# Два укуса по цене одного

Телена

Страница книги <https://1.selflib.me/dva_ukusa_po_cene_odnogo>

Да кем вы себя возомнили?!

****


– Боишься?


– До ужаса… что больше не увижу тебя никогда.


От приторной сладости тошнит. Хочется запить водой или даже сунуть в рот лист полыни. Быть может, её горечь приведёт его в чувство и заставит очнуться. Но эта грусть в алых глазах напротив просто невыносима.


– Я не в первый раз встречаю человека, влюбившегося в ганда.


За несколько дней до этого...


У Сунила длинные ноги, синие раскосые глаза, а в последнее время ещё и острая потребность в деньгах. И поэтому сейчас он готовится совершить довольно бесчестный поступок.


– Прости, Лала...


Решётка надёжно закрывает окно. И хоть в ней нет никакого замка, в стене сидит словно влитая. Но то ли строительный раствор варил какой-то невежда, то ли сказалось время, но изо всех сил дёргая за прутья, Сунилу уже почти удалось вырвать их из пазов. Немного шумновато, конечно... но в комнате точно никого нет – Лала должна быть на кухне, а все остальные – в столовой, к тому же за спиной лишь глухой и высокий забор, да фруктовые деревья. И ему ещё остаётся дёрнуть лишь раз или два, как вдруг от угла дома доносится голос:


– Что ты делаешь?


Прижав корзину с яблоками к животу, там стоит старая женщина. Лала. И жёлто-красные разводы на небе над её головой словно шепчут Сунилу: «Ещё не всё потеряно, ты ещё можешь заговорить её, ударить, оглушить или убить... никто ничего не узнает!»


– Тебе так нужны деньги? – старуха не вопит, не ругается, не зовёт стражу. На вид она, как обычно, сдержана и строга. – Значит, слухи оказались правдой? Ты ходишь на площадь?


Сунил качает головой.


– Нет, у меня не осталось даже монеты на взнос.


Хотя он ходил туда раньше, на эту рабочую площадь. В столице запрещено приставать к людям, пытаясь наняться – за это могут публично выпороть и выкинуть за городские ворота. Так что если хочешь найти работу, заплати чинуше, получи номер и вали на широкую мостовую возле фонтана – ждать, пока не появится желающий нанять себе слугу. Около года назад Сунил, только приехавший в столицу, провёл на том солнцепёке больше двух недель, потратил все деньги, но так и остался ни с чем... Ведь всё, что он тогда умел – это читать и писать. Не так уж и много для города мастеров.


Но ему повезло.


Исчерпав деньги, силы и терпение, он уже направлялся к городским воротам, как заметил на стене пекарного дома объявление. О наборе учеников в мастерскую инженеров. Всё, что требовалось от кандидатов – заплатить за обучение. Конечно, тот, кто пришёл в столицу в поисках работы, не обратил бы внимания на эту писульку, но Сунил увидел в ней возможность задержаться здесь подольше. И хоть деньги у него и кончились, зато остался зачарованный медальон, всученный перед самым уходом из дома дрожащими материнскими руками с наказом беречь пуще зеницы ока. Правда, медальон был с изъяном – вправленный в тусклую оправу камень блестел неравномерно, голубые искорки как будто кучковались ближе к краю – но зато работал как надо, так что Сунилу удалось заложить его антиквару и целый год проучиться у мастера Инджина.

Но этот год подходит к концу... а вместе с ним и бесплатный завтрак, и ужин каждый день... А ведь ещё совсем немного – и он смог бы брать простые заказы и даже получать за них вознаграждение!


Но пока уставом мастерской ему запрещено даже подрабатывать на стороне.


Поэтому последняя надежда – ящик в комнате Лалы. Она уже собрала оплату с других учеников, но согласилась подождать ещё неделю, пока Сунилу «пришлют деньги из дома». Но сегодня этот срок истекает, а он так и не нашёл Викрама... И хоть совсем не хочется подставлять старушку, он уже решился на кражу. Решился, но что-то пошло не так.


– Понятно, – Лала вздыхает и опускает корзину на землю перед собой. – Если хочешь, я могу назвать тебе место, где за ночь можно заработать достаточно, чтобы оплатить обучение на месяц вперёд.


Неожиданно. И очень странно. Зачем это ей?.. Хотя неважно. Минуту назад Сунил уже мысленно попрощался со своим будущим, представил житие-бытие в тёмной камере-одиночке и даже задумался об убийстве, а тут вдруг такой нечаянный подарок, да в самые руки.


– За ночь?.. А что я должен буду сделать?


Вообще Сунилу уже приходилось зарабатывать кругленькие суммы за короткий срок, так что он в курсе – за ерунду много не платят, а значит, может быть опасно.


– Там узнаешь, – уклоняется Лала от ответа и достаёт из кармана маленький блокнот с огрызком карандаша. – Вот адрес. Если отправишься прямо сейчас, ещё можешь успеть первым.


– А как же комендантский час?


– Если твой сосед по комнате промолчит, то и я сделаю вид, что все ночевали в своих постелях.


Она не улыбается и всё ещё выглядит напряжённой. Пока Сунил не отпускает решётку на её окне и не прячет руки за спину.


– Спасибо Лала. Я обязательно отблагодарю тебя, как только смогу.


– Детям не обязательно благодарить взрослых, – на этот раз черты её лица немного смягчаются, а морщины прорезаются глубже. – К тому же это не самый безопасный способ заработать... поэтому, даже если захочешь повторить, лучше забудь о том месте, как только уйдешь.


Сунил позволяет себе улыбнуться.


– Одного раза будет вполне достаточно.


Правда, ему неприятно, что его назвали ребенком. Ведь восемнадцать лет – это возраст, когда сыновья вступают в права наследников, а девушки уже повторно становятся матерями. Но этой старушке, наверное, даже мастер Инджин кажется незрелым подростком.


– И это… Сунил, помойся сначала.


– Что? Н-но…


– Возьми тёплую воду на кухне.


****


Солнце уже давно село. И хотя старуха и велела ему поспешить, сама же потом задержала. И вот Сунил бредёт по улицам, провонявшим едкой смазкой и горьким маслом, холодный воздух морозит ещё даже не высохшие волосы, а над головой сгущаются невидимые тучи. Ну и что это за подработка, если перед ней обязательно нужно помыться? Причём ночная? И с очень хорошей оплатой… Помнится, перед тем, как исчезнуть под вечер, оставив его с тарелкой свежей каши, заправленной маленьким кусочком мяса, мать всегда грела воду, потом красилась и душилась… а возвращалась только под утро.


И вот такая работа… Ай да, Лала, ай да старушка…


Резкие запахи становятся слабее, а камень, которым вымощена дорога, сменяется на гладкую и ровную плитку. Здесь даже колёса карет почти не скрипят, а цокот лошадиных копыт кажется мелодичней. А всё потому, что Сунил дошёл до жилого квартала, пусть и не самого высокого статуса, но лично он может только мечтать, чтобы тут поселиться. И пусть дома небольшие, а заборы слегка покосились, зато из окон льётся искусственный свет вместо тусклого – от масленых ламп. А значит, здесь держат саубха. Сунил слышал, что в империи, например, нечистым не позволяют зачаровывать дома, но в Интертеге им позволяют даже жить в них. В конце концов, держат же некоторые люди животных? А любители – даже опасных. К тому же без чар этих отродий просто не работают многие механизмы, которые изобретают в мастерских типа той, где обучается Сунил. Впрочем, охотничий пёс опаснее любого саубха. Говорят, раньше рождались настоящие маги, способные повелевать стихиями, словно боги, но это кажется лишь страшилкой для детей.


А вообще ручные нечистые есть почти в каждой приличной и не нищей семье.


Дорога и кареты остаются за спиной. Задумавшись, Сунил продолжает брести по тихой улочке и гадать, когда же и он станет приличным и не нищим, как вдруг замечает номер на ближайшем заборе. И понимает, что прошёл мимо нужного дома. Оборачивается. И тут перед глазами словно вздрагивает воздух, и сквозь ночную тьму проступают очертания особняка. Ни в одном из его окон не горит свет – по крайней мере, насколько Сунилу видно поверх забора. А его рост позволяет легко за него заглянуть.


Ну что же… Не повезло – никого нет дома. А значит, не судьба ему сегодня стать продавцом собственного тела. А ведь пока плёлся сюда – старался думать о чём угодно, только не об этом… но сейчас, обнаружив, что пришёл зря, Сунил ощутил облегчение. Конечно, скорее всего он вернётся уже завтра, но хотя бы денёк ещё сохранит совесть и статус порядочного человека. Да, несмотря на то, что всего около часа назад чуть не стал вором, а потом и убийцей. Хотя к чему притворяться? Он с самого начала знал, что не сможет. По крайней мере убить – уж точно. Только не старую Лалу. А продать своё тело… если оно кому-нибудь нужно, почему бы и нет? Тем более, что повторять он больше не станет.


Но похоже, не зря Сунил так долго стоял у ворот, радуясь тёмным окнам. Потому что вдруг раздаётся скрип несмазанных петель, и в воротах отворяется калитка.


– Вы что-то хотели?


На появившемся человеке строгий фрак. А спину он держит, словно в позвоночник вставлен металлический прут, и говорит так вежливо… будто не видит, кто перед ним.


– Эм… извините… мне дали этот адрес…


– Понятно, – обрывает, даже не дослушав. – Проходите, пожалуйста.


Приходится подчиниться. Хотя где-то на задворках сознания панически бьётся желание соврать, что просто проходил мимо… или взять и сбежать. Но вот скрип петель раздаётся уже за спиной, а человек во фраке обходит его и ведёт к смутно виднеющемуся крыльцу у дома. Сунил спотыкается обо что-то в темноте, едва не падает… Встречающий оборачивается, вздыхает и вдруг щёлкает пальцами. Над ними тут же загорается огонёк, подсветивший тёмно-зелёные глаза с вертикальным зрачком. И Сунил понимает, почему «это» ведёт себя с ним так обходительно. Просто Сунил – человек. А это существо – выродок демона. Которому просто позволили жить среди людей. Да ещё и разодели, словно настоящего дворецкого. Впрочем, у богатых свои причуды. Некоторые даже заводят целые питомники урваш – ганда, не способных на магию, в отличии от саубха, но известных своими развратными и сводящими с ума любого телами.


