длинные светлые волосы, узкое платье… Инесса сама решила его разбудить и приехала к нему в комнату? День прожит не зря!


Однако ему казалось, что что-то всё-таки идет не так.

— А где твоя коляска, Инесс? — спросонья спросил он, приподнимаясь на локте.

— Вам в таком состоянии лежать бы и помалкивать! — одернула его Инесса, покачав головой. — Подумать только! В таком-то юном возрасте — и с месяц в коме пролежать…


Перепугавшись от неожиданного ответа, Демьян рухнул на подушку. «Не Инесса. А жаль», — пронеслось у него в голове, хотя сам он еще не хотел вдумываться в то, что происходило вокруг него.


Он опустил взгляд. Девушка стояла рядом с кроватью. И длинных светлых волос у нее не было. Зато был длинный белый халат. А еще ноги. Хорошенькие и здоровые ноги, в этом Демьян был уверен, так как они вполне уверенно ходили по комнате.

«Определенно, это ноги», — подумал Демьян, еще не проснувшись, и потому уставился на них. — «Но ноги мне совсем не знакомые… Откуда они здесь взялись?».


Поняв, что пялиться на чужие ноги все же бестактно, он отвел глаза и начал осматривать комнату. Это была больничная палата.


— Вы, думаю, переусердствовали с некачественным алкоголем, молодой человек. Из-под полы достали? — с укором спросила девушка, сердито запахивая свой халат. Нескромный, как ей показалось, парень начинал её напрягать. — После того, как Вы пришли в себя, Вы постоянно кричали «распродажа!», ругали какого-то «старика» и поздравляли кого-то с днем рождения!


Абсолютно проигнорировав ее слова, Демьян устало закрыл глаза, пытаясь вновь уснуть, чтобы оказаться рядом с ней. Но каждый раз пульсирующая боль возвращала его в действительность, в эту палату к монотонному ворчанию сестры.


— Напугали здесь всех больных своими бреднями! Как же вы дошли до такого состояния? Когда вас сюда принесли, вы чуть ли не синего цвета были. Если бы не охотники, бешеные звери и ваше сердце дружно свели бы вас в могилу! А знаете, где они вас нашли? В лесу за городом, среди раненых детей. На них напали собаки.


Демьян тревожно взглянул на неё. Он постепенно начинал приходить в себя и вспоминать, по какой причине мог оказаться здесь.

Тогда, когда псы повалили его на землю, он сильно переволновался и потерял сознание. А те люди, что преследовали сбежавших собак, нашли детей и доставили их в больницу. И старые шрамы разодраны, потому и не дают спать. Он «прошлый», который бежал с Ситой, сейчас, должно быть, горит в аду от нестерпимой боли», — думал Демьян, вспоминая себя, тот день и то, как он получил свою травму.


Почему-то ему казалось, что эта медсестра особенно любит поговорить, и он выжидающе взглянул на неё.


— Как только можно было до такого дойти — оказаться у самого леса?! Хотя вас даже можно назвать счастливчиком — другим детям повезло намного меньше. Говорят, что одного мальчика эти псины даже столкнули с обрыва! — сестра ожидаемо разошлась в своем монологе. — Кто же позволил собакам так свободно бродить по округе? Ох-ох, что творится! Еще и работа допоздна держит, как же страшно жить…


С такими жалобными причитаниями сестра и отправилась проверять других больных в палате. Демьян так и остался лежать в глубоком трансе. Он хорошо помнил, как сильно запаниковал, когда эти бешеные твари прижали его к земле, до сих пор отчетливо слышал крик Ситы.


Все тело ломит… Сколько же он спал?

И отчего же он был в коме столько времени?


Но не это сейчас волновало его больше всего — во всяком случае, это время было необходимо ему, чтобы восстановиться от такого «нереального» перемещения во времени и пространстве.


Ему казалось, что он упустил из внимания что-то важное, что-то опасное… Ему казалось — он вот-вот вспомнит то, что подскажет ему, что же теперь делать… Но он не помнил. Каждый раз это «что-то» ускользало из его памяти.

Но что бы это ни было — он обязан найти Инессу — это была единственная четкая мысль, сохранившаяся в его голове.


Поняв, наконец, что надо действовать, Демьян подорвался с больничной койки. Мышцы прорезала боль, будто они были связаны несколько месяцев.

— Какой идет год?! — вскричал он.


Сестра, вздрогнув, испуганно обернулась и вполголоса ответила на его внезапный вопрос. Но для того, чтобы прийти в себя, ей понадобилось всего несколько секунд.

После этого она бросилась к Демьяну с выставленными руками, успокаивая его как психически больного человека (ей, видимо, приходилось иметь дело и с такими):

— Пожалуйста, ложитесь обратно в кровать! Вам пока нельзя вставать… Ефим, спирт, коляска… Вы бредите!


Демьян только легко отмахнулся от сестры и, отвернувшись, направился обратно к койке, чтобы забрать свою куртку. Он даже не дотянулся до нее, как ему вдруг стало плохо. Закружилась голова и тошнота подступила к горлу.


Он вспомнил эту девушку, вспомнил и эти палаты. Ему внезапно показалось, что все вокруг прогнило и везде кровь и грязь, что его окружает такой гнойный смрад, будто он среди разлагающихся трупов.


Этот год, эта больница… Парень люто ненавидел это место.

Когда-то он уже провел здесь несколько мучительных месяцев. В отдельной комнате. Совершенно один. Его бешеных криков боялись даже доктора — как же ему тогда было одиноко! Из-за всё больше овладевавшей им усталости он не мог подняться с койки. Все его силы уходили на то, чтобы терпеть боль. Она не давала ему покоя днем, не давала спать ночью. Проведя бессонную ночь, он даже не мог позволить себе забыться в минутном сне, упав без сознания на холодный кафель — каждый раз пронзающая боль возвращала его в свою палату. Шрамы вздувались на глазах, бинты пропитывались вязким гноем и пахли, казалось, как плесневеющее тело. Запекшаяся кровь будто разъедала здоровую кожу вокруг, раны разрастались кровавыми трещинами. Любое движение отдавалось гудящей болью во всех остальных ранах, будто на них лили раскаленный воск, и он застывал, превращаясь внутри в иглы.

А стоило только боли успокоиться под тонной обезболивающих, то грудную клетку начинало напряженно разрывать сердце. И тут мальчика охватывал ужас. Не от того, что опять придется терпеть боль, а оттого, что он может умереть в любую минуту. Даже не заметив этого. Сердце просто остановится и все. Конец. И такой конец пугал его больше всего.


Парень посмотрел на вновь разодранный шрам. «Вспоминая то, какую боль я стерпел тогда… сейчас я не чувствую ничего», — утешал он себя.

Он обернулся, приходя в сознание от внезапно нахлынувших воспоминаний. Его до сих пор что-то беспокоило, однако именно этого он вспомнить и не мог…


Он знал эту девушку. И теперь, припомнив ее, не переставал удивляться- почему она так помолодела, хотя он видел её же шесть лет назад, в своей реальности? Им занимались только опытные доктора, ей же было дозволено лишь приносить ему лекарства, еду и капельницы, поэтому он видел ее редко. Но запомнил.


Чем только мальчик не занимал себя в нескончаемой скуке, неделями наблюдавший из окна один и тот же вид. Он с жадностью хватался за всё необычное — оживление на дороге, пролетевшую птицу, упавший с дерева листочек; за то, что происходило по ту сторону стекла — новые люди, парочки, шумные компании. Видел их и ненавидел. Завидовал им из-за того, что не может делать того же. Но всё равно продолжал смотреть и запоминать всех, кого видел, потому что иначе не мог, будто он сам жил жизнью этих людей, и если отвернется, то растворится сам, исчезнет. Жил чужими жизнями, ведь своей у него не было. Вот он оборачивается, улыбается. Ветер треплет его волосы… Вот он машет рукой и зовет друзей… И у него есть друзья… Вот его кто-то обнимает… У него даже есть девушка. Это так хорошо!


Когда прошла лихорадка и сознание мальчика прояснилось, он с таким же интересом стал вслушивался в разговоры в соседних палатах, ловить тени людей, проходящих мимо его двери. Потому он особенно хорошо запомнил и тех людей, что приходили к нему в палату. Их он тоже ненавидел. Ему казалось — они виноваты в том, что он должен терпеть эту боль. Казалось, будто они хотят, чтобы он навсегда остался в этой грязной палате. И эту девушку тоже ненавидел, потому что она была заодно с теми людьми, хоть ничего и не сделала. Ненавидел просто так, потому что некому было открыть свои чувства, и ему приходилось выплескивать их на других.

Тогда она показалась ему взрослой женщиной, не такой старой и строгой, как, например, их воспитательница, но высокой и полноватой. Так как самой близкой женщиной из всех, каких Миан знал в своей жизни, была его воспитательница, он сравнивал остальных женщин с ней, как с неким стандартом. На основании этого и складывались его (впрочем, как и всех детей) представления о взрослых людях — красивые они или нет, добрые или щедрые. А об окружавших его детях и сверстниках он судил по Сите. Поэтому в дальнейшем он и не хотел больше ни с кем сближаться, так как считал их неинтересными, ведь они уступали Сите во всем. Она была для него идеалом как красоты, так и ума, и доброты.


Но он с досадой отбросил лишние мысли. Это будет лишь мешать ему.

Но что он сейчас должен делать? Ему казалось, что минуту назад он знал это, а теперь забыл.


Внезапно он вспомнил те слова из темноты: «Только не забудь!».

Чего не забыть?

Ему казалось, что он все поймет, как только увидит Ситу. Она была нужна ему, как глоток чистого воздуха в этой грязи.


Он взял со стула свою одежду. Куртка была грязной и подранной. Да и кто бы стал здесь приводить ее в порядок? Это не дом. Да и там дети зашивали себе все сами. Если же младшие не могли этого сделать, то им приходилось просить старших, а в качестве оплаты что-то им отдавать или обещать. Особо хитрые могли «нанять» кого-то за еду или за красивую книжку.

Он помнил, как носился по чужим дворам, обрывая «лишние» яблоки, вис на заборах, проваливался в ветхие крыши сараев, а потом сидел и зашивал очередную майку. Эта куртка была его любимой, он долго и кропотливо копил деньги, чтобы купить что-то настолько дорогое и качественное. И потому ни за что бы не решился ее, стоившую стольких трудов, бросить. Сейчас же спину рассекали борозды от когтей.

Он накинул куртку на себя, злясь, что ее опять придется приводить в порядок.


Сестра нервно засуетилась, пытаясь крепко схватить Демьяна. Да куда уж! Костлявый, будто призрак, он нависал над ней, смотря сверху вниз.


Бодрствующие из больных уже заинтересованно приподнимались на койках — как же редко случаются в этих унылых больничных тюрьмах такие представления! А те, кто спал, были давно разбужены и сильно раздражены буйным гостем, мычали, накрываясь подушками, тщетно пытаясь сохранить остатки сна.


— Куда это вы собрались?! Да вы шагу пройти не сможете, если мы вас отпустим! — верещала девушка.


Демьян вырвал из её рук подранный край куртки и склонился к ней, ставшей теперь такой маленькой:

— Что можете знать Вы, которая сердечный приступ не отличает от бешенства и белой горячки? Оставьте меня.

— Да как ты смеешь… — девушка теряла самообладание, путаясь в обращениях. — Кто ты такой? Немедленно вернитесь, иначе вы вместо больничной палаты отправитесь прямиком в могилу!


Демьян подумал, что за всю его жизнь ему приходилось очень часто отвечать на вопрос, кто он такой. И каждый раз он отвечал по-разному зависимости о того, чего хотел добиться. Уроки Юзефа даром не проходят — настороже надо быть всегда.


— Демьян из сиротского дома номер четыре. Обойдетесь без фамилии, — бросил ей парень через плечо. — И я не хочу здесь больше оставаться. Так своему руководству и передайте.

И бросился по коридору к выходу.

«Я сам тоже вырос, потому она и кажется мне теперь такой маленькой», — решил он.


Сестра так и осталась стоять в оцепенении в проеме двери.

«Совпадение?», — подумала она, вспомнив недавние новости, и пожала плечами. Никаких клятв Гиппократа она не давала, поэтому с чувством выполненного долга, честно попытавшись остановить тяжелобольного, отправилась собирать постель. Теперь ее заботило лишь еще одно освободившееся место.

Глава шестая. Вновь чужой.

«Надеюсь, у приютского доктора найдутся лишние бинты…», — думал Демьян. Он понимал, что сейчас в первую очередь нужно позаботиться о себе, иначе могут открыться старые раны. После ранения ему много раз приходилось сменять повязки, поэтому о себе он сможет позаботиться сам.


Привыкнув, он начал относиться к своей обезображенной руке спокойно и часто даже забывал о ней до тех пор, пока не встречал заинтересованные взгляды собеседников, возвращающие его в реальность. Но для Инессы его недостатки не имели значения. Хоть слепые и не могут видеть, но могут чувствовать. И она видела его изнутри. Именно она помогла ему избавиться от ненависти к себе, хотя сама и не подозревала об этом.

Она всегда говорила, что «с тем, что уже произошло, мы должны смириться и жить дальше, ведь впереди ждут новые трудности, а встретить их можно лишь с крепким духом, закаленным прошлым».


Когда Демьяну исполнилось 18, он стал выпускником интерната и, покинув стены приюта, стал снимать комнатку-каморку при лавке Юзефа, чтобы подрабатывать у него и помогать с торговлей.


«Пора бы уже и домой, в приют наведаться. Вечность, казалось бы, там не был», — думал он по пути.


Парень решил по привычке идти через торговые ряды. Только-только начиналось раннее утро, и пока еще было зябко. Поэтому в своих магазинчиках начинали копошиться лишь самые трудолюбивые и стойкие.


Он был потерян в этом утреннем затишье, предшествующем большому, хлопотливому дню, и теперь казавшимся ему чужим.


По маршруту парень должен был пройти и мимо лавки Юзефа.

Но знакомый магазинчик окружали рабочие. Они смеялись и шутили. Изнутри раздавался шум и скрежет, вывеску безжалостно отрывали по кускам и бросали в пыль улицы.


Демьян был потрясен. Что творит этот старик?

Он бросился к лавке.

— Что вы делаете? Кто вам это позволил? — разозлился он.


Рабочие дружно повернулись на крики, не прерывая своей работы. Им было весело.

— Обанкротился наш старый лавочник. А ты не знал? Вот глупец, пожертвовал все свое состояние на какую-то глупость!

— А продавал нам эту лавчонку за гроши во-о-от с такой улыбкой, — самый молодой из парней начал кривляться.

— Отдал все свои деньги, вот и спятил! Ха-ха-ха! Так только сумасшедшие поступают!

— А ты кто такой будешь? Ни разу не видели, а так раскричался, будто начальник, гляди-ка! — хохотали мужчины. — Ты нам никто, молокосос!


Демьяну нечего было сказать. Кто он? Он призрак. У него нет прошлого. Нет и будущего, потому что он отказался от него. Ради будущего Инессы. Ведь все это время он жил полной жизнью, а у Несс её не было.

Он потерял своё время…


Внезапно в его голове стало проясняться то «важное», что так его волновало, что он никак не мог ухватить, когда пришел в себя в больнице.

Он смутно припомнил, что должен был еще что-то сделать, кроме как найти Инессу… Он дал обещание, что вернет Инессе нормальную жизнь. И это было не единственное его обещание. Было что-то ещё…

Но большего Демьян не смог вспомнить, он был слишком взволнован, поэтому отбросил эти мысли прочь.


Через прилавок летели доски, разломанные стулья, множество редких артефактов и картин и прочая бесполезная мишура, когда-то завораживавшая взгляды кокетливых дам и привлекавшая к лавке.


А Демьян стоял и смотрел, как рушат его второй дом, где он получил знания об этой жизни, получил шанс стать свободным. Он бесился, как беспомощный ребенок… и ничего не мог сделать. Он и был еще ребенком.


— И где же теперь Юзеф? — растерянно спрашивал Демьян, обводя взглядом весь этот хаос.

— Что, по-твоему, может взбрести в голову сумасшедшему? — переспросил один мужчина.

— А Кто его знает? Сгинул! — захохотал другой и отвернулся к остальным работникам. — А слыхали, что после того, как к нему пришла та чертова «Леди — Третий — Месяц», у него больше никто не хотел покупать!

— Не дай бог она к лавчонке моей Машеньки заявится, — устало выдохнул один парень. — Плохая примета.

Остальные поддержали его дружным хохотом.


Отвернувшись, чтобы не видеть разорения, творящегося здесь, Демьян поплелся дальше по знакомому пути. Он обдумывал прозвище, зацепившее его: «Леди — Третий — Месяц? Во всем виновата она? Кто это? Знал ли я ее?»


— Плохая примета! — слышался уже издалека смех мужчин.

«Что делать?» — думал Демьян. Он был расстроен и подавлен. Он вновь чувствовал себя тем слабым, беспомощным Мианом. Должен ли он найти старика?


Что же здесь происходит? Почему всё так изменилось? Неужели одно его желание смогло так изменить жизни других людей?


А ноги по-прежнему сами несли его домой. Зачем искать Юзефа, если тот все равно его не узнает? Его вообще никто здесь не знает. Когда-нибудь он наберется храбрости и пойдет к тому, кто учил его жизни. Но не сейчас. У него еще будет время — вся жизнь впереди.


Куда теперь идти! Только домой.

Он открывает заржавелую, погнутую калитку.

Может, притвориться, что ничего не случилось, что он тот самый Миан?


Только сейчас Демьян начал понимать, как опрометчиво поступает. У него нет документов, он даже не сможет доказать, кто он. Но отступать уже поздно.


Сейчас слишком рано, детей пока не отпускают гулять во двор. Но когда это его останавливало? Пропуская завтраки, он сбегал через окно на рынок, где таскал еду намного съедобнее той, что подавали за мрачным, засаленным столом.


Демьян, наметив для себя план действий, твердо решил остаться в приюте. Без разницы как. «Мне некуда идти и негде жить. Нужно хотя бы предупредить директора о пополнении штата жильцов», — думал он.


Кабинет ее был всем хорошо известен. Им стращают всех и каждого от мала до велика. Только извлекать из этого урок подопечные никак не хотят, может быть, потому он и сбегал так часто, не боясь гнева воспитателей?


Директриса была светлой души женщиной, умилялась каждому своему «чаду».

«Для многих такое отношение было просто благословением, других же ужасно раздражало, что она считала нас лучше, чем мы были на самом деле. Но до нас она, впрочем, редко снисходила, поэтому я почитал ее почти за божество», — вспомнил парень. Ее кабинет всегда цвел и пах в прямом смысле слова — на полках шкафов книги чередовались с множеством диковинных орхидей. Растения свисали с полок, обвивали обложки, распускались в самых причудливых положениях, опутывали люстру. Пелагею Григорьевну будто бы совершенно не интересовали дела ее учреждения — было видно, что бумаги, раз поставленные на полку, больше оттуда не доставались и обрастали вьюнками. Всех поражала ее беспечность, даже Демьян, когда повзрослел и уже мог оценивать поведение людей, никак не понимал, почему такую женщину все любили и уважали. И ведь дело было не только в том, что она была директором (хотя это еще одна тайна, как она, не стремясь к власти, смогла занять такое положение).

Она не умела отказывать людям.

Поэтому Демьян и шел сюда — он был уверен, что если будет настойчив, то директриса позволит ему жить здесь. Еще она была чрезвычайно доброй и ранимой, что тоже удивляло Демьяна — ведь ею было очень легко манипулировать. Маленькие неопытные дети (что не делает их менее опасными!) оттого, что не разбирались в людях, не знали этого, но со свойственной всей мелкоте какой-то внутренней проницательностью улавливали и понимали это. И видя слабость Пелагеи к детям — они все равно не пользовались ею. Все это казалось очень странным Демьяну, по примеру Инессы привыкшим погружаться в психологию людей, поэтому он стал уважать директрису еще больше.


Стараясь как можно незаметнее прошмыгнуть мимо столовой, он заметил, что Пелагея Григорьевна за завтраком не наблюдает. Решил, что ему это на руку, ибо привлекать лишнее внимание детей ему было совершенно не нужно, ведь любое новое лицо они принимали с необычайным интересом и энтузиазмом. Главный интерес состоял в том, что дети пытались выяснить, на сколько хватит терпения незнакомца, спрашивали, откуда и зачем пришел человек, какой его любимый цвет, красивая ли у него мама, видел ли он море, умеет ли летать и все прочее в том же беспорядке.

И все это сопровождалось попытками «придушить» новенького, укусами, пинками, они висли совершенно на всем, на чем можно повиснуть, будто хотели затащить человека в свое царство и больше никогда не отпускать — висли на руках, ногах, чемодане, полах плаща. Здесь жестокость этих покинутых взрослыми детей проявлялась в полной мере, будто они мстили за то, что остались одни.


Демьян знал, где найти директора, знал все эти коридоры, классы и кладовки, исследованные еще с Ситой, как свои пять пальцев, но все равно чувствовал, что чужой здесь. Прежних ощущений, как-то, что весь этот интернат словно принадлежит ему, уже не было. С незнакомой здесь ему ранее робостью он шел по коридору. Когда после стука в дверь, рядом с которой висела металлическая, аккуратно выгравированная табличка, где, как и везде, писались инициалы директора, ему никто не ответил, он решился заглянуть внутрь.

На табличке было написано: «Пелагея Григорьевна Д.»


Пусто.

Если же директрисы нет ни в столовой, ни в кабинете, ни в маленьком при нем садике на балкончике, то больше ее не имело смысла искать вообще нигде, так как она имела чудную способность оказываться в одно и то же время в нескольких местах. Стоило только потерять ее из поля зрения, то она мгновенно исчезала. Эти быстрые передвижения всегда удивляли Миана, когда он выискивал глазами Пелагею Григорьевну — они не вязались с её медлительной походкой и мягкой неслышной поступью.


Поэтому Миан сделал для себя нерушимый вывод, что руководящие люди, которые несут на плечах огромную ответственность, имеют несколько двойников. Когда он подрос, главным доказательством этого выведенного им правила стал Юзеф.

Тот постоянно твердил, что у него мало денег, много дел и мало для этого времени. Но приходя на работу, парень, похоже, заставал уже другую личность старика — он сидел в одном и том же положении, маясь от скуки в ожидании посетителей, и, казалось бы, у него было много времени. Но он не говорил об этом тому двойнику, которому катастрофически этого времени не хватало. А когда покупатели наконец приходили и он получал много денег, то, видимо, не отдавал их первому двойнику, который постоянно лихорадочно шептал, что у него нет денег и он скоро обанкротится. Поэтому Миану иногда становилось жаль старика, а именно — ту его личность, которой ничего не хватало, ведь ей никто не говорил, что у старика уже всё есть в избытке.


Демьян прошел через кабинет дальше к балконной двери, огибая свисающие лозы. С нетерпением заглянул за дверь. Там среди кадок с цветами, подвешенных кашпо и аккуратных горшочков с небольшими нежными цветами, стоящих в ряд на деревянных полочках вдоль стены, стояла призрачно знакомая ему фигура. Но не та, что он искал.

Где же он ее раньше встречал? В этой жизни или в прошлой?


Парень растерялся. Возможно, за столько лет он и забыл, как точно выглядит его директриса, но всё же эта высокая, исхудалая женщина не была похожа на ту полноватую, низкую, с мягким лицом и гнездом на голове Пелагею Григорьевну, какой он ее запомнил.


Он неловко замер у порога в оранжерею, поняв внезапно, что ворвался в кабинет самым наглым образом.

Ему стало не по себе, когда он увидел незнакомого ему человека, ведь ожидал, рассчитывая на Пелагею Григорьевну, теплый прием. Но все шло не по плану. Кто же иной мог находиться в кабинете директора в его отсутствие?


Вспоминая, какие изменения претерпел этот «новый» мир, Демьян испуганно признал, что этой женщиной и может быть его директриса.


Но, быть может, Пелагея и не была здесь никогда директрисой? Так же как и девушка, встреченная им в больнице, занималась лечением больных, хотя в прошлой его жизни была лишь помощницей медсестер. Как и Юзеф, который теперь не знаменитый Лавочник, а местный сумасшедший. Все изменилось. Что же так сильно изменило их жизнь?


— Добрый день. Позвольте узнать, кто вы? — женщина оторвалась от созерцания цветов и резко обернулась к Демьяну, с которого успел сойти уже третий пот. Она была молодой, лет тридцати, такую можно было бы спутать и со студенткой. Ее лицо будто соответствовало строгому стилю ее костюма. А очки с тонкой оправой только подчеркивали зоркий, внимательный взгляд.

— А где же директор? — исступленно спросил он. Почему же ее лицо кажется таким знакомым?

— Я директор. Таисия Ефимовна, — неожиданно просто ответила молодая женщина. — Ах да! Вы, верно, в таком замешательстве, потому что табличку перед дверью пока не успели сменить. Я совсем недавно в новой должности.


Ее звонкий, звучный голос вновь разбудил его воспоминания. Демьян закашлялся, чтобы сдержать неожиданно подступивший приступ смеха. Как же неумолимо повернулась судьба! Девушка, которую все ласково называли Тая, теперь стоит за директорским столом, и он должен уважительно обращаться к ней на «Вы»!


— Простите. А Пелагея Григорьевна? — Демьян понимал, что ведет себя очень грубо, но должен был задать этот вопрос, чтобы оправдать свое поведение.


Ему казалось, что окружавшее его прошлое рушится на глазах. А было ли оно, прошлое? Действительно ли существовали все эти люди, и Юзеф, и Пелагея Григорьевна, каких он знал? Он сам? Если он сейчас уйдет, вспомнит ли о нем хоть кто-нибудь, узнает ли когда-нибудь?


— Ушла на покой с нервным расстройством. Она всегда была очень чувствительной, слабой женщиной, а смерть мужа так вообще из колеи выбила. А как несчастье с ее детками случилось, то и вовсе от переживаний слегла, себя постоянно корила. Это и неудивительно! Такие бойкие, талантливые ребята, и тут такое! — сокрушалась Таисия Ефимовна. Она будто уже относилась к Демьяну как к другу и просто вела разговор.


И опять загадки. Загадки… Полон лес. Похоже, информацию о произошедшем ему придется из каждого силком вытаскивать.


— Скажите, пожалуйста, а что же случилось? — наивно перебил Демьян. Ну, правда, что же? Он ничего не знал. Исправил ли он свою ошибку? Изменил ли прошлое Инессы?

Он лишь вспомнил, как медсестра упомянула какого-то мальчика, сорвавшегося с обрыва. Это не Инесс. Значит, она не упала, она жива, она здорова, она сможет его увидеть!


— О-о-о. Вы, похоже, не отсюда. Хотя и местные-то многого не знают об этой трагедии, так странно… Но я знаю. Вот что было — детей из интерната отправили на прогулку, а те сбежали играть в лес, пока воспитательница отвлеклась. За лесом егерь Фестер держал псарню. Злой был, жестокий, постоянно выпивал и лупил своих собак. У них еще в этот период какая-то зараза завелась, все сразу как с ума посходили, вот и сорвались с цепи, накинулись на него, растерзали. А потом от крови вообще обезумели… А тут наши ребята… Если бы охотники прибыли раньше, ничего бы не случилось! Если бы не отправили детей, если бы, если бы… Хоть Миан с Ситой и задержали самых борзых… но какой ценой… — она глубоко задумалась.

«Не-а. Они задержались, потому что я там валялся. Ну, или меня упорно валяли…», — мрачно возразил ей в мыслях Демьян.


— Почему же они не дали этому огласку? Не нашли виновных, не помогли тем кто ранен?! Они закрыли на все глаза. Почему?! Почему они обвинили детей?! Это так бесчеловечно…


Больше она не могла говорить. Тая была эмоциональным человеком и никогда не могла сидеть без дела и ничего не предпринимать. Особенно если это касалось жизней других людей. Но тут ее инициативу и ярость душили и связывали ей руки. Ее положением, репутацией, ее детьми — сиротами. Хорошо зная девушку, Демьян понимал, что ей сейчас тоже трудно. Однако он чувствовал себя не в своей тарелке и понимал, что от этого тяжелого разговора необходимо отходить. И решил наконец-таки проявить вежливость и представиться. «То, что Тая здесь новенькая, и то, что пока она хорошо не знает детей — это мне на руку. Ничего не заподозрит», — подумал он.

— Меня зовут Демьян. Раньше я жил в вашем интернате. Здравствуйте.


«Жил раньше» — значит с детства и до совершеннолетия. А теперь ему нужно было искать работу. Но к Юзефу он уже не мог пойти. А мог ли остаться здесь, не странно ли это будет? Вдруг тот мальчишка, что сорвался с обрыва, и есть Миан? Жив ли он? И может ли сейчас находиться в этом интернате?


Несколько секунд Таисия заинтересованно разглядывала Демьяна. Потом отвела взгляд и прошла к своему столу, собираясь сесть.

— Ах, вот как. Вы, наверное, повидать прежнюю директрису пришли? Мне очень жаль, что я ничем вам не могу помочь…

— Почему же не можете, Таисия Ефимовна? — усмехнулся Демьян, тоже рухнув на стул напротив директорского кресла. Уже схватившись за спасительную соломинку, он не собирался ее отпускать. И потому продолжал, откинувшись на спинку. — Все в ваших руках. Устройте меня на работу здесь, пожалуйста.


Тая, уставившись на парня, так и застыла в том полусогнутом положении, как хотела сесть.


Как и всякий новичок в деле, она понимала, что ко всему нужно подходить со всей ответственностью, к тому же она раньше никогда не осуществляла сделок, не подписывала договоров, не рассматривала заявок, не проводила комиссий. Эта внезапная просьба вкупе со странным парнем, одетым чуть ли не в лохмотья и весьма резко изъясняющегося, потрясла ее. Даже напугала.

Глава седьмая. Узнать то, что было скрыто.

Из интерната Демьян вышел уже в чистой рубашке. Не решился отдать в стирку только брюки да безразмерную куртку, вот уже как несколько лет сопровождавшую его во всех переделках. Сам как-нибудь справится и приведет ее в порядок.


И вновь Демьян рвался к Инессе. Но все больше понимал, что его беспокоит что-то еще. Он совершил нечто глупое, еще глупее, чем согласиться на сделку с кем-то, чей голос идет из-под земли. И это «что-то» преследовало его, словно те огни из темноты.

Он вдруг вспомнил, о чем думал, когда шел к Лавочнику. Он что-то пообещал этому Голосу? Но что?

Почему же он не мог вспомнить?


Однако Демьян принадлежал к тем людям, которые верят, что-то, что должно случиться — обязательно случится. Судьба сама направит его и подскажет ответы. Он лишь должен выбрать путь, по которому хочет идти, и ждать. Как каждая дорога имеет свое направление, так и любое решение имеет свою судьбу.

Поэтому парень не стал вдумываться в смутные призраки своей памяти и опять отбросил колебания. Сейчас он хочет увидеть Инессу, значит, он пойдет прямо к ней.


В интернате он Миана не нашел. Значит, проблем с тем, как два одинаковых человека будут жить в одном месте, возникнуть не должно. Даже если бы они и встретились, близнецов бы в них никто не признал (если не с расстояния одного метра и носом к носу, конечно). Демьян сильно вытянулся и окреп. Правда, когда он, хвастаясь, заметил это Юзефу, тот распугал своим хохотом ворон с соседних крыш. «Да-да! Вытянуться-то ты вытянулся. А вот окреп ты, похоже, только черепушкой. Теперь еще больше походишь на костлявого призрака. Ха-ха-ха! Позоришь меня перед конкурентами — они всё смеются, что я тебя голодом морю!».


«Подумаешь, однофамилец завелся!», — оскалился парень. По старой привычке он опять вышел на главную улицу. Его внимание привлекла длинная процессия людей, тянущаяся вдоль дороги. Шатающиеся рабочие медленно несли гробк кладбищу. Он был обит красным бархатом.


«Крупный чиновник? Знаменитость? Откуда же в нашем городке такие лица? Иных хоронят с меньшими почестями», — подумал парень. Но ребячье любопытство взяло вверх, и он подскочил к первому попавшемуся в толпе человеку.

— Кого хороним? — кивнул он в начало процессии.

— Известно, кого. Торговца Юзефа. Разорился, а потом, говорят, сам пришел, заказал себе гроб, услуги, даже завещание написал, говорят, на несколько страниц… Будто знал, что умрет. Всем говорил, что счастлив, он, видишь ли, бесценные жизни спас! — глухо отозвался мужчина и, усмехнувшись, поплелся дальше.


Демьян застыл, стоя в движущемся живом потоке, переваривая свои чувства.

Он мучительно пытался отделить две реальности, в которых жил одновременно. В одной он уже мертв, а в другой мертвы все, кто его окружает, ведь для них он — ничто…

Внутри него постепенно нарастала злоба и бессмысленная обида. Но почему же он злился на Юзефа больше, чем на себя? Он ведь так хотел его увидеть!

«Это сон! Еще один бесполезный сон…», — твердил он себе.


«Почему же ты так поступил? За что в первую же нашу встречу я должен провожать тебя в последний путь?»


Если бы он знал это… Если бы не отлеживался в бессознательном состоянии в больнице, Если бы он сразу нашел его! Тогда бы не было сейчас так больно и обидно…


Понимая, что больше ничего не может сделать для Юзефа, он увязался за гробом, шаркая ногами и топча от бессильной злобы упавшие цветы.


Он думал, что в его распоряжении много времени, но оказалось, что его мало у других. Времени совсем нет. Оно летит, его нельзя отложить «на потом», остановить, отсрочить. Похоже, он поплатился за свою беспечность. Жизнь — это время. А тот, кто не ценит время — не ценит и саму жизнь…


Кладбище было не ухожено и заброшено, большинство людей толпилось у входа. Их было действительно много.