И всё же, теперь совет Лалы прийти сюда кажется ещё более странным. Слишком озадаченный открывшейся перспективой, Сунил только сейчас задаётся вопросом: почему именно так? Разве богатею не проще вызвать кого-нибудь из борделя? К тому же старуха велела поторопиться, чтобы оказаться первым – значит, сюда приходят все, кому не лень?


– Мне сказали, что здесь можно подработать.


Саубха не отвечает, поднимается по ступеням на крыльцо, открывает дверь и отходит в сторону. Сунил смотрит на абсолютно чёрный проём – и почему-то ему кажется, что там, сразу за порогом, разверзлась пропасть. И что стоит сделать лишь шаг…


– Прошу вас, проходите.


– Как тебя зовут?


Провожатый отрывает взгляд от деревянного настила крыльца, и слабенький огонёк в его руке – совершенно бесполезный и не освещающий ничего, кроме затянутого во фрак плеча и смуглого лица – вздрагивает, колеблется, будто откуда-то подул сильный ветер. Но Сунил не чувствует ни дуновения. Похоже, саубха-то с норовом, вон даже отвечать не собирается. И хозяин у него, видимо, тоже с причудами…


Молчание затягивается и становится просто глупым. Сунил кивает сам себе и, поднявшись по скрипучим ступенькам, переступает порог в непроницаемую тьму. Дверь за ним тут же захлопывается, заставив вздрогнуть, и с той стороны доносится щелчок замка. Сунил слишком поздно наваливается на гладкую деревянную поверхность – она уже не поддаётся.


– Эй, – бьёт кулаком, – открой! Что это за шутки? Где твой господин? Какого де…


Скрип половиц раздаётся прямо за спиной.


– … мона тут про…


Отчётливое ощущение, что в этой темноте он не один, стегает по нервам кислотным хлыстом.


– … исхо…


В плечи вцепляются чудовищно сильные пальцы, сдавливают, и в шею вонзаются острые зубы. Резкая боль захлёстывает разум, перед глазами разом вспыхивают сотни красных пятен… и вдруг всё исчезает. И боль, и страх, и возмущение. Сжавшиеся кулаки разжимаются. И от шеи к голове и вниз начинает растекаться сладкий жар. Будто его не кусают сейчас, а надувают, как резиновый мячик. В голове становится пусто, а внизу живота – тяжело. Ноги подкашиваются, но он не падает. Ему позволяют опуститься на колени, придерживая и продолжая высасывать кровь. Сунил понимает это совершенно чётко, как и то, что схвативший его – не человек, а такая же грязная тварь, как и тот саубха. Но кто он? Разве среди нечистых есть такие, кто питается кровью? Разве что дакини… но они людоеды, да и живут в далёких степях… и их запрещено держать даже в качестве рабов…


Нет, думать сложно…


Сунил просто растворяется в темноте. И уже не чувствует ни пола, ни чужих рук или зубов. Его покачивает на мягких волнах и неуклонно поднимает куда-то всё выше. Никогда прежде он не испытывал ничего подобного, даже с Анзу в ту летнюю ночь на сеновале… Но почему-то чем ближе вершина – тем слабее ощущения. И вроде вот она уже маячит на горизонте, кажется, что ещё немного, и тело познает настоящее, ни с чем не сравнимое блаженство… Но когда Сунил открывает глаза, то видит лишь далёкий потолок с сеткой тонких трещин. А когда пытается сесть – внезапное головокружение заставляет его вцепиться в красный палас на полу.


– Доброе утро.


Это не коридор. Оглянувшись, Сунил видит большую комнату. Из двух узких окон льётся рассеянный серый свет раннего утра. А между ними, в скрытом в тени кресле сидит человек. Хотя нет. «Это» – не может быть человеком. Но почему-то при взгляде на него кожу начинают покалывать тоненькие иголки. Сунил вновь пытается встать, но добивается лишь того, что застывает на коленях, упершись в пол локтями.


– Тебе ещё рано двигаться. Подожди немного, Ману приготовит питательный завтрак.


Голос кажется слишком высоким. Это в голове звенит или в кресле девчонка?.. Или вообще пацан?


– Да правда, что ли?


– Да. Деньги на столе, возьмёшь, как только сможешь подняться.


Прищурившись, Сунил следит за тем, как отведавший его крови нечистый понимается из кресла. Если судить по росту – точно не ребёнок, да и голос был не то что бы детский, но у него узкие плечи и… боги, да он голый! Подходит ближе, но не останавливается, а обходит. И теперь, когда свет из окон не бьёт по глазам, можно рассмотреть острые лопатки и короткие абсолютно белые волосы на затылке. Но обнажён этот парень только по пояс, ниже на нём какие-то просторные шаровары.


– А ну стой… Где твой хозяин? Какого демона вы тут творите?


– Хозяин?..


Он удивительно спокоен. Даже когда опускает взгляд на руку, обхватившую его лодыжку.


– Да, твой хозяин! Только не говори, что высосал его досуха и теперь живёшь в его доме!


– Какое тебе дело?


У лица, обернувшегося к Сунилу, тонкие черты. Небольшие глаза отливают красным, губы поджаты. Он не предпринимает попыток отбросить его руку, но смотрит так, что хочется… удавиться. Сунил не знает почему, но от пальцев к плечу пробегает всё то же покалывание, только усилившееся в несколько раз. И какого-то демона эта узкая бледная спина кажется ему безумно красивой. Кровопийца вообще чем-то похож на птицу – хрупкий, изящный и совершенного равнодушный.


Впрочем, держится он как какой-нибудь самый настоящий дворянин…


Да быть того не может! Чтобы знатный человек спутался с демоническим отродьем, да ещё и воспитал ребёнка от него как нормального… Но как не погляди, эта кожа, этот цвет глаз – в таком виде не покажешься в обществе без ошейника.


– Может, отпустишь уже мою ногу?


Пальцы разжимаются сами, подчинившись спокойной просьбе.


– И да, – добавляет нечистый, отворачиваясь и берясь за тяжёлую бронзовую ручку на двери. – Никому не рассказывай о том, что здесь произошло. Ни о чём и ни о ком.


Сунил не отвечает, но каком-то образом чувствует, что теперь даже если он очень захочет, не сможет вымолвить постороннему ни слова. Так вот как они это делают. Жертв подчиняют магической силой, а не убивают – а раз нет трупов, и все молчат, никто и не в курсе, какое чудовище живёт на воле совсем рядом с людьми.


Чудовище… оно выходит за дверь, и Сунила обдаёт холодным утренним ветром. Кажется, вечером и то было теплей. А этому существу словно бы всё равно. Но почему он голый по пояс?


Ладно… Сунил касается своей шеи. И чувствует зачерствевший край воротника – это явно засохшая кровь. А ковёр на полу красный, наверное, чтобы пятна не так бросались в глаза.


Как только дверь на крыльцо закрывается, в комнате открывается ещё одна – в стене за широкой кроватью, и с подносом в руках появляется видимо тот самый Ману, владеющий огнём. На нём всё ещё надет узкий фрак, а вот недостающие до плеч тёмные волнистые волосы теперь кажутся не совсем чистыми. Впрочем, кто ждал чистоплотности от этих существ, притворяющихся людьми?


– Вам бы ковёр-то убрать… пол отмывать проще будет.


– Не твоё дело.


Да как эта тварь смеет тыкать человеку?!


Сунил удивлённо смотрит на поставленный перед носом поднос. Поставленный на пол. Как какому-то псу. А саубха уже разогнулся и направился обратно к двери.


– Хорошо устроились, да? Прикидываетесь людьми… да кем вы себя возомнили?!


Ману замирает на месте, оборачивается и, медленно ступая, возвращается. Опускается на корточки, складывает руки на колени и заглядывает в глаза. Слишком близко. Сунил отталкивается от пола, но его рывком хватают за ворот и подтягивают к себе так, что руки беспомощно повисают вдоль тела.


А этот демон силён, хотя не будь Сунил столь вялым…


– А вы, люди, что о себе возомнили?! Ладно дворяне, с рождения считающие всех прочих существами низшего сорта, но ты-то? Самого наверняка с детства мешали с грязью – вот и ищешь на ком отыграться?! Тебе заплатили! Тебе почти не причинили вреда! Так что жри свой завтрак, бери деньги и убирайся!!!


Пальцы Ману разжимаются внезапно, но Сунил умудряется выставить руки перед собой и не рухнуть мордой в исходящую паром кашу. Кашу с небольшими кусочками мяса.


Громко хлопает дверь.


Перед глазами темнеет. Завалившись на спину, Сунил накрывает их рукой. Кто-кто, а ищет на ком отыграться тут явно не он. Но может и правда не стоило так заводиться? Просто эти странные ощущения в теле и пережитый вечером страх – Сунил действительно в полном смятении. К тому же он и так устал слышать каждый день эти: «подай», «принеси», «да как до тебя не дойдёт, деревенская бестолочь?!» – а теперь ещё и какое-то отродье ведёт себя с ним словно с неблагодарной скотиной. Есть от чего разозлиться.


А ведь мама предупреждала, что в столице живут одни эгоисты, и что он сам станет таким.


Но чудовище, живущее среди людей и питающееся ими – это трудно принять. И с этим нужно что-то сделать… наверно…


Хотя зачем? Разве у него своих проблем не хватает?


Тем более, что он сейчас уйдёт и никогда больше не увидит этого монстра.


Не увидит…


Что, правда?


****


Жарко. Так жарко, что хочется завопить. Но воздуха нет, совершенно. Перед ним лишь белая спина на чёрных как смоль простынях. И изогнутая и словно выточенная из алебастра нежная шея. Свет играет в коротких волосах и заставляет их светиться серебром. Сунил сжимает в руках костлявые бёдра и всё глубже и всё неистовее проникает внутрь этого безумно прекрасного тела, подчиняет его, заставляет выгибаться, стонать и хрипеть, цепляться за простыни и бесстыдно выпячивать зад.


А потом кто-то бьёт его по затылку.


– Да как вы смеете спать, Сунил Райлаш?


– Простите, Инджин-инха…


Глаза слипаются. В этом огромном зале, набитом столами и сидящими за ними учениками, когда вокруг стучат молотки и скрипят натягиваемые пружины – как он вообще мог уснуть в подобном гаме? Да ещё и приснилась какая-то чушь. Уже прошло два дня… Вчера Сунил до вечера провалялся в кровати, да и встал только из-за голода, сжигающего изнутри. Но сегодня самочувствие намного лучше, и всё же он отключился.


Сколько же крови эта скотина выжрала из него?!


День тянется невероятно долго. Не так сильно хочется спать, сколько просто лечь и не двигаться, и не думать ни о чём. Но мысли сами собой возвращаются к тому странному существу, к его образу, сияющему белизной даже в утренней серости. И назвать его нечистым уже не получается даже про себя.


Что происходит?


Может, так и сходят с ума?


А что, очень даже правдоподобно. Если допустить, что мать этого паршивца обладала такой же привлекательностью, не удивительно, что папаша забыл про тысячелетнюю историю ненависти к демоническим ублюдкам, а потом и вовсе сдох, оставив отпрыску всё своё богатство. Впрочем, особняк у них так себе… Сунил видел побольше и побогаче. Но, наверное, хватит думать об этом. Что было – то прошло. И впереди его теперь ждёт месяц безбедной жизни: учеба оплачена, да ещё и осталось, чтобы покупать сладкие пончики каждый день у рынка. И даже на пару кувшинов вина – проставиться Лале. Не подвела старушка. И ведь предупредила, что будет опасно. Только надо бы ей посоветовать осторожнее выбирать людей перед тем, как посылать в особняк. Так ведь можно и на ярого ненавистника нечистых нарваться, такого, которому магический приказ молчать не помешает привести стражу к тому дому. Да любые чары со временем теряют силу, так что та парочка очень сильно рискует.


– Эй, Су, к тебе пришли.


Очнувшись и обнаружив, что уже полностью расковырял ложкой рыбную запеканку, но так ещё ничего и не съел, Сунил вяло поднимает голову к подошедшему. Сосед по комнате.


– Кто?


– Ну тот… ты знаешь.


– А…


Объявился, значит, сукин сын? Сунув в рот пару ложек рыбно-яичного месива, Сунил оставляет тарелку на конце длинного деревянного стола и плетётся в комнату. Он бы побежал, но сил на это пока ещё нет.


– Привет, Райлаш, – стоит переступить порог, заявляет рассевшийся на его кровати коротышка в бархатном камзоле и плаще. – Как жизнь?


– И вам здравствуйте, господин Викрам, – Сунил прикрывает за собой дверь. – Вашими стараниями чуть по миру не пошёл босой и бледный.


– Да ладно! Слышал, ты за учёбу заплатил? А она тут, раз берут всех без разбору, кусается, не так ли?


На круглом лице щёголя глуповатая улыбка, только насколько она обманчива Сунил знает не понаслышке.


– Вам опять нужна моя помощь?


– Помощь, говоришь…


Теперь Викрам вздыхает и, закинув ногу на ногу, сплетает пальцы на колене. Вид у него становится ну очень скорбный.


– Что-то случилось?


– Да вот, – новый вздох. – Говорят, выручка за последний раз пропала. Говорят, приходил Райлаш. Говорят, уходил очень расстроенным. И говорят, откуда-то вдруг взял деньги на оплату учёбы – и, ты только представь, сразу после пропажи… Папенька очень зол. Так что, Райлаш, давай не будем поднимать шум, и ты вернёшь всё по-хорошему?..


– Бред какой-то!


– Правда?


Викрам участливо приподнимает брови, а голос-то прямо сама невинность, словно сейчас встанет, извинится, что потревожил, и спокойно уйдёт. Но Сунил в курсе, что этот щёголь никогда никому не верит на слово, и никогда не ходит один. Поэтому твёрдо и спокойно отвечает:


– Правда.


Но понимает, насколько это бесполезно.


– Не упрямься, Райлаш. Ты не хочешь, чтобы кому-то стало известно, чем промышляет ученик этой мастерской? Возможно, на репутацию Инджина тебе и плевать с высокой колокольни, но ведь за такое и казнить могут… смекаешь?


Вот спасибо, раскрыл глаза! А то ведь Сунил ни сном, ни духом, что нелегальная торговля зачарованными зельями запрещена не только в Интертеге, но и во всём мире! Но не будь эта работёнка такой опасной – за неё бы так хорошо и не платили, как делает это семья Викрама. Не та семья, конечно, которая настоящие мама и папа, а та, что связана нерушимыми узами соучастия. И Сунил Райлаш стал членом этой семьи полгода назад, когда взялся отнести некий ящик по некому адресу. Ведь никто не подумает на ученика мастерской, что тот занимается доставкой не от своего мастера?.. Но вот чтобы пропала выручка… Не магазин же у них, в самом деле. Когда Сунил приходил в то место, которое все зовут складом, его развернули ещё на пороге, заявив, что работы нет. Вот и всё. Но воровство в семье – это такое преступление, за которое властям на выдают. За него отправляют на дно Ядовитого океана, крепко связав верёвкой. А если вести туда провинившегося долго или дорого, просто отправляют в вольер с натасканными против людоедов псами – и тогда от него не остаётся ничего, кроме обглоданных костей, так как кормят этих собачек очень и очень редко.


В общем, перспектива у Сунила не самая благостная. Правда, осознать он её осознал, но пока не до конца, ибо разум его ещё ужасом не парализован.


– Сколько там было?


– Неужели запамятствовал? Сто двадцать золотом, семьдесят пять серебром и тридцать камнями.


– А если округлить?


– Ха-ха… триста.


Триста… за позапрошлую ночь Сунил получил сто ассигнаций, а значит, чтобы выплатить несуществующий долг ему потребуется… пять походов к тому кровососу… И если учесть, что на восстановление здоровья будет уходить не меньше трех-четырёх дней…


– Через месяц я смогу расплатиться.


Викрам улыбается словно кот, поймавший мышь, но пока только придерживающий её лапой за хвост.


– Три дня, Райлаш. Три дня. Или беги так быстро и так далеко, как только сможешь.


Ага, убежишь тут. Вон, за окном притаилась чья-то тень. И Сунил готов поспорить, что весь отведённый срок с него не спустят глаз.


– Райлаш, я понимаю. Всё понимаю, правда. Тебе очень нужны были деньги, а работу мы дать не могли. И у тебя не осталось иного выбора. Но и ты пойми – так поступать некрасиво. Это плевок в ответ на нашу доброту.


Сунил с самого начала знал, что ввязывается в опасное дело. Нечистые – опасные игрушки, и за всем, что с ними связано, жёстко следит правительство, особенно когда дело касается саубха. И пусть каждый из них способен лишь на слабенькие фокусы, но если заставить их передавать свои чары в зелья, а то и вовсе пускать на ингредиенты их тела – заработать можно очень и очень много. Особенно, если где где-то идёт война, но и в мирные деньки нелегальные изготовители и торговцы наживают себе целые состояния, покупают титулы и должности, превращаясь из обычных барыг в уважаемых людей. Правда, удаётся это немногим, остальных ловит правительство. Но покровителю Викрама повезло. А вот Сунилу… Вообще-то он не собирался глубоко увязать в этом деле, даже отказался от пары опасных заданий – и вот результат. Его решили подставить и избавиться. Ведь даже идиоту понятно, что нужную сумму он за три дня достать не сумеет. Если только…


– Хорошо. Через три дня.


У меня деловое предложение

****


– Я – не все. У меня особые обстоятельства.


– Отсутствие мозга?


– Нет, отсутствие выбора.


***


– Лала, что ты знаешь о том особняке?


Поздним вечером Сунил зашёл к старухе и застал её перебирающей мотки тёмно-синей пряжи.


– Особняке?


– Ну тот… куда ты посоветовала мне сходить, – Сунил склоняет голову, ставя на стол бутылку, завернутую в грубую холщовую ткань с большим чёрным клеймом. – Кстати, спасибо, ты очень помогла.


– Хочешь сходить туда ещё раз?


– Просто… пожалуйста, расскажи всё, что знаешь об этом месте и его обитателях.


Слышится вздох. Сунилу почему-то совсем не хочется смотреть на старуху, поэтому он ковыряет взглядом клеймо – знак хорошей фирмы, между прочим, а не какая-то там дешёвая бражка.


– Прости, я не могу тебе ответить.


Не может? Значит, и её… Наверное, тому пацану совершенно без разницы чью шею кусать – младенца или уже доживающего свой век человека. Но как-то это… разочаровывает, что ли? Ещё ведь и завербовал старушку направлять в особняк других желающих заработать… Впрочем, следовало сразу догадаться, что Лала не ответит. Но Сунил всё равно хотел зайти к ней перед уходом – просто сказать спасибо. И чтобы хоть кто-то знал, куда он сейчас направится – так, на всякий случай.


– Прикроешь меня ещё раз?


Лала не отвечает достаточно долго, чтобы Сунил решился поднять голову. И встретился с ней взглядом. Она смотрит очень внимательно, кажется, точно так же это делала мама, когда он, собираясь к берегу Ядовитого океана, лгал, что пойдёт в лес с друзьями. Но сейчас он не врёт. Да и кто эта женщина, чтобы что-то ей объяснять?