«Старик был со многими знаком. Я не сомневался в этом. Не имеет значения, с какими намерениями, но чтобы все эти люди пришли на твои похороны? А ты, оказывается, действительно был уважаемым и влиятельным человеком, Юзеф», — задумался Демьян.


«Кто же ты?»


Гроб опустили в землю. Демьян стоял поодаль и наблюдал за погребением. Люди вставали в очередь, неловко склонялись, зачерпывая землю, и бросали ее в глубокую яму, на гроб, обшитый красным бархатом.

А внутри покоился тот, к кому он не успел. Кого он не поблагодарил за подаренный шанс жить иной жизнью. Тот, кто принял такого оборванца из забытого миром приюта под свое крыло, кто совсем недавно улыбался ему и совсем недавно жал ему руку. И до сих пор ладонь чувствовала его тепло. Вот только другая ладонь была теперь холодна, как лед.


«Для меня ты был хорошим человеком», — шептал про себя Демьян. «И мне очень часто доставались от тебя оплеухи. И мне пришлось вынести много твоей крепкой ругани. И как только моя бедная голова не раскололась? Но я все же знал, что ты меня любишь и очень ко мне привык, поэтому не прогонишь. Но что мне скрывать? Я и сам к тебе привязался… И нам теперь, похоже, уже не разорвать эту связь, раз уж я волей-неволей стою здесь, перед тобой».


Рабочие взялись за лопаты, толпа обступила их кругом. Демьян со своего места не мог больше видеть гроб, как ни вытягивал шею. Он рассчитывал спокойно дождаться, когда рабочие закончат погребение, и уйти. К чему ему здесь оставаться? Ведь даже если бы он и ушел, здесь его никто не знал и не осудил бы. Остановить было бы просто некому.

Но он всё стоял.

Он слышал глухие удары комьев земли о крышку гроба, лязг лопат о камни. Не это он сейчас хотел бы слышать…

Не выдержав, будто от его действий зависит ход событий, он сорвался со своего места и подступил к окружавшим яму людям. Еще несколько взмахов, и земля полностью покроет гроб.

Демьян тупо провожал мутным взглядом красный бархат, исчезающий под землей. Зачем ему нужно было это? Этим он Юзефу не поможет и не вернет его. Почему же он до последнего стоял и ждал, когда яма сравняется с землей, будто сомневался в произошедшем?


Это было необходимо, Демьян чувствовал это. Он явно был лишним и в этой процессии, и в этом мире. Но «Голос» ясно дал ему понять, что обратно он вернуться уже не сможет, ведь в своей реальности, дома, он уже мертв. Интересно, провожают ли его гроб такой же процессией? Смотрит ли на него Инесса?


Похоже, он совершил большую ошибку. Он отправился ловить даже не «журавля в небе», нет! Дракона. Туда, откуда уже не вернется. И забыл о маленьком счастье, что уже имел у себя в руках. Маленькое, хрупкое улыбчивое счастье с тонкими холодными ручками и огромными глазами… Он уже тоскует.


И еще он больше не сможет увидеть учителя. Поэтому нужно прощаться сейчас. И уходить. И вообще, попрощаться надо было намного раньше, потому что никогда не знаешь, когда придет час расставания…

Пора уходить.


Но будто ледяные цепи удерживали его сейчас здесь, они захлестнули его шею, и тот не мог отвести застывший взгляд.Все больше его глаза застилала пелена. Все эти размытые люди вокруг… Они тоже ждут, но не ради себя, а чтобы показать другим, что они скорбят. И эта смутно знакомая женщина, и эти старики, сбившиеся в группу — они наверняка тоже торговцы и были его конкурентами. И он мертв. Чего же они хотят теперь? Потешить себя?


Дождавшись окончания погребения, народ стал расходиться. Над могилой установили надгробие. Людей становилось все меньше. Демьян был уверен, что у Юзефа нет родственников, поэтому кладбище вскоре опустеет. Люди отправятся на поминки. Но кто же устроит их ему?

Вскоре он останется здесь совсем один, поэтому у него будет время привести мысли в порядок, осмыслить свои поступки и обдумать свою дальнейшую жизнь. А сейчас у него просто нет сил поднять голову и взглянуть в его глаза.


Парня окружали всхлипы, но он стоял, понурив голову, и пытался забыть те болезненные чувства, что уже когда-то пережил, и боялся ощутить эту боль вновь. Но было уже поздно, и он вспомнил то, как когда-то впервые встретился с Инессой. Как и сейчас, его тело тоже окутали ледяные змеи, когда он посмотрел в ее глубокие прозрачные глаза в первый раз. Ему казалось, что его кровь выпили, и он пуст. Сейчас его сердцу так же тяжело. Как же оно будет биться, если, казалось бы, кровь застыла? Ему лишь остается тоже застыть.


Но постепенно кровь оттаивала, и из глухой тишины вокруг него начали проступать иные звуки, кроме биения его сердца. Тяжелые рыдания рядом с ним душили его безмолвие.

— На что же ты меня покинул? За что хочешь заставить страдать еще больше? За те жестокие слова, что сказала тебе перед болезнью?


Демьян удивленно повернулся на плач. Рядом с ним стояла, никого не замечая, как и он, та показавшаяся ему смутно знакомой женщина.

В его голову закралась странная догадка, которой он сам еще не мог осмыслить. Он медленно поднял глаза на фотографию Юзефа на надгробии и понял, что обязан прочитать то последнее, что посвящено его учителю в этой жизни.


« «Родился»… «умер в возрасте 67 лет»… это годы жизни… «благодарю тебя за вместе прожитые годы»… это эпитафия… его имя…"Юзеф». И его фамилия…», — парень бегло читал снизу вверх. Если подумать, то он даже не знал фамилию учителя, ведь это ему было не нужно…


И внезапно будто треснуло стекло, окружавшее его во все время похорон, и в его мир хлынули те звуки, от которых он отгородился и спрятался. Вдали замолкал гам толпы, сухими листьями шелестела трава на кладбище, а из соседнего леса доносилось пение птиц. «Они и до этого пели? Я не слышал…», — мельком удивился Демьян. С глаз спала пелена, и занавес вокруг исчез. Жизнь вокруг будто бы возобновила свой путь.


Он посмотрел на женщину. Рядом с ним стояла Пелагея Григорьевна, нежно любимая всеми бывшая директриса его интерната.

Ее взгляд потерянно блуждал по надгробию, а лицо было воспаленным и изможденным из-за болезни и слез. На надгробии была высечена фамилия директрисы.

Кроме них двоих, на кладбище больше не было никого.


«Благодарю за вместе прожитые годы» …


— Вы — жена Юзефа? — тихо прошептал Демьян.

Женщина прекратила свои рыдания и отняла платок от красных глаз.

— Да. Откуда вы знаете его? — так же тихо, подавляя всхлипы, спросила она. Было видно, как ей тяжело, как рыдания сдавливают ей горло, ей наверняка еще больше остальных хотелось отгородиться от внешнего мира и закрыться в себе, в воспоминаниях. Но она всё же пришла в себя, понимая, что должна ответить. — Я его жена, я…

— Я знаю директора приюта, в котором я вырос, Пелагея Григорьевна, я знаю вас, — перебил ее Демьян, грустно улыбнувшись.


«Сколько бы ни прошло времени, и какую бы жизнь вы не проживали, вы не изменитесь. В какой бы ситуации вы не оказались, благодаря вашей чувствительной душе и такому мягкому характеру вы всегда видите тех, кто окружает вас, и думаете в первую очередь о них.

Наверное, поэтому ваши коллеги никогда не позволяли себе поступать грубо с вами и собеседники никогда не чувствовали себя неуютно», — с теплотой думал парень.


— Я благодарен Юзефу. Он помог мне встать на ноги, — уклончиво сказал Демьян, отвечая на ее вопрос. — Но теперь я здесь.

— Я рада, что ты помнишь его, — она склонила голову. — Он всегда ворчал, огрызался, но у него было большое сердце… Вечно он кидался всем помогать… А потом он пожертвовал всем ради одной девочки… и его магазинчик обанкротился… У него было много долгов. Нам пришлось продать дом…

— Но этого не могло произойти! Как же все те ткани, что у него были? А его огромный склад? А Небесный Шелк? Продав ценителям лишь его, можно было заработать целое состояние! — Демьян путал реальность с его прошлой жизнью, отчаянно пытаясь найти выход из этой ловушки.


Пелагея устало покачала головой.

— Все его состояние было продано за копейки. Он не решился продать только Небесный Шелк — цена на него была еще ниже, чем на половую тряпку. Он был уверен, что это временно. Даже на смертном одре он утверждал, что не продаст Шелк и что спрятал его в надежном месте…

«Как был всю жизнь скрягой, так им и остался…», — подумал парень.

— Но почему всё так случилось? — вслух спросил он.

— Одним днем к нему пришла немало известная Леди Марта. Та, которая из немцев-эмигрантов, Канингов. Она хотела купить лучшую ткань для платья, какой нет у других торговцев, но ничего ей не подходило. Она все бормотала про какую-то швею, про спор, и что она должна кого-то поставить на место… И тогда Юзеф предложил ей Небесный Шелк. Перед толпой и остальными продавцами она выбросила его в грязь. Муж был унижен перед всеми, а Леди Марта высмеяла его лавку и его товары и ушла.И все стало бессмысленным. У Юзефа больше никто не хотел покупать.


Демьян вспомнил тот день, когда получил имя и работу. Вспомнил свою первую сделку и надушенную даму в чопорном платье, от которого так и веяло духотой. Так вот как тебя звали, проклятая Леди-Третий-Месяц. Однако всё до сих пор не складывалось.


— Но Марту же все ненавидели, почему люди все равно ее послушали и сделали Юзефа изгоем?

— Да… ее ненавидят. Но и боятся тоже… Она очень влиятельная и богатая особа… После того случая покупатели просили Юзефа снизить цену на товар, а если он не соглашался, напоминали ему о том, как его любимейшая ткань была растоптана в пыли. Его гордость и авторитет тоже были раздавлены, и болезнь окончательно подкосила его… Ах, как я могла сказать ему те жестокие слова? Как верная жена, я должна была поддерживать его во время болезни… — Пелагею опять душили слезы.

— Прошу, расскажите мне о нем больше. От чего он страдал?


Но женщина уже не слушала его. Она вновь вспомнила тот тяжелый период времени, за который перенесла столько испытаний.

— Когда это произошло… когда эти фестеровы собаки на моих деток… как же я могла это допустить! Я сложила с себя полномочия директора и ушла из интерната. А он все работал и работал, пропадал в поездках неделями, ночевал у себя в магазине… он даже не обращал на меня внимания… Я всегда просила его помочь моим сироткам, выделить деньги на благотворительность, но он отказывал, говорил, что у него большой долг… И когда это случилось, я вновь обратилась к нему, а он опять за свое! И тогда я сказала, что он жестокий и бессердечный! Как я могла так поступить… ах… Я сказала, что уйду из дома, что не хочу жить с ним… но не смогла уйти. Уже на пороге я потеряла сознание и провела в горячке несколько дней… а когда пришла в себя, он уже стоял у моей постели… на коленях… сказал, что продал свой магазин, и отдал все деньги на лечение брата и сестры, которые пострадали из-за собак. Он сказал мне больше не волноваться о здоровье своих сирот, так как позаботится о них… Сита и Миан не брат с сестрой…но я не знала, что тогда, на обрыве, она тоже была с моими ребятами, ее ведь тогда уже удочерили, и мои полномочия к девочке были прекращены… А потом нашего бедного Миана забрали в ту же приемную семью. Я не понимала, почему так происходит, и тогда заглянула в документы. Теперь я осознала… Я была таким безответственным и бездарным руководителем! Я никогда не проверяла отчеты и забывала про документы. А в них было сказано, что семья, которая удочерила Ситу, передавала ее супружеской паре, забравшей к себе Миана. Я рада, что теперь они вновь будут вместе, словно брат и сестра… Но мне так жаль, что доктора не смогли помочь мальчику! Его спина была серьезно повреждена, они не уверены, сможет ли он встать на ноги… Ах, не прочитай я это, я бы даже не знала, что Сита пострадала и что от нее отказались родители! Я бы не простила себя за это незнание…


Слушая рыдания и причитания этой больной, немолодой женщины, Демьян наконец начал понимать, что же случилось 6 лет назад.


Она жалеет, что сказала Юзефу те жестокие слова… Возможно, так она поступила и в своей прошлой жизни… А сказала это, потому что он не хотел пожертвовать деньги сиротам на лечение, верно?

После того, как он, Миан, помог Юзефу продать ту тряпку с «фруктовым ароматом» Леди Марте и поднять его авторитет, бизнес стал процветать. Это значит, что Юзеф не стал спасать чью-то жизнь и остался при деньгах. Почему? По рассказу Пелагеи Григорьевны похоже, будто он был сильно обеспокоен состоянием своей жены.И выходит, что тогда, в прошлой жизни, она была здорова, поэтому Юзеф не был встревожен самочувствием жены и не пожертвовал ради ее спокойствия все свои средства.И она беспрепятственно ушла из дома после ссоры. После этого они, вероятно, долго не пересекались. Юзеф не знал, что случилось с детьми из интерната, или узнал об этом слишком поздно, потому что никто ему не рассказал — некому было рассказывать, кроме его собственной жены…

Демьян прекрасно помнил, что после того несчастного случая директриса оставалась на посту. Горе не подкосило ее здоровья, ведь серьезнее всего из её ребят пострадал только Миан… но его шрам вскоре перестал представлять угрозу для жизни. Вот почему она не корила себя за безответственность — она не знала, что случилось с Инессой, потому что всегда оставляла документы на полке и позже забывала о них или же теряла их. Если бы она была немного внимательней в тот раз и прочла это, как сейчас, то знала бы, где Инесса и что с ней. Она считала, что Инесс счастлива и здорова в богатой семье. Как же это наивно и легкомысленно!


Обдумывая всё это, Демьян понимал, что он всё равно что-то упустил в своих рассуждениях. Что-то, о чем он не знал, как и все остальные. Важное звено, которое всё поставит на свои места… Почему Юзеф не знал, что случилось с сиротами? Почему Пелагея не знала, что случилось с Инессой, со слов других людей или, например, из разговоров сирот? Почему Тая так злилась, что не нашли виновных? Почему она сказала, что во всем произошедшем обвинили детей? Это неправильно.


Тем временем Пелагея успокоилась и поникла. Был уже поздний вечер, поэтому она предложила парню двигаться дальше:

— Так как оставшихся у нас с Юзефом средств хватило лишь на организацию похорон, поминальный ужин вызвалась провести семья Инессы и Миана. Они сказали, что в долгу перед моим мужем… Я думаю, мы можем пойти вместе, так как ты хорошо его знал.


Демьян молча кивнул и медленно направился к воротам кладбища, оставляя позади то, чего никто уже никогда не узнает.

Не узнает о том, что в первую встречу Лавочника с Мианом тот уже хорошо был знаком с мальчиком.

Не узнает о том, что Юзеф взял его на работу не просто из-за того, что Миану нужны были деньги, а из-за чувства вины. И вскоре, сам того не ожидая, он привязался к наивному мальчику, который ничего не знал о произошедшем. Не знал, что его не наказывали за побеги из приюта, потому что этого хотела сама директриса, ведь она видела, что муж взял мальчика под свое крыло. Вскоре к чувству вины примешались жалость и страх, ведь старик знал, сколько мальчику придется вытерпеть, когда он столкнется с реальностью. Он винил себя в том, что отпустил жену, что не исполнил ее просьбы. Винил себя в том, что не смог помочь детям, так как было уже слишком поздно. По городу быстро разносятся слухи, а множатся они среди толп людей, на ярмарках и рынках.

А в то время, шесть лет назад, рынок не принес вестей о трагедии. Стремительный сокрушающий механизм был остановлен. И никто не узнает — почему. Не узнает, что хоть Юзеф и не жертвовал деньги сиротам в то время, но боль за случившееся с Инессой пронес через всю жизнь. Он не смог помочь ей вовремя.

Никто не узнает и то, почему он не поддерживал сирот в течение долгих месяцев. Несмотря на то, что в лавке было множество ценных тканей, она находилась в упадке, ведь не могла их сбыть. Все эти месяцы Юзеф был не в силах выплатить всё возрастающий долг за Небесный Шелк. Но не обладать этим сокровищем торговец не мог себе позволить.

За свой эгоизм он поплатился душевными терзаниями, которых никому не мог открыть.


Всего этого Демьян не знал, отворачиваясь от портрета Юзефа, чтобы вновь встретиться с ним позже.


***


ДорОгой Демьян ловил на себе любопытные взгляды Пелагеи. В своей рваной куртке он и правда выглядел опасно. Но после их разговора Пелагея чувствовала неизъяснимое доверие к нему, будто знала уже много лет. Но никак не могла вспомнить ни единого лица, которое бы напоминало ей его.


Демьян заметил повышенный интерес к нему и у других людей. Но что поделать? Эта куртка была ему дорога.

Он сгорбился, накинул капюшон, пытаясь защититься от шума улиц, и сунул руки в карманы, ускорив шаг. Кстати, о карманах… Ему постоянно что-то мешало. Внутри он нащупал смятый клок бумаги. Вероятно, это то письмо от Инессы, которое она отдала ему в день его смерти.

«Разве я не в карман брюк опустил это письмо? И свернул я его тогда аккуратней…», — засомневался Демьян.


Следом он вспомнил тот день, когда они с Инессой сидели на траве позади имения и отдыхали. Неслышно за ее спиной он вынул скомканное письмо, которое она поручила отдать «Миану», бережно разгладил его и приложил к губам.

Сейчас ему стало ужасно стыдно за свою совсем недавнюю детскую выходку, и он отбросил эти смущающие мысли.


Письмо предназначалось не для него, но сразу же попало к адресату. Она говорила, что он будет ее послом во внешнем мире. Но для нее он хотел быть чем-то большим. Героем.


«Знала ли ты, что писать вовсе не нужно? Что тебе не нужны здоровые ноги и зрение, чтобы донести свои чувства до того, кто так далеко. Я ведь всегда рядом. Ты меня не видишь, ты меня не узнаешь, но я очень близко — всегда позади тебя. Стоит только прошептать, и я услышу».


«Это не то, о чем сейчас следует беспокоиться. Для чтения писем нет времени», — одернул себя он.


Он не знал, что расстроило его больше — смерть Юзефа или внезапно нахлынувшие болезненные воспоминания о прошлом, но ощутил себя подавленным и угнетенным.


Еще он вспомнил, что нашел Инессу только благодаря Юзефу. Откуда тот знал Инессу, если о том, что с ней случилось, не знала даже Пелагея Григорьевна?

Совпадение ли это?

Старик часто расспрашивал мальчика о его жизни и давал полезные советы. Но в последнее время становился все хмурее и угрюмее, пропадал на сделках, прекратил появляться в лавке, что для человека с таким трудолюбием, как он, было весьма странно. Для него было характерно отобрать у работающего человека малярную кисть или швабру с рычанием: «Не так ты все делаешь! Отойди — я покажу, как надо! Вот ничего люди толкового не умеют!», и сделать работу самому. Но тут он пустил все на самотек.

Подросший Демьян управлялся с лавкой в одиночку.


А потом старик появился вновь, и, сунув ему в руки сверток с тканями, сказал, что отправляет его на заслуженный отдых к своему старому другу и его дочке. И дочка это — его Сита из интерната номер 4.

Как много скрыла Инесса, сказав, что ее с Юзефом ничего не связывает? И что же это за «друг», если Демьян никогда его не встречал?


Вероятно, то, что он сейчас направляется в особняк ее семьи — судьба. Ведь даже если бы не поминки Юзефа и приглашение Пелагеи Григорьевны, он все равно бы рвался к Инессе.

Он чувствовал, что как только увидит ее — поймет, что ему теперь делать. Ведь то, на что он решился — было ради нее. Удалось ли ему исправить прошлое? Счастлива ли Инесса теперь?


«Хочу увидеть её»

Глава восьмая. Иллюзия.

И вновь он стоял перед этим домом — таким чужим, но до боли знакомым.

Какой раз он уже стоял так в нерешительности?


Витой забор давным-давно стал родным, а само здание теперь не казалось ему, как раньше, таким огромным и мрачным дворцом, где водятся вампиры и привидения.

Ему опять откроет дворецкий. Но уже без дочери, ведь теперь она — директор интерната.

Встретит ли он Инессу? Что она почувствует, увидев его?


Он подошел к двери дома. Позвонил. Всё по-прежнему. Лишь одно отличие — его здесь, как прежде, не ждут.


Дверь тихонько отворилась. На пороге их приветствовали дворецкий и незнакомая Демьяну девушка, намного моложе Таисии. На вид ей около двадцати, поэтому она вряд ли могла быть второй дочерью Ефима. Она была приземистой, пухленькой и крепкой девушкой, совсем не похожей на Таю. Несмотря на симпатичное лицо, все его черты будто выражали скрытое недовольство и презрение. Она была похожа на сильную девушку с характером и железной волей, которая не дала бы себя в обиду. Кто она?

Как оказалось после, она действительно была остра на язык…


Ефим с помощницей встретили их без предисловий и настороженности. Было ясно, что их ждали. А Пелагею Григорьевну к тому же еще и хорошо знали. Жена благодетеля, как-никак…

— Госпожа Пелагея, проходите! С вами гость? Что-то вы припозднились. Но мы все понимаем, проходите… Гости ждут вас в столовой. Или вы сначала желаете поставить свечи?

— Невежливо заставлять гостей ждать, — грустно улыбнулась Пелагея и направилась в комнату.

— Молодой человек? — Ефим повернулся к Демьяну.


Парень вздрогнул, не желая привлекать к себе внимания. С опущенной головой украдкой взглянул на человека, так долго преданного этой семье. Теперь он не часть этой семьи, он — чужой.

— Проводите меня в комнату Юзефа, — сказал он, неловко и грустно улыбнувшись. На что ему зал с поминальным столом? Он никого за ним не знает. Следовательно, никому здесь и не обязан.


Дворецкий обратился к девушке:

— Ванда! Покажи юноше комнату.


При имени «Ванда» у Демьяна вновь кольнуло сердце.


Девушка кивнула ему и двинулась к лестнице. И так не похожи были ее плавные движения на проворную походку Таи, что Демьяна охватывали необъяснимая тоска и страх.

— Госпожа! Госпожа Инесса! У нас поздние гости! — позвала она, вглядываясь в темноту коридора.


Он поднимался вслед за ней по лестнице, оглядывал ее со спины и пытался понять причину того странного чувства, возникшего у него, когда увидел эту девушку и услышал ее имя. Чувство, словно он вновь не может вспомнить что-то очень важное, что каждый раз ускользает из сознания…


Все, что происходит, кажется лишь надоевшим сном, который снится уже не первую ночь.Всё, казалось бы, идет по нарушенному плану, будто бы судьбы этих людей переписали, а его самого неведомая сила вычеркнула из их жизни.

Он хотел изменить судьбу лишь одной девочки, так почему же теперь всё, что он считал своим, рушится на глазах? Почему всё, что было ему близко, кажется теперь таким чужим?


Вновь, как в первый раз, угрюмые стены давили на него со всех сторон. Ему стало страшно. Он почти летел за своей проводницей в комнату с уютно потрескивающим камином, где на столике в окружении свечей и благовоний стояла фотография, стянутая черной лентой.


Руки скользили по затертым изгибам старых перил. Взгляд ловил давно знакомые пыльные статуи и картины. Темные ковры, занавешенные окна, закопченные металлические подсвечники и огромные люстры, как во дворцах.Сейчас ему казалось, что он испытывает дежавю. Та же лестница, те же люди, те же слова, та же мрачная атмосфера. И он знает, что должно случиться. И он увидит Инессу.

Сердце билось во взволнованном предвкушении, словно позабыв свой смертельный недуг. И каждую третью ступень вдруг замирало, чтобы со следующей вновь пуститься вскачь.


Демьян вошел в пустую комнату. Раньше он тоже бывал в ней. Его не особо интересовали особняк и те, кто в нем живет, ведь он заботился лишь об Инессе. Но навещая ее изо дня в день, он постепенно привык к здешнему монотонному образу жизни, к дружелюбию работников и их готовности всегда откликнуться и помочь. Настолько обвык, что нетерпеливо пережидал очередные обострения болезни, чтобы вновь вернуться туда.


Любопытство влекло его пройтись по темным пыльным коридорам, заглянуть под лестницы, залезть на крышу, занесенную старой пожелтелой листвой, обследовать старый сад… Инессе же вообще ничего не было интересно. В своем недоверии к внешнему миру и отрицании общества она была непоколебима и несговорчива. Но дети стоили друг друга — Демьян был упрям в стремлении вывести ее из замкнутости и окружавшей ее тьмы. Он знал, что такой, как он, не сможет сделать ничего стоящего, ничего необыкновенного для нее. Он не мог даже подарить ей достойный подарок, показать красивые места, где он любил отдыхать, сыграть свою любимую мелодию, пригласить на танец… Он не имел особых талантов, поэтому ничем не мог ее впечатлить. Для того, чтобы общаться с ней на одном уровне, ему приходилось много читать, и каждая книга была для него очередной пыткой, ибо самообразование, увы, мальчишка не жаловал. Но он верил, что эта Инесса — та девочка, которую он знал с самого детства. Слово за словом, день за днем — и он сможет вернуть ее и сделать прежней. Ведь больше он ничего не мог.


Вместе они начали исследовать старый дом, который стал для них единственным убежищем. Даже для Инессы все было ново. Здесь не было запретов, разгневанных криков и постоянной суеты. Здесь не было ужасных запахов и гор грязного белья. Однако большинство комнат были пусты, как и комната девочки, как и та комната, в которую сейчас Ванда привела Демьяна.

Присутствие хозяев здесь было незаметным. Будто здесь никто и не жил. Пожилая пара, приютившая Инессу, редко навещала особняк, как говорили работники; следов их пребывания не было, и даже самые почтенные из них, кроме Ефима, за время своей трудовой деятельности их ни разу не видели. Глава семьи, по той информации, что была доступна Демьяну, постоянно пропадал в деловых поездках, а его жена из-за слабого здоровья жила недалеко от больницы в их втором доме в соседнем городе, навещая девочку еще реже. Но вместе их, говорят, никто не видел.


Демьян бесшумно прошел по мягкому ковру к столу с лампадкой, склонился к черной рамке. Блики плясали на стекле в неровном пламени свечи. Парень всмотрелся в лицо учителя, стараясь запомнить все его черты и увидеть те, что раньше не замечал.


«Кто бы мог подумать, старик, что ты сможешь вернуться в этот дом вновь только после своей смерти? Когда мы встретились в день ее рождения, Инесса сказала, что ты давненько ее не навещал. Теперь ты сделал это. Впервые за столько лет. Надеюсь, ты счастлив», — горько усмехнулся Демьян.


— Кем он был для вас? — вдруг раздался за спиной до боли любимый голос.


Жалкая ухмылка превратилась в испуганную гримасу. Дернувшись, Демьян резко обернулся. Обессиленно подался вперед, но, сделав шаг, остановился.


Прильнув к дверному косяку, она стояла на пороге комнаты. Короткое черное платье оголяло здоровые смуглые ноги. А в глазах отражались огненные всполохи камина. Как же хорошо он знал эти пустые глаза, этот несуществующий взгляд! Она не сможет его увидеть. А ведь он так мечтал об этом!


Демьян опустил глаза:

— Он был мне близким другом и наставником, — ответил он. — А кем приходился тебе?


Его взгляд тревожно скользил по комнате, но каждый разнеобратимо, словно зачарованный, возвращался к Инессе. Она опять была здесь лишней, словно из другого мира. Даже в черном траурном платье она выделялась из этой мрачной обстановки. Однако в этот раз она была похожа не на безжизненное привидение, а на маленькое чудо, оживляющее весь дом. Но где же твои длинные пышные волосы, которые серебрились, словно крылья ангела, Инесса?


Белоснежные кудри обрамляли светлое, но изможденное тяжелой болезнью лицо. Когда он в последний раз видел ее — в инвалидной коляске, среди зарослей сада позади особняка, на которые и открывался вид из ее окна — тогда он боялся, что больше никогда не сможет с ней увидеться, не сможет вот так просто, как сейчас, поговорить, услышать ее голос, увидеть ее улыбку, которую она дарила только ему.


Но она вновь стояла перед ним, и его охватывали прежние детские чувства. Ему вдруг стало весело. Захотелось плакать от счастья. Он не смог исправить прошлое и подарить ей настоящую жизнь, так почему же вдруг стало так спокойно и так тепло?


Он медленно приблизился к ней, протянул руку. Словно ощутив его движение, она подняла навстречу свою аккуратную головку.Она не видела его, но смотрела прямо в глаза, прямо в душу.


— Сита! — в коридоре послышалось приглушенное коврами шуршание шин. Демьян испуганно отдернул руку.


Обернувшись, девочка выскользнула из комнаты и, хватаясь за стены, подбежала к осунувшемуся мальчику, сидящему в инвалидной коляске. Она нащупала его слабые руки, схватила их и, улыбаясь, как пушистый белый совенок, повернулась к Демьяну.

— А это Миан! Он мой лучший друг! Хоть дедушка Юзеф и не был для нас родным человеком, но он был нашим спасителем. Он пожертвовал всё своё состояние, чтобы вылечить нас после того, как на нас напали бешеные собаки. Тогда Миан сорвался с обрыва, а меня сильно искусали.


Подавляя волнение, Демьян жадно ловил ее последние слова. Потом парень склонил голову и, посмотрев на руки Инессы, одернул рукава своей куртки еще ниже — её левая рука была продрана уже зажившими, потемневшими шрамами, порванная кожа расходилась от них молочно-белыми рубцами, точно как у него.


Потом парень взглянул на мальчика, держащего ее за руки, и отшатнулся. На него уставился задумчивый, серьезный не по годам взгляд собственных глаз. Его глаза! Тот пытливый, зоркий, словно смеющийся над окружающими взгляд, которым «Демьян — Со –Шрамом» так любил выводить из себя скучных посетителей лавки Юзефа.

Демьяна сверлили его же глаза. Чувствуя себя крайне неуютно, он медленно отступил в тень, куда не падал свет от настенных ламп. Ему нечего было ответить. Он и так все знал. К чему спрашивать, ведь любой его вопрос покажется таким же странным, как и его появление здесь. Что она делала все это время? Как тяжело ей было? По-прежнему ли ей нравятся такие старинные вещи, как та виссоновая ткань? Обрадуется ли она такому подарку, если он вновь захочет увидеть ее улыбку?


Сейчас Демьяну было невыносимо терпеть Миана рядом с Инессой. Она так открыто улыбалась парню, и всё это было для неё в порядке вещей. Поэтому он злился, что она дарила такую светлую улыбку каждому незнакомцу. А Миан живет с ней в одном доме! Этот мальчишка может видеть ее каждый день!

Никогда он еще не испытывал такой неприязни к собственному лицу. Его начала пронимать дрожь. Похоже, враждебность Миана передалась и ему.


— Мне нужно отойти, — Демьяну пришлось отвернуться, чтобы тот не увидел досады на его лице. Он не мог сделать того простого, что делают давние друзья при встрече, далекие родственники встречаясь через много лет — не мог схватить её, закружить по комнате, обнять, наконец.

— Тогда Ванда вас проводит, — Инесса начала суетливо вертеть своей белокурой головкой, надеясь услышать, как отзовется на её действия помощница. Но Ванды рядом не было. Раз она не откликнулась, Инесс поняла, что ее нужно позвать.

— Этого тоже не нужно. Я всё знаю, — машинально возразил Демьян, привыкший замечать малейшие её движения. Миан хранил гордое молчание, мрачно высматривая парня в сумраке коридора.


Риск того, что в глазах своего близнеца он станет выглядеть еще более подозрительным, зная то, чего знать он, вероятнее всего, не мог, оправдывало то, что Демьян больше не мог находиться с ними в одной комнате. Его охватывали неведомые ему злость и обида. Раньше такого не случалось. Темный зверь будто бы пожирал его изнутри, решив начать где-то с области легких…


Демьяну пришлось спешно оставить детей. И чем больше он думал, шагая по затемненным коридорам, тем отвратительнее себя чувствовал. Заперев дверь в уборной, он обессилено соскользнул по стенке на пол и забился в угол под раковиной. Он был в отчаянии.


«Как ты, мелкий мальчишка, смеешь звать ее Ситой? Только я могу звать ее так! Это я дал ей это прозвище», — парень готов был рвать и метать. Но он лишь устало уткнулся в колени и обхватил их руками.

Исчезло то доверие, которое было между ним и его подругой, исчезло чувство того, что его всегда здесь ждут, всегда приютят и обогреют…

«Как мне вновь его вернуть? Я уже который раз начинаю всё сначала, с чистого листа. Вновь знакомиться, вновь завоевывать доверие? Что же это такое? Снова те же приветствия, та же учтивость и вежливая дистанция, те же скучные вопросы, ответ на которые давно известен… Вновь проходить то, что когда-то уже прошел? За что? Я так устал от этого. Почему она не может просто взять и вспомнить меня, никогда не существовавшего для неё в этой реальности? — злился Демьян.


И как он не старался найти выход из этой бездны, везде неизменной преградой вставал этот большеголовый мальчишка с огромными ярко-зелеными глазами на исхудалом лице.


«Что же мне делать? Как я должен поступить с самим собой?» — мучился парень. Он понимал, что не сможет приблизиться к Инессе и стать желанным гостем в этом доме, пока не сможет завоевать доверия Миана. Он знал настолько же хорошо, насколько знал себя, что Миан не доверит любимого человека кому бы то ни было.

Но если были такие люди, как Юзеф, Тая и директриса, к которым он привязался, значит, он тоже может стать таким человеком для этих детей?


«Сейчас я должен уйти. Я обязательно найду ответы на свои вопросы. Но не сейчас. И не здесь», — решил Демьян. Он должен был отправиться туда, где в данный момент он нужен.