– Хорошо, только в следующий раз купи мне вишнёвой наливки… Мне больше нравятся сладкие вина в той лавке.


Сунил слегка улыбается, кивает и быстро выходит. На самом деле он не уверен, что вернётся. Вероятность успешности его задумки невысока, и если сделка сорвётся – ему придётся бежать. Но как это сделать? Он только шагнул за порог, а в тени под деревом тут же шевельнулась фигура. И ведь даже не пытается скрыться. И ещё большой вопрос, позволят ли Сунилу вообще дойти до особняка или перехватят раньше, расценив столь позднюю прогулку как попытку к бегству?


Холодный воздух снова морозит голову, не высушенные до конца волосы липнут к лицу. Сегодня он задержался перед большим зеркалом в холле, осмотрел себя внимательно – и в фас, и в профиль. И заключил, что достаточно привлекателен. Пусть тени залегли под глазами, а скулы стали казаться шире, но недаром же его считали первым красавцем на селе? И даже Анзу, дочка местного дворянина, снизошла до его ласк. Только вот здесь, в столице, парней и покрасивее хватает, да и ему самому целый год было не до того, чтобы крутить романы. И даже когда удавалось раздобыть деньги, тратил их на новую одежду, вкусную еду и книги, а ещё всё собирался выкупить у антиквара заложенный медальон.


Да и вообще, как эти городские знакомятся? Не на базаре же завязывать беседу… а всякие вольно одетые дамочки, вылезающие по вечерам на окраину, подальше от глаз стражей, никогда не вызывали у Сунила ничего кроме приступов тошноты. И даже если у них действительно нет иного способа выжить… ладно, каждый крутится, как может. Но лучше уж как-нибудь без него.


Итак, воздержание… может из-за этого ему и снится вся эта муть? Давно не касался обнажённого женского тела, вот и стало казаться привлекательным худосочное мужское?


В голове настоящая путаница из мыслей и желаний. Переходя мостовую, Сунил лишь в последний момент успевает отскочить от копыт резвой лошади, тянущей небольшую повозку. Вслед летит ругань. Хорошо, хоть хлыстом кучер не огрел – на данный момент на Суниле его последняя белая чистая рубаха и почти новый жилет. И, если честно, Сунил сам не знает, почему, но ноги несут его всё быстрее и быстрей. Он хочет увидеть того белёсого парня? Или решить проблему с деньгами? Кажется одинаково важным и это и то. Но одно является причиной для разума, а второе… для души? Или лишь плод странной силы кровососа? Типа той, что заставляет Сунила молчать?


Но вот уже и тёмный особняк. А он ещё даже не привёл мысли в порядок…


Стоп, кто это? У забора стоят двое: девушка в легкомысленной шляпке и коренастый мужичок – топчется в нескольких шагах от неё. Сунил останавливается прямо напротив ворот, но чуть дальше остальных.


А ведь об этом он даже и не подумал… значит, в прошлый раз ему просто повезло попасть без очереди «на приём»? Но у него же преимущество? Он был тут совсем недавно – так что логично успокоиться и предположить, что предпочтение отдадут именно ему. Но когда спустя полчаса калитка отворяется, а Ману, одетый всё в тот же сливающийся с темнотой чёрный фрак, оглядывает собравшихся, то вдруг обращается к коренастому мужчине. Сунил от неожиданности даже не решается его окликнуть. Лишь стоит всё там же, у дороги. Может, Ману его не узнал? Надо было сразу подойти ближе? Но Сунил не хотел привлекать внимания тех двоих…


И что теперь? Броситься к воротам?


Ладно… Лучше он попробует завтра. Просто выйдет раньше.


Но и на второй день его не выбирают. Хотя кроме Сунила к особняку приходит только какой-то вонючий нищий. Однако Ману, смерив обоих задумчивым взглядом, вдруг кивает подпирающему забор и насквозь пропитавшемуся парами спирта и застарелой мочи забулдыге.


Этого просто не может быть.


Но именно это и происходит – Сунилу дают понять, что больше его за ворота не пустят. И если вчера он просто расстроился неудачей, то сегодня… сегодня он стоит, не в силах поверить. Не в силах развернуться и отправиться восвояси. Демоны ночи! Ему нужно увидеть того мальчишку!


Или они в принципе принимают только новых людей? И именно поэтому Лала советовала забыть об особняке после первого раза?


Ну уж нет. Ему нужны деньги хотя бы за один укус! На побег. С ними он сможет убраться из страны, а полученные за год знания помогут устроиться… И пусть он опять вынужден сниматься с места по собственной глупости, вновь убегая – сначала из деревни из-за Анзу, точнее её отца, во что бы то ни было вознамерившегося напичкать тушку Сунила свинцом, а теперь из-за опасного заработка – но такова уж, видимо, жизнь.


Он остаётся стоять у ворот до рассвета. Глаза слипаются, зубы стучат, а спина примёрзла к забору, но задремал он вроде бы лишь пару раз. Или триджы… Во всяком случае, скрип калитки будит его как раз вовремя – когда Ману выпускает на волю бледного, дрожащего и уже совершенно трезвого мужичка.


– Подожди, – Сунил не сразу узнаёт собственный хриплый голос. – Почему ты не выбрал меня? Мне нужны деньги!


– Правда? – Ману кажется сонным или очень усталым. – А другим они не нужны?


Солнце ещё только встаёт, но голубое небо над головой уже нестерпимо режет глаза. Не впервые Ману смотрит на Сунила с таким отвращением, но впервые его лицо так отчётливо видно. Смуглое, с большими изумрудными глазами, похожее на девчачье, но выражающее лишь презрение. Интересно, сколько раз на него самого смотрели так же?


– У меня деловое предложение.


– Что?


– Я готов продать свою кровь в два раза дешевле!


Глаза Ману резко становятся больше, а брови почти сходятся на переносице. Забавное изумление. Но Сунил слишком устал, чтобы даже улыбнуться. Но сейчас у него почему-то отличное настроение – ведь его предложение не может не заинтересовать этих существ, проживающих в особняке за ободранным забором.


– Обычно те, кто приходят во второй раз, требуют увеличить сумму…


Сунил кивает. Конечно, это логично. Каждый хочет заработать.


– Я – не все. У меня особые обстоятельства.


– Отсутствие мозга?


– Нет, отсутствие выбора.


Ману вздыхает, бросает взгляд на женщину с большой корзиной, показавшуюся на дороге, и вздыхает ещё раз.


– Хорошо, возвращайся вечером, я впущу тебя.


– Даже не хочешь выслушать мои условия?


Длинные брови вновь подлетают и сходятся над переносицей.


– У тебя ещё и условия есть?


– Конечно.


– Всё равно приходи вечером. Я передам господину…


Калитка захлопывается перед самым носом. Сунил запрокидывает голову к небу и чувствует, что улыбается. Хотя внутри поселяется какая-то ненормальная дрожь. Впрочем, сегодня третий день, последний из отведённого ему Викрамом срока – так что повод для волнения действительно есть, но тот явится не раньше завтрашнего утра. Лучше быстрее вернуться в мастерскую и хоть немного нормально поспать…


***


– И? Зачем мне это?


В комнате очень темно, хотя рассеянный свет луны всё же проникает внутрь через два узких окна, но кресла между ними не разглядеть, как и сидящего в нём хозяина особняка. Сунил видит лишь отчётливый силуэт стоящего сбоку Ману.


– Но… разве вам это не выгодно?


– Намекаешь, что у меня недостаточно денег?


Да, именно так Сунилу и показалось. Конечно, в прошлый раз с ним щедро расплатились, но это по меркам простых людей. К тому же, если подумать – зачем бы им вообще делать нечто подобное? Если достаточно укусить, а потом приказать молчать? Видимо, не так уж и сильна эта сила убеждения… Например, смог же Сунил задать вопрос Лале, то есть, упомянул про особняк. А значит, захоти он, например, натравить на кровососа власти – уж придумал бы как привести сюда стражу. Но деньги – великий стимул. И, если уж на то пошло, богач мог бы заплатить и побольше. Да ежедневное содержание слуг и живности обычно обходится дороже! Анзу, помнится, как-то плакалась, что отец отказывается вести её в город за покупками, потому что пора платить жалование слугам. Но в этом особняке, погружённом в вечную темноту, похоже, кроме Ману других работников то и нет. И живности тоже. Так что ради сохранения своей тайны красноглазый мог бы раскошелиться и пощедрее.


Но он не может.


Ну правда, откуда у него вообще деньги? Ну, допустим, наследство. Но никакая сумма не бесконечна.


– Я предлагаю вам полгода дешёвого питания, – повторяет Сунил снова, вдруг его не так поняли. – Три раза в месяц.


– Но ты просишь выплатить тебе всю сумму заранее?


Как же он холоден и надменен. И как же хочется сжать это тело в объятиях…


– Именно.


– Ты идиот? Или думаешь, я поверю, что ты не сбежишь с этой суммой, едва выйдя за порог?


– Не сбегу, – Сунил, всё это время стоявший у двери, опускается на колени. Он не кланяется, просто садится. – Я не только живу в этом городе, но и учусь. И я очень хочу доучиться до конца… но если не отдам плохим людям то, что им нужно, меня убьют.


– А ты, значит, хороший человек?


Насмешка? Или показалось?


– Не совсем… – приходится согласится. – Но я готов оставить вам свои документы.


– На полученные деньги ты легко сможешь купить новые.


Вот ведь…


– Хорошо, год! За ту же сумму! Четыре раза в месяц! Я буду приходить сюда каждую неделю…


– Твои обещания ничего не стоят, человек.


Ну почему, почему он такой холодный? Разве не видит, что Сунил вообще готов бесплатно приходить хоть каждый день, лишь бы только видеть его? Разве не так действует эта проклятая сила?


– Тогда просто прикажите.


– Приказать… А если я не хочу? Это вам, людишкам, лишь бы только упиваться собственной властью! Жадные, лживые…


Жаль, не видно его лица. Но эта вспышка гнева так внезапна. Словно лёд треснул, а под ним открылась кипящая лава. Но не истерично визжащая, а яростная и еле сдерживающая себя. В самый первый день этот парень показался Сунилу хрупким и изящным, словно статуэтка из алебастра, а сейчас наружу выплеснулась ядовитая горечь. И если он способен на такие сильные эмоции…


– Что с тобой не так?


Ну вот, он снова холоден и вроде бы спокоен. Тени смещаются, полуобнажённая фигура с острыми плечами поднимается из кресла, лунный свет падает на короткий ёжик белых волос, заставляя их заблестеть, словно усыпанных алмазной пылью. Подходит. Так близко. Выражения лица не видно, но кажется, Сунила внимательно рассматривают.


– Ты говоришь, тебе нужны деньги… а сам глазеешь на меня так, словно готов сожрать.


Да, с Сунилом подобное впервые. Вроде бы и правда пора рвать волосы в разных местах и начинать умолять, ползая на коленях, а он думает лишь о том, ярко ли блестят сейчас красные глаза. Прищурены ли?


– Просто я сошёл с ума…


– Что? В смысле?


Кажется, он произнёс это вслух. Проклятое наваждение, да сколько же оно ещё будет продолжаться?!


– Ничего. Можешь… можете мне не верить, – отчего-то становится очень грустно и больно. – Но сегодня я хотя бы могу рассчитывать на обычную плату?


– Конечно. Всё равно остальных Ману уже прогнал.


Кажется, или в его голосе проскользнуло недовольство? Похоже, не пускать Сунила сюда во второй раз – идея не только слуги. Но фигура напротив вдруг приседает как-то слишком уж резко. Сунил уже чувствует цепкие пальцы на плечах, но успевает отклониться назад.


– Погоди… те.


И берётся за пуговицу у горловины. Не спеша начинает расстёгивать, стараясь заставить своё сердце не так бешено биться. Глядя на замершую и уже склонившуюся к его шее голову. Разум всё ещё понимает, что это просто чудовище, пусть и безумно прекрасное, а внутренности аж сжимает от осознания, что это их последняя встреча. А ведь Сунил даже не знает его имени…


Но вот рубашка расстёгнута до конца. Остаётся лишь спустить её с плеч. А лучше – и вовсе бросить на пол вместе с жилетом. Но это делают за него – ладони проскальзывают под ткань, сдирают вниз, но не до конца, а оставив на уровне локтей. Словно связав. Сначала Сунил чувствует прикосновение прохладных губ. Потом снова боль, краткую, острую, словно попавшийся в гуляше стручок жгучего перца. Но она не успевает исчезнуть – кровопийцу буквально отбрасывает назад. И теперь лунный свет падает и на его лицо, и на измазанные красным губы, и на округлившиеся удивлённые глаза, уже сужающиеся и превращающиеся в два тёмных узких провала.


– Ты… да как ты?!


Ничего не понимая, Сунил перекидывает взгляд на Ману, застывшего возле окна, но тот уже сдвинулся с места. Секунда, вспышка в воздухе – уже несётся прямо на Сунила вместе с жуткой тенью…


– Стой, – приказывает хозяин.


И слуга замирает с уже поднесённой к горлу Сунила раскрытой ладонью, объятой пламенем.


– Мой господин? – косится тот назад.


Но ему не отвечают. Презрительно искривившиеся губы кровопийцы смягчаются, но почему-то он держится за своё горло. Сидит, прислонившись к спинке кровати и подогнув ногу, дышит медленно и глубоко. А Ману вновь переводит взгляд на Сунила.


– Так ты извращенец?


– В… в смысле?


– А то не понимаешь?! – слуга склоняет голову набок. – Знаешь почему, хозяин пьёт кровь только у мужчин? Потому что его тошнит, когда кто-то смеет возбуждаться! Но время от времени появляются подобные тебе мерзкие твари…


– Подожди… Разве это… не его сила? Ведь не мог же я... в смысле, я думал…


– Думал что?!


В это невозможно поверить. Просто немыслимо. Неужели Ману хочет сказать, что это вот состояние Сунила – не вина его хозяина? А он просто взял и сам возбудился от вида какого-то бесцветного парня на пару лет младше себя и на десяток килограмм легче?


– Убирайся и больше никогда…


– Ману.


Слуга осекается и вздрагивает, будто его стегнули хлыстом. Очень медленно снова скашивает взгляд на своего господина. И быстро опускает руку, жара от огня на которой Сунил почему-то так и не почувствовал.


– Выйди, – звучит приказ. В нём уже меньше недовольства и больше льда.


Похоже, зря слуга так разговорился и сегодня его ждёт наказание. Но что же делать? Сунилу тоже придётся уйти?.. Но накинуть рубашку обратно не так-то легко, когда она смялась и намертво врезалась в руки вместе с жилетом. Довольно глупое чувство. Стыдно, что его разгадали, и что сам не может обратно одеться и лишь глупо дёргает плечами. Да и пристальный взгляд потемневших глаз на бледном лице он выдержать больше не в силах.


Ману выходит. Но легче от этого не становится.


– Как тебя зовут?


Внезапный вопрос. С чего вдруг? Разве бесцветному кровопийце не противен один только вид возжелавшего его человека? А если ещё и тошнит от его крови…


– Сунил.


– Сунил…


Странно он произносит его имя. Подняв взгляд, Сунил замечает пальцы, коснувшиеся измазанных в крови губ. Но вот красноглазый уже поднимается на колени, упирается в пол руками и, мягко переступив, тянется к нему. Его лицо снова так близко. Кажется, втягивает носом воздух. Нюхает? И вдруг приближается ещё сильнее, но чуть поворачивает голову – и в ухо неожиданно проникает обжигающее:


– Ты должен помочь мне.


– Ч-чем?


Сунил еле дышит. Его короткие волосы мягко покалывают скулу. Пахнет от потомка демонов одуряюще хорошо. Не цветами и не травами, а раскалённым металлом. Мысли путаются… Ведь не может же такого быть, чтобы он?..


– Это ты виноват… Вот почему я…


Его голос прерывается, тяжёлое дыхание отдаётся отзвуком где-то внутри, вытаскивая на поверхность неведомого ранее зверя. Сунил готов растерзать это прогнувшееся в пояснице и почти прижавшееся к нему тело. Но крохи разума заставляют держаться, терпеть, не шевелиться.


– Нет… не могу… – обжигает ухо.


И в плечо вновь впиваются зубы, но тут же отпускают, Сунил слышит судорожный глоток и что-то вроде стона сквозь сжатые губы. Но разве его не тошнит?! Нет, не похоже. Вроде бы даже наоборот. Он словно борется с собой, но сам же себе уступает. Вот снова кусает. И тут же упирается в плечо горячим лбом. Похоже на лихорадку… И вдруг придвигается ближе, прижимается… и Сунил чувствует, что в просторных шароварах этого парня тоже пылает огонь. Впрочем, как и у него самого. Бедро обжигает сквозь мягкую ткань. И тогда он сам тянется к бледному плечу, легко касается губами. И чувствует пробежавшую под фарфоровой кожей дрожь.


Это похоже на жестокую пытку. На бредовый сон сумасшедшего. На изысканный кошмар.


– Ну же!


Это приказ.


– Руки… – выдыхает Сунил.


Его тут же обнимают, за спиной раздаётся резкий треск. И он снова свободен. И наконец-то может прижать к себе это хрупкое тело и почувствовать, что под тонкой кожей не только кости, но и упругие мышцы. И простое прикосновение заставляет его самого издать странный гортанный звук. Оттолкнуться, подмять неожиданного податливого кровопийцу, оставить укус на его ключице, спуститься ниже, нащупать напряжённую плоть, сжать в руке, утонуть в глубоком вздохе и вновь широко раскрывшихся алых глазах. Увидеть в них отражение своего желания.


И устыдиться.


Верно, это его желание. Видимо, оно передалось кровопийце через кровь. Какая неожиданная… слабость. И уязвимость. И нет никаких преград, чтобы воспользоваться ею – сейчас Сунилу можно всё. Даже стащить эти безразмерные шаровары, под которыми нет абсолютно ничего, кроме раскалённой и ароматной кожи. Он может даже развести эти совсем не женские, слишком худые и угловатые, но почему-то кажущиеся просто прекрасными ноги. Может покрыть поцелуями чувствительные бёдра, наслаждаясь дрожью, всё усиливающейся внутри его жертвы.


Но он должен остановиться. Его попросили помочь, а не насиловать.


И тогда Сунил отстраняется. И уже двумя руками обхватывает небольшой, но ровный и удивительно приятный на ощупь член. Сжимает сильно. Ускоряет темп. Заставляет излиться – обильно, забрызгивая всё вокруг белесой росой.


Но напряжение не спадает. Тёмные губы искривляются, ноги раздвигаются – его словно бы приглашают… Такой соблазн! Но он не может! Не имеет права! Иначе и правда станет жадной и безжалостной тварью. И пусть собственный член уже неистово ноет и грозит взорваться, Сунил поднимает так и не назвавшего своё имя потомка демонов, усаживает к себе спиной, обхватывает ногами и вновь берётся за аккуратный, исходящий прозрачной смазкой член. И снова помогает ему кончить. А потом ещё. И ещё. Пока, наконец, тот, измученный и полностью опустошённый, не расслабляется полностью.


Сунил и сам засыпает. Прошлую ночь он лишь придремнул немного стоя, а в мастерской ему так поспать и не дали. Так что силы покинули его уже очень давно.


***


– Какого демона?!


Первое, что он видит, открыв глаза – перекошенное злобой лицо Ману. Взгляд слуги прикован к плечу хозяина особняка, всё ещё дремлющего в руках Сунила. И это плечо синего цвета. Кажется, не надо было так сильно его целовать…


– Эм-м… мы…


– Не мычи! – очень громким шёпотом восклицает Ману. – Там у ворот отираются какие-то типы и спрашивают какого-то Райлаша! Это ты, что ли?!