С этими мыслям он встряхнулся и отпер дверь. Но дверь не просто открылась ему навстречу, а рванула, едва не сбив с ног испуганно отшатнувшегося парня. Девушка, ворвавшаяся в уборную, сдавленно охнула, с ходу от неожиданности оттоптав парню ботинки, и отпрянула. Повисло неловкое молчание, так как двое так и не смогли разойтись в проеме двери.


— Я проведу вас в гостиную к остальным гостям… — девушка замедленно повернулась и отступила в коридор. Вероятно, тоже была смущена застать парня в уборной. Уже на пороге, конечно, но все же…

— Я уже собирался уходить, — засмеялся Демьян, приходя в себя. — Я слышал, вас зовут Ванда?

— Тогда я провожу вас в прихожую, так как здесь очень темно, а особняк большой. Вам не разрешено здесь бродить. Да, вы можете звать меня Вандой, — добавила она.


Выпрямившись, девушка двинулась к холлу. Как ни зол и обижен был Демьян, но его неиссякаемая пытливость опять брала вверх. Ему было интересно, какие же обороты сделала петля времени, что так изменила судьбы людей.

Он решил, что сможет понять, как эта девушка связана с его прошлой жизнью, если узнает, чем она занималась до того случая, который и стал виновником всех последующих событий и его метаний.


Чтобы продолжить разговор, он решил ухватиться за последние слова Ванды.

— Кто-то зовет вас по-другому? — поинтересовался он.

— Моя прежняя хозяйка, — скупо ответила на ходу девушка. Она была словно сжатая пружина и очень сильно отличалась от открытой Таи — осторожная, замкнутая. Ее движения были размеренны и аккуратны, будто у какого-то вышколенного слуги, что было очень странным.


Демьян понял, что если будет задавать глупые вопросы, то будет получать однозначные, очевидные ответы. Парень чувствовал себя мерзким пауком, что плетет паутину вокруг себя из нескольких нитей одновременно. Сколько раз за этот долгий день его мучили вопросы о том, что ему делать и что нужно сказать, вытягивая из него все силы? А он пытался ухватиться за любую спасительную соломинку, чтобы не увязнуть в этом новом запутанном мире.


— А можно ли мне узнать, как она вас звала? — наконец решился рискнуть Демьян, идя за девушкой.

— Неважно, — холодно ответила Ванда, — здесь еще одна лестница, ведущая в главный холл. Идемте.

«То, как она ко мне обращалась, я не пожелаю ни одному работнику», — на секунду задумалась девушка.

— А кем была та женщина? — не отставал Демьян, собирая всю свою наглость и храбрость для каждого последующего вопроса.

— Главой влиятельной семьи, — коротко бросила девушка.

— Тогда почему вы ушли оттуда?

— Меня уволили. Меня оскорбили и очень грубо со мной обошлись. Но у меня есть, что им сказать. И я не буду молчать.


Демьян искоса посмотрел на бледное лицо девушки, тревожное и сосредоточенное. Он уже набрался духу, чтобы задать последний вопрос — он чувствовал, что эта девушка скрывает в себе что-то важное, именно это подсказывало ему то необъяснимое беспокойство, что он испытывал с минуты пробуждения.


— …


Но Демьяна прервал тот светлый расстроенный голос, что всегда пробирал его до дрожи.

— Вы уже уходите? Как жаль! Вы могли бы остаться и рассказать нам побольше о Юзефе.


Ванда тихо отошла к двери.

Демьян обернулся на голос. Инесса стояла у лестницы в холл, держась за перила. Рядом с ней неразлучно находился её сторожевой пес.

Парень хитро улыбнулся:

— Тогда я могу расценивать это как приглашение? Рад буду увидеться с вами вновь.


Миан смерил Демьяна тем же презрительным взглядом. Тот терпеливо выдохнул, пытаясь не уронить себя в его глазах.


«О чем я думаю? Почему меня заботит, что подумает обо мне этот мальчишка? Он — не я! И мне ни капли его не жаль. Ни за его ноги, ни за боль, что он претерпел. Он все равно не достоин Инессы», — билось у него в голове.


— А теперь мне стоит уйти. Завтра я приступаю к новой работе, поэтому должен основательно подготовиться, — извинялся Демьян.

— А кем вы работаете? — мягко полюбопытствовала девочка.

— Раньше я помогал Юзефу в его лавке. И при следующей встрече я обязательно утолю ваше любопытство. А сейчас я работаю учителем в интернате номер четыре.

— Это же тот приют, где мы с Мианом выросли! Какое совпадение! Вы учитель, значит, можете учить и нас?

— Буду рад новому опыту… — осторожно ответил Демьян. То, как он получил эту работу, детям лучше не знать.


«Я создам эту иллюзию, как делал раньше, и завоюю их хоть и призрачное, но все же доверие», — думал он. — «Это единственный способ оказаться рядом с Инессой».


Демьян не боялся того, что все его слова окажутся ложью — ведь его в этом мире не существовало раньше. Достаточно лишь узнать правду у Пелагеи Григорьевны, и все планы рухнут. В этой реальности после ссоры с Юзефом она всё равно осталась жить с ним, а значит, все знала о работе мужа и его работниках (которых на самом деле не было). А зная прямой и честный характер Юзефа, иначе и быть не могло.


Но Инесса не знала и не видела, что перед нею стоит такой же почти беспомощный ребенок, как и она. Девочка взволнованно повернула голову в сторону, где сидел Миан, и весело улыбнулась, а потом опять обернулась к Демьяну, будто переводя свой несуществующий взгляд с одного парня на другого. Она, казалось, рада была наконец рассеять то напряжение, ощутимое даже для нее, что установилось между ними при встрече.


— А теперь должен откланяться. Еще раз приношу свои соболезнования, — Демьян поклонился, а после вновь с озорной ухмылкой поднял голову, прямо встретившись глазами с Мианом.


— До свидания, господин Миан, — едко выделил он. — Рад был знакомству. А вас, госпожа Инесса, я будто знаю уже много лет.


Девочка звонко рассмеялась, и ее счастье было в том, что она не видела, что окружена хищниками, только что объявившими друг другу войну.


Удостоверившись, какую реакцию вызвали его слова, Демьян вновь внимательно взглянул на Миана. Тот насупленно отвернул голову. На этом разговор можно было считать оконченным. Этому мальчику сейчас четырнадцать лет, конечно же, в словесных атаках он не соперник Демьяну. Да тот и сам себя ведет как ребенок, гордиться нечем.


Парень выпрямился и пошел к двери, медленно ступая по парадному ковру. Ванда с вездесущим Ефимом уже открывали ему двери. Демьян посмотрел на девушку. Она глубоко задумалась о чем-то, с интересом разглядывая его руку, скрытую под рукавом, что не заметила его приближения. Парень поравнялся с девушкой.


— Могу я задать последний вопрос? — спросил он, склонив голову.


Девушка испуганно подняла к нему пухлое лицо, будто пойманная на чем-то постыдном.


— Да. Моя обязанность в этом доме — помогать гостям, в том числе и вам. Я постараюсь ответить на ваш вопрос, — выдохнув, заученно проговорила Ванда.

— Почему вы пришли работать именно в этот дом? Он одиноко стоит в степи, сюда трудно добраться. Не примите за грубость, это лишь мое любопытство. Так почему?


Все люди в этом доме были одной большой семьей, все были друг с другом так же близки и искренни, как Ефим с дочерью Таей. И теперь эта девушка тоже часть этой семьи. Демьян лишь пытался понять, что за дьявольская сила поменяла этих женщин местами. Если он знал, что Таисия Ефимовна и Пелагея Григорьевна были связаны произошедшей трагедией, то из-за чего здесь появилась Ванда? Кто занял ее место? И с кем связана она?


Таким вопросом Демьян сбил девушку с толку. Она отвернула голову, ее взгляд растерянно заметался по холлу.

— Это неважно, — наконец проговорила она, взяв себя в руки. И снова ее взгляд невольно упал на левую руку Демьяна. Опомнившись секунду спустя, она виновато отвела глаза.


Демьян заметил, что девушка проявила странный интерес к нему, а особенно — к его левой руке, но понять, чем вызвано его беспокойство при взгляде на нее, так и не смог даже после разговора с ней.

Поздно. Нужно идти. И нет той Таи, что удержит его здесь.


Он шагнул за порог и, еще ниже одернув рукав куртки, в последний раз обернулся. Инесса и Миан до сих пор стояли у лестницы, держась за руки и провожая его взглядом. Девочка прижимала изуродованную руку к груди. Демьян тоже обхватил свою левую руку, которая под рукавом скрывала те же шрамы, что и у нее.

«Теперь всю мою боль приняла ты»… — тоскливо думал он.


И решительно скрылся в темноте.


Спотыкаясь, прокладывая себе дорогу в темноту, Демьян до сих пор не мог поверить, что завтра его, восемнадцатилетнего, назовут учителем. «Я ведь сам еще ребенок, меня самому учить надо, я сам совсем недавно потерял своего учителя!». Ему казалось, что он попал в вихрь ужасов.


В сумерках и сомнениях Демьян пробирался к заросшей дорожке. Темнота вокруг и луна над ним волновали его все больше, сердце сдавливала тоска, и он принялся размышлять о тех событиях, которые с головокружительной скоростью окунули его в этот новый мир.


Сейчас он со стыдом вспоминал свое устройство «учителем» в свой интернат.

Глава девятая. Подробнее про трудоустройство.

«- Я не могу вас нанять, как же вы не понимаете — у вас даже нет образования! — говорила ему тогда Таисия.


Демьян усмехнулся:

— А разве чтобы завоевать доверие детей и стать для них второй семьей, нужно образование?

— Но ведь вы будете Учителем! Это такая ответственность! — не уступала новая директриса.

— Я с младенчества воспитывался в этом приюте и теперь достиг совершеннолетия. Для меня двери дома уже закрыты, однако мне некуда идти, поэтому я возвращаюсь к вам. Я учился здесь, неужели я не смогу передать детям хотя бы те знания, которые здесь же и получил? — Демьян был уверен в своих силах — ведь в прошлой жизни жажда Инессы до книг была неутолима, и та постоянно просила ей читать. Но Таю она до этого таинства не допускала — хотела, чтобы читал ей лишь Демьян. Что за капризы? Но Демьяну приходилось послушно навещать ее каждый день. Впрочем, он был не против найти тысячу и одну причину, чтобы подольше оставаться с ней.


— Но так нельзя! — тем временем продолжала Таисия.


Демьян хитро улыбнулся:

— А вы попробуйте!

— Вы еще так молоды, впереди у вас открыты все двери! Столько сил, возможностей и открытий! — не сдавалась Тая.

— Поверьте, эти возможности мне не нужны — я знаю, зачем я здесь и что мне нужно, — парировал мальчишка.


И действительно, что еще ему здесь делать? Он не хотел терять себя, а это место оставило ему множество воспоминаний, и поэтому, когда приходило время решить, куда ему теперь двигаться, он понимал, что должен найти место, где он сможет укрыться от этого мира, сохранить себя и частички того мира, которому раньше принадлежал. Частички своего старого дома, детских криков по утрам, дружбу Таи и … Инессу.


Тая с сожалением рассматривала его лицо, заглядывала в безнадежные, потухшие глаза. Что-то подсказывало ей, что этого бродячего котенка нельзя прогонять, что он отчаянно нуждается в помощи.

Наконец она удрученно вздохнула и тихо улыбнулась ему.

— Почему-то вы кажетесь мне знакомым… Хорошо! Думаю, мы с вами поладим.


«Таисия Григорьевна, значит… Так мне теперь тебя звать?» — он окинул взглядом бумаги на ее столе, чтобы убедиться, не розыгрыш ли всё это, прочитал заглавия документов. — «Действительно её почерк — такой же аккуратный, тонкий, как и всегда. Чем только черт не шутит… Но черт ли?».


Вот так со следующего дня и началась новая карьера Демьяна.

Вот так мирно — тихо — спокойно протекло шесть лет.

Глава десятая. Спустя шесть лет.

Вот так со следующего дня и началась новая карьера Демьяна. Вот так мирно — тихо — спокойно протекло шесть лет. Парню исполнилось двадцать четыре. Но эти цифры по-прежнему ничего не меняли в жизни.


«Хорошо же нас перетасовали — из торговцев да в учителя!» — смеялся над собой Демьян.

Но, как говорится в старых добрых сказках–делать нечего. Знакомый с жестокими шутками детей, с первого дня он умело начал уклоняться от их всевозможных уловок и атак — от набрасывания темных пакетов на голову, падения на нее же, бедную, ведер с водой до охоты на него ночью и рисований кровавых воспалений на коже, чтобы откосить от занятий.

Вскоре самые мелкие и доверчивые из детишек, отказывающиеся от еды, стали перед обедами облеплять его в коридорах, и Демьян нес этот большой муравейник в столовую, сопровождаясь визгом и гамом.

«Хорошая ты нянька», — по-дружески издевалась над ним Таисия;

«Привычки», — пожимал плечами парень. Ему некуда было девать его теплую любовь к Инесс, и свою заботу он теперь переносил на других.


Чаще всего он работал в ночную смену, а днем навещал Инессу с Мианом. Мальчишка очень долгое время не разговаривал с ним и демонстративно отворачивал при виде него свою коляску в сторону. Но испепелить друг друга парни, к огромному своему сожалению, не могли, ведь Инесса уже одинаково нуждалась в обоих. Как учитель Демьян стал незаменим — Сите было уже скучно с теми учителями, что нанимали ей ее опекуны, ведь он рассказывал ей именно те истории, что любила слушать Его Инесса, пересказывал содержание тех книг, что они читали вдвоем и улыбался тогда, когда ей было весело, вместе с ней.


Теперь на пороге дома его встречали не Тая с отцом, а Ванда, тот же Ефим и сама Инесса. Гордый Миан всё также не мог оставить Инесс одну с Демьяном и повсюду сопровождал ее, поэтому двери парню открывала почти половина населения особняка. Однако даже это внимание не согревало его сердце, ведь то, что у него по-настоящему было на душе, он никому рассказать не мог. Даже сейчас он оставался одиноким.


Тая работала вместе с ним в интернате, а в вилле теперь хозяйствовала Ванда Вебер, наполовину немка. Девушка оказалась очень бойкой и хозяйственной — если Тае было тридцать шесть, то Ванда выглядела на двадцать шесть лет. И она была той, с кем Демьян очень долго не мог сблизиться и найти общий язык — она была слишком замкнутой и пугливой.


Однако хочешь жить — умей крутиться. И тогда Демьян задался новой целью — получить свой «пропуск» к Инессе у недремлющего стража — Миана, и теперь, когда Несс радостно сбегала по лестнице ему навстречу, протягивал мальчику те редкие сладости, что ему нравились, или кислые яблоки, что сам любил обрывать с чужих деревьев в детстве. Или протягивал какую-нибудь книгу. И всегда со словами: «попробуй — тебе понравится!» — и плутовато улыбался.


Но что Миана выводило больше всего — так это то, что незнакомец, возникший из неоткуда, был чертовски прав! Это были книги, которыми мальчик зачитывался в отсутствие Демьяна, а значит, и неусыпного контроля за ним; закуски, о пристрастиях к которым он никому не говорил. Более того — этот дьявол знал всю подноготную детей и будто видел все их чувства насквозь! А еще мальчика жутко бесило неоправданное доверие к нему самой Инессы. Если бы она видела, как тепло новоявленный учитель смотрит на нее. Это было в высшей степени несправедливо!


Отношение к парню Ванды тоже постепенно менялось, но в очень странном направлении. Ее простое любопытство к нему сменилось настороженностью, и часто за обедом она, задумавшись, бесцеремонно обсматривала его с головы до пят. Демьян благодарил бога за то, что Миан жил затворником, а потому редко появлялся в столовой, иначе простым любопытством со стороны этой назойливой девушки он бы не отделался. Как парень уже отмечал, сходство между ними могли углядеть далеко не все. Но если бы мальчик решил появиться на общем ужине, то им, будучи обсмотренными ею будто из-под лупы, не удалось бы избежать расспросов. Хорошо, что это сходство не выходило за пределы особняка.

Это заставляло ощущать скрытое беспокойство где-то внутри себя. Ванда стала еще больше внимания уделять обезображенным рукам Инессы, еще усерднее стараться снять, наконец, с Демьяна его извечные кофты и свитера, чтобы повесить, почистить, выгладить — да мало ли чего. Вот только под ними он скрывал ото всех только ему известные шрамы, которые, как ему думалось, показывать всё же не стоило. Даже Инесс.


Что же, осталось почтить своим вниманием только нашего старика, Ефима. Он, как говорится, зимой и летом в одной поре. По-прежнему столь же верный, исполнительный и внимательный до мелочей — сразу видно, что дворецкий старой закалки. Без него и дом был уже не тот дом. Свое мнение он всегда держал при себе, поэтому как с первого дня он установил дружелюбные отношения с Демьяном, так при том же уважении к нему и остался, ибо хозяева дома тоже доверяли парню. К чему тогда было ему самому сомневаться? У них двоих была схожая цель — во что бы то ни стало сохранить связь с этим домом и всегда быть готовыми помочь хозяйке. Изредка работяга ловил тихие, полные какой-то необъяснимой нежности взгляды парня на него, на Инесс, но выводы его мы оставим при себе, ибо это глубокий внутренний мир, который никому было не дозволено открывать.


Ночные смены позволяли Демьяну часто навещать эту семью и отдыхать здесь. Благодаря двум работам он получал достаточную зарплату. С ее помощью он стремился исправить те ошибки, что допустил из-за своего невежества и неумения оценить того, что он имел. Хотя и понимал, что всего, что он не сделал, не сможет загладить своими поступками.

Он облагородил могилу Юзефа, одевал и баловал сирот из приюта, устраивал экскурсии по интернату для родителей и всеми силами стремился наверстать то, чего в прошлой жизни не замечал. Став заведующим библиотекой в интернате, приводил ее в порядок и в скуке просто заглатывал книги одну за другой, безумно желая поделиться ими с той, старой, «своею» Инессой. Но в выделенной ему комнате в доме Ситы всяко было лучше спать, чем на полке среди книг, где сон настигал его, когда, казалось, смысл в этой жизни негде было бы увидеть.


***


Этим утром, отоспавшись в библиотеке на потайной полочке среди книг после очередной ночной смены, он опять решился заглянуть к Инесс.


Обзаведясь новой одеждой, он, наконец, оставил свою многострадальную куртку в покое, и теперь она нетронутой пылилась на вешалке у порога — как память о том, чего нельзя забывать, о прошлом. Постепенно старые воспоминания становились дымкой, давила новая жизнь, ненужные, чужие для него обязанности. Тут и сам дьявол забудет о том, что является могущественным властителем адских подземелий, куда уж Демьяну. Тот пытался хотя бы не потерять себя и свое имя в этом бешеном потоке времени, где он по-прежнему не был никому нужен…


Отряхивая ботинки на пороге дома, он с удовольствием отметил, что боли в сердце теперь совсем не беспокоят его. Лишь какое-то странное чувство внутри тревожно шептало, что болезнь никуда не ушла и чутко дремлет глубоко в нем. То же чувство, подсказывающее, что эта реальность словно сон с плохими декорациями, который скоро закончится.


Почувствовав грубый толчок в бок, он обернулся. Рядом в коляске сидел хмурый Миан. Насупившись, он требовательно протянул ему раскрытую ладонь.

— Принес? — украдкой спросил он.

Демьян довольно улыбнулся. После нескольких месяцев его новая тактика, наконец, стала приносить свои плоды.

— Принес, принес… — проговорил он, стараясь сдержаться и оттого улыбаясь всё шире. И протянул Миану свежий переплет.

— Нечего тут зубами щериться! — вспыхнул мальчишка, выхватив у него книгу. — Мне прошлая книга не понравилась! Совсем не интересная!

— Ну-ну, — прошептал Демьян, отворачиваясь от него и отдавая свой плащ Ефиму. — А где Ванда? В последнее время она выглядела вяло, может, ей стоит съездить к родителям и отдохнуть?

Миан скрылся так же неслышно, как и появился. Мир искусства и книг (особенно, как ни странно, по психологии) полностью захватил его, поэтому он позволил себе ослабить бдительность и оставить Инессу с учителем вдвоем — похоже, Демьян теперь заслуживал доверия.

— У нее нет родителей — отец умер около семи лет назад… — проговорил Ефим.

— О, простите, — потупился парень.

— Знаете, Ванда жаловалась, что не высыпается в последнее время, но она такая скрытная девочка, вы же знаете, — заговорщицки начал дворецкий. — Вы ей симпатичны — поговорите с ней, может, она что и расскажет, — тише добавил он и кивнул в сторону лестницы.

Там, держась за перила, стояла Инесса и нетерпеливо ждала, когда же они окончат разговор. Но сейчас она была будто чем-то недовольна, на ее лице было новое, капризное и незнакомое ранее Демьяну выражение. «Интересно. Что же это?» — подумал он.

— О чем мы будем говорить сегодня? — наконец улыбнулась она, поднимаясь по ступеням и утягивая его в свою комнату.

— Может, я расскажу тебе о древних легендах и Золотом Руне? Пройдемся по всеобщей истории, — предложил он, — говорят, что на самом деле оно было сделано не из шкуры овцы, а из самого виссона…


Демьян с тихой грустью взглянул на Несс и перевел взгляд на стену ее комнаты. По прежнему на ней висела неоконченная часть картины из виссона — она изображала бушующее в верхней части полотна пламя, а под ним поклонявшихся ему людей. И где ее вторая часть? Зачем людям поклоняться пламени? Это какой-то древний обряд призвания? Казалось, пламя светилось почти так же, как те огоньки из темноты, что окружили его в день его смерти. Ему же показалось?

И знал ли сам Юзеф, что означает этот рисунок, когда выбирал ткань для подарка Инессе?


А она сидела рядом с ним, болтая ногами и так знакомо улыбаясь, вроде бы она, а вроде и не Инесс вовсе, а совсем другой человек.

Тот ли это человек, вместе с которым он вырос, кому он может доверить свои воспоминания? И кому верить?


Как и всегда, он не рассказывал ничего о своем прошлом, потому что оно теперь не принадлежало ему одному — это была жизнь Миана и Ситы, а не его. А больше ему и говорить было не о чем…

Поэтому парень ограничился тем, что не принесло бы вреда ни ему, ни девочке. Сегодня они говорили о возникновении древних цивилизаций, формировании государства в Древней Греции и о прочей всячине, которую Демьян откопал в своей доисторическом библиотеке…


Вдруг из соседней комнаты послышался звон битой посуды.


Демьян подорвался, удивившись, что в этом доме хоть что-то способно сдвинуться с мертвого места. Быстро попрощавшись с Инессой, он решил выглянуть из ее комнаты и чуть не столкнулся с убегавшей Вандой. Она прижимала дрожащие руки к груди и быстро семенила по коридору, низко опустив голову.

Парень решил проверить, что произошло в комнате рядом, и резко отворил дверь. Внутри никого не было. Лишь у стены, примыкавшей к комнате Инессы, стоял узкий сервант и возле на полу — осколки битых тарелок.


Демьян подошел к разбитому сервизу.

«Странно, это же тарелки, которые Ванда обычно подает на стол, сервиз для обычного приема. Ванда бы ни за что не поставила их в этот шкаф с праздничным сервизом, она же такая чистюля!» — подумалось ему. Столовая на первом этаже, а эта комната — на втором. — «Так зачем она сюда пришла и чего испугалась?».


Он в задумчивости отвернул голову к окну рядом со шкафом.

С этого места было видно лишь заброшенную часть сада со старым, обветшалым сараем. Так как Инесса была очень энергичной девочкой, ее здоровые ноги не давали ей покоя и она рвалась на улицу, Ефиму пришлось нанять еще и садовника, чтобы привести задний двор в порядок. При старой Инессе ему никогда не уделялось должного внимания, девушка не любила на своей коляске отъезжать далеко от дома, потому тогда сарай и вовсе зарос джунглями.

Однако он и сейчас не использовался. А больше за окном ничего и никого не было.


Перед уходом обратно в интернат, Демьян еще раз решил заглянуть в гостиную, где накрывали стол для обедов. В комнате была только Ванда. Постоянно чем-то занятую, ее не привычно было видеть сейчас — застывшей и сосредоточенной. Она потерянно гладила скатерть стола, но было заметно, что ее мысли сейчас далеко.


— Ванда? — переспросил парень.

Девушка пугливо вздрогнула, сгребя скатерть на столе, и обернулась.


— Если бы я мог тебе помочь, то я бы обязательно сделал это. Но я не знаю, что тебя беспокоит, — сказал Демьян, подходя к девушке и помогая расправить скатерть.

Потом он резко развернул стул и сел напротив нее. Девушка молча стояла, оцепенев.


— Что-то случилось? — спросил он, придвинувшись к ней и заглядывая в глаза.


Демьян всегда считал этот дом чем-то большим, чем место, куда всегда можно возвратиться, и людей, живущих здесь — чем-то большим, чем семья. Здесь, где все друг друга поддерживали и не делали из своей жизни тайны, проблема одного становилась и проблемой всех остальных.

И сейчас еще явственнее чувствовалось, что назревает беда, хоть и неизвестно было, откуда пришло это чувство.


Ванда подняла голову, вновь тревожно рассматривая руки Демьяна, но, встретившись с ним глазами, густо покраснела и отвернула голову к дверям. «Никого. Показалось», — успокоилась она.


Демьян, проследив за ней, тоже бросил взгляд на двери в столовую.

— Никого, — озвучил он. — Ты чего-то боишься?


Девушка села на соседний стул и положила голову на стол, зарывшись руками в рыжевато-бурые непослушные волосы.

А за дверьми, с другой стороны стены, к колонне прижималась незамеченная ими маленькая девочка, отчаянно пытаясь сдержать бешеный стук сердца. Несс казалось, будто звук его биения разносится по всему вестибюлю.


— Я боюсь. Боюсь, но все равно должна вернуться к госпоже и рассказать ей всю правду. <tab>Мне кажется, что происходит что-то страшное… Я должна вернуться и всё ей высказать. Я не могу больше скрывать правду от людей, — всхлипывая, повторяла она.


Демьян непонимающе склонил голову:

— Какую правду?

Ванда отрицательно помотала головой и вновь отвела взгляд.


— Расскажи мне, и я помогу тебе.


Она взволнованно вскочила и встала перед ним.

— Тогда я скажу тебе, если и ты расскажешь всё мне, — сбиваясь, потребовала она, покрываясь красными пятнами.

— О чем? — недоумевал Демьян.

— Кто ты?

Глава одиннадцатая. Тогда ответь мне, кто я?

— Тогда я скажу тебе, если и ты расскажешь всё мне, — сбиваясь, потребовала она, покрываясь красными пятнами.

— О чем? — недоумевал Демьян.

— Кто ты?

Повисла тишина.

Ребенок за стеной в вестибюле тоже затаил дыхание, зажав рот ладошкой и еще настороженнее прислушиваясь к звукам дома и дыханию двоих в соседней комнате.


Наконец Демьян расслабленно выдохнул:

— Фух, я думал что-то серьезное произошло… Ну, ладно, — он улыбнулся и протянул ей руку, — Я Демьян, моя фамилия тоже не столь важна, как ты знаешь — работаю в интернате номер четыре учителем. В общем, всё скучно! Там же я и вырос. А еще я работал у Юзефа, — тут он запнулся, поняв, что заврался, и ни у кого он не работал здесь. — Недолго, правда. Вот и всё…


Да, в интернате то он назвал настоящую фамилию, что не стоило труда проверить. Мало ли однофамильцев! Однако сейчас Демьяну казалось, что делать этого не стоит. И он вновь улыбнулся, стараясь смягчить Ванду. Она вперила в него остекленелый взгляд. Уголки ее губ подрагивали.

«Опять он дурачится»

— Лжец! — выкрикнула она и лихорадочно вылетела из столовой, не заметив прячущуюся Инесс.


Девочка проводила Ванду призрачным взглядом, отсчитывая торопливые шаги и эхо от них, растворявшееся в высоте дома, и лишь поглубже забилась в темный угол между колонной и стеной, вновь чутко прислушиваясь к Демьяну.


Тот долго еще сидел в том же положении, не понимая, что имела в виду Ванда. «Она что-то знает?» — думал он. Но, опять же, Ванда — не пророк, потому его секреты — не более чем только его секреты.

Потом он встал и направился к выходу.


— Я пошел, — тихо сказал Демьян, подняв голову и посмотрев туда, где раньше располагалась комната госпожи Инессы. «Я скучаю», — подумал он. И, взявшись за ручку, понуро исчез за дверьми.


Несс, чутко прислушивавшаяся к шагам Демьяна, уловила то движение по его сбитому дыханию, шороху свитера и скрипу подошв о пол. Говорят, слепые обладают феноменальной интуицией и «видят» чувствами. Она чуть ли не на ощупь знала план особняка и безошибочно определила комнату, к которой он обратился. И знала, что она пуста и в ней никогда никто не жил.


Теперь эту комнату никто не занимал, лишь тяжелые складки плотных темных штор на огромных заплесневелых окнах напоминали о несуществовавшей хозяйке. Несс жила в другой комнате, рядом с Мианом — она была большой, светлой и с мягкими коврами, ведь, в отличие от прежней госпожи, Несса могла ходить и с любопытством исследовала мир вокруг.


***


— Ого. Если бы ты не оставила дверь открытой, я бы точно тебя не нашел. Что ты здесь делаешь? — спросил Миан, заезжая на коляске в последнюю комнату темного коридора на втором этаже. Рядом с дверным косяком висела деревянная планка с колокольчиками на ней. Миан протянул руку. Колокольчики тускло зазвенели на разный лад.

— Ха-хах. Интересная штука! Еще работают… А свет почему не зажгла? Ах да, точно… — Миан на секунду замолк и закинул голову к потолку. — Но тут даже люстры нет… Как странно…


Это была одна из двух комнат во всем особняке, не имевшая порогов — вместо них шел ровный скат. В одной из них жил Миан, так как заехать на коляске в другие комнаты он сам не мог, а во вторую никто не заходил — настолько она была пугающей и странной.

Инесса, застыв, сидела в углу этой комнаты, обхватив колени руками. Услышав Миана, она поднялась и пожала плечами.

— Мне просто стало интересно, что в этой комнате.

— Здесь ничего нет. Пусто. Пойдем отсюда, тут жутко… Как будто стены за мной наблюдают…


***


Когда Демьян возвратился домой, ему в глаза опять бросилась висящая у двери старая куртка. С тех пор, как он стал жить здесь, она стала ему мала.

Тяжело вздохнув, он подошел к вешалке и провел по куртке рукой. Внутри зашуршало. Вспомнив что-то, он опустил руку в карман, нащупал скомканный конверт, свои старые таблетки и застыл.


«Точно! Письмо Инессы… Прости, но я не в силах его прочитать… Я не смогу».


Он медленно вынул лекарства и письмо, намереваясь укрыть их в ящике стола, но удивленно замер. Это был будто изрезанный и заново склеенный по кусочкам конверт из черной бумаги. На нем виднелись старые засохшие черные пятна, которые, верно, когда-то были ярко-алыми…


Это был не конверт Инессы.


«Что за черт…», — думал парень, судорожно разрывая внушительную печать. Письмо, пропитанное алыми каплями, написанное непослушной мужской рукой. Кроме даты ничего не указано… А написано около шести лет назад. Именно в тот день, когда Демьян оказался в этом мире. В день нападения бешеных собак. Оно всегда было у него?

Ничего не понимая, Демьян начал читать текст.


«Моя дорогая, любимая дочь! Я думаю, что мой старый стиль письма и почерк ты узнаешь из тысячи. И поэтому поверишь мне. Моя недоверчивая, упрямая дочь. После моей смерти ты закрылась ото всех. Это было неправильно. Все совершают ошибки. И я тоже совершил большую ошибку — я не смог скрыть правду, не смог смириться, потому меня и погубили. И вот результат — я не смог защитить тебя от этого жестокого мира. Тебе интересно, о чем я говорю?

Мой нежный, ранимый цветок! Теперь я хочу предостеречь тебя от той ошибки, что погубит тебя на наших глазах. Я знаю, что ты ценишь только правду и свою свободу. Но правда зачастую бывает опасна. Она будет жечь тебя, как хлыст воспоминаний, но ты должна это принять, ибо жизнь дороже правды. Не возвращайся к Леди Марте! Она предаст тебя так же, как и в прошлой жизни, и ты будешь убита. Они натворят еще много тяжких дел, их совесть уже давно запятнана… Сохрани свою жизнь и никогда не приближайся к семье Марты — слышишь? Это мой тебе отцовский наказ перед тем, как окончательно кануть в небытие.

Мы с мамой любим тебя, душа наша, наша Ванда».

«Я посылаю к тебе юношу, чтобы передать письмо. За эту правду не держи зла ни на него, ни на меня. Каждый из нас заплатил за свое желание свою цену, по доброй воле приняв все его последствия».


Внезапно в его памяти ожил клекот Голоса, с которым он заключил сделку. «Только не забудь!!!» — ревел он тогда. Демьян похолодел. Вот что его беспокоило с самой больницы. Вот что он забыл — свое обещание!

Он стал посланником.

— Марта — Ванда — Марта–Ванда, — тихо шептал Демьян, бессильно уронив руки. — Марта! Ванда! Марта! Леди–Третий –Месяц! И та бестолковая швея! — вдруг сорвался он, швырнув кровавые страницы на пол. Сердце вновь закололо, напоминая о старом пороке. Но он не обратил внимания — он судорожно вспоминал его триумф, первый день его свободы, ревущую у его ног толпу, надушенную леди и легендарный Небесный Шелк.

Что ей нужно было? Она говорила что-то про ткань для платья, самую лучшую, самую дорогую.

Вот откуда эта дрожь от ее имени! Ванда! Вот чье имя называл Голос, вот кого он наказывал спасти от гибели…

Вот откуда это чертово беспокойство!