– Ну, я…


Даже если тело уже проснулось, а разум ещё протестует – собраться с мыслями довольно сложно. Особенно – если делать этого совсем не хочется. Но существо в объятиях уже сонно шлёпает губами и поджимает колени, пытаясь перевернуться на другой бок… И Сунил вдруг обнаруживает, что совершенно не чувствует правую ногу. Точнее, почти… а, нет, вот уже пошло покалывание… Закусив губу и вновь подняв взгляд на нависшее сверху смуглое миловидное лицо, застывшее в маске крайнего раздражения и возмущения, вздыхает. Пожимает плечами.


– Ну что я могу сказать? Значит, за мной следили…


– Следили? Кто? Зачем?


– Ну я же вчера говорил… что должен кучу денег…


– И ты привёл их сюда?!


Кажется, слуга готов взорваться. И тут в диалог вклинивается вялый, но не менее раздражённый голос:


– Благословенный Варуна... заткнитесь оба!


Хозяин особняка садится, немного озадаченно оглядывается на Сунила и опускает взгляд ниже, рывком переводит на себя – и опять на него. Небольшие, но выразительные глаза открываются шире, а чёрные зрачки стремительно расширяются. И Сунил обнаруживает, что красная радужка у этого существа не совсем однотонная, в ней какие-то тёмные вкрапления, словно осыпавшаяся чёрная стружка. А кожа, хоть и бледная, в солнечном свете кажется розоватой.


Солнечном свете… Это же сколько уже времени-то?!


– Ты!..


Тонкие губы поджимаются – и на Сунила вновь обрушивается поток презрения, но невысказанного, потому что красноглазый вскакивает, спотыкается о собственный шаровары, растянувшиеся на полу, но Ману вовремя подставляет ему плечо.


– Выметайся… – уже спокойнее, но даже не повернувшись, приказывает кровопийца.


– Конечно, – соглашается Сунил, сгибая прокалываемую сотнями игл ногу в колене и обнимая его. – Только сначала заплатите. С вас две сотни ассигнаций.


– Мы всегда платим сто! – вспыхивает Ману, согнувшись пополам и придерживая штаны, пока его хозяин просовывает в них свои длинные ноги. – К тому же, судя по твоему состоянию, господин Ра… господин почти ничего и не выпил!


Сунил кивает. Вообще, наблюдать за этими двумя кажется неожиданно забавным. И в тоже время где-то под ребром колет зависть.


– Только, во-первых, если я как можно быстрее не выйду отсюда, те гости решат наведаться сами. А во-вторых, не моё дело, кто сколько выпил… и вообще, разве господин Ра недоволен? Я сделал для него всё, что только мог этой ночью.


Смуглое лицо застывает, а вот розовое острое плечико начинает стремительно пунцоветь. Даже не дождавшись, пока слуга завяжет тесёмки, хозяин отталкивает его и уже через миг исчезает за дверью – не той, что ведёт сразу на крыльцо, а в боковой. Ману некоторое время молча смотрит на дерево, расписанное грубой и схематичной резьбой, потом медленно, очень медленно выдыхает и оборачивается.


– И зачем я впустил тебя?


Сунил опять пожимает плечами. Несмотря на собственные мучения, стоит признать, что это была прекрасная ночь. Быть может, сейчас его выставят вообще без гроша, а уже через пару часов любимые пёсики Викрама будут хрустеть его косточками. Но сейчас он ещё во власти чужого тепла. В ушах ещё звучат тихие рваные стоны, а руки чувствуют судорожно сокращающиеся мышцы под тонкой кожей, мерцающей в лунном свете. Ведь всё это было на самом деле? Ведь было же…


– Сунил?..


– М-м-м?


Оказывается, он даже не заметил, как вернулся хозяин особняка. И стоит перед ним, а на пол сыплются цветные бумажки. Много бумажек. Много… но недостаточно.


– Забирай. И уходи.


Ночью он был живым огнём, сейчас – снова лёд. Хочется улыбнуться.


– Могу я воспользоваться каким-нибудь чёрным выходом?


– Нет.


Алые глаза не отражают ничего, нет больше ни смущения, ни злости. Интересно, насколько у него богатый опыт, чтобы так быстро вернуться к прежнему себе? А Ману уже открывает дверь на крыльцо, в комнату врывается прохладный ветер вместе с острым запахом полыни. Бумажки разлетаются. Зачем они теперь Сунилу?.. Но он наклоняется, сгребая несколько одной рукой, второй подхватывая с пола свою рубашку и жилет, закидывает на плечо, встаёт. Светлая макушка едва достаёт ему до подбородка. Хозяин особняка даже не собирается уступить дорогу, приходится обойти. Но когда нога уже ступает на крыльцо, Сунил вдруг слышит:


– Меня зовут не Ра.


– А как? – он не оглядывается, лишь останавливается.


– Ракеш.


«Повелитель полнолуния»? Красиво и ему подходит. Сунила вот назвали «Сунилом» за синие глаза… Ну да ладно. Но стоит сделать шаг, как снова прилетает в спину:


– Ты не взял деньги.


– Знаю, – ветер пронзает насквозь. – Но, чтобы купить жизнь, этого не хватит.


– Так тебя правда… убьют?


Сунил отвечает не сразу. С крыльца поверх забора ему видно одиноко стоящего у дороги человека. Низенького и широкого. Викрам. А ещё дальше, в тени переулка – несколько сутулых фигур. Глупо идти прямо им в руки. Обойти дом и махнуть через забор? Но где-то внутри ещё теплится надежда, что…


Движение. Он не слышал его шагов, но кровопийца… то есть, Ракеш уже стоит рядом, тоже смотрит на далёкий забор и то, что виднеется за ним. Что-то в нём изменилось, какая-то мелочь… не понять, не разглядеть.


– Это не стража, – заключает потомок демона и поднимает взгляд на Сунила. – Кто они?


– Барыги, – улыбается тот.


И вроде бы не место и не время для этого. Или нервное? А человек за забором уже переходит дорогу, скоро нырнёт в переулок. А вынырнет обратно уже не один. Пора уходить.


– Берегите себя, – бросает Сунил и спрыгивает с крыльца.


Нет, бегство – не выход. Если он исчезнет, эти типы ворвутся в особняк, и вряд ли Ракеш успеет их всех перекусать, а Ману уж точно своим огоньком напугает разве что младенца. Поэтому Сунил идёт прямо к воротам, на ходу натягивая рваную рубашку вместе с жилетом. Одного рукава почти нет, в спину дует... Когда до калитки остаётся десяток шагов, Сунил вдруг замирает. Потому что ему не хочется умирать. И что это за дурость такая с красивым жестом? Резко развернувшись, он бежит обратно, влетает в ещё незакрытую дверь, падает на колени и начинает собирать деньги.


– Разум вернулся? – негромко спрашивает притихший Ману.


Сунил косится на него, потом на обернувшегося на пороге Ракеша. Красив, зараза… Нельзя просто так сдаться и отказаться от него и своей жизни. Учёба в мастерской? Да, тоже жалко. Кивает.


– Я ещё вернусь, – бросает напоследок, вновь выбегая во двор и уже несясь к калитке.


И не слышит протеста. Быть может, ему просто хочется верить и надеяться, быть может, он лишь обманывает себя – но это неважно. Впервые в его жизни появилось это странное чувство, от которого хочется прыгать и танцевать. Смеяться без причины. И он сделает всё, чтобы его сохранить.


– Викрам! Прости! Не успел! Вот, только это…


Из тёмного переулка на Сунила молча глядят десятки глаз. Крепыш оборачивается, придерживая шляпу с пером.


– Сколько? – его глаза улыбаются совсем не добро.


– Сто. Как и сказал – быстрее не успею.


– Вот как?


Викрам отворачивается обратно, что-то негромко бросает своим – и Сунила окружают.


– Пойдём-ка с нами.

Кто сказал, что твои хотелки кого-то волнуют?

***


Сунил никогда не умел драться. Хотя, конечно, ему приходилось – например, когда соседский голяк пытался отравить его собаку. Или когда задира из сельской школы прилюдно назвал его мать дворянской подстилкой.


Но от толпы он предпочитал убегать, потому что свора собак и свора людей в общем-то похожи: лают, распаляя друг друга, совершенно теряют разум и бросаются скопом. Они внушают ужас.


Всю дорогу до склада его вели, плотно обступив и чуть ли не обнимая, словно старого друга, но по блеску в глазах и быстрым ухмылкам на щетинистых лица Сунил понял – его дела плохи. Но говорить на улице никто не станет, да и бесполезно, это же шестёрки, а вот на складе его может ждать туз. И уж тот-то должен понять, что живой Сунил принесёт денег больше, чем в качестве корма для собак.


А вот уже и сарай, снаружи кажущийся обычным жилым домом в три этажа, но внутри – лишь одно огромное помещение: высокие стены, почти невидимый потолок и ряды тяжёлых ящиков с товаром, образующих закутки. И в одном из таких, расположившемся недалеко от входа и скучающей охраны, Его сейчас и толкают на пол. Викрам забирается на большой ящик как на постамент, закидывает ногу на ногу и целую минуту смотрит на Сунила сверху вниз. А тот стоит на коленях, ещё чувствуя горечь крови во рту и затухающую боль в животе – ударили его не сильно, но лишь потому, что не сопротивлялся. Иначе бы уже наваляли по полной…


– Итак, друг мой, скажи, как давно ты этим промышляешь?


– Э? Чем?


– Продаёшь своё тело. Разве не знаешь, что в нашей семье есть уютное гнёздышко для таких, как ты?


Кто-то что-то явно понял не так. Конечно, Сунил тоже сначала не в том направлении подумал, но чтобы и эти… с другой стороны, как ещё это выглядело со стороны? Пришёл вечером, ушёл утром с деньгами, да и одежда порвана чуть ли не на куски, видимо, в порыве страсти... Но ведь правду не скажешь… мол, господа, по ночам приторговываю своей кровью…


– Что молчишь?