Швея, швея… «в пух и прах унизить безмозглую швею…». Но зачем? Что там произошло? Ну же, вспоминай, что произошло 11 лет назад!


Голова раскалывалась от боли и от внезапно нахлынувших воспоминаний, тщательно им игнорируемых и отодвигаемых в дальний угол сознания…

Упал, шумя таблетками, флакон с лекарствами из того мира… Пол начал уходить из-под ног и парень рухнул на колени.

Вновь проснулись старые шрамы, заныли зажившие раны.

Боль сжимала сердце, заставляя его извиваться на ковре.

Он ждал, когда приступ отступит, глотая ртом воздух, которого вдруг стало не хватать, и ему казалось, что даже он наполнен ржавым запахом крови…


Внезапно сознание прояснилось, и он тяжело оперся на руку, слепо начал водить по ковру сведенными судорогой пальцами, стараясь нащупать письмо.


«Голос… Ты все-таки не демон, не с сатаной я заключил договор, а с неприкаянным духом! Я сам такой же дух, верно? Так что же тогда будет со мной? Я тоже кану в небытие после того, как исполню твоё желание? Ведь свое я так и не исполнил. Инесс живет. Неполной жизнью, но счастливо, вместе с лучшим другом. Но теперь я понял, что мне мало этого. Меня нет в их жизни. Так что же теперь делать мне, старый призрак?!»


Наконец боль отступила, лишь изредка напоминая Демьяну, что никуда не ушла, словно стражник покалывая сердце своим копьем.


Он лежал у двери, раскинув руки и переводя дыхание. В дверь громко постучали. Тая. Она скрытная, спокойная, но настолько прямая и поспешная, что ничего ей не получается делать тихо и размеренно, всегда всё — в один порыв. И стучала она как-то по-особенному. Другие не поймут, а Демьян за столько лет привык к ней.


— Что-то случилось, Демьян? Мне показалось, что я слышала крики из твоей комнаты. Мой кабинет прямо под твоим, ты знаешь. И мне казалось, будто что-то упало. Всё в порядке? — послышался ее неровный голос.


Выдохнув, Демьян ответил, не находя ни слов, ни желания для оправдания, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно:

-Да, конечно, всё в порядке. Не волнуйся, — всё же сдавленно сказал он. Нет сил на большее.


Ответив что-то, что Демьян уже не расслышал, она отошла от двери, а его сознание вновь начало мутнеть.


— Опять приступ? Так часто? Не может быть, — испуганно встрепенулся Демьян. — Нужно расслабиться, нужно подумать о чем-то другом, закрыть глаза, глубокий вдох…


Он положил руки на грудь.

Под ним зашуршали листья письма, напоминая о себе.

Охнув, он поднялся, быстро собирая их.

И снова в голове, унося остатки боли, вспыхнули дикие мысли, будто кто-то чужой шептал ему их: «Беги! Беги скорее, чтобы всё узнать. Быстрее. У тебя становится еще меньше времени!».


Затолкав листы в куртку, по многолетней привычке схватив и засунув за пазуху еще и флакон с таблетками, он рванул дверь и выскочил в коридор.


Соскочив с лестницы, он пронесся к выходу, пугая еще не отправившихся спать сирот, и выбежал на улицу с тем, чтобы поймать какие-нибудь дрожки, которые еще кого-то везли куда-то в такой надвигающейся темени.


Его оставили у пустынной, освещаемой закатным солнцем дороги, и он, путаясь в бурьяне и не разбирая протоптанной тропинки, кинулся в поля, перескакивая ямы и рытвины, к холму, с которого вдалеке виднелся заветный дом. Не ожидая от себя такой прыти, будто подталкиваемый потусторонней силой, он легко, будто бывалый спортсмен, преодолел это расстояние и теперь в нерешимости замер перед калиткой. Тем временем уже стемнело.


— Ну, прискакать-то я сюда прискакал… Но зачем? Ой, дурак… — ругал он сам себя, охваченный какой-то внутренней радостью и переполнявшей его силой.


Но, раз уж он пришел, значит, так и надо, и нужно войти.

Отворив калитку, Демьян пошел по каменной клади к крыльцу, как заметил, что в саду вдоль дома находится лишняя тень. Демьян пригляделся. В сумраке, в тени дома кто-то стоял.

Осторожно отбежав к стене, парень крадучись приблизился к фигуре и оказался прямо под окнами комнаты, в которой сейчас жила Сита. Человек, покачиваясь, стоял около заросшего сарая, который тогда увидел Демьян в комнате с сервантом и битой посудой.


Облегченно вздохнув, парень расслабил плечи и тихо подошел к раскачивающейся фигуре. Похоже, он нашел того, кого нужно.

— Ванда, что ты здесь делаешь? Уже поздно, давай зайдем домой, — сказал он.


Девушка не отвечала, стоя напротив сарая. Похоже, раньше сарай использовался и как погреб, так как в нем всегда было прохладно. Демьян тронул ее за плечо и потянул. Ванда никак не отреагировала, продолжая раскачиваться, словно находилась в глубоком трансе. Понимая, что с нею происходит что-то очень странное, он несильно встряхнул ее за плечи.

— Ванда! — позвал он.


Девушка пришла в себя, резко выдохнув, будто очнувшись от страшного сна. Она всё еще смотрела на парня невидящими глазами, не понимая, где она.


— Ты чего? — повторил Демьян.

— А… не знаю… зачем я сюда пошла… — слабо ответила она и снова повернулась к сараю, от которого так и веяло холодом. — Страшно стало… здесь очень страшно… опасное место… — медленно зашептала она.


Парень критически оглядел сарай, потом окинул взглядом бескрайнюю степь за воротами, подумав, что уголовникам будет бесполезно сюда плестись, особенно ночью. А здесь — обычное, заросшее сооружение из гнилого дерева, может, холодный погреб, в который можно, например, упасть, там и есть, но он совсем не опасен, тем более что в покосившееся строение невозможно даже зайти.


— Здесь не страшно. Это самое безопасное место во всей округе, поверь мне, — наконец сказал он, оценив выгодное положение особняка.

Но вдруг в его голову пришла странная догадка, связывающая в цепь несколько недавних событий и то письмо, что он сжимал в кармане.

Он поднял голову и увидел над собой окно комнаты с сервизом.


— Скажи мне, почему ты поднялась в ту комнату с посудой, которую собиралась ставить на стол во время обеда?


Ванда виновато вскинула голову, но потом ее взгляд опять соскользнул к левой руке Демьяна и застыл. Парень выругался про себя — навещая теперь этот особняк, он обзавелся привычкой обязательно скрывать свои руки, чтобы не вызывать подозрений. Но сегодня совершенно забыл про это, бездумно бросившись сюда из интерната по непонятной ему самому причине, одетый как есть — в расстегнутой в приступе рубашке и легкой куртке поверх. Запыхавшись и запарившись от бега, он подвернул рукава до плеча так, что становилась видна часть шрама от локтя до руки.

И сейчас Ванда молча застыла, пораженно рассматривая его шрамы — так похожие на те, что она обрабатывала у Инессы. Демьяну очень не понравился этот взгляд. Он недовольно скрестил руки на груди — шрамы его, а ему не жалко — кто хочет, тот пусть и смотрит. Терапия «его» Инессы не прошла даром — он перестал смущаться своего уродства, ведь он — это он.


— Ну! — он требовательно повысил голос, как обычно разговаривал с детьми, выпытывая у них правду.

— Прости. Я подслушивала, — сдалась, наконец, девушка, продолжая как заговоренная рассматривать руку Демьяна. — А потом я увидела этот сарай, и голова… голову как тисками сдавило… Мне до сих пор так страшно!

— И что ты хотела узнать, подслушивая? Смелее! Я и так всё тебе расскажу, мне скрывать нечего.

И это была чистой воды правда. Парню скрывать было нечего. А о том, о чем он действительно никому бы не рассказал, его бы никто и не додумался спросить.


Ванда быстро замотала головой, кусая губы. Это было то, в чем она не могла признаться?

Но сейчас парень не мог думать о чужих чувствах.


Не стараясь больше сгладить последствия своей грубости, он решил перейти к делу прямо здесь и сейчас, спросив то, что гнало его сюда:

— Имя твоей прошлой хозяйки — Марта?

От прежней Ванды не осталось следа. Пропали и ее прямота, и грубость, и презрительный взгляд, и постоянный, будто внутренний протест. Похоже, все эти годы какие-то переживания тянули из нее все силы — видно, как их тени ложились на ее нервное, изможденное лицо.


— И она грубо обращалась с тобой. И оскорбляла, — продолжил Демьян и, вновь взглянув на старый сарай, нахмурил брови. Чего только не надумаешь, находясь на перекрестке параллельных реальностей.


Девушка дрожала. Она всегда испытывала доверие к этому парню, таившему в себе что-то ужасное, но никто не замечал тех тайн, что он скрывал. И потому она тоже не боялась его.

Но сейчас он возвышался над нею мрачной тенью, и было в нем что-то пугающее, потустороннее, и этот жуткий шрам, выделявшийся в темноте…


— В то время, перед увольнением, ты поспорила с ней на что-то? И тогда вы рассорились? — допытывался Демьян, с каждым словом убеждаясь, что все его догадки верны.


На Ванду жалко было смотреть. В ее глазах застыл суеверный страх, подступали слезы.

Всё! Всё правда. Но не рассказывают же о таком в интернате! Неоткуда у него взяться информации о ее личной жизни, о работе, которую хозяева всегда ото всех засекречивали.

Она пришла сюда без характеристики с предыдущего места работы, чуть ли не анонимно. Почти никто не мог знать, где она работала раньше — ее просто приняли на вакансию. Без лишних вопросов — о прошлой работе, об уровне навыков, о профессиональной специализации. Место проживания госпожи Ситы и Миана находилось в секрете, как и состояние их здоровья. Специфика ее обязанностей состояла лишь в том, что она не должна была разглашать сведения о своих подопечных и о жильцах этого дома. Девушка, имевшая при себе лишь удостоверение личности, являлась идеальной кандидатурой — семьи нет, связей нет, работы нет, жить негде — сливать информацию некому.


Они стояли в темноте вдвоем, и девушке было страшно, хотелось бросить все свои страхи здесь, забыть и убежать в дом, спрятаться там.


Но Демьян не знал, что встревожило девушку, как напугали ее его тон, его поведение, его грубость. Он ждал от нее ответа. И они оба молчали. Им обоим было что сказать.

Но Демьян стоял, так же уткнув глаза в землю, и сжимал в кармане листы письма ее отца. Он знал, что Ванда в письме — именно она, Голос шептал ему во снах, он повсюду шептал ему ее имя. И Демьян сразу понял, увидев ее, что девушка не зря теперь в этом особняке. Иначе и быть не могло.


И он вновь сжимал в кулак письмо, решаясь вытащить его из кармана и показать ей, набирал воздуха в легкие, чтобы открыть правду… и обессилено выдыхал, отпуская листы. И снова решался, но опять трусил.

Чего он боялся? Того, что Ванда его не поймет и всё будет зря? Или того, что ему придется, скорее всего, исчезнуть, как только он отдаст ей письмо?


Он угнетенно отвернулся от Ванды, сгорбился, поежившись от холода, и тихо пошел к калитке. На полпути он оглянулся на сарай, поникшую девушку, на окно комнаты с сервантом, на окно соседней комнаты. Это комната нынешней Инессы.

Тут парень остановился. Ему вдруг стало еще холоднее.

В окне среди всеобщей темноты взгляд все же выхватил маленькую стройную фигурку в белой сорочке. По-прежнему непривычно короткие для Демьяна, волосы непослушно растрепались на ее плечах. Прижавшись щекой к стеклу, за окном на подоконнике сидела Инесса. Словно призрак.


Он уже уходил, чувствуя опять прежнюю слабость, и не хотел заходить в этот дом, а Инесс была слепа. Ему достаточно было лишь отвернуться и просто уйти…

Но она смотрела прямо на него. Она не слышала разговора в саду (не могла!), более того, она не могла знать, что в саду в такой час вообще кто-то был.

Но она смотрела прямо в глаза. Тоскливо, с болью.

Теперь в этой ночи тревога овладела и Демьяном. Ему тоже вдруг стало и тоскливо, и больно. Воспоминания всплыли, словно призраки прошлого, сердце волновалось, сколько он не уговаривал себя, что она не та, что она — совсем другой, чужой человек — но он видел за стеклом свою Инесс. И ему казалось, что это его Инесс так грустно, так одиноко…

Снова наступила ранняя осень — скоро у нее день рождения, а ей так плохо…


Он вышел из садика и медленно побрел, спотыкаясь, по черной тропе, а сердце не хотело успокаиваться.


Ванда еще долго стояла, смотря ему вслед, переводя взгляд на окно Инессы и в темноту, куда он скрылся.

Он всегда держался уверенно и ровно, не видел смысла в том, чтобы на кого-то злиться, с кем-то спорить, никогда не совершал неожиданных поступков — это казалось ему глупым. Ему легче было улыбнуться и сдаться, чтобы прекратить спор, но не продолжать его. Он казался намного старше своих лет, словно уже уставшим от своей жизни. Он ни к чему не стремился, ему не было интересно что-то, чем он мог бы заинтересовать других.

Но сегодня она увидела, что он не всегда учитель, и не всегда такой взрослый, каким кажется — он пока еще ребенок, ему только двадцать четыре года. Он даже младше нее.

И то, как он, запыхавшись, прибежал сюда среди ночи, и его взволнованный тон, вспыльчивое поведение, и боль на его лице, спутанные мокрые волосы и потрепанная одежда — впервые он был таким. И его странные взгляды… Действительно ли он хотел быть в этом доме лишь учителем?


А во второй комнате на другой стороне особняка, одной из тех, что с покатым подъемом вместо порога, метался в постели Миан, изнывая от боли. Последние месяцы его вновь стало беспокоить больное сердце.


На первом же этаже, в уютной комнатке под лестницей, рядом с маленькой аккуратненькой каморкой Ванды, сгорбившись над столом, старый дворецкий писал письмо хозяину дома, приглашая его приехать через три дня на день рождения дочери. Он много сомневался, комкал письмо и писал новое, бросал свою затею, но вновь принимался писать. Потом, колеблясь, оглядывался на стену, за которой находилась комната Ванды, и опять комкал письмо.


Эта была бессонная ночь для всех обитателей особняка и многих жителей города по ту сторону поля. Каждый что-то скрывал, у каждого были свои терзания и чувства, но никто не хотел делиться ими с другими.


***


Демьян пришел домой, осторожно ступая по коридорам и тихо прикрыв за собой дверь.


Опять вспомнив о дне рождения Инессы, он решил найти письмо, судорожно вышвыривая вещи из шкафа. Он все верно помнил, письмо он сложил именно в карман брюк. Вот они — пыльные, рваные. Почему-то Демьяну важно было оставить все, как есть — не стирая и не зашивая их. Он напрочь забыл о письме, думал, что все эти годы оно лежало в кармане старой куртки.

Оно оказалось на месте. Демьян трепетно поднял к глазам аккуратно сложенный лиловый выцветший конверт — единственную вещь, что хранила все это время память об Инесс.

И теперь он стоял в нерешительности. Он не мог прочесть письмо. Боялся, что внутри то, что предназначено не для него.


Нервно кусая губы, он прочел адрес на конверте. Оно не отправлялось на почту, поэтому было по-дружески подписано — без адреса, без даты на самом конверте, знакомым, аккуратным и тонким почерком — писала Тая, так как Инесс не могла этого сделать. В том, что писала Тая — парень был уверен. Не зря он осмотрел документы на Таисином столе, когда впервые пришел к ней, чтобы устроиться на работу.

Демьян бережно сложил конверт в ящик стола и беспокойно стал готовиться ко сну.


Всю ночь его бил озноб.


А в комнате под ним, в кабинете директора, среди разворошенных горшков и разбросанных документов, заснувшая на полу и разбуженная сквозь чуткий сон скрипом входной двери, сидела Таисия Ефимовна и разбирала дела приюта шестилетней давности.

На ее столе лежали документы о Марте Канинг, ее сыне Маркусе Канинге и далеком родственнике, троюродном дяде Джереоне Ричи, добытой информацией о котором Тая очень гордилась. Так же коротенькие сводки из очень ограниченного тиража газет, даже запрещенных в то время, о таинственном исчезновении егеря Фестера и одного из работников Канингов — Тараса Вебера.

На то, чтобы отыскать эти выпуски, ей пришлось немало потратиться. Однако преследуя свою цель, она была непреклонна.

Вскоре выяснилось, что те издательства, что попытались напечатать отзыв о событиях двухлетней давности, разорились в ближайшее после того время. Вроде ничего необычного, однако Тае теперь на каждом шагу виделся злой умысел и тень чей-то властной, жестокой руки.

Да, она помнила, как давным-давно жаловалась Демьяну, что ее руки связаны, что она видит, что в городе происходит что-то неладное, но не имеет ни власти, ни связей. Вряд ли Демьян сыграл роль в ее решении, но, осознав это тогда, она решила действовать и бороться за людей.

Глава двенадцатая. Когда уже нельзя лгать

Со следующего дня в особняке начиналась подготовка к юбилею Инессы — ей исполнялось девятнадцать лет. Несмотря на то, что годом совершеннолетия считался 18 год жизни, для приютских детей это было не так. Девятнадцать лет ценились среди детей именно потому, что это был возраст, в котором человек «отрывается» от приюта и только-только учится жить самостоятельно. И именно с обретением независимости и места в жизни и поздравляли выпускника интерната через этот год. Эти традиции Инесса перенесла из старого дома в свой особняк, верная привычкам.

Миану столько же исполнится только в следующем году. Несмотря на свою взрослую рациональность и смекалку, Демьян был на год младше Инессы.


Ефим поднял на ноги весь особняк, привлек к делу всех поваров и даже садовника, сновал, одергивая свои перчатки и постоянно поправляя маленькие очечки, раздавал команды.

На кухне царили Содом и Гоморра — составлялось меню для гостей, высчитывались расходы, в город за покупками отправлялись посыльные, гостям рассылались приглашения. Влезший было по какому-то вопросу в это пекло, Демьян чуть не был с ногами загнан на кухонную тумбу, названный самыми лестными выражениями и именами нарицательными.

Пеной покрывались совершенно все поверхности, по мокрому паркету все передвигались осторожно или только держась за перила, а Миан и вовсе не мог сдвинуться — шины проскальзывали, и его коляска буксовала, что дико раздражало его, привыкшего к самостоятельности. Но добрая половина работников при этом, пожимая от бессилия плечами, просто стояла и пыталась удержаться от смеха. Впрочем, такие дружеские шутки не возбранялись, но Миану все же пришлось благоразумно удалиться в свою комнату до окончания уборки.

Затеяна так же была кардинальная перестановка — как мебели, так и доисторической живности — бедных пауков безжалостно сгоняли с насиженных мест с пожеланиями отправляться туда, куда особо старательные хотели отправить и Демьяна.

Во всей этой свистопляске то тут, то там мелькали запыленные, все в паутине кудри Инесс — ей было интересно совершенно все, но, ориентируясь только на запах или слух, точной информации не получишь, поэтому она впутывалась в творящийся хаос, лезла пальцами в кастрюли, в ведра, в пену, в тесто, приставая к помощникам, прыгала на передвигаемую мебель и носилась с глажеными скатертями, скользя по мокрому кафелю, но все ей сходило с рук как имениннице, милому светящемуся созданию.

А перед домом стояли клубы пыли от подметенных дорожек, деревянные двери сверкали, начищенные Вандой, осунувшейся теперь еще больше. Но весь дом был охвачен редким оживлением, у всех появилось желание хоть раз в год, но поднять эту виллу на ноги. Засучив рукава, все добросовестные жители особняка с огнем в глазах, способным поднять на революцию, выбивали пыль из ковров и моль из портьер.


Но не весь день же работать! Поэтому как скоро часы уборки подходили к концу — для всех трудящихся устраивался большой обед. Еще несколько таких дней — и особняк станет словно возвратившимся в годы своей молодости — таким же сверкающим и величественным.

Демьяна погнали сообщить Миану, отсиживающемуся в комнате, чтобы тот спускался к скорому ужину. Сбежав от всей этой суеты, парень смог, наконец, выдохнуть. Он не спеша, лениво отмахиваясь от пыли, направился к комнате Миана, как услышал из-за его двери звон разбившегося стекла.

Рванув ручку, он на ходу подумал: «Что-то зачастили они в последнее время с посудой… жалко же…».


То, что он увидел, заставило его тут же собраться.


Возле стола лежала опрокинутая коляска, рядом, задыхаясь, стонал от боли Миан. На паркете сверкал разбитый графин, в разлитой воде таяли полурастворившиеся таблетки. Миан, болезненно щурясь, испуганно посмотрел на вошедшего и, казалось, съежился еще больше, скрюченные пальцы панически заскребли по полу.

— Таблетки… — сдавленно прохрипел он.


И Демьян всё понял.

Внезапно ему стало жалко мальчика. Спустя столько лет тесного общения, он вдруг увидел в нем себя.


Он резко запахнул дверь, не смотря щелкнул ключом и бросился к Миану. Он усадил легкое тельце в коляску, подняв её одним движением, запустил руку во внутренний карман своей куртки. После того, как он вчера вечером возвратился домой, он вынул из нее лишь письмо, но флакон с лекарством-то остался!

Демьян сунул Миану пару таблеток и уперся в ручки коляски, грозно нависая над ним.

— Глотай! — властно зарычал он, отчетливо понимая, чем опасно для слабого тела такое состояние.

Миан с ненавистью глянул на парня.

— Что за дрянь ты мне… — сдавленно зашипел он, сбиваясь на хрип.

— Делай, что я говорю! — гневно выругался Демьян. — Быстрее отпустит.

Миан упрямился, отказывался, выгибался, теряя сознание. Демьян окончательно вышел из себя, видя, как мальчишка мучается из-за своей твердолобости:

— Я не собираюсь больше тебя поднимать, когда ты будешь биться на полу в припадке! И ты попросту удушишься в своей же комнате — сам же знаешь итог! — взбесился парень.

Он швырнул бутылек ему на колени.


Эти таблетки оказывали «инотропное и кардиотоническое действие», как говорили ему доктора. Медицина шла широкими шагами, год за годом делая все более значащие открытия, поэтому в этом мире эти таблетки были лекарством будущего, ведь здесь их пустят в продажу, проведя необходимые опыты и исследования, только через несколько месяцев. Тем более в параллельном мире это было одно из самых лучших средств для сердечников, Демьян выписывал его из центра — Миану о таком оставалось бы только мечтать с его-то возможностями.


Миану, и правда, полегчало через несколько минут. Он сидел, низко опустив голову, восстанавливая дыхание и отирая пот.


— То-то же, брат, а я что говорил? — Демьян удовлетворенно рассматривал Миана. — Эти таблетки не то, что ваши доисторические — выпьешь и еще минут тридцать ждешь, пока обезболивающее подействует…


Отдышавшись, Миан недоуменно поднял голову, пристально всмотревшись в глаза Демьяна.

— Кто еще знает? — тихо спросил Демьян, игнорируя этот оторопелый взгляд.

— Только Ефим. И больше никто. Ванда тоже не знает, — так же тихо ответил Миан и встрепенулся. — Я никогда не слышал о таком лекарстве… Но откуда у тебя…– наконец выговорил он. И разом из его голоса исчезли те прежние раздражение и напряженность, так привычные в нем Демьяну. — Так ты… Тоже?

Парень не ответил, смерив Миана долгим, тяжелым взглядом.


— Отдыхай, — прошептал он, опустившись на корточки перед коляской и положив руку мальчику на плечо. — Тебя ждут внизу.


И тихо вышел, щелкнув ключом.


Закрыв дверь, он устало прислонился к стене.

Никуда он больше не хотел идти. Ему казалось, что-то, что сейчас произошло, рано или поздно расставит все точки над «и», что оставалось только сесть на пол и обхватить голову руками.


Он пытался жить в этом мире, пытался быть лишь учителем, человеком, якобы имевшим и прошлое, и будущее, и мечты. Но правда каждый раз всплывала наружу — он не часть этого мира и всё, что происходит вокруг, будет продолжать казаться ему ненастоящим.

Все эти годы он жил, ожидая, когда же, наконец, для него оживут эти декорации. Но время шло, а он по-прежнему был чужим.


Он пересек заброшенный коридор второго этажа и в конце добрёл до заброшенной комнаты, у которой висела панель с колокольчиками.

Прошел в необитаемый уголок, где никому от него ничего не нужно было.

Сита все еще с визгом и смехом носилась внизу со скатертями.


Он прошел к окну и сел на широкий низкий подоконник, который так любила его Инесс и часто перебиралась на него с коляски. Прислонился к холодному стеклу, пытаясь успокоить поднимающийся жар, и вспомнил, как вчера в своей комнате так же, прильнув к стеклу, сидела и Сита — и тоскливо смотрела на него.


Внезапно ему почудилось, будто из окна на него смотрит отражение Инессы, пустая коляска стоит у подоконника, а сама она сидит рядом с ним. И улыбается ему, прикрыв веки, видя его сквозь них. Демьян вздрогнул, отгоняя наваждение.


В последнее время ему стало казаться, будто у него начинаются галлюцинации — всё ему казалось, будто он слышит Юзефа, и тот зовет его к себе. То вдруг за углом крепкий мужчина — и ему казалось, что это Голос, отец Ванды. Тот показывал ему на его карман с письмом, переводил палец к сердцу, делая потом будто обрезающее движение рукой у шеи… И казалось еще, что следит за ним покойный Фестер-егерь. Демьян никогда его не видел, но ему казалось, что тот обязательно выглядит как с торчащими клоками волос старик, обязательно со стрелками усов и высоким лбом… Чисто «фашист»…


Резко мотнув головой так, что закружилась голова, Демьян встал, отгоняя нелепые мысли.


На голой стене комнаты одиноко висела картина — часть виссонового полотна — единственное, что неизменно сохранилось в этом мире от параллельного. После поминок Юзефа его повесили в комнату Ситы, а теперь на время генеральной уборки перевесили сюда.

Парень подошел к картине. Он часто, когда было грустно, рассматривал всполохи пламени и думал, думал.

И теперь, опустив голову, Демьян опять думал о том, что видел. Он совершенно забыл, что Миан — это он сам. Да, судьбы этого мира перемешаны… Но люди с такой болезнью не проживут полную жизнь. Мальчику было почти восемнадцать, столько же, сколько и ему, когда его сердце остановилось. Хоть Голос и утверждал, что у него осталось «ничтожно мало времени на земле», хватит ли этого времени Миану? Сердце и здоровье — не жизнь, их нельзя перековать. И рано или поздно настанет момент, когда Инесс останется одна. Без друзей, без надежды, без будущего…


Маленькие ладони тихо прижались к его руке.

Демьян обернулся и увидел свою белокурую Инессу — длинные пряди ухоженных волос, чудно распушенные ресницы, тонкая шея и бледная, синеватая кожа… Рука дрогнула, еще не веря…


Сита огорченно склонила голову, и видение пропало. Девочка лишь стояла с белоснежными, тянущимися к полу скатертями в руках. Парень озадаченно потупился и вновь уставился во всполохи огня.


— Вы же хотели что-то сказать? Почему отвернулись? — негромко проговорила она, нарушая тишину.


Демьян молчал. Сита протянула к картине изуродованную руку, провела пальцами по ткани.


— Почему вы не зашли вчера вечером? Я знаю, что в округе больше никто не живет. Так почему же вы не зашли, если пришли именно в этот дом?

Демьяну стало неуютно, он стал нервно покусывать губы, ведь он не мог пошевелиться, выдернуть руку — ладонь Инессы до сих пор лежала на его плече.

Она приглушенно вздохнула.

— Мне показалось, что ночью у моего окна были вы, будто я слышала ваш голос… Но мне могло и показаться, — ответила она на молчаливый вопрос, подняв на него глаза.


Он глядел на нее и понимал, что уже не может лгать, что это бесполезно. Понимал, что нужно ответить, он же ее учитель, наставник, друг… Но все шутки, которые он тщательно подбирал в уме, казались ему сейчас такими глупыми…

У него не получится ее обмануть.


«Так похожи… Вы с ней так похожи… Тебе, как и ей, я, похоже, больше не могу лгать… Хотя чего это я. Вы ведь и есть один и тот же человек. Но для меня вы такие разные…» — думал Демьян, удивленно всматриваясь в ее светлое лицо, пустые глаза. Она видела его. Видела душой. Видела больше, чем любой другой человек. Разве смог бы кто-нибудь еще услышать его из комнаты второго этажа, ночью, в глухом саду?


Она вдруг отвернула голову к стене, будто и впрямь чувствуя его настойчивый взгляд. Задумалась секунду о чем-то, перевела дыхание.

— Почему вы не отвечаете? Я же знаю, что вы слышите меня… и видите, — сбиваясь и особо выделив последнее слово, пробормотала она, опять начав водить рукой по ткани.


С нижнего этажа донеслись крики кухарок. Работников звали на ужин. Захлопали двери, заскрипели вытаскиваемые из комнат стулья для общего стола.


А Демьян с Инессой всё так же молча стояли у картины.


— А скажите, — слабо продолжила Инесс.

— Да, — отозвался Демьян.

— У вас есть любимый человек?


В комнате вновь повисла тишина. Этот вопрос был неожиданным, казалось, для двоих. Но Демьян не сомневался в ответе.

— Да, — тихо сказал он. Ведь он не мог изменить своим чувствам.


Несс продолжила стоять у стены, устремив в нее вопрошающий взгляд так, будто перед нею стоял человек, что знал ответы на все вопросы.

Но наконец она, сжав скатерти, смело направилась к двери и обернулась к парню у порога.

— Идемте ужинать! — позвала она, нащупывая дверь. — И не кусайте больше губ — говорят, обкусанные губы трескаются на холоде.

И выскользнула в темный коридор.


Демьян, нахмурившись, двинулся за ней. «Они читают все мои движения», — усмехнулся он.


Спускаясь по лестнице, он выглядывал, как далеко успела убежать Инесс. Тут его потянула за рукав Ванда.

— Я могу тебе кое-что рассказать? — украдкой спросила она.

— Да, конечно, — рассеянно отвечал Демьян, провожая взглядом уходящую тень. — Тогда после ужина?

— Нет, сейчас.


Она утянула его в тень лестницы.

— Мне начал сниться один и тот же странный сон. Я вспомнила его сегодня. Это из-за него я оказалась вчера у сарая, — жаловалась она. — Мне снилось, что я лежу в темной-темной комнате, а вокруг — кровь! Весь пол в крови… А я не могу двинуться — все мое тело покрыто льдом, его обвивают ледяные змеи… Такое чувство, что это было дежавю!


«Может, если я отдам ей письмо, это приведет ее в чувство?» — подумалось Демьяну.


Но больше его сейчас взволновало состояние Миана, который спускался с лестницы. Благодаря особому строению ступеней Инесса и Миан могли делать это самостоятельно — вдоль всей лестницы зигзагом, от одних перил до других, тянулась пологая поверхность, по которой коляска могла съезжать постепенно, а сами ступени шли между пролетами этой гладкой дорожки.


— Я пришла сюда, потому что хотела во всем разобраться. Но я ничего не понимаю… Происходит что-то странное, — всхлипывала тем временем Ванда.


Миан махнул Демьяну рукой и, проверив, высох ли пол, осторожно двинулся в столовую. Парень слегка кивнул в ответ и тоже двинулся с Вандой к дверям.


— Ты меня слушаешь? Что мне делать? — спросила на ходу девушка. — Мне кажется, я слышу какие-то голоса отовсюду…

— Я тоже, — лишь усмехнулся на это он, вновь подумав: «Может, все-таки отдать?»


«Нет, рано…».


Они вошли в комнату. Ванда по-прежнему продолжала что-то возмущенно нашептывать ему. Но Демьян уже не слушал — он перехватил недовольный взгляд Инесс, тот самый, который заинтересовал его вчера днем. Девочка лишь прошлась по паре прозрачным взглядом. Потом плохо ела и всё смотрела, повернув голову и уперев руки в подбородок, в окно, как будто и правда видела, что происходит за ним. Ванда продолжала что-то шептать про то, что уже всё решила и будет завтра прощаться, что она боится, опять что-то про правду…


А Демьян исподтишка наблюдал за Инессой, ловя каждое выражение ее лица. «Интересно…», — опять думал он.


За ужином небо постепенно окрасилось алым — опустился вечер. Помощники стали собираться домой, многие остались на ночь, заняв свободные комнаты, с тем, чтобы завтра навести последние штрихи и спать, наконец, спокойным сном.


Миан вызвался сам проводить Демьяна. Теперь казалось, будто между ними установилось доверие, по-мужскому скупое и молчаливое.


— До завтра, — сказал Демьян и добавил, наклонившись к мальчику, — Я поищу в городе что-нибудь подейственнее той гадости, что ты до этого пил. Я-то уж лучше разбираюсь в нашем деле, чем… Эм-м-м… Ванда.

— Ефим. Лекарства покупает он, — поправил Миан. — Ванда боится ходить в город.

Парень удивленно оглянулся, перешагивая через порог.

— Что?

Но тяжелая дверь уже захлопнулась за ним.

«Что же это с тобой, Ванда?» — подумал он и отправился домой.


В жилом крыле интерната его уже нетерпеливо поджидала Тая. В руках держала, по обыкновению, какие-то бумаги. Слегка волнуясь, она шагнула ему навстречу, нахмурив брови.

— Куда ты пропадаешь каждое утро, когда нет работы? Это не опасно? Я все же чувствую за тебя ответственность!

— А… М-м-м… ну… Можете считать это подработкой, — замялся Демьян. Ему казалось, что учитель, работающий на две ставки сразу, одобрения здесь не получит.


Но Таисию, казалось, волновало не это.

— Подробней, — отрезала она.

— Особняк в степи за городом, там двое детей… — отвечал парень, ничего не понимая.

— Значит, это они. Инесса и Демьян?

— Откуда вы знаете? — недоумевал он.