– Викрам, не помню, чтобы мне запрещалось работать где-то ещё. Или, как и в мастерской, здесь есть свои запреты на подработку?


– О, вовсе нет! – крепыш довольно прикусывает губу, словно пряча ухмылку. – Просто твой долг… ну ты помнишь… Видишь ли, я взял на себя смелость объяснить папе, что Райлаш не крал деньги, а взял на время. И теперь, раз ты настолько умелый, что способен заработать за ночь сотню ассигнаций, думаю, пора тебе переехать в одно замечательное место, где от клиентов не будет отбоя.


– А если я… не хочу? Мне ещё надо в мастерскую вернуться… и…


– А кто сказал, что твои хотелки кого-то волнуют?


Сейчас Викрам похож на муху, радостно потирающую мерзкие лапки. Прямо лучится самодовольством. А его прихвостни довольно похмыкивают. И всё какие-то незнакомые рожи… Хотя, он уже давно не появлялся на складе, может, новых людей набрали? И именно из-за них для Сунила не осталось работы – и пришлось отправиться в тот особняк? Ладно, но чего они лыбятся-то так нездорово?!


– Викрам… видишь ли, – Сунил тоже прикусывает губу. – Вряд ли где-то ещё мне столько заплатят. Можно сказать, это особенный клиент… понимаешь?


– Ну это решать не тебе. Я тут подсуетился, позвал ребят, которые не откажутся снять с тебя пробу. Заодно и проверим, годишься ли ты на постоянную работу.


Плохо. Очень плохо. Так плохо, что он уже готов вскочить и бежать. Быть может, неожиданность даст ему шанс? Но сзади уже кто-то наваливается на плечи… а кто-то обходит и приспускает с себя расстёгнутые штаны, теребя грязный член с прилипшими волосами и какой-то ещё дрянью. От одного его вида у Сунила к горлу подкатывает кислый комок.


– Давай, Райлаш, покажи, что умеешь… или сходим в вольер? – доносится с деревянного пьедестала. – Фисильда с щенками уже, наверное, проголодалась.


А член этого заросшего щетиной и воняющего перегаром мужика становится всё огромней. Особенно головка. Словно надувается изнутри. И уже почти тычется в щёку. Сунил отворачивается, но его голову сжимают, поворачивают и влажное липкое касается губ. Такая гадость!


– Ну же, открой ротик, малыш, – шепчет мужик. – У тебя такие мягкие губки… только зубки свои убери, а то ведь выбьем.


Смешки. Шарканье ног. Пыль в воздухе, и тошнота. Интересно, если он выдержит это… сможет ли снова смотреть на Ракеша? Нет, это быдло не сравнится с его чистой и красотой, но ведь Сунил, наверное, тоже кажется ему лишь грязной тварью. И всё же, вчера он…


Нос зажимают чёрные от въевшейся смазки пальцы, больше смысла упрямиться нет – Сунил открывает рот. Язык пытается остановить бревно, тут же сунувшееся внутрь… и дышать вновь становится нечем. Хотя нос и отпускают. Его продолжают держать за руки, заставляя наклониться, прогнуться... член входит всё глубже, толкается в горло. От омерзения и удушья кружится голова, он задевает этот твёрдый кусок плоти зубами – и его тут же хватают за волосы и отдирают. Удаётся вздохнуть, как раз перед ударом, от которого перед глазами вспыхивает россыпь блестящих осколков. Руки отпускают, позволяя завалиться на бок. А мерзкий вонючий козёл встаёт рядом на колени и снова тычет ему в рот своим хуем, а кто-то уже нащупывает застёжку на брюках Сунила.


И Сунил не выдерживает. Лягается. Почти вскакивает – но подсечка отправляет его снова на пол, на затылок опускается что-то тяжёлое…


А когда он выныривает из темноты, то уже чувствует голым бедром холодную землю. И перед самым носом видит колено в шёлковой штанине. Чуть выше – обеспокоенное лицо Викрама. Он держит его за волосы, всматривается и вдруг улыбается:


– Очнулся? Ну наконец-то! Мне бы хотелось, что бы ты был в сознании. Ребята тут обнаружили, что сзади ты ещё девственник – и мы решили подождать, чтобы насладиться.


Интересно, как они это сделали?.. Хотя, раз этот ублюдок собрал профи подобного дела, им виднее… Но, демоны ночи! Неужели его и правда сейчас отымеют?!


За щиколотки хватают и дёргают, затылок ударяется об утоптанный пол, суставы и связки визжат, когда его ноги пытаются развести шире. И противный палец лезет туда, куда ему совсем не положено! Глаза щиплет.


Горла касается холодное острое лезвие, оставляет надрез.


– И всё-таки, – снова раздаётся рядом немного скучающий голос Викрама. – Как же так вышло? Или твой клиент – дама?


– Да что ты телишься? – это уже другой голос, низкий и густой.


– Верно, засади давай, не тяни, – третий, сиплый и еле слышный. – Не один тут!


– А знаешь, – снова Викрам. Уже почти шёпотом. – Ты ведь мог и сбежать… да, я думал, что ты сбежишь… Или начнёшь вопить, что ничего не брал. Ты странный. И хоть мне велели тебя не убивать… Пожалуй, я скажу папе, что ребята просто перестарались…


Внутрь пихают уже не палец. Викрам встаёт, нож исчезает, но только Сунил пытается дёрнуться, как на плечо наваливается тяжесть – кто-то просто уселся сверху. Видно лишь залысину на затылке. Да и то – не очень чётко. Словно туман перед глазами… или это слёзы? Ещё не хватало разреветься, как девчонке. А ведь получается, его не просто поимеет по очереди вся эта толпа, но потом и пришьёт? А всё потому, что деньги присвоил именно Викрам? Надо было сразу догадаться… то-то все, кого он приводил, то исчезали, то оказывались предателями или ворами.


– Эй, что это за...– доносится сквозь шум в ушах.


Но боль внизу утихает, насильник замирает.


– Дым! Что-то горит…


– Пожар!


Несколько мгновений не происходит ничего, и в тишине отчётливо становится слышно треск. И вдруг прямо за ближайшей стеной из ящиков, озарив потолок, вспыхивает огонь.


– Тушите! Да бросьте вы этого… товар горит! Какая скотина курила внутри?! Убью! Эй, куда?!! А товар?


– Сам вытаскивай, коли жизнь не дорога!


Шарканье, топот. С новым вздохом дым забивается в горло и заставляет закашляться. Сунил садится и пытается нащупать свои штаны… их с него сняли, но не унесли же… вокруг почти ничего не видно. Белесый дым словно туман переливается через ряды ящиков, проникает сквозь щели, и только сильнее рассеивает свет зачарованных светильников. Кружится голова. Нащупав что-то тряпичное на полу, Сунил бросается туда, где кажется был проход – но налетает на стену из ящиков. Закрывает рот подобранной тряпкой – так дышать становится чуточку легче, но звон в голове не стихает, а сердце прыгает в груди, грозя выломать рёбра.


Нет, только этого и не хватало… Задохнуться с голым задом или сгореть заживо…


А за спиной уже что-то падает. Трещит дерево. Бьётся и звенит стекло. И вдруг на голову падает кусок мокрой тряпки, а кто-то хватает его за руку и тянет назад.


– А ну стоять! Держите их!


– Ману.


– Слушаюсь, господин…


Сунил стаскивает тряпку с головы и прямо перед собой видит каменную стену. Здесь пока не так уж много дыма, но вот дальше… тёмная фигура как раз исчезает в белом тумане. А рядом обнаруживается ещё одна, с каким-то тюрбаном на голове и одетая в лохмотья. И она… зачем-то приседает перед самой стеной, отводит назад сжатый кулак… приступ кашля не даёт Сунилу увидеть удар – но вокруг вдруг начинает рушиться камень. Его вновь хватают за запястье и тащат в небольшую дыру. Но надо быть слепым, чтобы не увидеть расползающиеся трещины! Сейчас вся кладка просто обвалится им на головы! Но Ракеш – а это именно он, хоть и в кои-то веки полностью одетый в отличие от Сунила – упрямо тянет его за собой. С кажущейся неожиданной для его легкого тела силой.


Солнце бьёт по глазам. Ветер – по голой коже. И Сунил наконец-то вспоминает про свои штаны, которые нашёл на полу.


– Погоди, я хоть…


– Некогда, – нетерпеливо бросает Ракеш.


Мусор и мелкие камни колют босые подошвы, ноют распухшие от ударов губы, а вон уже и кончается переулок. Совсем немного – и они выбегут на оживлённую улицу возле рынка. Но просвет между домами вдруг загораживает толпа. В их руках длинные палки. А один, низенький и в шляпе с пером, держится сбоку, не спеша, как обычно, лезть вперёд. Викрам даже не говорит ничего – его свора просто бросается вглубь переулка. А за спиной сквозь пролом в стене уже вытекает дым, заполняя узкое пространство между домами. И теперь черёд Сунила перехватывать руку Ракеша и тащить его обратно, туда, где нечем дышать, но где их не видно.


Но ему позволяют сделать лишь несколько шагов. Потом Ракеш застывает на месте.


– Там тупик.


– Я… кх… в курсе…


Его почти не видно, несмотря на яркое солнце. Удушливый дым заставляет заливаться слезами и прижимать ко рту уже подсохшую ткань.


– Выходите! – доносится крик Викрама. – Всё равно вам не сбежать! Ни тебе, Райлаш, ни твоей девчонке!


– Эй… тебя приняли… кх… за…


– У меня есть уши, и я прекрасно слышу всё, что несёт эта тварь.


– И… что будем… кх… делать?