Ах, да. Точно. Таисия же дочь Ефима. Она наверняка иногда списывается со стариком или навещает его. Конечно же, он мог рассказать ей и про детей, и про то, что Демьян в последнее время тоже стал незаменимым членом особняка.


— Лучше скажи мне, знаешь ли ты фамилию этих детей.


Такое предложение удивило Демьяна еще больше, но он честно постарался вспомнить, как же их представляли ему при первом знакомстве. Он нахмурился, напрягая память. В памяти всплыла какая-то ассоциация.

— Ри… Райх… Роч… — мучался он.

— Ричи, — коротко бросила она.


Демьян поднял к ней лицо.

— Но зачем спрашивали, если вы и так знали это?

— Чтобы ты имел в виду, — грубо оборвала Тая. — Но слушай — в документах числится, что у Инессы скоро день рождения. В особняке готовятся к этому событию?

-Да, — с подозрением отвечал парень.

— Приглашается множество гостей? — твердо расспрашивала Таисия Ефимовна.


Для Демьяна зазвенел тревожный звоночек. Безусловно, он доверял Тае больше, чем кому-либо другому в этом мире. Их сблизила работа и то, что они уже будто бы притерлись друг к другу. Видя ее, Демьян понимал, что его воспоминания целы, что он существовал и у него есть прошлое, а приют вновь становился уютным домом. Но, несмотря на это, Таисия вела себя слишком подозрительно.

— Но почему я должен рассказывать вам это? — мягко решил возразить Демьян. Таисия сжала губы, дернув головой. Мягко не получилось. Что ж, он пытался…


Таисия Ефимовна, поняв, что оступилась в своих переговорах, решила начать издалека.

— В интересное же время ты к нам устроился работать, Демьян… Я все пытаюсь не видеть в этом связь с тем, что скоро, кажется, произойдет… Некой закономерности, что-ли… Всё мне теперь кажется странным…


Демьян напрягся. Закономерности в том, что он появился в этом мире, с тем, что здесь происходит, кроме него видеть никто не мог… Так же как и знать, кто он такой.

— Что. Должно. Произойти? — чеканя слова, повторил он. Все его мысли вдруг возвратились к письму Голоса, что лежало наверху в ящике его стола. Письмо из прошлого мира, которое сообщало о смерти.

Тревога внутри стала расти.


Что-то должно произойти. Это даже не предчувствие.


Что-то серьезное произойдет.


Его разум оплели сети. Внезапный страх обжег сердце — он внезапно понял, что боится что-то потерять. Или кого-то.


«Инесс? Ванда? Миан? Что-то случится? Почему ты так тревожно смотришь на меня, Тая? Что ты знаешь?», — лихорадочно думал он.


Похоже, все эти мысли отразились в его глазах. Тая поняла, что с парнем что-то не так, ободряюще сжала его руку.

— Ну, ну, мой мальчик, я же только спросила… — успокаивала она.

— И что вы хотите? — сухо спросил Демьян.


Снова тишина.

Да, разговаривать с этим парнем, когда его глаза высекают такие искры, чертовски сложно… Он становится груб и неотесан в выражениях…

Хотя откуда ей это знать, если никогда раньше у них не было причин для подобных споров? Словно дежавю…


Но вряд ли они бы нашли друг с другом общий язык, если бы оба не были такими прямолинейными.

И Тая наконец прервала окружающее безмолвие.

— Я иду на праздник вместе с тобой, — твердо проговорила она, не отрываясь от его глаз.

— Зачем вам это нужно? — исподлобья спросил парень.

— Знаешь же, Миан с Ситой из этого приюта…

— Вам это ничего не дает, — резко прервал Демьян. — Что. Вам. Нужно?


Особняк собирает огромное количество гостей — хотя откуда, казалось бы, им взяться. И нет ничего подозрительного, что новоиспеченная директриса их старого дома тоже хочет посетить торжество. Однако все, что касалось Инессы, тщательно проверялось Демьяном — ведь этой беззащитной девочке могло навредить что угодно и кто угодно.


Тая разозлилась — сколько лет не пройдет, а человек не меняется — по-прежнему ее легко было вывести на чувства.

— Я и не знала, что ты такой любопытный, — сказала она, еле сдерживаясь, и медленно выдыхая. — Тогда позволь я всё тебе объясню. Только знай — ты сам на это согласился и будешь молчать! Понял? В кабинет! — велела она.


Её кабинет был превращен в хаос. В последнее время что-то активно занимало ее мысли. Явно не уборка. Что-то посерьезнее. Намного.

С треском распахнув дверцы шкафа, она швырнула несколько папок с документами на стол. Её ценность, так бережно охраняемое сокровище. И чем же этот паренек, всегда погруженный в себя, заслужил такую информацию?


— Давай же, читай! — победоносно заявила она. Голос ее звонко надломился от возбуждения.

— Смотри же, какое паскудство здесь творится! — продолжала она. — Я знала это! Я все это видела!

Глава тринадцатая. Когда пришло время подумать о правде

Демьян начал читать, склонившись над печатными файлами. Углубляясь все дальше. И с каждой строкой все больше, казалось, стыла кровь. За ним, не дыша, следила Таисия Ефимовна.


Наконец парень выдохнул и вновь, дрожа, осторожно набрал воздух в легкие. Таисия обошла вокруг стола и встала напротив за своим рабочим местом — она хотела знать, о чем же он думает. И опешила.

Он дрожал от ярости.


— Ты сказала, что видела. Что именно ты видела? — глухо спросил он, забываясь.

— Я просто понимала, что происходит. Я стала искать объяснения. Почему больше никто в городе не мог связать в одну цепь происходящие события? Нападение псарни, исчезновение лесника Фестера, еще более подозрительное исчезновение Тараса Вебера — кузнеца семьи Канингов. Потом то, что Миана с Ситой забрала именно эта семья… Уход с поста Пелагеи Григорьевны и смерть ее мужа…


Демьян встрепенулся:

— Вы считаете, что Юзеф?.. — вскрикнул он.

— Ты и его знал? — вновь удивилась Тая. — Ты, действительно, подозрительный малый… Мне известны обстоятельства его смерти. У него было много завистников, однако не было тех, кто желал ему смерти — никто не хотел обладать таким сокровищем, как Небесный Шелк, имея запачканные в крови руки и грязную совесть. Я не верю, что его смогли подкосить болезнь любимой жены или потеря своего жалкого магазинчика.


— Откуда вы его знали? — продолжал допрос Демьян.


Тая, нахмурившись, отвернула голову к окну. Задумалась. Этого, как и причины ее доверия к Демьяну, она понять не могла. Когда она впервые пришла в этот кабинет к Пелагее Григорьевне и услышала ее историю, то ей показалось, будто она знает Юзефа уже много-много лет.

— Знаешь, раньше я подрабатывала в том особняке, где и ты сейчас, вместе с отцом. И видела его пару раз, когда детей только-только привезли. Он приходил к ним, приносил гостинцы, как он их называл, и играл с ними, — решилась, наконец, ответить она. — С каждым визитом он выглядел все более осунувшимся.

— Да… — протянул Демьян, вспоминая, как сам наблюдал увядание старика, когда работал у него. Что же тогда тебя тревожило, Юзеф?

— Мне нужна твоя помощь. Я ищу сведения об еще одном человеке, который тоже таинственно пропал. Нужна информация для обвинения, ибо этих тварей просто так не подловить. Однако нет ни документов, ни показаний, ни свидетелей. Нет дома, нет фотографий — исчезло всё, — начала объяснять она.

— И кто же это? — спросил парень, опираясь о стол руками и медленно поднимаясь к Таисии.

Тая перегнулась через стол, склонившись к его уху.

— Дочь убитого Тараса Вебера — Ванда Вебер, — прошептала она.


***


Демьян резко подскочил, отстранившись от Таи. Стул, на котором он сидел, с грохотом опрокинулся.

— Марта… Канинг… — шептал он лишь ему понятные фразы. — Его зовут Тарасом…. Швея — дочь Тараса. Швея работала на Канингов… Фестер работал на Канингов… Двое мертвы, одна пропала без вести, другая покалечена… Инесса… Инесса Канинг! Вот как её тогда звали!!!

Он ударил кулаками в стол. Одним движением разметал бумаги со стола.


Тая глядела на него во все глаза. Она была потрясена увиденным, ведь не ожидала такой реакции. Этот мальчишка тоже что-то знал! И эти документы были для него даже более важны, чем для директрисы.


Обогнув стол, она кинулась к нему, успокаивая, гладила плечи, склонив голову.

— Верно, верно… Все так. Мы во всем разберемся — обязательно! — старалась как можно ласковее шептать она, опускаясь с ним на ковер.


Он тихо сидел, зажав голову руками, а она сочувственно поглаживала его вздрагивающую спину.


— Все хорошо. Скажи только, Демьян — причем здесь швея? — мягко спросила она, когда он окончательно успокоился и погрузился в свои раздумья.


— Ты тоже не все знаешь, Тая. И я не буду всего тебе рассказывать. Не могу.


Наконец Демьян поднялся с ковра, смотря на недоумевающую подругу сверху вниз.

— Ты идешь со мной на торжественный прием в особняке, как и хотела, — твердо и решительно сказал он. — Может, ты и найдешь ответы на свои вопросы. А завтра я уточню подробности.


И вышел из кабинета, оставив опешившую директрису на полу в окружении разбросанных бумаг.


Сидеть в библиотеке терпения сейчас не было, и он, вспомнив обещание Миану, отправился в вечереющий город, по больницам — найти лекарства, которые помогли бы ему лучше, чем те, что покупал Ефим. Ведь рано или поздно таблетки Демьяна закончатся, и только он знает, какие из лекарств подойдут Миану. Ведь сердце-то у них одно и то же.


Он ходил по остывающим от лета улицам и думал, думал. Таисины заметки открыли ему глаза.

Всё это время он жил в клетке, за защитным барьером, что окружал его от настоящей жизни. Он думал, что знал жизнь, ведь с самого рождения он отличался от многих детей в мире, ведь его лишили того, что имеют они — родителей, их любви и заботы.

Но он всё равно не знал всей правды.


Он вспомнил, что в их последнюю встречу Ванда что-то говорила ему про правду, про то, что боится ее.

А теперь вот эти документы, собранные Таей, и последние слова Миана о том, что Ванда не выходит в город.

«Связано ли это с тем, что ты живешь, как невидимка? Насколько много тебе известно? Чего ты боишься на самом деле?» — беспокойно думал он.

Глава четырнадцатая. Сущность убийцы

Этой ночью ему опять предстояли беспокойные сны. Вновь в них являлись прежние видения, чудился крепко сложенный, широкоплечий мужчина — отец Ванды — Тарас.

На этот раз он вышел из-за угла, перестал жестикулировать ему, показывать то на сердце, то на шею. Он молча подошел к Демьяну, тоже оказавшемуся во сне в этом темном переулке.

В конце переулка тупиком высилось огромное нескладное строение, напоминающее замок вампиров из сказок. Многие части здания спустя годы приходилось перестраивать, новым семьям — достраивать, поэтому весь особняк выглядел как склеенный камнями разных эпох муравейник, где-то уже покрывшийся мхом. На участке, огороженном железным остроконечным забором, виднелось семейное кладбище с фамильным склепом. <tab>Сразу видно — старый род.


Ванда была — вылитый отец. Когда тот подошел к парню, хоть и могучий, но ростом оказался низок, коренаст. А на испещренном ожогами лице — потухшие глаза и презрительное выражение, словно ставящее упрек всему миру.

Он молча поманил его за ворота особняка.

Участок был огромен. Здесь умещались сразу и склад с дровами, и кузница, и отживший свое сарай, и внушительный вольер для собак.


Они прошли незамеченными через двери здания, через пустынный мраморный коридор Тарас провел Демьяна в большую столовую с начищенными плитками.


Вдали от дубовых ненакрытых столов, на стульях у стены сидела девушка. Ей было не больше двадцати лет.

Она была взволнована, раздраженно покачивала ногой, скрестив руки на груди.

Небольшая дверца в стене недалеко от нее была приотворена, открывая вид на душную каморку со швейными машинками, разбросанными обрывками тканей, ниток.


— Ванда? — спросил Демьян и шагнул навстречу девушке. Она не ответила. Она уже долго и нетерпеливо кое-кого ждала.


Демьян недоуменно оглянулся на своего проводника. Тарас молча стоял, прислонившись к стене, тоже наложив руки одну на другую, и неотрывно смотрел на дочь.


В коридоре раздались быстрые шаги. В комнату зашла надушенная леди в чопорном длинном платье. Пронеслась мимо.

Она не заметила Демьяна — он был призраком, был невидимым, не существовал для этого мира.

Демьяна охватила дрожь…


Внезапно он ощутил, что совсем не хочет здесь находиться, что он уже знает, что произойдет. И все внутри сжималось от холодного предчувствия.


«Леди — Третий — Месяц!»


Она, не останавливаясь, пересекла всю комнату и, вплотную встав к ожидавшей ее Ванде, гордо швырнула сверток ткани в ее сложенные руки. Ванда не двинулась, оледенело смотря на госпожу. Ее глаза горели. Ноздри раздувались от ярости. С коленей сверток соскользнул на пол, раскрылся. Запахло яблоками.


Демьяна затрясло.


Ванда, все также не двигаясь, лишь опустила взгляд на купленную ткань. Внезапно ее бровь удивленно дрогнула. Губы задрожали.

А Леди Марта, будто не замечая состояния девушки, начала говорить.

— Я купила лучшую ткань, чертовка. Я выиграла спор! Теперь можешь убираться ко всем чертям собачьим! Вслед за своим никчемным отцом! Ну?! Чего же ты молчишь, гниль ты этакая?! — но она не успела договорить.


Лицо Ванды скривилось. Марта замолкла… Наконец девушка не смогла держаться.


И внезапно тишину столовой разорвал ее издевающийся смех. Отражаясь эхом от стен, он долго еще гремел по пустому особняку, пока она успокаивалась, а Марта стояла в ступоре, с отвращением оглядывая девчонку, словно та сошла с ума.

— Ахах, это бесполезно! Я же сказала, что я лучше, чем вы, знаю! Аха-ха! Это бесполезная тряпка, в которую заворачивали яблоки! У какого слепого вы это выпросили? Небось еще и денег содрал немало, хитрец! Выиграли вы, как же! Я- то парчу нашла, а вы? А-ха-ха! Мусор! Мусор!


А Марта стояла напротив нее и сжимала кулаки в бессильной ярости. Она была опозорена. Она была унижена. И кем же? И перед кем же?


— Кто тут мусор, так это ты — тварь! — взвизгнула она, занося когтистую руку.


Задыхаясь, Демьян рухнул на пол рядом с неподвижно стоящим Тарасом.


Громкий шлепок. Ванду швырнуло на соседний стул. На её щеке заалели царапины с кровавыми подтеками, но она даже не зажала ее рукой. На секунду она замерла, держась за спинку соседнего стула, чтобы не упасть. А потом в ней будто лопнула пружина — она оттолкнула стул, рывком встав перед Леди Мартой лицом к лицу. Она всё еще была ниже, но не боялась.

— Ха! А ты такая же дрянная, как и твой сын! — болезненно оскалившись, зашипела Ванда. — Вы все прогнившие насквозь! Я знаю, чем вы занимаетесь, ВЫ моего отца сгнобили! И не только его. Ты и твой сын — убийцы!


Демьян схватился за голову, не в силах выдержать того, что здесь происходит.


— Ах, вот как! — завопила Марта.

Она вцепилась в волосы Ванды и дернула на себя, заставив опуститься на колени. Девушка лишь зашипела, не издав ни стона.

— Тварь! Тварь! Тварь! Я тебе и дом дала, и работу, и деньги. А ты! Тварь! — приговаривала старуха, волоча Ванду за собой по скользким плитам, резкими толчками выдирая клок за клоком.


Она перетащила злобно сопротивляющуюся Ванду через порог и скрылась за дверями во двор. Демьян вскочил, придерживаясь за стенку, слабо переставил ноги.

— Стойте! Остановись! Перестаньте! Зачем вы это делаете?! — закричал он им вслед, упав на колени перед порогом. — Как вы можете… Так жестоко…


Его голова вновь затрещала, будто в столовой до сих пор звенело эхо произошедшей здесь трагедии и разносился недобрый смех.


Он застонал, мучительно сжимая рубашку на уровне сердца, беспомощно обернулся к Тарасу.

— Мы же должны хоть что-то сделать?! Мы должны остановить их! Скажите что-нибудь! — закричал он мужчине.


Но Тарас всё так же неподвижно стоял, опершись спиной о стену и сложив руки на груди. Словно не слышал ни его, ни отчаянных обвинений дочери.


— Она же ваша дочь! — в полузабытьи надрывался Демьян.


На эти слова Тарас лишь обернулся, смерив мальчишку пустым взглядом, глубоко в котором навсегда поселилось страдание. Будто он уже привык к этим крикам, будто для него этот день повторялся снова и снова, и больше не было сердца, готового страдать, готового откликнуться — оно было растерзано.


— И сколько раз вы уже видели это? — в тихом ужасе прошептал Демьян, чувствуя, как всё сильнее его оплетает холодный мрамор пола и, плавясь, льдом втекает в сердце.


Тарас нахмурился, опять не ответив, и безжизненно опустил глаза. Это было кошмаром, что снится ему каждую ночь, что надоел так, что нет сил рыдать и просить. А призраки не спят — поэтому кошмар стал его вечным бытием.


— И ничего нельзя сделать? — шептал парень.


Тарас медленно покачал головой.

Остался последний вопрос. Демьян уставился на яблочную тряпку, валяющуюся у противоположной стены. Зачем же он привел его сюда? Нужно лишь собрать последние силы, чтобы спросить…

— И кто… в этом виноват? — еще тише прошептал он. Он боялся, что взгляд Тараса остановится на нем, он боялся, что его пронзят безжизненные глаза, боялся того, что он мог наделать своим безрассудным поступком, сколько людей погубить…


Тарас вновь взглянул на него… Демьян подался навстречу этому взгляду, держась за арку двери дрожащими руками.


Но, закрыв глаза, тот отрицательно покачал головой.


А потом перевел взгляд на стену, будто видел сквозь нее, туда, где скрылись Марта с Вандой.

Демьян болезненно содрогнулся.

— Мы должны… за ними… Мы должны пойти за ними… Что-то сделать… Позвать на помощь… — тяжело, с кровью выдохнул он, и его ноги подкосились.

И он свалился без сознания на пороге, а Тарас лишь продолжал стоять, неподвижно уткнувшись глазами в то место, где ранее сидела Ванда.


Демьян ворочался в поту, делая краткие вздохи и глотая воздух, то и дело судорожно вытягивая ноги. Его трясло, сердце, казалось, вдавливало в кровать. Он приоткрыл глаза и увидел над собой приглушенный туманом свет лампы его комнаты. Почему он в своей комнате? Почему зажжен свет?

Но тут его лоб будто обожгло льдом, он услышал кровавый женский крик — надрывный и неестественно обрывающийся в конце… и вновь провалился в бред.


Отдышавшись, он приподнялся на кафеле. Обернулся — Тараса рядом не было.

Окончательно придя в себя, он вскочил и, покачиваясь, кинулся к дверям во двор. Солнце уже садилось — похоже, в этом сне он пролежал без сознания больше шести часов.


«Где?! Где они?! Я должен их найти! Нужно их остановить! Она хочет сделать что-то ужасное!» — лихорадочно соображал он.


Разбитые тарелки, сервиз, сервант, заросший сад, опасное место…

«Сарай! Она в старом сарае! А под ним подвал! Ей ведь тоже снились об этом сны! Какой же я кретин! Она же рассказывала мне о кошмарах… Она боялась… А я… влюбленный идиот… Ничего не сказал… Не сделал! Как всегда!» — думал он, соскакивая со ступеней и по памяти несясь через двор к старому сараю, который стоял у опустевшей еще два года назад кузницы. Но теперь от нее веяло теплом.


Рядом с кузницей, на задней стене здания, был черный выход из особняка. У него-то и замер неподвижной тенью Тарас.Он смотрел на него.

Демьян бросился к старику. Тот ждал его, всё так же молча.


Потом медленно развернулся и шагнул за порог выхода, покрывшийся ледяной плесневелой коркой — с глубины развернувшейся за дверью лестницы несло холодом.

Тарас вновь пусто обернулся и медленно стал спускаться, пошатываясь, будто раздумывая, над каждой ступенью.

Демьян ринулся вниз, выдыхая морозный пар, обогнал старика, слетел по ступеням и ступил на покрытую наледью землю.

И застыл.

Не почувствовал под ногами привычную твердую поверхность. Но услышал пугающий хлюпающий звук. Звук кровавого цвета.


Спустившись, старик тихо встал позади.

Глаза к тому времени привыкли к рассеянному свету замерзших светильников. До потолка стояли огромные бочки, стянутые в связки железными обручами. «Винный погреб». Кругом было разлито красное, грязное вино. Или не вино. А в середине подвала, куда не доходили лужи вина, под наиболее ярким из светильников, таяли заледеневшие кровавые веревки. Валялись разбросанные стальные прутья, а на них были наколоты обрывки мокрой ткани.

«Рваная ткань? Откуда в винном погребе взяться ткани?»


Демьян вдохнул и почувствовал, что больше не может выдохнуть. Запах вина перебивал слабый, до омерзения знакомый запах ржавчины и гнили. Ванды здесь не было. Лишь от мерзлых веревок стекала, тая, кровь и смешивалась с вином.


— Мы не успели… — Демьян повернулся к Тарасу и схватил его за плечи. — Где она?!


Тарас заглянул ему в глаза, будто решаясь на что-то, и стал подниматься по лестнице обратно. Демьян угрюмо поплелся позади, хватаясь ослабевшими руками за склизкие стены.

У порога черного выхода старик остановился вновь, поджидая его. Затем, переваливаясь, поплелся к кузнице. Демьян беспомощно завертел головой, чуя что-то неладное — сердце вновь сжимали стальные клещи ужаса и начинали предательски дрожать ноги.

Тарас остановился у входа в кузницу. Из трубы на крыше вился слабый дымок. Демьян медленно приближался к старику, отрицательно мотая головой.


— За-зачем вы там остановились?! Зачем нам нужна кузница? — с мольбой в голосе спрашивал он. Тарас не отозвался.


Демьян подошел к открытой двери. От нее веяло теплом. Собрав последние силы, он шагнул внутрь. В кузнице никого не было.

В огромной рабочей печи давно были затушены последние угли.


Но дальше одного шага парень в кузницу не зашел. В нос ударил едкий запах жженой плоти, от топки печи вниз по кирпичам струилась въевшаяся в глину, засохшая пузырями кровь. А в углу кузницы валялся скомканный полог с кровавыми разводами, пятнами от вина и следами от сырой земли… Угли никто не тушил, они угасли сами, потому что…


Демьян со стоном соскользнул вниз по стенке, стараясь хоть немного отползти от кровавой кузницы.

Припал к земле. Рядом с ним присел Тарас.


Он продал Марте эту ткань… Он тоже причастен к тому, что здесь произошло… Он тоже виноват! Что же ты качал тогда головой, старик?

Но он бы все равно не смог ничего сделать… Все, что происходит здесь — лишь призрак прошлого, воспоминание…

Как же больно…


Тарас протянул ему руку, помогая подняться.

— Слушай. Ты ни в чем не виноват. Все происходит потому, что так и должно быть. Мы не можем это исправить. А если все же попытаемся, то погубим еще больше жизней. Ты хочешь знать, зачем я привел тебя сюда? Потому что ты понимаешь, о чем я говорю, и сам столкнулся с этой неведомой нам силой. Никто не может изменить этот мир. А мы попытались. Ты хотел спасти любимую. А потерял учителя. Все мы за что-то платим… И только что ты видел ту цену, что заплатил я — вечно, изо дня в день — видеть, как гибнет моя родная дочь… Всё лишь потому, что я хотел позволить ей бороться и жить дальше в другом мире, — наконец заговорил мужчина. Его голос был глубоким и зычным, точно таким же, как и тот, что звал его, когда он остался один в кромешной темноте — в день его смерти. — Наши жизни, наши двойники существуют в сотнях других миров. И их жизнь течет везде одинаково… пока не вмешивается небольшая деталь, перестраивающая все полотно мироздания, какой-то незначительный фактор, изменяющий русла течения рек… И вот тогда меняются и жизни.


Демьян тяжело взглянул на мужчину.

— Тарас, а тебя… тоже.? — дрожа, спросил он и слабо кивнул в сторону кузницы.

Тот помотал головой и вздернул руку по направлению леса за особняком.

— Фестер… Собаки… — лишь проговорил он.

Парень даже не поднял глаз к вершинам деревьев вслед за его рукой — он понял все с первого же слова. Ему вдруг стало дурно и вновь стало мутить. Земля под ногами знакомо пошла рябью, конечности онемели… И Демьян упал в обморок.


***


Проснулся он от того, что лоб опять обожгло льдом. Вновь начали мучить боли в шрамах — спутники приступа…

Слегка приоткрыл глаза. Свет комнатной лампы сквозь туман.

Протянул руку к голове, пытаясь снять неприятные ощущения. Холодное мокрое полотенце.


Вдруг лицо обхватили чьи-то нежные, прохладные руки.

Как же он скучал вот по таким объятьям Инессы, по тому, как она проверяла, доволен он или хмурится, легко касаясь бровей, век, щек, улыбающихся губ. И на месте ее мимолетных прикосновений надолго оставалось щекотное ощущение, и Демьян просто улыбался, смотря на Несс. А после водил пальцами по лицу, пытаясь вспомнить ее бархатные холодные прикосновения… Если бы ее пальцы были шелком, то это, несомненно, был бы самый редкий и драгоценный в мире материал, не сравнимый даже с Небесным Шелком…


Но все это лишь мечты. Инессы здесь быть не может. Нужно проснуться прямо сейчас, иначе потом будет еще больнее.

Демьян опустил взгляд.


Взволнованная Тая.

Её руки, мельтешащие над его головой. А в ушах до сих пор звон от обморока.

Он слабо приподнялся на локтях. Тая склонилась над ним, придерживая за плечи. Он еле разбирал ее ставший вдруг таким сиплым голос.

— Тая? Почему ты здесь? — прошептал он.


Еще один сон?


— Почему ты сразу не сказал правду? — всё же отозвалась она. — Я бы помогла тебе.

— Не за чем, — выдохнул парень.


Но Тая была не глупа. Демьян начал вести себя странно еще несколько дней назад. И пусть она делала вид, что не слышала болезненных вскриков и грохота в его комнате, но не заметить этого было нельзя. В ее характере было доводить начатое до конца, поэтому простым подозрением она не ограничилась. Случай помог ей отыскать медсестру, что была дежурной в тот день, когда Демьян «пришел в себя» в этом мире. По словам напуганной его поведением сестры, он был в состоянии, близком к коме, больше месяца, однако помимо этого…

— Ты был занесен в больничный реестр шестилетней давности. Что самое интересное — охотники подобрали тебя вместе с остальными детьми из приюта, в том числе и Ситой с Мианом. Его документы я тоже проверила. И прочитала много книг по сердечно-сосудистым заболеваниям, чтобы быть точно уверенной…

— Тая… — изможденно протянул Демьян, предугадывая ответ. — оста-а-авь…

— …у тебя с ним одна и та же болезнь. Я бы не обратила внимания, если бы вокруг не стали твориться странные вещи…

— Какие еще вещи?..

— Узнаешь. На празднике в особняке. А сейчас не волнуйся. Спи.


Ванда… Тарас… Тая… Сколько снов ему еще нужно пережить? Довольно! Хватит с него.

Он послушно обмяк и бессильно повалился на подушку. Тая сняла полотенце и положила в тазик со льдом. У мальчишки до сих пор был жар, но приступ уже миновал. Она бесшумно встала и пошла с тазиком к выходу.


«Я уверена, что во сне он звал именно Ванду Вебер… я слышала, как он произносил имя ее отца. Должно быть, это действительно был страшный сон… видеть чью-то смерть… ужасно… Неужели пропавшая без вести мисс Вебер и правда мертва?» — думала она, запирая дверь.

Глава пятнадцатая. Чувства, о которых не говорят.

Наутро самочувствие Демьяна было немногим лучше ночного. Только открыв глаза, он готов был поверить, что ночью самостоятельно осуществил переход через Альпы — настолько болело тело. Но данное Тае при их последнем разговоре обещание выполнять нужно — и он приподнялся на локтях. Сегодня он должен разузнать подробности о торжестве в честь Инессы. Предстоит трудный день…


Тут его внимание привлекли новые нездоровые краски его постели. Парень перевел взгляд на подушку. Она была в пятнах потемневшей крови — ночные сновидения не прошли для его тела бесследно. То, как после слов Тараса он проснулся в своей комнате, он вообще не помнил.


В зеркале его встретило существо-полупризрак с запекшимися черными пятнами в уголках рта.


«Похоже, у меня остается все меньше и меньше времени… Ведь до этого приступы меня не беспокоили… Но не важно! Нужно привести себя в порядок… иначе опять пойдут легенды о чудище, живущем на втором этаже…»


Занятий сегодня не было, поэтому вымотанный ночными скитаниями Демьян успешно доспал оставшиеся полдня. И когда он вывалился из своей обители, уже вечерело, а дети ужинали в столовой.

Таисия отсиживалась в своем кабинете… самое время потихоньку улизнуть…


Но незамеченным остаться не удалось. Тая будто поджидала его у порога кабинета, и, когда он крался мимо, ее дверь с размахом отворилась, впечатавшись в стену. Таисия Ефимовна преградила ему путь, закинув голову и уперев руки в бедра.


— Ну! Я слушаю, — властно проговорила она.

— О чем? — примиряюще поинтересовался Демьян. Сейчас он почему-то чувствовал себя виноватым.

— О том, что с тобой творилось вчера ночью. Ты говорил во сне, метался. Мне казалось, что ты вот-вот богу душу отдашь.

— А-а-а… Так это был не сон?.. — парень попытался выдавить из себя смешок. — А как же вы зашли в мою комнату, если я запирал дверь… — начал было говорить он.

Тая предупредительно вздернула связку ключей к его лицу.

— Я директриса в этом заведении. В последнее время ты, похоже, стал забывать об этом.

Демьян отвел глаза. Стал рассматривать потолок. Да когда ж ему привыкнуть? Кидает меж реальностями, как погоду в апреле.


— И что же тебе снилось? — продолжила Таисия.

Демьян тяжело вздохнул, мутно вспоминая жуткую прогулку по прошлому от Тараса. Застегнул куртку.

— Прошлое… — кинул он и, кивнув Тае, заторопился к выходу, не желая больше продолжать разговор.


***


Демьян осторожно приоткрыл двери особняка.

Повсюду царили лень и спокойствие — то сонное состояние, что возникает перед какими-нибудь важными празднествами, когда все уже готово и сделано и лишь ждет своего часа. Это время, чтобы отдохнуть и набраться сил для новых эмоций и нового дня. День Рождения Инессы — уже завтра. И все обитатели дома решили скоротать оставшееся время здоровым сном и легли пораньше.

По коридорам витали звуки богатырских снов.


Но у Демьяна другая цель. Осторожно, чтобы скрипом лестницы не потревожить чуткий слух Инессы, он поднимается в комнату Миана. Не заперто. Тот его уже ждет.


— Паршиво выглядишь, — встречает его мальчишка. — Будто ты ночью вспахивал поля за нашим домом, а не дрых без задних ног.

— Не хуже, чем ты вчера, — огрызнулся Демьян, присаживаясь недалеко от него на кровать.

Миан сдвинул брови, понимающе замолчал.


— Слабые в этом городке таблетки продаются, — сменил тему Демьян, пододвигаясь ближе к коляске. — Еле нашел что-то стоящее. Бери, радуйся жизни и ни в чем себе не отказывай.


Мальчишка скептически хмыкнул. Где-то в конце коридора послышались семенящие шаги.

— А дверь ты запер? — между тем спросил Миан, протягивая навстречу руку.

— Какую еще… — устало начал парень, вкладывая заветный пузырек ему в ладонь…

Оглушительно щелкнув, дверь с первой космической отлетела к стенке.

— дверь…

Залетает Ванда.

— Миан, слушай, я ухожу и решила зайти!.. — затараторила она.


Она застала в комнате двух остолбеневших парней, держащихся за руки. Из сплетения их рук торчала этикетка лекарства.


— попрощаться… — оторопело договорила она.

— Вот эту самую… какую еще дверь можно запереть… — каменным голосом закончил Миан, уставившись на Ванду.


У каждого на уме было свое. Миан замер, так как испугался неожиданного появления Ванды. К тому же стекло бутылька с лекарствами будто охватило изморозью его пальцы — ведь Ванда ничего не знала о его болезни. И не стоило бы знать.


Демьян замер, вновь вспомнив свой кошмар. Тошнота мгновенно подступила к горлу при виде девушки, запах паленого тела которой он чувствовал в кузнице. Он начал мелко дрожать, стараясь снять внезапное головокружение.


А Ванда застыла, потому что с перепугу на нее уставилось два совершенно одинаковых, на первый взгляд, лица.


Демьян отживел скорее Миана и, отдернув руку с пузырьком, быстро сунул его в свой карман, все так же уставившись, как и его младший товарищ по разоблачению, на Ванду.


Та выронила свою шляпку.

— Ах, вот оно что… — глубоко вдохнув, Ванда выругалась. Несомненно, этот талант передался ей от кузнеца. У парней свернулись уши.


Она, словно Фурия, медленно шагнула в комнату. Парни пугливо отпрянули. Низкая — высокая, девка — не девка, а страшно, черт подери. Особенно после такого «кузнечного» залпа. И кто-то еще посмел поднять руку на ее отца?


На Ванду уставилось четыре малахитовых глаза. Абсолютно одинаковых, пронзительно — зеленого цвета.


По панике на ее лице Демьян понял — он совершил ошибку. Он старался никому не попадаться на глаза в такой близости с Мианом. Издалека схожесть была не так заметна. Миан не любил зеркал, так как они напоминали ему о том, каким он стал, а при Инессе оба могли расслабиться — ей не было дела до их внешности, а их внутренний мир слишком отличался, чтобы что-то заподозрить.

Но сейчас двойники с одинаково веснушчатыми носами и скулами и угольно черными волосами сидели прямо вплотную друг к другу…


Демьян резко вскочил и, шатаясь, отлетел к окну. Отвернулся к стеклу, вжав голову в плечи. Его до сих пор мутило, словно тот запах витал еще и здесь.

«Ой, что-то сейчас будет», — думал он.


Но Ванда медлила, будто подливая масла к своему огоньку. Она сделала еще шаг.

Миан, как не бывало, положил руки на колени и оглядел комнату так, словно его притащили сюда силком и он никогда тут раньше не был. Ладони предательски затряслись. Он начал мысленно ругать повернувшегося спиной Демьяна, заимствовав парочку «лестных» из арсенала Ванды — он-то со своей коляской не мог отвернуться к окну. Он даже просто не мог отвернуться от этой внезапно всё пронюхавшей мегеры!


Но Ванда сделала еще шаг к окну.

— Учитель Демьян, — его спина вздрогнула. — Что у вас в кармане? — по слогам выбивала она.


Внезапно Демьян вспомнил, что он, оказывается, еще и учитель. На него нахлынула волна глубочайшего сострадания ко всем представителем этой профессии. Он понял, что пора брать «руки за дело». Именно так. Никак иначе.


— Таблетки, — глухо и спокойно ответил он. Всё. В этом и состояло его «дело». С остальным пусть разбирается Миан.

— И что же это за таблетки?

Ванда сделала еще шаг, оказавшись у него за спиной. Парень вспомнил лед в голосе той Ванды, что видел во сне. Вырванные клоки волос… Кровь… Мерзлые веревки… К горлу подступил комок. Демьян закашлялся, задыхаясь.

«А ты как всегда вовремя, брат», — с досадой подумал парень на свое хлипкое, старушечье сердечко, все также не отворачиваясь от окна.


— От сердечнососудистых заболеваний… — абстрактно ответил он, перейдя на хрип.

— Знаешь, взглянув на тебя, я так и подумала… — пытливо произнесла она. — И зачем же ты отдаешь СВОИ таблетки Миану?


Следом она, как Фатум, обернулась к Миану. Ребенка жизнь к такому не готовила — тот не выдержал и секунды взгляда — раскололся.

— От них же, — в том же духе признался он, при этом голос его треснул, как у молодого петушка.


Ванда вышла из себя. Похоже, ночные бессонницы и постоянные переживания здорово подточили ее нервы.

— Одна внешность, одна болезнь! Появляется, как черт из табакерки! Ведет себя как Мессия какой-то! Начинает тут все вынюхивать! Знает всё обо всех! Лезет, куда не нужно! Да кто ты такой-то, а?! Откуда ты пришел?! — раскричалась она, щедро сдабривая тираду специями сапожников.


Наконец она сорвала голос и, всхлипнув и махнув рукой, подхватила с пола свою шляпку.

— Да ну вас к лысым псам!


И выбежала со словами: «Всё! Попрощалась!».


Проснувшаяся от шума Инесса пугливо прикрыла свою дверь, вслушиваясь в лязг ручек чемодана в каморке Ванды на первом этаже.


А тем временем в комнате Миан рассматривал себя в стекле настольной лампы и делал новые открытия в своей жизни.

— Хм… Действительно похожи… — оценивающе повертел головой. — Чего это ты так, а, брат?

Но, впрочем, ему не было дела до этого. Похожи и похожи… Что из этого такую драму раздувать? Одним словом — женщины…

Демьян, тяжело выдохнув, сполз с подоконника и повалился, сжавшись, на ковер.

— Какой навязчивый кошмар… — простонал он.

— Ага, — с суеверным ужасом оглянувшись на распахнутую дверь, подтвердил Миан. Хоть и говорили они о разных кошмарах.

— Ну, раз «Брат», то я, пожалуй, одолжу… — слабо засипел Демьян, пытаясь сведенными судорогой пальцами высыпать таблетки.


***


После Миан помог ему подняться, сочувствующе глядя на парня.

— Теперь ты выглядишь еще паршивее, — заключил он, откидываясь на спинку своего кресла.

— Спасибо, утешил, — шепнул Демьян. Сердце вновь замолкло, будто и не оно пару минут назад рвалось из груди. «Разве у призраков есть сердце? Почему я должен это терпеть?» — подумалось ему.

— Зато ты знаешь, что когда только пришел сюда — был красавчиком, — ободрил его мальчишка.


Демьян спешил в вестибюль.

— Я пойду. Это еще не всё. Ты тоже не загнись здесь, — попрощался он и, сбросив Миану лекарство, вышел.

— Не отдай коней там, пока спускаться будешь, — пробурчал ему вслед мальчишка. Черный юмор был у них в крови.


Демьян спешил к Ванде. После такого урока, что преподали ему во сне, он понял, что Ванде из этого особняка — ни ногой.

У парадных дверей стоял заспанный Ефим и подавал ей чемоданчик. Она кланялась и извинялась.


Демьян перехватил чемодан и вскинул его высоко над головой девушки.

— И куда это ты собралась? — доброжелательно улыбнулся он.

— Подальше отсюда! Странный дом, странные люди, ты — странный…


Ефим, отогнав остатки сна, с мольбой глядел на парня из-за спины девушки. «Останови эту упрямицу!» — так и просил его жалостливый взгляд.


— И к кому пойдешь? — спросил Демьян.

— К хозяйке! — отрубила Ванда.


По Демьяну как ток прошелся.


— Да! Зачем мне было рассказывать об этом всем?! — продолжила она. — Эта гнусная… собака! Оскорбила меня. Она унизила меня, выгнала, как последнюю нищую! А я такого не прощаю… — она свирепела всё больше. — Я все ей в лицо скажу! Я все знаю! Своими глазами видела и столько лет молчала! Я не кролик для убоя, чтобы молчать!


Ее крик разносился по пустым коридорам особняка. Все обитатели уже спали, уставшие от суеты, накрепко затворив двери и укутавшись в одеяла.


Чутко прислушивался к своему дыханию оставшийся в комнате один Миан. Дрожала Инесса, спрятавшись за перилами ступеней и зажав уши ручками. На ее глазах стояли слезы. Кто знает, от чего…


— Ты. Никуда. Не пойдешь, — грубо оборвал Демьян. Инесс за перилами тихо всхлипнула, еще глубже зарываясь кудрями в колени.

— Да что ты знаешь, чтобы меня останавливать?! — зашипела Ванда, покрываясь пятнами.


Попыталась подпрыгнуть, чтоб ухватить чемоданчик. Заколотила по груди парня, вцепилась в поднятую руку. Тщетно.

Демьян отдернул руку и швырнул чемоданчик на плитки вестибюля. Тот проскользил до самой стены и, ударившись о нее, раскрылся, растрепав всю одежду. Ванда перевела обезумевший взгляд на Демьяна.


— Всё! Всё знаю. И отца твоего знаю. И «собаку» знаю! — низким, надтреснутым, незнакомым ему голосом ответил он.

Иначе, как «собакой», ее не назовешь после того, что она сделала.


Ванда так и застыла со сжатыми в кулак руками.


— И поэтому ты никуда не идешь, — отчетливо закончил Демьян, смотря ей в глаза.


Гнев на лице девушки сменился выражением истощенного бессилия, а после — беззащитной просьбы.

— Я не понимаю, — жалобно прошептала она. Ее губы дрожали.


Демьян потянул ее за руку и перевел взгляд на Ефима. Тот прикрыл глаза и понимающе кивнул, замерев спиною к двери, словно непоколебимый страж — заложив руки за спину и широко расставив ноги. Демьян кивнул в ответ. И увлек девушку за собой, скрывшись за дверями в сад.


Вновь тишина…


Ефим приоткрыл один глаз.

На вершине лестницы, вцепившись в перила и робко «глядя» на него, застыла алебастровая девчушка.

Ефим смежил веки, набрал воздуха в легкие и сменил положение рук — скрестил их, защищаясь, на груди. Вновь открыл глаза.

Еле дыша, переплетя ладони под подбородком, она стояла подле него и умоляюще складывала брови над лунными глазами.

Ефим недовольно выдохнул сквозь усы, не опуская рук, и вновь закрыл глаза.


— Дедушка Ефим… дядь…а, дядь? — слезно замурлыкала она.


Страдальчески сощурясь, он приоткрыл уже другой глаз.

Девчушка обхватывала его руки своими молочными пальцами, по-детски трясь о них и ластясь к старику.


Старик мученически засопел. Взглянул на светлое, молящее лицо, на сложенные ладони. Сжалился. Сам себе сопротивляясь, приоткрыл парадную дверь и поднес указательный палец к усам: «Тсс!».


Несс засветилась и послала старику воздушный поцелуй. И, как была, босая, неслышно спорхнула со ступеней.


Ефим виновато притворил дверь и, терзаясь душой за своих подопечных, возвел глаза к потолку. Заметил на площадке второго этажа Миана, наблюдавшего за сценой из-за деревянной перегородки. Тот, поймав этот взгляд, грустно вздохнул и пожал плечами. И, поникнув, тихо отъехал в свое убежище.


«Что творит любовь…» — подумал старый дворецкий. И кто знает, кого он имел в виду…


***


Обойдя дом с обратной, где стоял сарай, стороны сада, парень втянул девушку в уютную, обвитую виноградными лозами беседку. Внутри стояли резные скамеечки и низкий широкий дубовый стол. Усадил ее на скамейку, а сам обошел стол, оказавшись перед нею.

Демьян оперся руками о стол, глядя на девушку сверху вниз. Они оба были измождены ночными кошмарами и не находили себе места в последнее время. И Демьян понимал, что не только прошлое гнетет девушку — ей тоже приходится много что скрывать в настоящем. Но дальше медлить нельзя — он уже поплатился за свои страхи и слабость. И Тарас решил напомнить ему, что он должен делать.

И теперь настало время раскрыть карты, а с нею всю правду и все чувства.

Ванда, сжавшись, смотрела в землю под сапожками, перебирая пальцами складки на платье. Она волновалась — было видно, как под платьем вздымается ее грудь.

«Столько вопросов… Какой самый важный? Какой нужно задать первым? И можно ли так просто ему поверить?»

Наконец она не выдержала молчания и подняла к парню взгляд.

И все эти вопросы разом обрушились. Она опять просто вздохнула.


Демьян чувствовал себя перед этой девушкой, так много пережившей, как жалкий трус. Он не может сказать ей правду. А легко ли? «Эй, слушай, ты идешь на смерть! Не ходи, ладно?». Он боялся передать ей слова отца, боялся исчезнуть сам. Трус!


— Трус? О чем ты? — переспросила Ванда.

Сказал вслух?

Демьян отпрянул. Потом хватил кулаком об стол. Ванда испуганно вздрогнула. Волна боли, прокатившись по левой руке, привела парня в чувство. И он решился.

Вынув измятый конверт из кармана, он опустил его на стол перед Вандой.


— Твое. От отца, — глухо ответил он на ее непонимающий взгляд.

— Отец умер семь лет назад, — сверкнула она глазами.

Злобно скривив брови, то и дело метая на парня косые взгляды, она все же вынула письмо. Недоверчиво стала читать. С первых же строк на ее лице показалось удивление. А потом Демьян впервые увидел ее слезы.


— «Моя дорогая»… «Будешь убита»… «Сохрани свою жизнь»… «Заплатил за свое желание»… — шептала она, глотая слезы. Они капали на листы и капли крови, казалось, оживали на бумаге.


Она подняла глаза, полные слез, к Демьяну, который все это время стоял напротив и терпеливо ждал.

— Это его почерк… Это от папы… — повторила она, будто сам парень об этом не подозревал. — <tab>Он сказал, что существует другой мир, и что там меня предали и… и…


— Сожгли, — тихо закончил он.


Икнув, она устремила на него стеклянный взгляд.


— Заживо.

— Но такого там не написано… — нетвердо проговорила она.

— Я видел.


Еще минута молчания. За углом особняка, скрытая обрушенной каменной стеной, опустилась на холодеющую траву Инесса, слабо цепляясь руками за камни. Уткнула лицо в заледеневшие ладони.


Демьян неподвижно смотрел в землю.

Теперь он мог сказать об этом спокойно. Ужас, всё это время мутивший его, наконец отступил. Теперь он мог спросить о главном.

— Расскажи, почему вы с Мартой поссорились? Она была очень жестока с тобой… — тихо спросил Демьян.

— Она оскорбила меня, назвав бездарной швеей, а я не сдержалась и указала ей на то, что она тупа, как пробка. Тогда она разозлилась и предложила мне спор. До вечера мы должны были купить на городском рынке ткань для ее платья — самую лучшую, качественную и дорогую. У кого окажется хуже — тот и проиграл… Если лучшую ткань покупает Марта — то я увольняюсь, а если я — она больше не посмеет повысить на меня голос… Я проиграла, и она выгнала меня…

— Сохранив этим твою жизнь, — продолжил за нее Демьян. — А я видел, что случилось, когда спор выиграла ты. Я сам продал Марте эту грязную тряпку… Но ты купила…

— Парчу… — Ванда пришла в ужас, осознав свою участь в параллельном мире. И поняла, как долго была на волосок от смерти.


Демьян отвернул голову. А Ванда сжимала письмо, хватаясь за него, будто оно подскажет выход. Вновь внимание привлекли страшные строки. Реальность стиралась, будто беседку окутывал кошмар. И тот, кто перед ней — реален он или нет?


— Ты говоришь… Что всё видел… — голос Ванды задрожал. — По дате это письмо написано немногим раньше того времени, как я пришла сюда работать. Прямо в тот ужасный день, когда на детей… Но папа умер еще за год до этого… И он пишет, что ты посланник… Скажи, — она подняла к нему красные глаза, — Ты — не человек?


Инесса замерла, настороженно прислушиваясь.

Демьян задумался, ведь сам боялся задавать себе этот вопрос.

Для другого мира он умер, а в этом мире его нет. Он призрак. Как зовутся души умерших людей, которые не успели окончить все свои дела на Земле до смерти? Он Мятежный дух.


Потом он тяжело кивнул.

Глаза Ванды еще больше заполнили боль и отчаяние. Застонав, она упала на сложенные руки.

— Я ведь знала, что ты не такой, как остальные… — рыдала она. — Я знаю, что случилось шесть лет назад. Я видела, как звери гнались за детьми. А последними бежали Инесса и Миан. И когда тот большой пес догнал их и уже собирался наброситься… внезапно появился ты! Из ниоткуда… Из воздуха! И свалил его… — её плач прерывался всхлипами. — Ты появился в ярких всполохах света… Ты спас их!


За каменной оградой девочка сжала хрупкое тельце дрожащими руками. Слезы леденили глаза, а трава вокруг покрылась изморозью.


— Это я бросилась за охотниками для помощи. Тогда я работала на Маркуса Канинга, ее сына… А потом егерь Фестер исчез, а из нашего особняка пропала госпожа Инесса. Я боялась, что меня тоже уберут — ведь я видела, что произошло, и знала, что Канинги тоже замешаны в этом… Но я молчала! И я ушла к Марте, я думала, что она другая, что она защитит меня от Маркуса. А она была такой же. Я хотела сбежать от них как можно дальше, чтобы никогда больше не видеть, не бояться за свою жизнь, наступить на гордость, проглотить оскорбления… И поэтому оказалась здесь. Увидела Инессу, Миана и поняла, что здесь что-то не так… Почему Инессу бросили и отправили так далеко? Почему никто не узнал о случившемся? Мне казалось, что я — единственная, кто что-то знает, было так страшно…

— Они избавились от лишних камней. Те, кто имеет власть, — объяснил Демьян то, что понял из документов Таисии. — Супружеская пара — хозяева этого дома — ложь. Они никогда не бывали в этой вилле. А жена господина Ричи без вести пропала спустя всего два года брака. Он — не работник предприятий Канингов. Он — их дальний родственник.


Ванда непонимающим взглядом скользила по скамейкам, будто не слыша его.


-Ты была права, Ванда, — вновь продолжил он. — В этом особняке — тоже небезопасно. Но всё же, пожалуйста, останься. Они не станут искать тебя в своих владениях…


Ванда слабо качнула головой. Всё еще не могла принять. Всё думала о своем.

Подняла на него молящий взгляд.

— Так ты и правда… Потусторонний… дух? — жалобно прошептала она, заглядывая ему в глаза, ища то тепло, каким они обычно лучились, но не находя.

— Да, — Демьян решил быть честным до конца. Даже если он прямо сейчас исчезнет, теперь не имеет значения. Он не хотел уходить лжецом.

— И какова же твоя цена? — с тяжелым сердцем спросила девушка. Она понимала, что на такой поступок человека могут подвигнуть только самые сильные чувства. И они не ровня её чувствам…


Инесса тоже предвидела его ответ. И большего не смогла бы выдержать. Она отползла от стены и бросилась к входным дверям. Было холодно и больно.


— Я разрушил жизнь той, кого любил. Даже сам не зная, как долго любил, — отвечал Демьян. — Хотел, чтобы она была счастлива, готов был всё для этого сделать. Но из-за своего эгоизма лишь потерял учителя.

— И ты тоже уйдешь? — девушка заплакала. Такая стойкая, такая упрямая, такая смелая — и плакала. Её сердце, казалось, рвали две свежие раны.


Демьян не умел успокаивать — Инесса никогда не плакала. Может, это и не правда, но ее слез Демьян не видел — она всегда улыбалась ему.

Он тяжело присел напротив.

— Может быть… Я не знаю, — ответил он. — Пойдем в дом. Становится холоднее.


Они медленно поднялись. Вот и всё.

Он выполнил свое обещание. Что будет теперь?


У порога их встретил надувшийся Ефим. Он пропустил притихшую Ванду, и она осторожно начала подбирать с пола вещи, выброшенные из ее чемоданчика; Встал молчаливой статуей перед Демьяном, как немой укор девичьим слёзам.


Парню тоже было тяжело. Кто знает, когда Тарас придет и за ним?

Он должен хотя бы проститься с Инессой… Завтра ее день рождения. Вдруг он уже не успеет ее увидеть?


Он поднял обескровленное лицо к Ефиму.

— Я, наверно, тоже пойду домой, — он попытался улыбнуться. Вышла болезненная гримаса. — Зайду, предупрежу Инессу.


Ефим вздрогнул и двинулся, было, преградить ему путь. В памяти стояли опухшие глаза Инессы, ее еще больше посиневшие руки, ее сдавленные всхлипы… Но Демьян перевел на него измученный взгляд. Изморенный, опустелый. И Ефим вновь уступил. Он не знал, что тревожит мальчишку, но ему стало его жаль. Слишком уж похожими ему казались лица Инесс и Демьяна. Растерянность, безысходность, страх.


Демьян тихо постучался. Ему никто не ответил. Тогда он приоткрыл дверь ее комнаты. Девочка лежала, укутавшись в одеяло. Он подошел к ней и сел.

Тихо.

— Спит… — вслух произнес Демьян. Нужно уходить…

— С днем рождения, — сказал он и, склоняясь к одеялу, еще тише прошептал, — спасибо за встречу.

И вышел.

А в кровати, с головой укрытая одеялом, дрожала Инесса, сжавшись в клубок и зажав рот руками, стараясь не проронить ни звука, ни всхлипа, почти задыхаясь.


***


Демьян шел по дороге к дому, глубоко задумавшись. Хоть Тарас и сказал ему, что он ни в чем не виноват, но парень всё равно корил себя за произошедшее. Если бы он не продал ткань, то Ванда…


Тут он внезапно остановился. А ведь здесь он ее и не продавал — и умер Юзеф.


Ему вдруг словно стала ясна картина этого мира — он ничего не может изменить. Он не в силах остановить вихрь судьбы — как были боль, страдания и смерть, так они и останутся, и даже если он кому-то поможет, они никуда не уйдут — просто несчастлив будет уже кто-то другой. Всё бесполезно. Ведь если бы он и продал ткань, то Пелагея ушла бы от Юзефа жить в интернат, что и произошло в «прошлой» реальности. Она сделала это, так как поссорилась с мужем из-за его работы и отношения к деньгам. Тогда бы Юзеф не смог помочь Сите и Миану, боясь за ее душевное и физическое состояние, как было здесь, в этой жизни, потому что не узнал бы от ушедшей жены о случившемся с детьми… То есть всё повторилось бы сначала.


Он не может вмешиваться в этот мир. Не заплатив жизнью одного, он не сможет спасти другого…


***


Демьян медленно зашел в темную прихожую приюта. Уже стемнело. Дети спали.


Еще раз пройти по этим плиткам, провести рукой по избитым крашеным стенам… Оглянуться на столовую, где они кушали; на лестницу в детские спальни, по которым провожали друг друга; на детские доски, на которых оставляли послания друг другу; на асфальт, по которому рисовали мелками; на чужие сады за окном, яблоки из которых они так любили есть…

И даже старые зарубки роста на косяке двери — они здесь были. Были. Всё это было. Здесь было и его прошлое. Но всё изменилось за один день, судьба раскололась на несколько частей. Существует ли тогда другая реальность, где счастливы и Миан, и Сита, и Ванда с отцом, и Пелагея с Юзефом?

Где счастлив он?


Вечно бодрствующая Таисия Григорьевна опять открыла навстречу дверь, заслышав расстроенные шаги.

— Ты сегодня сам не свой. Соберись! У нас завтра трудный день! — она постаралась ободрить Демьяна, видя, насколько тот подавлен.


Парень остановился напротив нее, обернулся, словно кукла, выведенная из строя. Ломаным движение положил руки на плечи, чем очень напугал директрису.

Что же он может сказать Тае? Она всё равно не поймет, что он может в любой момент просто исчезнуть. Попрощается молча, без слов.


Он окинул ее безнадежным взглядом, склонил голову.

И, бросив руки, поплелся в свою комнату. Тая недоумевающе проводила его в темноту, не сочтя нужным беспокоить его расспросами.


Стол у кровати вновь привлек внимание Демьяна. Внутри томилось письмо Инессы.

«Думаю, самое время его прочитать…», — подумал он. Когда, если не сейчас.

Он достал из ящика нежный розовый конверт. Руки дрожали. Внутри — короткое письмо, написанное аккуратным, стройным почерком Таи.


«Всего пара строчек… Ты так хотела поделиться ими с Мианом?» — почему-то с легкой обидой подумалось ему. Сиротливо зажавшись в углу комнаты, будто боясь, что отнимут, он вгляделся в слова.


«Где бы ты ни был, ты навсегда останешься для меня лучшим другом. Я всегда помню о тебе.

От твоей Ситы», — вот что там было написано.


Лишь это?

«Почему ты написала именно это, Инесса? Я всегда так злился, думая об этом письме, думая, что ты хочешь сказать ему нечто намного важнее этих слов… Я думал, ты его любила… Почему же ты пишешь так? — парень не понимал.


Нащупав в полумраке комнаты карандаш, он начертил ответ. Письмо — ему? Ему. Ведь его тоже звали Мианом. Значит, и отвечать тоже ему.

Писать о чувствах он не умел и большего написать не мог.

И вновь спрятал письмо в ящик.

Глава шестнадцатая. Береги.

— Подъем, ленивый учитель! Проснись и пой для своих учеников! — Таисия Ефимовна расшторила окно. Беспокоясь, как бы он не проспал, она снова вторглась в его комнату. На то она и директриса.

Демьян, привычный к радикальным методам Таи еще с прошлой жизни, лишь поморщился. Даже интернатские дети ничему ее не научили — как не умела шутить, так и не умеет…


— Вчера прощался, будто последний день доживал. Пить-то в меру нужно, дорогой! — издевалась она. — Силенок не хватило даже до кровати доползти?


Демьян поднял трещащую голову. «Вечно у всех одно на уме… Человек, может, действительно помирать собрался…», — бурчал он про себя.

Он огляделся. До кровати вчера он, и правда, так и не дошел — заснул, обнявшись с тумбочкой…


— Сегодня важный день! Я планирую найти ответы на многие свои вопросы на этом празднике, — прощебетала Тая, вылетая из комнаты. И добавила, прошипев, — Готовься!

И кинулась на собрание преподавателей накидать учебный план на день. Плотоядная гарпия… Несчастным учителям остается только посочувствовать, когда Тая засучивает рукава и берется за дело.


Демьян медленно поднялся, отлипнув от теплой и успевшей за ночь стать родной тумбочки, ощупал свое тело.

«Жив…» — констатировал он.


***


Выйдя из интерната, они поймали попутную бричку и двинулись к особняку.

Тая не спрашивала Демьяна о прошлой ночи. Она будто подсознанием чувствовала, что парень — надежный, и то, что он делает, тоже не зря.


А Демьян пусто смотрел на бегущую дорогу, понимая, что он не хочет сейчас быть там, куда так рвется Тая, куда несется его обреченное время… Будто он уже одной ногой находился в могиле — стало вдруг безразлично то, что происходит в городе, все эти Канинги, письма, призраки… Кому они нужны — пусть те с ними и возятся.

Стоило только ему прийти сегодня в себя, как он почувствовал разъедающую тоску и скуку.


***


Особняк будто раздулся от гостей вдвое. Большинство, правда, составляли сами помощники и работники.


Демьян никак не мог отыскать в шуме гостей Инесс. Миан, как и сам парень, не любил таких сборищ, поэтому предпочел отсиживаться со своей коляской в комнате или наблюдать за торжеством с площадки второго этажа.

Зато среди людей мелькнуло лицо Пелагеи. Тут его цепко схватила Таисия и поволокла к предыдущей директрисе, приговаривая:

— Ты же к ней так рвался, да? Вот и увидитесь! Узнать бы мне, что она сама знает о хозяевах этого особняка и о том, в чьих лапах находятся Инесса с Мианом…


Внезапно уставший от всего Демьян послушно потащился за ней. «Хоть и не при столь радостных обстоятельствах, но мы уже знакомы…», — поднял он глаза к потолку.

На площадке верхнего этажа он и увидел Миана. Его взгляд так же небрежно скользил поверх чужих голов, а в образе лишь костюм сменился на более парадный. А за мальчиком, обхватив его плечи тонкими руками, виднелась Инесс с аккуратно уложенными в высокий хвост волосами.


— Пелагея Григорьевна! — позвала Таисия.


Бывшая директриса кого-то настороженно высматривала в дальних углах залы и не обратила внимания на оклик.

Но тактичность не была достоинством характера Таисии. Протиснувшись сквозь какую-то группку, она кинулась к Пелагее на шею. В том смысле, в котором возможно было так сделать, ибо разница в росте между ними слишком велика — Пелагея была ростом с малышку Инесс.


— За кем вы следите? — шутливо спросила Тая.

— Увидела одного неприятного человека, что совсем не ожидала бы видеть здесь… — скрывая волнение, ответила Пелагея. Тут она, похоже, поймала взгляд этого человека и резко отвернулась. Незнакомец с бокалом вина в руке лишь презрительно нахмурился.


— Это не важно, дорогая… — наконец откликнулась она. — Я смотрю, ты привела с собой моего бывшего подопечного?


Пелагея Григорьевна приблизила свое близорукое лицо к Демьяну, подозрительно нахмурив брови. Сейчас, когда она способна была трезво мыслить и уже отошла от потрясшего ее несколько лет назад горя, в ее глазах отразилось множество вопросов, что она хотела бы ему задать. И он знал, что не сможет ответить…

Сходство — абсолютное. Совпадение — нереальное.

— А ты, случаем, не приходишься родственником… — начала медленно выносить свой приговор Пелагея.


Но её внезапно перебил неожиданно зычный голос Ефима. Тот представлял нового гостя.


— Дамы и господа, позвольте представить нашего редкого гостя — хозяина этого особняка и отца нашей любимой именинницы — Джереона Ричи!


Люди восторженно загудели. А у Пелагеи бессильно опустились руки. Она застыла, неподвижно всматриваясь в человека, что и до этого вызвал у нее неосознанный страх.

Дааа… Она-то знала этого человека. Но знала не так, как хотелось бы. Не отцом ее девочки, нет! И не хозяином единственного убежища для этой малышки, о нет!


Тот вновь перевел на нее свой грозный взгляд. Безразлично скользнул по лицу. И вновь забыл, как о пустом месте.

Толпа расступилась, уступая путь имениннице в красном, ярком платье. Бархатный пояс, слишком глубокое для такой молодой девушки декольте, расшитая черная сетка, прикрывающая плечи, и черные кружева, чуть накрывающие колени. Она медленно и уверенно прошла навстречу через сделанный для нее коридор из людей — будто и нет сковывающей ее тьмы, и во всеобщем молчании торжественно и сдержанно поклонилась Отцу.


Таисия и Демьян как были вцепившимися друг в друга, так и уставились, как один, на Джереона. Кто бы поглядел со стороны — так это были орлиные взгляды хищников, защищающих своих птенцов. Слишком неожиданным оказалось появление в их стане нового, еще не опознанного врага.


Но все молчали.

Ефим сосредоточенно оглядывал Инесс, переводя неодобрительный взгляд на Демьяна. Кто знает, о чем он тогда думал, вспоминая вчерашний вечер и её вчерашние слезы?

Он лишь однажды расплывчато намекнул Демьяну о хозяине (не любил ничего рассказывать о нем по неизвестной тогда еще причине). Тот приезжал на день рождения Инессы только пару раз. Однако девочка всегда встречала его так тепло и приветливо, что сразу оттаивали и остальные жители особняка. В белоснежно-милом платьице она бросалась ему на шею и обнимала его, жала его руки и водила пальцами по ногтям и морщинам. Она и правда рада была видеть его и одаривала всяческими ласками, будто новорожденный котенок.


Сегодня всё изменилось. Инесс впервые поссорилась с Вандой, помогавшей ей одеваться и выбирать наряды — она отказалась надевать свое любимое белое платье, которое специально берегла от праздника к празднику. Для тех, кто хорошо знал эту робкую девочку, ее наряд мог показаться слишком вызывающим. А ее поведение — слишком подозрительным. Она не бросилась к своему отцу, она не обняла его и не стала гладить его голову и ладони…


Инесс выпрямилась.

Однако на ее лице засияла прежняя улыбка, на которую была способна только она — искренняя и открытая. И каждый раз необратимо подкупающая. И она это знала. Все успокоились ее внезапной перемене — девочка повзрослела, она тоже часть этого общества и тоже будет меняться, ведь она по-прежнему растет. И только у Демьяна вдруг сжалось сердце от неожиданного, еще не ясного подозрения.


Джереон, впрочем, не обратил никакого внимания на посторонний интерес и, не заметив подмены Инессы, сухо кивнул ей в ответ — к чему было большее? Она все равно его не видит.


Гости оживились и засновали по залу. Звонко рассмеявшись, принимая ласки гостей, скрылась с глаз Инесс. Ефим, как и подобало настоящему дворецкому, слился с интерьером; исчез, вероятно, отдавая текущие поручения.


Пелагея по-прежнему неподвижно стояла, не чувствуя уже в себе сил. Слезы застилали ей глаза. Хотя, быть может, это были не слезы, а жестокая правда?

Больше не было сил улыбаться и хранить спокойствие, однако вечер она должна была вытерпеть до конца, потому что имела одно очень важное поручение от покойного мужа.


А Ванда… Ванда в этот день была особенно занята. Она решила остаться в особняке, как в безопасном убежище, и продолжать заботиться об Инесс и шить ей новые платья. Обе девушки очень любили ткани и различные полотна и хорошо разбирались в старых и дорогих материалах — в этом вопросе их вкусы идеально сошлись.

Сегодня девушка помогала с обслуживанием гостей и постоянно сновала из кухни в зал и обратно. У нее буквально не хватало ни на что рук — задания сыпались на нее отовсюду вместе с их трясущимися хозяевами.

— Ванда! — и девушка вновь кидается прибираться.

Но гостей слишком много.

— Вандааа!

Блюда плывут шведским столом. И вновь беспомощные крики:

— Вааандааа!


«А?!» — Тая стремительно вскидывает голову.


Ей же не показалось? Она только что слышала то, что никак не могла услышать здесь? Или бессонные ночи наконец играют с ней злую шутку?

Она медленно поворачивается на зов. И встречается глазами с той, имени которой нет ни в одном документе этого города…


***


Демьян же, как и Миан, не выносил шумных толп и праздников, поэтому рад был скрыться от этой суеты в коридорах второго этажа, где слышался лишь их отдаленный гул.

Первым его желанием было спрятаться от всего мира в комнате своей Инессы. Однако сердце вдруг сжала непонятная грусть, что в последнее время посещала его все чаще. Это было чувство, так похожее на скуку. На муку одиночества.


— Как будто тоска навалилась, — понял Демьян, неосознанно свернув к комнате Миана. И что же ему делать в комнате парня, который никогда не поймет его чувств?


Открыв дверь, он без стука завалился внутрь и обрушился на кровать. Читавший у окна Миан проводил его до кровати спокойным взглядом поверх книги. Какое-то очередное пособие по начальной психологии. И где он только их достает…

— Чего пришел? — без особого гостеприимства спросил он. Ожидаемо, ведь воспитывать его было некому.

— Потосковать, — проворчал Демьян, уткнувшись в ворох одеял.

— А я тебе зачем для этого? — огрызнулся младший.


Демьян вскочил, поудобней устраиваясь на кровати, и тяжело уставился на мальчишку. Молчание. Тот, так и не получив от него ответа, опять уткнулся в книгу, решив, видимо, для себя, что их учитель окончательно спятил.


Похоже, именно такая поддержка ему и нужна была — Демьян не требовал, чтобы все его вдруг поняли и приняли. Он просто нуждался в таком вот молчаливом сочувствии.

Наконец он нарушил тишину:

— Когда-нибудь всё это закончится…


Миан вздернул брови и перевел на парня малахитовые глаза.

— С чего это ты начал беспокоиться о будущем? Стареешь? — буркнул он.


Демьян опять обвел его оценивающим взглядом. Этому мальчишке можно доверять, как самому себе. Смешно сказано. И так двусмысленно.

— Послушай, — решился он. — Я хочу взять с тебя небольшое обещание.


Ехидное лицо Миана вмиг стало серьезным. Что-что, а чувствовать атмосферу они умели.

— Рано или поздно я уйду… — продолжил Демьян.

— Навсегда? — перебил его Миан.

— Навсегда, — вздохнул парень. — После этого — обещай — в вашем доме появится еще один человек — твой личный доктор, а не приезжий, который будет следить за твоим состоянием, режимом и лекарствами, будет носиться за тобой по пятам, как за тухлым яйцом (на такие слова Миан состроил скептическую рожицу). Иначе может случиться что-то непоправимое… В общем, это самое важное…


Миан фыркнул. С чего бы этот угрюмый парень начал волноваться о нем?

— И на что мне еще одна нянька? О своем сердце я и сам позаботиться смогу!


Демьян вспомнил день своей смерти. Они с Инессой выехали на луг рядом с особняком. В этот день у врача был выходной, а Демьян оставил лекарства в комнате девушки. Он лежал рядом с ней на траве и сочинял свои небылицы про местность рядом с особняком — про какое-то озеро, про кусты роз, про сверкающие в несуществующем гроте камни… А она верила и улыбалась. Ну и пусть, главное — ей было весело…


…Но…

Если бы он взял лекарство, если бы в этот день остался дома, если бы они не пошли на луг, если бы… Всё было бы по другому?


Демьян встал с кровати, став вдвое выше мальчишки в инвалидной коляске. Приблизился.

— Не сможешь, — твердо ответил он. В его голосе звучала сталь.


Миан насторожился, уловив решимость в его взгляде, и коротко кивнул, соглашаясь.


Демьян двинулся к двери. Увы, но в этом доме сочтены не только его часы, но и еще одного человека. Кто знает, чем поможет ему постоянный контроль доктора… Однако Демьян понимал, что должен сделать все, чтобы уберечь этих детей. Если Миан умрет — Сита останется одна в стане врагов. Для Миана это было бы слишком простым решением всех проблем…


— И еще кое-что! — парень вдруг обернулся у порога, усмехнувшись. — Кое-какая мелочь…


Вымученно вздохнув, Миан завел глаза под лоб.

— Что еще тебе от меня нужно? — недовольно протянул он.

— Береги Инесс, — тихо проговорил Демьян, вдруг помрачнев, — до конца, — сказал тихо, но так твердо, что тот услышал бы его даже в конце коридора. Впервые он был так серьезен.


И вышел.


«Всё с вами понятно», — удрученно вздохнул Миан, болезненным взглядом обводя свою комнату. Свою пожизненную камеру заключения.


***


Теперь его вновь притягивало к себе лишь одно место. Он пересек коридор и неслышно скользнул за дверь необитаемой комнаты. Холодно, и серые, одинокие стены — вполне подходящая обстановка для его душевного состояния.

По просьбе Инесс виссоновую картину перевесили в главный холл. Хоть Инесса и не могла видеть, что нарисовано на части полотна, ей говорили, что картина красива. И Инесс захотела, чтобы ее видели все. Таким образом, без нее здесь теперь стало еще пустынней.


Демьян медленно подошел к окну. За стеклом остывало лето — днем было жарко, а ночью становилось холодно до инея.


Вдруг за его спиной медленно затворилась дверь. Уставший от ночных кошмаров, Демьян нервно обернулся.


Позади стояла Инесс, прислонившись к стене и перекрыв отрезанный путь к отступлению рукой. Она была тут с самого начала, ожидая за закрытой дверью.


— Я знала, что ты сюда придешь, — она отстранилась от стены и двинулась ему навстречу, шурша кровавым, вызывающим платьем. Её чистым, ангельским кудрям и фарфоровому лицу так не шел этот наряд!

— Ты ведь и раньше часто сюда приходил, да? — Инесса вдруг уверенно перешла на «ты».


Демьян вновь оглядел ее платье. Прозрачные кружева ничуть не удлиняют это коротенькое, по коленки, платьице; И даже сумрак комнаты не скрывает белизну ее алебастровой кожи…

Узкий пояс лишь подчеркивает ее талию; Она впервые надела платье, в котором выглядит как взрослая девушка…

Такие хрупкие, с красными родинками, словно от тончайших уколов иглы, голые плечи накрыты лишь тенью — черная сетка никак не компенсирует этот незаконный вырез; а непослушные кудри собраны в высокий хвост, обнажая шею сзади, и из прически выбиваются две прядки, спадающие на маленькие, острые ключицы…


Демьян обреченно отвел взгляд, накрыв глаза ладонью. Вновь молча отвернулся к окну.

Девушка удовлетворенно усмехнулась и шагнула к нему.

Шаг.

Тишина.

Еще шаг.

Лишь дыхание.

Еще шаг.

Она прямо за его спиной.


— Ты говорил, что у тебя есть человек, которого ты любишь, — начала она скорее утвердительно, чем спрашивая. — Он… жив?


Демьян отрицательно качает головой.


И опять молчание…

Инесс, застыв, направляет стеклянный взгляд в одну точку, будто реально что-то рассматривая, пытаясь осознать то, что произошло вчера вечером.


Еще полшага.


Склонив голову, прижимается лбом к его спине.

— Она… — сбиваясь с шепота на хрип, продолжает Инесса, — жила в этой комнате, да?

Демьян тяжело выдыхает.

— Я же попросил Ефима никого не выпускать…

— А я всё равно вышла.


Парень опять смолк. Разве он может с ней спорить? Нужно просто сменить тему, как и всегда…

— Тогда было холодно. Ты не заболеешь после…

— А Я ПОХОЖА НА НЕЁ?! — перебивает его Инесс, отстранившись от его спины и беспомощно схватившись за полы пиджака.


Демьян замер.

Внезапно реальность стала выходить из-под контроля. Поведение этого ребенка срывало все его планы. Он уже не знал, как себя с ней вести и что ей отвечать.


Он медленно поворачивается к ней, разжав вцепившиеся в его одежду пальчики. <tab>Склоняется к Инесс так, что его лицо оказывается с ней на одном уровне. Обдумывает все варианты ответов. Что же ему сказать ей, чтобы не ранить? Чтобы не дать надежды?

Его дыхание обжигало щеки.

— Нет. Нисколько не похожа, — тихо ответил он, пытаясь сдержать слезы и дрожь в голосе.


И он был прав. Эти девушки были совершенно разными. Если Сита — еще такой ребенок, не знающий жизни, была смелой и яркой, то Инесса, навеки привязанная к инвалидной коляске, рано повзрослела и закрылась от окружающего мира. И их нельзя сравнивать. Нельзя найти выход, нельзя найти компромисс.

Но прозрачные глаза, распахивающие его душу, будто всё те же… и смотрели на него будто всё так же…


По коридору знакомо зашуршали шины. Будто Инесс возвращалась в свою комнату. Вот она открывает дверь…

Вздрогнув, Демьян резко выпрямляется, с робкой надеждой глядя на дверь. На пороге показывается взволнованный Миан.

Демьян разочарованно выдыхает. А чего же он ждал?

Сита, внезапно все поняв, грустно усмехается и украдкой утирает выступившие слезы.


Миан спешит. Его руки дрожат, а лицо все в поту.

— Демьян! — бросает он. — Там… От Юзефа!


У парня что-то обрывается глубоко внутри. Рядом с ним стоит девушка, которую он не может даже обнять; и впервые за эти годы настолько взволнованный голос Миана… сообщает ему о человеке, боль от смерти которого не утихла до сих пор!

Все чувства смешиваются в единую массу, переворачивая его сознание.

Как в лихорадке, Демьян ошалело срывается с места и бросается к выходу.


— Идем! — он зовет Ситу мимолетным касанием ее плеча и вылетает из комнаты. Сердце вновь гонит его вперед, будто качает не кровь, а чувства. И чем эмоции сильнее, тем сильнее оно рвется из груди.


Инесс медленно подходит к коляске Миана, чувствуя на себе его пристальный взгляд.

— Что? — грубо спрашивает она.

— Ничего, — осклабившись, отвечает он и смотрит вслед убежавшему парню. — Хотел вот тут тебе удачи пожелать… Но, похоже, — он снова переводит взгляд на болезненно скривившееся лицо Инессы, — уже поздно, да?

— А-ах! — она заглушает его слова жалобным стоном.

Глава семнадцатая. Теперь ты знаешь.

В зале у большого стола стояла Пелагея, заключенная в круг гостей. Запыхавшемуся Демьяну бегло пояснили, что минуту назад Пелагея Григорьевна попросила слова и всеобщего внимания.

Перед Пелагеей стояла деревянная коробка, перевязанная праздничными лентами.


— Дорогие друзья! Сегодня очень важный день для нашей именинницы. И я бы хотела взять слово… Мой покойный муж завещал мне вручить эту посылку Инессе на девятнадцатый день рождения. К сожалению, я не знаю, что он хотел этим сказать, ведь до этого срока запретил открывать ее даже мне. Из его последних слов я запомнила, что первая должна буду зачитать Инессе письмо и открыть то, что лежит в этой коробке. Итак, Инесса! — сказала она подошедшим детям.


Пелагея начала развязывать ленты, связывающие последнюю волю загадочного Лавочника. Внутри — плотно защищенный картон. Похоже, Юзеф хорошо позаботился о содержимом…

Сверху лежали документы и конверт.


Пелагея дрожащими руками достала письмо. Не кому-либо еще, не самому близкому в мире человеку — второй половинке — оно было адресовано обездоленной девочке. Не любимой жене. Нет. И что же таило в себе?

Пелагее было тяжело. Это было видно по ее плотно сжатым губам. Но воля мужа — на то воля ее мужа. Это письмо должна читать лишь она. Вдох.


«Дорогая Инесс! Я уверен, что ты будешь слушать это письмо в окружении многочисленных гостей. И перед столькими людьми я должен буду признаться тебе, что долгое время лгал. Очень часто мне не давали покоя вопросами — кто же я. Сегодня мне придется ответить честно. Я — твой двоюродный дядя. Это значит, что я двоюродный брат жены твоего отца. Приемного отца. Джеральда Ричи. К сожалению, я так поздно это узнал», — голос бывшей директрисы задрожал, она судорожно впилась ногтями в письмо. — «Мне стыдно признать, но я скрывал это даже от своей любимой жены. Потому что я не достоин называть тебя племянницей. Ведь я всегда наблюдал за тобой украдкой, издалека. Если бы я был смелее, если бы я не был так грязно замешан в долгах… Всего, что произошло с тобой, никогда бы не случилось. Разве смогу я когда-нибудь простить себе этот грех? Как твой родственник, по закону я имею право оставить тебе наследство. Теперь никто не сможет отнять у тебя мою волю. Надеюсь, ты скоро поймешь, какое сокровище попало в твои руки… Я завещаю тебе Небесный Шелк! И пусть сейчас его цена — копейки, пройдет время, и ты станешь обладательницей единственного в мире рукотворного шедевра. Пока ты — его хозяйка, мир не оставит тебя одну. Ты сможешь познакомиться и общаться со многими людьми. Этот дар — твой пропуск в жизнь.

Спросишь, что за грех лежит на мне? Тот, что так хорошо понимала Пелагея — я погряз в деньгах. Для меня моя торговля стояла даже выше, чем собственная жизнь. И я боялся взять на себя ответственность еще за чью-то жизнь, раз не мог позаботиться хотя бы о себе. Как же я был глуп! И как же поздно я это понял.

Прости меня.

Знаю, я не смогу полностью искупить свою вину за то, что меня не было в твоей жизни, что я даже не попытался сделать ее полноценной. Как и то, что вряд ли мои сбережения сделают тебя полностью независимой, но всё же… будь свободна!»


К концу письма Пелагея еле сдерживала всхлипы. Для такой чувствительной женщины, как она, это было подвигом. Видя ее терзания, Демьян поспешил ее заменить. Пусть его здесь никто не знает, зато Юзефа он теперь точно понимал больше, чем остальные. Он понял, почему тот вел с ним такие странные разговоры, почему чувствовал себя хуже и хуже с каждым днем… Кому, как не ему, продолжить начатое им?


Он скользнул поверх ослабших рук директрисы и поднес бумаги и документы из коробки к глазам.

— Счета Юзефа из банков. Инесса! Я могу тебя поздравить. Теперь ты — обладательница целого состояния! Единоличная. От начала и до конца.


Пелагея, зажав рот рукой и сдерживая слезы, пошатываясь побрела к выходу из особняка. Воздух. Воздуха! Прохлады…


А Демьян продолжил разбирать пункты завещания. Он был в не меньшем шоке, чем Пелагея, однако это проявлялось лишь в том, что его лицо не могло выдать ни единой ясной эмоции. Мысли и воспоминания никак не могли прийти к общему согласию и не давали парню хоть какой-нибудь команды на реакцию.


Он вспоминал, как около десяти лет назад Юзеф вытолкал его из лавки, отправив к знакомому с гостинцем и упомянув про маленькую дочку. Встреча Миана и Инессы была не совпадением. Уже тогда старик всё знал. Уже тогда корил себя за то, чего не сделал. Лишь Инесс ни о чем не знала. Вокруг неё плелись интриги и предательства, ее удочеряли и бросали вновь, она попала в лапы хладнокровному женоубийце… Почему Демьян так уверен в том, что Джереон сгубил свою жену? Она была из старого, богатого рода. А он из той ветви рода Канингов, что уже давно обнищала и потеряла все титулы. Но предательство у Канингов в крови. Два года — это именно тот срок, которого хватило, чтобы далее без вести пропавшая жена переписала завещание на Джереона Ричи. Вот и всё. Всё, чего Инесс не видела. Вокруг неё бушевал шторм. А она словно находилась в оке бури*.


Будучи детьми, они никогда не замечали, что были не одни. Да, Миан и Сита были сиротами. Но они не были оставлены. Всегда был кто-то, кто приглядывал за ними, наблюдал из тени… или, например, оплачивал лечение безродному мальчишке, покусанному собаками… Все те лица, что окружают их — Ефим, Тая, Пелагея, даже Юзеф — они всегда были рядом и поддерживали их.


Отложив документы, парень перешел к следующему содержимому завещанного. Развернув несколько защищающих полотно свертков, он дотронулся до Небесного Шелка. Пальцы утонули в легкой кисее, словно в песке. Волна восхищения вдруг пробежалась по всему его телу, всколыхнув детские чувства.

За долгое время он наконец просто и светло улыбнулся — был так горд, что именно он передаст это сокровище, привязанность к которому привилась ему Юзефом, своими руками Инессе. Она поймет его.


Он шагнул навстречу имениннице. Обхватил ее тонкие ладони своими. Она, еще не понимая, чего он хочет, перевела на него растерянный взгляд. И вновь опустила его к дрожащей теплоте, охватившей ее руки. Ткань легко скользнула с его рук к Инесс. Девушка удивилась, густо покраснев. Затем она осторожно прижала шелк к груди, удивление сменилось робким восхищением. Она всё еще не понимала, что же хотел сказать Юзеф, но… Чувствовала. Она прижимала к себе что-то необыкновенное, что-то, что действительно могло сделать ее счастливой. Дар. Любовь. Жертву во имя этой любви.


Демьян потупил голову, сдерживая благодарную улыбку. «Я знал», — подумал он. — «Беру свои слова обратно, Юзеф. Ты не скряга. Ты сделал поистине благородный выбор. Ты мог найти ценителей, которые дали бы высокую цену за Шелк, и спасти свое состояние. Но ты оставил его Инесс».


Но коробка еще не опустела. Парень вернулся к столу. Внутри лежал еще один сверток. «И что же?». В любопытстве он нетерпеливо сбросил лишние тряпки с ткани. «Знакомый материал…», — мелькнуло в его мыслях.

Аккуратно придерживая сверток ткани от начала, он отпустил концы. Прошуршав воздухом, виссоновое полотно развернулось. Гости замолкли. Многие отошли подальше, чтобы лучше рассмотреть, горизонтально склонили головы. Демьян был лишен такой возможности, вынужденный удерживать полотно над головой, чтобы то не подметало пол.

«Да что там? Чего замолкли?!» — начинал раздражаться парень.


— О! — подал наконец голос Миан, тоже наклонивший голову, рассматривая ткань. — Это ж братец того полотна, что Юзеф подарил Сите незадолго до своей смерти.

Инесса заинтересованно подняла голову.

— Так у него был братец? — хитро засмеялась она. — Ну же, вешай скорее, Демьян! Мне интересно, что там.


Иначе она не могла бы пробежаться пальцами по нитям и исследовать ткань, как делала и прежняя Несс.

Миан вздернул брови и, повернув к девушке голову, посвятил ей многозначительный взгляд. « О. Уже на «ты» », — подметил он.


Демьян, увлекаемый девушкой, осторожно двинулся к стене с висящим на ней старшим по званию полотном, не видя за тканью пути. Полотно оказалось верхней частью картины. Совместными усилиями и предусмотрительно появившимися гвоздями оно было закреплено над «братцем».

Демьян отшагнул дальше, рассматривая картину. «А они, действительно, были когда-то одним целым. Но, похоже, давным-давно были разделены — верхняя часть выглядит более выцветшей и изношенной, будто ей пришлось много на своем веку перенести…», — подумал он и нахмурился. — «Но что же ты хотел этим сказать, находясь в ином мире, Юзеф? Твои действия никогда не были пусты…»


А Инесс наоборот прильнула к стене, нежно водя чувствительными пальцами по старому рисунку.

— Много травы… большая поляна… Там пушистый ягненок… такой мягкий! А эта знакомая грубая тка… Огонь! Поляна горит!


Она оторвалась от стены, обернувшись, и ступила шаг, на ощупь вытянув руку, словно надеясь на помощь. Демьян, все еще задумчиво рассматривавший картину, неосознанно протянул руку и по привычке поймал её ладонь.

Вздрогнув, пришел в себя, понимая, что за ним — толпа людей, которым совсем не нужно много думать и строить ненужные догадки и подозрения. Отдернул руку.

Но Инесс, ощутив опору, бросилась к нему, прижавшись к руке. К. Левой. Руке. «Что за привычки у этих двоих…», — парень подавил в себе шипение.


Но Инесс этого не знала.

— Смотри! Почему? — развернувшись, она указала ему на картину. — Почему эти люди поклоняются ягненку? Почему огонь не сжигает поляну? Или же…


На картине бушевало яростное пламя, охватывавшее в круг зеленую поляну с безмятежно пасущимся на нем белоснежным агнцем. А на нижней части картины люди кланялись, стоя на коленях и возводя сложенные ладони к небу.


— Но кому именно они поклоняются? — задала она вновь столь знакомый вопрос. Спустя десять лет…


Воспоминания ударили в голову хмельным паром. Демьян болезненно сощурился. Осторожный вдох.

— Огню, быть может? — неуверенно протянул он, еще не очнувшись. — Ритуал какой-нибудь…


Инесс с сомнением склонила голову:

— Разве? — на что парень закрыл глаза. Внезапно закружилась голова и заныло в сердце. Те же слова, то же лицо, те же глаза. Но другой голос. Голос, которому от жизни больше ничего не нужно, которому не нужна его помощь. Он исчез. Навсегда…


***


Ванда вымоталась. У нее уже не было сил наблюдать за дарами Юзефа. Тем более — она не знала, кто он такой. Видела его лишь раз в начале своей работы здесь — перед тем, как какой-то недуг стал подтачивать его здоровье.


Переживания и суета этих дней сделали свое дело — Ванда была смертельно уставшей и хотела спать. Оставив толпу гостей, она поплелась в свою каморку под лестницей с противоположной стороны холла. Гул становился всё мягче и тише. «Наконец-таки одна!» — выдохнула она и отворила дверь своей убранной комнатки. Строгая дисциплина Леди Марты оставила свой отпечаток, и девушка держала порядок даже среди тканей для вышивания. И коробки с тканью, и катушки ниток в них, сантиметры и прочие портняжьи принадлежности лежали строго по своим местам.


Еле передвигая ноги, она в темноте зашаркала к кровати.

Внезапно щелчком зажигается лампочка. Свет ослепляет глаза.

У противоположной к кровати стены стоит темная фигура…


— ААХ! — Ванда, защурившись от яркого света, как подкошенная падает на кровать. Страшно.


Всю усталость снимает как рукой. Холодной, мерзкой, склизкой, будто душащей её. Толкающей в огонь. Сжигающей заживо…


Перед сознанием проносится вчерашний разговор с Демьяном, его предостережения и письмо отца. Она задыхается.

Все еще ослепленная светом, она хватает подушку и с яростным рычанием швыряет в незваного противника, готовая отбиваться. Тень не двигается и ничего не предпринимает, уклонившись от снаряда.


Отдышавшись, Ванда привыкает к свету, всё еще сверля обезумевшими от страха глазами фигуру у стола напротив.

На столе перед ней спокойно сидит высокая женщина, скрестив руки на груди и внимательно изучая девушку, будто и не видела только что её реакции.


— Вы? Кто? — настороженно выдыхает Ванда. По ее лицу текут слезы.

— Помогала здесь отцу до тебя — тогда Юзеф часто сюда приходил. А еще непосредственный начальник Демьяна. Знаешь такого? — на одном дыхании выкладывает Таисия Ефимовна.

Ванда, сглотнув, кивает.


— Дверь, — коротким кивком бросает ей Таисия. Ванда закрывает её дрожащими руками, неожиданно чувствуя необъяснимое доверие к этой пугающей женщине.

— А теперь расскажи мне, чему ты была так напугана, — продолжает женщина, доставая из набедренной сумки свернутые бумаги.

Развернув их, она швыряет документы об стол.

БАХ!

— Вы, — отчетливо произносит Тая, склоняясь и пристально всматриваясь в ее глаза. — Ванда Вебер?

Глава восемнадцатая. Словно ягнёнок

На особняк опустился вечер. Гости стали расходиться. Джереон уехал в числе первых. Никто не встретил его действия недовольством или подозрением — он вызывал неосознанное опасение, поэтому все мысли гости стремились оставить при себе и непроизвольно избегали этого человека. Пусть он и выглядел дружелюбным, несмотря на строгий взгляд… сердца стольких людей обманывать не могли.


Голоса замолкли. Гостиная обезлюдела.


Демьян по-прежнему стоял, застыв, перед картиной и рассматривал ее. Похоже, Юзеф тоже предвидел, что рано или поздно Инесса останется одна в руках этого тирана. Сделав ее наследницей, предусмотрел ли он, что Джереон захочет ее состояние, что произошло и в случае с его покойной женой? В безопасности ли теперь Инесс?

Может ли он сейчас оставить всё так, как есть?


— Что ж, пора уходить. Уже поздно, — решился Демьян.

Инесс сопровождает его, ступая след в след.

— А Тая не пойдет с тобой? — спрашивает она.

— У нее появились здесь дела, — улыбнулся он в ответ. — Общие знакомые, так сказать…


У порога он остановился. Она — за ним.

Молчание. Неловко.

Он медленно поворачивается к ней.


— С девятнадцатым днем рождения, — наконец произносит парень.

— Спасибо, — тихо сказала девушка через некоторое время.


Так же, как и тогда. Демьян вновь поднял глаза на картину из виссона. Безмятежный ягненок резвился среди огня. «Он даже не знает, что его итог уже предрешен. Стоит лишь ступить за черту — и он превратится в пепел. И тем громче будут воспевать его глупые верующие, восхваляя его храбрость… — подумал Демьян. — Но это не храбрость. Это незнание. Глупость. Слепота…»

А у ягненка ясные, голубые глаза. Вьющаяся шерсть будто сверкает в пламени. Его кудряшки так же невесомы и белоснежны, как и ее кудри…

В глубокой задумчивости он переступил порог. Такие же кудри…

— Знаешь?.. Ты — словно тот агнец… — всё еще в полусознании еле слышно прошептал он.

«Все это время ты жила, не зная о моей лжи, словно этот ягнёнок в центре бури»


Тяжелые двери особняка шумно закрылись за ним, оборвав его слова дальним воем собак и стрекотом сверчков со двора.

Но она всё расслышала.

Глава девятнадцатая. Плач немых.

Пелагея Григорьевна больше не могла находиться на вечере. Ей становилось всё хуже. Жуткий взгляд чужих глаз будто сверлил череп.

Ей было страшно. Тошно.


Выйдя на улицу, она направилась к калитке. Глаза застилали слезы. Короткая дорожка казалась путем в сотню миль и плыла перед глазами. Отворила витую калитку дрожащими руками и попробовала задыхающимися легкими вдохнуть успокаивающей прохлады. В горле встал ком, не давая отдышаться. Всхлипнув, Пелагея беспомощно спрятала лицо в ладони.


— Вижу, вы все поняли… теперь правду знаете и вы, — проскрипел чей-то старческий голос совсем рядом с ней.


Пелагея, дернувшись, устремила покрасневший взгляд в ночь. У витых ворот на скамейке, укрывшись в тени густых зарослей плюща и виноградника, сидел Ефим, опираясь на свою трость. Он посмотрел на женщину и нахмурился, увидев ее слезы.

— Что было, то прошло, дорогая. Не нам сожалеть, — прошелестел он, утешая. — Присядьте. Не сдерживайтесь. Дайте слезам волю.


Пелагея медленно подошла к скамье и, слабея, опустилась рядом со стариком.

— Я не знала, что Несс живет у такого человека… Как же я могла это допустить? Почему же я ничего не знала… Какой же я была ужасной женой и ужасным директором… Мой муж был дядей моей малышки, но я даже не знала об этом, так легко все отпустив! Они закрыли нам рты — вот почему ни в каких документах, справках и газетах не было сказано про трагедию в лесу! Тех, кто пострадал больше всех, взял под свое крыло Джереон — член семьи Канингов… Они здесь — власть. А всех лишних убрали — и Фестера, и Тараса, и его дочь… Что же теперь делать? — рыдала она.


— Она жива, — слышится за калиткой спокойный, ровный голос. — Ванда знает правду. И она расскажет ее всем. И после этого ей не посмеют причинить вред.


Пелагея удивленно смотрит на вышедшего Демьяна. Свет из окон дома падает на его лицо.

Глаза парня горят огнем.

А на лице играет уверенная улыбка.

Всё еще не понимая, Пелагея Григорьевна неловко приподнимается ему навстречу.


— Таисия остается у вас, Ефим? — Демьян оборачивается к старику.

— Да, — тихо улыбается ему в ответ дворецкий.

— Что ж, пора идти, Пелагея Григорьевна! — он протягивает директрисе руку. — Иначе опоздаем на последнюю подлетку.


***


Пелагея и Демьян прощались перед зданием интерната. Бывший воспитанник рассказал ей совсем немногое о том, что ему с Таей удалось открыть, успокоив женщину и внушив ей надежду.


— Здесь нам пора расходиться.


Директриса низко опустила голову, смутно решаясь на что-то. Можно ли довериться снам? Или же они только плод нашего воображения? Правда ли те смерти, что она видела в своем сне? Чем же она сможет им помочь?


Зеленый луг… Свет солнца перекрывает тень летящей чайки… Парень, широко раскинув руки и подняв лицо к небу, задорно смеется, а девушка позади него, сидящая в инвалидной коляске, тепло смотрит на него со спины и тоже счастливо улыбается… Хоть и на короткий миг, но они были счастливы в ее сне…


…НО…


— Постой, Демьян! — позвала Пелагея, судорожно всматриваясь в его лицо. — Я бы хотела передать тебе перед прощанием еще кое-что… Ты знаешь не меньше меня. Тебе ведь тоже тяжело далась эта правда? Я же вижу — тебя что-то гнетет, как бы ты не скрывал боль. Я не смогу большим помочь тебе, но… возьми ее.

Вытащив книгу из крепко сжимаемой в руках сумочки, она протянула её парню. Маленькая — размером с ладонь, плотная, но легкая, с золочеными страницами. Библия.

Это было в её духе — Пелагея Григорьевна была мирной, верующей женщиной. Но зачем эта книга такому разгильдяю, как Демьян?


Он никогда не обращался к Богу. Мир научил его тому, что молитвы в жизни не помогут. Не спасут.

Так зачем же?..


Демьян уже собирался отказаться от такой жертвы и поднял, было, протестующий взгляд, но Пелагея твердо зажала книжицу в его ладонях, накрыв их своими.

— Возьми, — тихо проговорила она, умоляюще сведя брови.


Как будто эта книга сможет спасти чью-то жизнь… так наивно…


— Спасибо, Пелагея Григорьевна.

— Спокойной ночи.


Как будто бы для него эта ночь могла быть спокойной. Он силком заставил себя уйти из особняка, прекрасно понимая, что свалилось на Инесс — для той, кто был в руках такого человека, как Джереон Ричи, получить огромное наследство, оставшееся от Юзефа после выплаты всех долгов, и стать хозяйкой Небесного Шелка — слишком опасно.


И он старался заснуть, чтобы ночь с часами ожидания прошла как можно незаметней и он мог опять вернуться.

Как дань уважения директрисе, которую парень знал всю жизнь, он подложил Библию под подушку. Уже и не маленький, а ведет себя так по-детски…

И даже не переодевшись, сняв только пиджак, он рухнул на кровать.

Но спокойно переждать ночь ему не удалось. Его вновь начали терзать странные сны, а сердце — обливаться ледяной кровью.


…


Пол комнаты был усеян плодами дерева оливы.

Он начал тревожно оглядываться.

Стоило ему подняться с кровати, как ноги утонули в холодном соке олив, а посреди всеобщей тьмы его спальни перед ним начали всплывать неровные строки Писания.


Ибо Он взошел пред Ним, как отпрыск и как росток из сухой земли; нет в Нем ни вида, ни величия; и мы видели Его, и не было в Нем вида, который привлекал бы нас к Нему.


Он был презрен и умален пред людьми, муж скорбей и изведавший болезни, и мы отвращали от Него лице свое; Он был презираем, и мы ни во что ставили Его.


Но Он взял на Себя наши немощи и понес наши болезни; а мы думали, что Он был поражаем, наказуем и уничижен Богом.


Но Он изъязвлен был за грехи наши и мучим за беззакония наши; наказание мира нашего было на Нем, и ранами Его мы исцелились.


Все мы блуждали, как овцы, совратились каждый на свою дорогу: и Господь возложил на Него грехи всех нас.


Он истязуем был, но страдал добровольно и не открывал уст Своих; как овца, веден был Он на заклание, и как агнец пред стригущим его безгласен, так Он не отверзал уст Своих.


Пробуя вырваться из холодеющего болота, неумолимо засасывающего и пол, и стены, и его самого, он с трудом делает шаг.

Под ногами раздается до ужаса знакомое чавканье. И, опустив глаза, он видит, что из раздавленных плодов, застилавших ковер, сочится кровь. Она течет вверх, поглощая его брюки, руки, пытаясь добраться до шеи. Кровавое болото…


Захлебываясь в собственном стоне, Демьян подрывается с постели. Хватается за стену, почувствовав головокружение от столь резкого движения. Отирает с лица холодный пот и убирает мокрые налипшие пряди.

В сердце нарастает пугающий зуд.


Опять приступ?


«Не может быть…»


Его вдруг накрывает волна страха.

Он не боялся смерти, потому что она, настолько привычная, всегда шла по пятам.

Но сейчас она казалась особенно близкой.


«Нет»


А вдруг этот приступ будет последним?


«Я хочу жить»


Ему снились строки из Исайи.

«Как агнец безгласен…» — вспомнились ему последние прозвучавшие в темноте слова.


«Ягненок!»


Ужас толкает его к двери. Он в рубашке выскакивает на холодную ночную улицу, и, поймав попутную бричку, опять несется в особняк.

Глава двадцатая. Отныне и навечно рядом.

Почти полночь. Дом встречает его немым присутствием и чернотой окон. Демьян пробегает мимо обезлюдевшей скамейки. Плющ царапает намокшую шею. Пальцы обезображенной левой руки подрагивают от фантомных болей.

Сердце устало шепчет, что времени остается ничтожно мало… а страх сковывает засыпающую кровь. Только бы успеть!

Дверь не заперта. Он знает это, он чувствует! Он должен попасть внутрь. Он обязан!

Там ягненок. Его ягненок. Ягненок ждет его!

Дверь податливо отворяется, будто превращаясь под его руками в легонькую картонку.

Гладкий камень напольных плиток отражает лунный свет. Окружающая мгла хватает юношу за ноги, душит его и ядом затекает в легкие.

Только бы увидеть ее…

Приборы с блюдами и скатерти убраны, по бокам коридоров лишь толпятся уже ненужные столы и черные чужие тени. Они тянутся к нему, зажигая в своих утробах яркие обжигающие огоньки.

В последний раз!

Дыхание отбивается от мраморных стен и высоких колонн пустынного холла. Звуки шагов громом ударяют в голову, заставляя судорожно оглядываться и задыхаться от собственного воздуха.

Свое дыхание кажется ему чужим, будто уже и дышит не он. Будто бы сам он — не он. И его боль — тоже не его.

Скользя влажными руками по старым, затертым перилам, спотыкаясь и выдыхая хрипы, он забегает на площадку второго этажа. Демьян ступает в темный коридор, готовый ринуться к ее комнате, разбудить, прижаться к ее волосам.

В последний раз.

Он чувствует во рту ржавый тягучий привкус.

Скорее!

Его останавливают маленькие руки. Их алебастровая белизна рассеивает тьму вокруг. Он схватывает их в свои. Делает к ней рывок, но… сдерживает себя, задыхаясь.


— Что случилось?


Эта тревога…

Это уже не голос глупого, мягкого ребенка — это нежный голос взрослой девушки, зовущий его в окружающем мраке. Ждущий даже тогда, когда остальным он уже не нужен…

За спиной Инесс появляется тень Миана, разбуженного шумом из коридора. Он пристально оглядывает Демьяна… и подавленно отводит взгляд в сторону.


Демьян бессильно валится на пол перед девушкой, Несс опускается рядом с ним на колени, все так же держа его руки в своих ладонях.

«Ты можешь и не помнить, Сита… но…

Мы всегда держались друг за друга, когда было тяжело. Вот так вот схватывали ладони друг друга, когда были маленькими».


Он заглянул ей в глаза. Как бы он хотел совершить невозможное. Всегда быть рядом. Раствориться в тумане ее глаз и никогда не уходить…


Как же долго он знал Ситу? С какого же возраста? Он не помнил их первой встречи, их первых ссор, их первых обещаний… Он просто знал ее с таких пор, с каких знают маму — она просто рядом. Всегда. Рядом…

«Отныне»

Демьян плакал. Не в силах больше понять, где он и где реальность.

«И»

Слезы капали на ее белоснежные ладони.

«Навечно»

Она широко распахивает глаза, тщетно пытаясь разглядеть его, увидеть его боль. Но все, что она сейчас может сделать — это продолжать держать его ладони, содрогаясь от чужой боли, так сильно обжигающей ее сердце…

Миан лишь молчит, все так же отвернувшись в сторону и прерывисто сопя.


Демьян поднимает к ней голову.

«Неужели… Ты останешься одна?» — его тело будто разрывает изнутри, сжигает всю кровь. И он уже не может понять, какая боль сильнее — душевная или физическая.

Он протягивает руки к ее лицу. Щекой она прижимается к его ладоням. Накрывает их своими.

— Почему ты плачешь?

Он прислоняется лбом к ее лбу.

— Прости, — шепчет он.

Она поднимает на него тревожный взгляд,

— Что с тобой? — ее призрачные глаза сами по себе наполняются слезами. Рядом с ней страдает человек, которого она даже не видит, но сердце горячо откликается на зов о помощи. И она тоже плачет.


— Прости, — шепчет он и обнимает, прижимая к себе. — Прости.

В стенах притихшего особняка раздаются лишь сдавленные всхлипы.

— Тебе больно?

Он плачет, все крепче прижимаясь к Несс и зарываясь носом в непослушные кудри. В его глазах темнеет всё больше.

Он чувствует, что времени больше нет. И больше не осталось сил на эту жизнь.

Время, что было дано ему для исправления прошлого, окончено.

Демьян слабо приподнял голову. Он почти не видел красного от слез лица Инесс напротив.


На глаза опускалась пелена. Сердце вновь сжимала старая боль. Но это не очередной приступ. Это конец пути.


Демьян приподнимается на коленях, собирая последние силы.И, забывшись, склоняетсяк лицу Инессы и целует её глаза.

— Прости. Мы с тобой опять не смогли поделить самое важное — жизнь… Прости меня.


В глазах окончательно погасло

Руки бессильно соскользнули с соленых, заплаканных щек.


Мокрое от слез лицо осветила яркая вспышка и темноту уставшего, вдруг за секунду обнищавшего особняка прорвал обезумевший крик.

Глава двадцать третья. Спустя 48 лет.

С освещенного солнцем стола упал шерстяной клубок и покатился вдоль стен, увешанных живописными полотнами мастеров прошлых веков. Многие ценители и коллекционеры готовы были бы пожертвовать состояние, чтобы обладать такими тканями, спустя столько лет приравненных к реликвиям.


У окна в кресле-качалке сидит слабая старушка с пронзительными, сохранившими свою ясность даже спустя полстолетия, голубыми глазами. Она спокойно вяжет, и ей не нужно ничье состояние, золотые горы и слава. Ей просто хочется мирного неба над головой, теплой комнаты, в которой веет таинственным духом ушедших времен и исторических преданий и стопки потертых, пахнущих стариной книг.

Как любящая мать, она нежно окидывает взглядом уютные, мягкие стены, что в прошлом были серы и унылы; комнату, в которой раньше никто не жил. Однако среди таких драгоценностей даже Небесный Шелк не сможет заменить ей скромного, родного до щемящей боли в груди, виссонового полотна.

Оно висит на самом видном месте в окружении ценных тканей. На нем изображен ягненок, горящий в пламени, и люди, поклоняющиеся ему. Они молились ягненку, теперь она это знала.

И это полотно — самое дорогое для Инессы. Потому что ОН сказал, что она похожа на этого ягненка.


Старушка усмехнулась.

— Увидь ты меня сейчас, то не узнал бы. А я бы тебя узнала. Абсолютно точно. Пусть даже никогда и не видела тебя. Я бы точно узнала…


На столе на стопке прочих фолиантов лежит Библия. И там же стоит множество фотографий.


За дверью зазвенели задетые колокольчики. Те самые, что на деревянной панели. Теперь Инесса жила в комнате, что так сильно раньше любил Демьян. Она переехала сюда после его смерти.


В комнату заглянула молодая девушка.

— Госпожа Инесса, вам посылка. И еще…

Девушка замешкалась. На лице, выглядевшим таким упрямым из-за постоянно нахмуренных бровей и вздернутых губ, отразилось сомнение.


— Что такое? — мягко спросила хозяйка.

— Остальные меня просили пока не говорить вам, чтобы не расстраивать, но вы бы все равно услышали — об этом теперь знает весь город… — буркнула девушка. — Таисия Ефимовна… Она…

Инесс одаряет ее спокойной улыбкой.

— Вот значит как… Ясно. Принеси посылку.


И та вновь исчезает за дверью, махнув копной непослушных, рыжеватых волос. Инесса провожает ее взглядом.

— А твоя дочь выросла такой же волевой, какой была и ты, дорогуша. Не каждый бы решился сообщить такую весть первым, — говорит Инесс в пустоту комнаты и медленно откидывается на спинку кресла.– Уверена, она полностью в тебя — и, несомненно, добьется такого же успеха…


«Умерла, значит. А наши ряды все редеют. Пора и мне, что ли? Не позовешь меня с собой?» — обращается старушка к портрету, стоящему на столе. С портрета ей улыбается мужчина с нестриженными длинными волосами, беспорядочными прядями спадающими на лицо, и малахитовыми глазами, словно читающими душу. Его улыбка тонет в ярких веснушках. Как и давным-давно, в детстве…

Портрет стоит на старой книге по общей психологии — любимой книге Миана. Демьян когда-то подарил ее мальчику. А после его смерти Инесса сохранила ее и спрятала в своей комнате.

Следом она переводит взгляд на черно-белые фотографии рядом. На одной из них высокая, худощавая и изморенная, вероятно, долгим трудом женщина стоит в окружении толпы маленьких детей. Интернатские сироты. Это их последнее фото на прощание. А на другом — эта же женщина находится в окружении людей в чопорных черных костюмах и не менее дорогих строгих галстуках. К ней тянут микрофоны и листовки, позади возвышаются горы плакатов и виднеются толпы митингующих…


«Ну что же, ты хорошо постаралась. Ты была сильной до конца. Ты молодец! Моя же работа теперь — помнить о вас и ваших свершениях и жертвах за людей, пока жива…»


В комнату вновь влетает девушка. Ее движения так знакомо натянуты и нарочито плавны, будто эта девушка — тонкая струна, готовая разорваться и поднять бурю… Так знакомо… И так далеко…

Что ж, все эти взрывы, бури и страсти были так давно. И месть, и злоба, обиды и суровое правосудие уже давно похоронены под волнами океана бытия. И его поверхность уже давным-давно покойна.


Девушка несет большую коробку.

— После того, как тетя Тая была избрана в Правительство, новый директор приюта распорядился не трогать ее вещи. А теперь, когда она умерла, ее вещи переходят ближайшим родственникам. Дедушка Ефим незадолго до смерти говорил, что вас всегда можно просить о помощи. Пока я работаю и живу здесь, могу я оставить эти вещи вам?


Инесса кивает, удивленно оглядывая коробку.

— И это все вещи Таисии?


Девушка непонимающе опускает глаза на коробку.

— Не её. Но тетя Тая сказала, что эти вещи будут вам дороги. Мы нашли эту коробку, когда я помогала ей убираться в библиотеке, и она рассказала мне, что совершенно забыла о вещах какого-то мальчика… Сказала, что он умер давным-давно, а после его смерти все его имущество уместилось в одну коробку, как будто у него больше ничего и не было. А потом всё так завертелось, закружилось, что она совершенно обо всем забыла… Она сказала отдать эту коробку вам, когда ее не станет, чтобы хранить эту тайну.


Инесса напряженно сводит брови.

Девушка подходит ближе, повинуясь властному движению ее руки, и опускает пыльную коробку ей на колени, накрытые пуховой шалью. Увы, ноги ее уже давно не ходят…


— Я потому и рассказала вам о тетиной смерти, потому что обещала передать эту коробку… Но что там?

— Кто знает? Быть может, тайна Человека, который так никогда и не раскрылся мне… — медленно протянула старушка.

— Кто-то особенный? — хитро заулыбалась девушка. — Кто-то до вашего мужа?


В лазурных глазах заплясали озорные огоньки. Инесс улыбалась.

— Может быть… может быть…

— А вы, оказывается, были роковой женщиной в своей лихой молодости! — усмехнулась девушка и выбежала из комнаты.


Инесса открепила затертый скотч, попыталась стряхнуть слои пыли, намертво сросшиеся с картоном, и открыла коробку.

Внутри лежала одежда. Встряхнув старую ткань, сохранившуюся, скорее всего, в безопасной коробке в первозданном виде, Инесс осмотрела куртку.

Странно. Мужская куртка. Любимая куртка Миана. Это была его первая куртка, которую он купил на собственные заработанные деньги. Он так радовался первым доходам, чувствуя себя наконец свободным и независимым. Он выучился на психиатра и помогал людям справляться с тяжелыми психологическими заболеваниями и восстанавливаться после операций и физических травм. Он действительно был лучшим в своем деле. Его глубокие глаза будто видели все твои проблемы. Когда он улыбался, то хотелось сразу же всем с ним поделиться и открыть свою душу…

Но каждому отмерен свой срок. Как жаль, что одни люди уходят раньше, а другие все равно продолжают жить, теряя близких одного за другим.


***


В тот миг, когда Демьян исчез, девушке казалось, что она сойдет с ума и тоже погибнет в ближайшую секунду.


Дети опять остались одни. Лишь эти три человека понимали друг друга, понимали, через что им пришлось пройти, без слов. А теперь вновь потеряли опору.


Тогда Миан, наблюдавший за происходящим из-за двери своей комнаты, тихо подъехал к ней и, усадив на колени, на коляске отвез в ее комнату. Уложив на кровать завывающую девушку, он опустил холодную ладонь на ее лоб. Она металась в простынях, протягивая руки в пустоту. И впервые проклиная свою судьбу. Впервые не согласная мириться с ней. С тем, что ей не дано видеть. Видеть тех, кто ей дорог. И тех, кого она любит…

Но она ничего не могла сделать. И плакала, бессильно уткнувшись в подушку. Миан не пролил ни слезинки. Он лишь молча сидел рядом с нею всю ночь, успокаивающе гладя по голове дрожащими руками, изо всех сил сдерживая прыгающие губы и ком в горле.

— Я буду беречь, обещаю тебе! — шепотом поклялся он над девушкой.


А на утро она приоткрыла опухшие от бессонных слез глаза и увидела солнечный свет, бьющий в окно ее комнаты. Увидела свою комнату, цвет узора на ковре и простынях кровати, увидела блеск осенней листвы и ранний рассвет, увидела живых птиц за окном и плотную крону деревьев в саду. И повзрослевшее понуренное лицо того, с кем она выросла в одних стенах.


Миан тогда поднял тусклый взгляд на девушку и, заметив блики в ее зрачках, пораженно замер. Она тянула к нему ладошки, улыбаясь, ощупывала его лицо, будто видела все впервые, как младенец, который впервые познает этот мир.

А он ловил ее руки, плача и улыбаясь в ответ.


Она спотыкалась, не владея ногами, бросаясь к Ефиму, к Ванде, к Тае и прикасаясь к их рукам, лицам, не веря тому, что-то, что она видит, и то, что она чувствует — едино.

Все в один голос называли это чудом. А Инесса не знала, во что верить — в один миг она одновременно пережила ужасное горе и обрела великое счастье. Потеряла самое дорогое и обрела самое ценное, что может быть в этой жизни.


Но кто знает, было ли это так на самом деле, потому что-то, что случилось позже…

А впрочем, что думать о «потОм»…


— Столько лет уже минуло… — Несс подняла голову с седыми кудряшками к потолку.


Потом случилось много чего, всего не упомнить…

Ванда уволилась с работы помощницы и получила юридическое образование, став прокурором, а после достижения необходимого возраста была назначена судьей. После смерти Ефима Таисия же, будто потеряв последнюю нить, что держала ее в тени, бросила город и вступила в ряды членов правительства, разработала программу социальной помощи и гуманизации права, защитив несколько диссертаций. Этим она потрепала немало коррумпированных нервов многим политикам, из многих споров вышла проигравшей. Однако была побеждена, но не сломлена. И наконец-таки напала на след Канингов. После ареста по подозрению в «предумышленных убийствах, причинении насилия с отягчающими обстоятельствами и сокрытии и искажении личной информации, использовании заведомо ложных сведений и хранении и сбыте наркотических и психотропных веществ» гражданин Маркус Канинг и гражданка Марта Канинг были осуждены Вандой к пожизненному заключению. С помощью Таи и ее связей Вандой был обязан к даче показаний и Джереон Ричи. Дело девятнадцатилетней давности вновь возбудили, началось расследование пропавшей жены Ричи. После выявленных правонарушений, в том числе и «ограничения свободы лица, исключающее хищение, имея в виду жену Джереона; мошенничество и злоупотребление доверием», Джереон был приговорен к заключению. А по свидетельским показаниям Джереона, решившего если и уйти на дно, то только утащив кого-то с собой, была вскрыта целая система афер городка. Тарас Вебер был заживо съеден охотничьими собаками; На собачьей ферме без государственной регистрации держали бойцовых псов, запрещенных в стране и натренированных для охоты на человека. Егерь Фестер подвергся той же участи, скормив псам наркотические и психотропные вещества с целью скрыть их от правительственных проверок. За что сам и поплатился. Однако Фестер лишь хранил вещества. Остатки наркотиков были найдены в его старых вещах… А так же в старом винном погребе дома Марты Канинг. Женщина призналась, что истязала работников, скармливая им наркотики. В ее показаниях при расследовании так и было написано: «Я свою вину не признаю. Они ведь все равно уже не чувствовали боли, когда я начинала их резать». А после наводки торговцев, когда-то конкурировавших с Юзефом за одну территорию, проверка с ордером нагрянула и в дом к Пелагее. На старом складе Юзефа, где хранились все несбытые товары, были найдены ткани, пропитанные веществами того же состава, что и наркотики в доме Марты. По словам Пелагеи, данная партия была закуплена незадолго до смерти Юзефа. После анализов в лаборатории было подтверждено, что вещество имеет летучий состав и может распространяться воздушно-капельным путем, в большом количестве становясь ядом. Поставщиком являлась кампания Маркуса… Юзеф был отравлен. Кто знает, кто знает, было ли к этому причастно то, что Юзеф являлся двоюродным братом жены Джереона Ричи, тоже обанкротившимся и отчаянно пытавшимся держаться за жизнь… И было ли к его отравлению причастно то, что он знал подробности смерти Госпожи Ричи? Кто знает… Однако он, опасаясь за свою жизнь, навсегда отказался от связей с «родственниками» после его брака с госпожой, исчез, затерялся в толпах рынка и тайно, боясь даже того, кто он, навещал Инесс в отсутствие хозяина особняка. Расплачиваясь за свои слабость и страх всю жизнь.


Что же до Инессы — она выросла историком и специалистом антиквариата — главной ее работой была оценка старых полотен и предметов искусства. Вскоре за ее советом и рекомендациями стали приезжать представители музеев дальних городом, а дорогу к ее особняку официально обозначили на карте. Часто наведывались Тая и Ванда. Тая была полностью занята законами, а Ванда свободное время посвящала их любимому с детства Несс делу — тканям и шитью, что вскоре переросло из простого хобби в маленькое дизайнерское дело, которое дальше переняли дочери Ванды.


А после внезапной ее смерти, на поминках, когда Инессе было тридцать семь, она встретила Его. Он приехал писать статью о владелице Известнейшего в мире полотна — Небесном Шелке, а застал всеобщее горе. Кто знает — было ли это любовью или нет… Внешность его была не примечательна, он не обещался подарить ей весь мир и срывать звезды с неба. Их души не сгорали от страсти, и любовь не была чем-то необычным, однако увидев друг друга, они поняли, что будут жить вместе. Тихая любовь. Тихое семейное счастье…

Ей пришлось похоронить и его.

Сейчас их дети разъехались по разным сторонам. Пусть. Жизнь — молодым, покой — старым. Уже к пятидесяти годам у госпожи Инессы стали отказывать ноги. Просыпаясь по утрам, она, бывало, долго лежала, пытаясь вновь почувствовать их. А вскоре потеряла их совсем, как и Миан. К этому времени она уже посетила множество городов, зарекомендовала себя как опытный специалист. Поэтому жизни было не жаль.


А сам Миан… Он умер через 6 лет после смерти Демьяна. В том же возрасте, что и он. В 24 года и 3 месяца.

И всю жизнь он старался выполнять данное Демьяну обещание и оберегать Инесс.


***


С того рокового дня Миан запомнил свое обязательство нанять еще одного человека, который будет следить за каждым его шагом. В их доме появился доктор. Лечение Миана шло успешно, и он долгое время мог проводить на чистом воздухе без приступов, как однажды всё изменилось. С утра у парня кружилась голова, но ввиду его прекрасного самочувствия и ослиного упрямства никто не придал этому значения. К полудню у Миана начался сильнейший приступ. Он не смог никого позвать на помощь. Таблетки были заброшены в самый дальний угол комнаты, будто насмешкою самой смерти.


Это случилось через три месяца после смерти Демьяна. Именно такое время было отмерено парню «Голосом», когда тот сообщал, что у него осталось «ничтожно мало времени на Земле». Выбери парень оставшуюся ему жизнь, то провел бы последние 3 месяца с любимой. Пусть даже она сама об этом ничего бы не знала.


Миана спасла неусыпная бдительность доктора. После перенесенного им инсульта он потерял контроль нал левой рукой. Но был спасен.

Кто знает, что давало ему силы, чтобы идти вперед, но парень начал заглатывать книги по психологии и очень часто отлучаться с Ефимом в город, приводя в дом незнакомых специалистов, а порой и желающих проконсультироваться. А вечерами сам приезжал в комнату Инесс, где они проводили ночи в лечебных беседах, которые спасали их двоих, помогали им самим бороться с жизнью, цепляясь друг за друга.


В свои последние дни он вдруг резко прекратил прием потока клиентов и начал часами просиживать в комнате Инесс, тихо смотря на ее лицо, гладя вьющиеся волосы, смотря, как она кропотливо копается в древних гримуарах, разбирает слежавшиеся свитки, восстанавливает разорванные обветшавшие пергаменты и письмена на них. Прошлое ушло, а привычка изучать жизнь наощупь — осталась.


Тем вечером, устав от работы, она не застала рядом с собой притихшего брата и по привычке выглянула в окно, увидев там гуляющую тень и услышав заливистый смех. Не обратив внимания, девушка продолжила свое занятие. В связи с работой Демьяна и Инессы и постоянными визитами журналистов их дом часто полнился чужими лицами.


Уже глубокой ночью в ее дверь постучали.

«Кто бы это мог быть? Незнакомый звук», — подумалось Несс. После того, как она открыла дверь, ошарашенно замереть пришлось уже девушке. Звук казался ей незнакомым, потому что не сопровождался шуршанием шин и шорохом пальцев по стальным поручням.

В комнату шагнул высокий парень. Из угольных вихров на его голове выглядывали листочки, штаны были разорваны, ноги исцарапаны в кровь, рубашка сидела неаккуратно и сбито. Кто бы мог подумать, что, когда он встанет с коляски, уже Инессе придется подымать голову, чтобы заглянуть в его лицо.


Испуганно она отступает назад. Он делает шаг к ней навстречу. И ей приходится отступать почти безостановочно, пока он приближается к ней, безотрывно глядя в глаза. Он подводит ее к столу, опирается о деревянную панель руками, склоняясь к ней.


— Я много чего изучил, но так и не смог понять нашего феномена. Ты, я, Демьян. И, похоже, еще кто-то, без которого моя теория не сработала бы, — говорит он вполголоса, нагнувшись к ушку девушки. — Законов этого мира не хватит, чтобы объяснить то, что происходит. И я унесу эту теорию в могилу. Только скажу, что я понял точно — что мы платим за чьи-то ошибки, а кто-то платит за наши. Так странно…твое лицо все больше темнеет у меня в глазах и так кружится голова…


Инесса опускает голову, водя руками по его рубашке и левой руке, когда-то отнятой приступом.

— Как же так получилось, Миан? Та тень за окном — это был ты? — заикаясь, спрашивает она.


Он легко улыбается, тряхнув черными прядями.

— Да. Я наслаждался жизнью. Понимаешь, каков воздух на вкус, когда тебе внезапно перестает его хватать, понимаешь, какова жизнь на вкус, когда вдруг возникает опасность ее потерять. И понимаешь, зачем ты жил и в чем смысл этой жизни, когда тебе внезапно отдают ее в руки целиком, хотя до этого лишь отнимали… И тогда, — он весело смеется, — ты выпиваешь эту чашу залпом!


Она тянет руки к его лицу, проводя большими пальцами по щетине, гладя скулы, заглядывая в глаза.

— О чем ты говоришь? Что происходит, Миан? — всхлипывает девушка, не понимая — от этого ли чуда или от тревожного предчувствия у нее выступают слезы.

— Я много перечитал и много что понял, наблюдая за этой жизнью, — сказал он и медленно потянул Инесс к себе, отступая от стола, — и многое вспомнил…

— А?


Он закружил ее по комнате, словно по воздуху, легко переступая и улыбаясь так, как раньше до этого никогда не улыбался, смотря на нее. В глазах все стремительнее темнело.

А он танцевал, ведя Инесс, как будто танцевал всю жизнь. Как будто ничего привычнее и проще, как иметь полный контроль над своим телом, для него и не было в мире.

— Мне сейчас 24 года. Помнишь? С шестилетней годовщины смерти Демьяна прошло ровно три месяца. Через три месяца после его смерти у меня был тяжелейший приступ, который я еле пережил. Знаешь? — он уткнулся носом в ее волосы.


Инесс плакала, прижимаясь к Миану и всё так же медленно переступая в полумраке комнаты.


— Мне кажется, что время пришло… Твое зрение… Мне кажется, я знаю, как ты его вернула… И, кажется, знаю, как я вернул ноги, Сита. Не выбрасывай после меня коляску… Моя Сита…


Их тени отражались на неровном ворсе настенных ковров, перетекая со штор на двери. Свет прощально изгибался…

— Зачем? Зачем ты все это говоришь, — Несс слышала его твердый, уверенный голос, дрожащий от внутренней силы, что внезапно хлестала в нем через край, и чувствовала себя стоящей у постели смертельно больного человека, который использует свое последнее время на свободу в этом мире. Она снова плакала. — Зачем ты всё это делаешь, если знаешь, что произойдет?! Разве тебе это нужно сейчас делать, глупый?!

— Да, — одним словом прекращает ее рыдания Миан. — Мне нужно именно это. ТО, что я никогда не мог сделать для тебя. То, что никогда не мог позволить бы себе Он… Я делаю это ради себя, ради Него… И ради тебя… Моя Сита.

— Кого? Ради кого? Мне ничего не нужно! — уже в голос взвывает девушка.


Миан закрывает глаза. Больше проку от них никакого. Одна темнота. Кромешная. Так страшно. И так не хочется умирать. Но он уже устал. Устал жить. У каждого свой лимит. Его уже исчерпан. Может, стоит уступить свои ошибки тем, кто будет исправлять их и продолжит жить дальше? И предоставить им чашу жизни, из которой они будут пить медленнее и с наслаждением?

Он наощупь схватывает руки Инесс, останавливая их медленный танец.

— Ты сама поймешь, ради кого. И тогда ты не будешь сожалеть. Когда-нибудь ты все поймешь и всё узнаешь, а пока… — он притягивает ее за руку и заключает в нежные объятия, будто его грубые руки — уже не его, и, прикрыв глаза, шепчет, прижимаясь к шее:


— Прощай.


Разрывая объятия, с ее рук соскальзывает безжизненное тело…

Глава двадцать вторая. Блин, надо еще главку продержаться...

Инесс тяжело закашлялась, поддавшись внезапным воспоминаниям.

Миан умер спустя 6 лет и ровно 3 месяца после смерти Демьяна. Доктор констатировал остановку сердца. День в день. И так же ровно в полночь.

Неужели он знал это, раз старался быстрее успеть прожить свою жизнь? Рядом с ней. Изо дня в день. Он молча боролся, но не просил помощи. Вот он какой — настоящий Миан…


«Твоя комната была клеткой для тебя. А сам ты — был привязан ко мне»


Она нежно провела пальцами по коже куртки. Что куртка Миана делает в личных вещах Демьяна в таком состоянии? Инесс умела оценивать ткани — и кожа куртки, несмотря на условия хранения, была очень старой. Миан предпочитал резать одежду после того, как она становилась мала — сиротские реалии научили его быть практичным. Обрезки использовала для шитья Ванда, или же они просто были пригодны в хозяйстве. Но спину рассекали рваные борозды — явно следы от когтей. Будто куртка подверглась нападению диких зверей. На коже шли неровные, окровавленные по краям царапины.


Внезапно в ее пробуждающейся от многолетнего спокойствия памяти поднялись старые воспоминания.

— Тогда было холодно. Слезы будто льдинками катились, — устало улыбнулась женщина. — Но я не жалею, что уговорила Ефима меня выпустить в сад. Я знала, что он не устоит перед моим жалобным личиком — слишком сильно он меня любил… Был вечер… Беседка в закате. А в ней плакала ты, Ванда… Ты говорила ему, что он возник в свете яркой вспышки. И спас нас. Тогда, наверное, и разорвал свою одежду. Но куртка та же, что и у Миана, готова поспорить, даже по прошествии стольких лет. Что бы это могло значить?..


Все так же шелестя себе под нос, Несс продолжала говорить сама с собой, отложив куртку и заглядывая в коробку в поиске других вещей. На дне лежало письмо. Выцветшее, уже серое. Когда-то оно было не таким светлым… судя по насыщенности, скорее всего, лилового цвета.

Машинально развернула пыльное письмо и привычно пробежала по строкам, как делала со старыми, обветшалыми документами…


«Что же это?!»


Инесс перечитала вновь и вновь, ловя воздух пересохшим ртом. Внимательней вгляделась.

А в письме была написана всего пара строк.


«Где бы ты ни был, я всегда помню о тебе. Ты — мой лучший и единственный друг. От твоей Ситы»«Миану. Интернат номер четыре.»


— От меня? — пораженно шептала Инесса. — Но я этого не писала. Я физически не смогла бы написать! — она вновь присмотрелась. — И этот почерк — Таин почерк.

Видеть столько ее документом и подписей на приказах, и не запомнить? Её. Но зачем она писала Миану? Зачем ей отправлять такие личные письма без подписи, обращаясь к Миану так тепло? Они никогда не состояли в столь близких отношениях…

А год то, год!!!

Женщина зажала рот ладонями. Год смерти Демьяна. Что же это творится? Что письмо делает в вещах Демьяна?


Но что самое удивительное — ниже следовал ответ. Прямо посередине письма. Косо, карандашом, будто кто-то писал через сильное волнение:


«Я всегда тебя любил»


На старой бумаге выступали неровные волнистые пятнышки — внутри них бумага была потертой. Они были словно следами от слез.


— Если допустить, что Тая писала это письмо не от своего имени, а с чьей-то подачи, то адресант понятен, — размышляла Инесс. — Но Миан ответил ей!

Она вцепилась в письмо, исследуя букву за буквой. Эти линии не её Миана. Неужели отвечал Демьян?

Тот, кто писал это письмо, должен был знать и ее детское прозвище. Больше такого имени не было ни у кого. И писать, следовательно, некому, кроме неё. Что же тогда здесь происходит? Кто отправил это письмо? И кому?

Получалось, что это её письмо, но не от неё.


Под письмом в коробке лежала книга. Инесс подняла её, сдув пыль. «Общая психология». Старая, затертая книга, будто вдвое раздувшаяся от рукописных заметок внутри. Инесса нахмурилась: «Так копия этой книги была и у Демьяна. Оказывается, он тоже увлекался психологией…». Она раскрыла первую попавшуюся страницу. Нужные строки были неровно выделены карандашом. Некоторые страницы служили переплетом для гербария и расцветали сухими орхидеями, незабудками и ромашками. Где-то угадывались полустертые наброски чьих-то лиц, угадывались фигуры, крохотные зарисовки ее особняка. Поля страниц были исписаны заметками Демьяна, особо важные цитаты были не только выделены, но и выписаны на отдельные листочки, вложенные в книгу. Инесса присмотрелась. Заметки на полях были выведены таким же небрежным почерком, что и ответ в письме. Слабо-слабо, карандашом, наискось…


— Знаешь, Демьян? — старушка медленно выговаривала каждое слово в пустоту перед собой, будто обращаясь к живым людям, — Я плакала тогда, вечером, потому что ты признал то, что Ванда сказала правду. «Ты не человек». И я убежала, боясь, что ты можешь назвать имя той, ради которой пришел в этот мир. Глупая. Надо было остаться и дослушать, — самой себе ответила она. — Я знала, кого ты любил. И ты четко дал мне это понять, даже сам не осознавая этого. Она жила в этой комнате. В инвалидной коляске. И не в этом мире. И ты жил вместе с ней. Я запомнила это. Думаешь, я была так проста? Вот какой подарок ты сделал мне на мой день рождения — молчаливое признание в любви, но не мне. Я поняла это, когда Миан отворил дверь в нашу темную комнату. Мне казалось, я слышала твое бешеное сердце. Я бы не смогла забыть.


Письмо внезапно застыло в ее руках. Пальцы разом перестали дрожать. Похолодев, Инесса подняла голову и оглядела обвешенные стены, которые давным-давно были голыми и серыми, свою инвалидную коляску, давно ставшую ее незаменимой спутницей… От внезапной догадки она словно не узнавала свой дом.


— Но если девушку, которой ты писал эти слова о любви, звали Ситой, то ее полное имя — Инесса… И это я, — на её широко распахнутых глазах выступили слезы.

Она перевела взгляд на куртку Демьяна рядом. Протянув руку, скомкала ткань во вздрагивающем кулаке. А на столе рядом друг с другом лежали два абсолютно одинаковых тома «Общей психологии».

— Так ты и есть тот Миан? — прошептала она. Первые слезы скатились с ресниц. Она резко всхлипнула, не в силах больше подавлять внутренние рыдания. Демьян пришел в особняк не потому, что здесь жила Ванда, которую он должен был сберечь. Вот она — та девушка, чувства к которой вынудили его броситься в иную реальность и пытаться изменить их судьбу. Он искал её! Но не нашел.

— Ты любил ту, что была мной!


Инесса болезненно согнулась в кресле-качалке, горестно прижимая к груди старую куртку. Теперь она поняла всё.


Она снова плакала. Как маленький ребенок, как и много лет назад. За все эти годы, что была в неведении.

Он был так близко. Всегда рядом. Но так и не открылся ей. Она была той, кого он любил больше жизни, но он вынужден был молчать, терпеть и ждать. Просто находиться рядом, провожать взглядом и постоянно тосковать. Шесть лет. Как же ему было больно…


На стоны Инессы в комнату ворвалась испуганная помощница. А женщина только сильнее зарыдала, в отчаянии стуча кулачком по ссохшейся, впалой груди.


И он не мог даже словом обмолвиться! Не мог обнять, не мог сесть рядом не как учитель, а как друг. Он не мог быть для нее даже другом. Не смог бы! На чем же он держался, когда прямо ей в глаза говорил в этой самой комнате, в день ее рождения, что она нисколько не похожа на его возлюбленную?!

— В твой последний день, когда ты пришел ко мне, я этого не знала! — в голос взвыла она, захлебываясь в слезах. — Я не могла тебя понять! Я не смогла даже пожалеть тебя, не понимала, что случилось. Ты не просил помощи. Ты пришел проститься. А я… Я не смогла даже обнять тебя на прощание! Не успела. Если бы я только знала тогда, кто ты и откуда!


Инесса в очередной раз всхлипнула, резко прервав стоны. Помощница в волнении схватила ее ладони, надеясь успокоить. Словно не видя девушку, женщина медленно повернула голову к портрету на столе. Из-за рамки ей улыбалась фотография взрослого Миана.


«Ты сама поймешь, ради кого. И тогда ты не будешь сожалеть. Когда-нибудь ты всё узнаешь и будешь благодарна…», — вновь зазвучал в голове родной голос.


«Ты знал! Ты знал обо всем. О том, что я когда-нибудь пойму, что Демьян — это ты. Пойму, кто та, кого он любил. И буду очень сожалеть. Ты сделал всё ради меня… Спасибо»

— Спасибо… — вновь разрыдалась она.

«Демьян, ты так страдал… вы оба так страдали! Это не я была ягненком — ты был тем, кто принял все терзания на себя. Любовь, на которую не будет ответа…»


Миан обнял ее тогда, давая последний шанс попрощаться с Демьяном. И отпустить прошлое, чтобы жить новой, свободной жизнью. И она жила полной жизнью. Она путешествовала, хотя раньше об этом не могла и мечтать — столько новых культур, столько людей на ее памяти, столько увлекательных историй и бесценных знаний! Любовь, семья, дети, собственный дом и верные друзья, любимое занятие… Она прожила счастливую жизнь.

Старушка еще больше сгорбилась в кресле, сотрясаясь от беззвучных рыданий.

Страница книги Ягненок в интернете