Хотя, наверное, глупо беспокоиться за того, кто способен одним ударом пробить каменную стену… Только вот против своры этого будет наверное мало. И даже если Ракешу удастся вырваться и проскочить переулок, то вдвоём…


Но что-то криков больше не слышно. Только чередующиеся глухие звуки, будто кто-то кидает на землю мешки.


– Господин, всё готово.


Ракеш мягко высвобождает свою руку из всё ещё сжатых пальцев Сунила и, не обернувшись, уходит вперёд. Сунил же сначала вытирает глаза тряпкой, ещё немного влажной и приятной на ощупь. И уже потом спешит следом. Кто знает, вдруг это чудо сейчас растворится и исчезнет, как утренний туман?


На земле лежат тела. Некоторые – друг на дружке. А одного, последнего, Ману держит за горло на вытянутой руке и ждёт подходящего Ракеша. Тот медленно разматывает свой тюрбан, и дым стелется за ним по пятам.


– Господин Викрам? – вдруг спрашивает красноглазый своим обычным, ничего не выражающим тоном. – Я ведь не ошибаюсь?


Щёголь, потерявший шляпу с пером, странно трясёт ногой.


– Ману, ты его так задушишь…


Наверное, слуга ослабляет хватку, потому что из горла Викрама неожиданно вырывается хриплый смех.


– Ах ты… красавица… из тебя… выйдет отличное зелье приворота…


– Вот как?


Сунил уже рядом, и он впервые видит, как улыбается это существо с вечно презрительным взглядом. Но сейчас оно смотрит на Викрама почти ласково. И обнажает клыки.


Но вдруг замирает и обращает свой взор на него, Сунила.


– Я собираюсь убить этого человека, – произносит ровно и смотрит очень внимательно, словно ждёт какой-то реакции.


Сунил пожимает плечами.


– Приятного аппетита.


***


В этот раз в большой комнате горят свечи. А стол возле кресла накрыт, не то что бы богато, но посуда из серебра, а жаренное мясо сочится соком сквозь треснувшую ароматную корку. Не пользуясь никакими приборами Ракеш отрывает небольшие кусочки пальцами и не спеша отправляет в рот. Сунил попробовал повторить этот трюк, но не смог даже как следует ухватиться. Поэтому ему приходится пользоваться ножом.


– Этого кабана кормили чем-то несвежим…


Первая фраза, произнесённая Ракешем после возвращения. Хотя Сунил и не видел их обоих с того момента, как Ману затолкал его в бочку с водой, а потом и запер в той комнате с разбитым окном и перекосившейся узкой кроватью. И вот к вечеру они наконец-то соизволили его накормить. Правда, то, что Ракеш тоже может есть нормальную пищу, слегка удивляет. Но почему-то Сунилу не хочется задавать вопросов. Ведь стоит заговорить, как все иллюзии, уже свившие себе уютное гнёздышко в голове, будут вынуждены испариться. Так почему бы и не подержать себя в приятном неведении ещё немного?


– Кабан хорош с печёными яблоками…


На его замечание Ману, стоящий сбоку от кресла хозяина, хмыкает. И становится похож на обычного человеческого юношу.


Жёсткий стул скрипт под Сунилом, когда тот откидывается назад, на изогнутую спинку. Его живот полон. Ещё никогда в жизни он не ел столько мяса за раз.


– Когда вы уезжаете? – наконец решается задать вопрос.


– Как догадался? – скатывая мясо пальцами в шарик, Ракеш приподнимает почти незаметные на его лице брови.


– Просто… понял, что этот дом практически нежилой. Да и если бы вы жили всё время на одном месте – давно огребли бы проблем.


Он улыбается! Улыбается… правда, Викраму он тоже улыбался перед тем, как выжать его досуха. А вообще удивительно, откуда после такой обильной трапезы у этого существа такой аппетит? Сунил уже давно наелся, а красноглазый всё продолжает неторопливо поглощать один оторванный кусок за другим. А ведь мельче и весит намного меньше.


– Сегодня.


Звучит как приговор.


– Почему вы… пришли за мной туда?


При этом вопросе Ману, до сих пор стоявший расслабленно, вдруг вытягивается по струнке.


– Господин… с вашего позволения, я, пожалуй, начну собирать вещи…


Ракеш рассеянно кивает. А когда за слугой закрывается дверь, бросает новый скатанный из мяса шарик обратно на блюдо и аккуратно вытирает пальцы о синюю с золотым узором салфетку. На миг между его потемневших губ становится видно кончик языка, но вот он облизывает их и сжимает плотнее.


– Во-первых… Сунил, тебя ведь так зовут?.. Так вот, Сунил, во-первых, я терпеть не могу мразей вроде Викрама. До меня доходили слухи о его торговле… и об используемых ингредиентах… Но мне хотелось задержаться в столице. В больших городах можно дольше оставаться незаметным…


Он смотрит куда угодно, только не на Сунила. То на свои руки, то на полу-обглоданного кабана, то вообще косится на дверь, за которой скрылся слуга.


– А во-вторых?


– Во-вторых… я… я благодарен тебе.


– За что?


Свет свечей недостаточно ярок, но кажется, что мягкие скулы Ракеша наливаются румянцем. Он снова сжимает губы, будто пытаясь раздавить ими что-то. Вновь облизывает. Словно специально дразнит!


– Прошлой ночью… ты мог бы… но ты не сделал…


Ах, вот он о чём.


– Я просто не смог, – признаётся Сунил.


И берётся за бокал на длинной ножке. В нём красное вино, густое и сладкое. И всё же по цвету оно ни за что не сравнится с глазами Ракеша, чарующими и сейчас глядящими в самую душу. Наконец он взглянул на него!


– Просто я понял, что на тебя так подействовала моя кровь… Как алкоголь?.. Или наркотик?.. В общем, я не из тех, кто может воспользоваться подобным, а потом считать себя порядочным человеком.


– А ты себя таким считаешь?


Хотя вопрос кажется насмешкой, Сунил отвечает серьёзно:


– Конечно.


– И свои сны тоже?


– Ты…


Не может быть, он способен читать мысли? Или это что-то другое? Но Сунилу не стыдно. Да, даже за свои сны. И за свои чувства. Потому что в них нет ничего плохого. По крайней мере, если не судить о них по общепринятым меркам…


– Боишься?


Ракеш упирается локтями в стол, сплетает пальцы и укладывает на них немного заострённый подбородок. В его глазах настороженность и отражение огоньков от свечей.


– До ужаса…


Глаза мигают, начиная превращаться в тёмные и узкие провалы, но Сунил, сделав ещё один глоток, продолжает:


– … что больше не увижу тебя никогда.


От приторной сладости тошнит. Хочется запить водой или даже сунуть в рот лист полыни. Быть может, её горечь приведёт его в чувство и заставит очнуться. Но эта грусть в алых глазах напротив просто невыносима.


– Я не впервые встречаю человека, влюбившегося в ганду.


«Ганда» – нечистый. Так зовут отродье демонов в империи и других странах. Но разве можно назвать нечистым вот это вот существо, видящее его насквозь? И сочувствующее ему?


– Не все кинутся спасать малознакомого человека, даже если благодарны ему…


– Верно. Таковы люди.


Кажется, что много боли скрывается за этими простыми словами. Сунилу никогда не понять. В отличии от Ману. И именно поэтому он уже видит в прекрасных глазах ответ на так и не заданный до сих пор вопрос. Вопрос, который он уже не посмеет задать. Остаётся лишь опрокинуть в себя остатки противной сладости и улыбнуться. И вдруг увидеть, как Ракеш встаёт из кресла. Неужели уже всё? Сейчас он уйдёт… и… но юноша только обходит стол и останавливается, встав так близко, что Сунил снова чувствует странный запах раскалённого металла. Он не верит. Но он это видит – опущенные плечи, мягкий взгляд и расслаблено приоткрытые губы, до которых почти даже не надо тянуться.


И он касается широкой ленты на поясе, развязывает – и похожий на платье кафтан распрямляется. Ракеш поднимает руки и позволяет снять его через голову. Его острые плечи больше не кажутся хрупкими. Сунил касается ключиц кончиками пальцев, ведёт вниз, прижимая ладони, и вновь вверх – на спину, к лопаткам. Тянет к себе. Чувствует дыхание на щеке. Касание к шее. В третий раз Ракешу даже не требуется глубокий укус, он лишь сдавливает кожу губами – и струйки крови щекочут спину и грудь. Глубокие раны от его клыков ещё не поджили.


– Больно? – спрашивает вдруг, отстранившись.


А Сунил смотрит и не может оторваться от окрашенных в красный губ. Тянется к ним. И они раскрываются навстречу. Неловкий язычок пытается увернуться от его языка, но быстро сдаётся. Солоно от крови. И одновременно сладко – от вина.


Развернувшись, Сунил усаживает его себе на колени. Торопясь и путаясь ищет тесёмки, но ему помогают ловкие тонкие пальцы. И вот уже ладонь скользит по горячему бедру, сжимает худосочную мякоть. Ракеш разрывает поцелуй, он учащённо дышит и вновь тянется к шее… Ладно, пусть пьёт и пьянеет сколько хочет… Если это то, что ему надо.


Ракеш замирает. Застывает, словно статуя, даже его дыхания не слышно... и вдруг шепчет в самое ухо:


– Я хочу этого. Не как в прошлый раз. Не из-за твоей крови. Поэтому, пожалуйста…


Мурашки пробегают по позвоночнику, собираются на пятках, выстреливают к низу живота – и вот он уже вскакивает, прижимая к себе податливое тело, делает несколько быстрых шагов до огромной кровати. Ракеш падает на спину и обвивает его ногами. Словно не желая отпускать. И Сунил трётся об его возбуждённый член своим сквозь скользкую и уже давно нагревшуюся ткань. Прижимается, вдавливает себя до боли, заставляя Ракеша выгибаться, хрипло стонать и хвататься за покрывало руками, сминая его и подминая под себя. Но вот тот замирает, колени сдавливают бёдра Сунила, больше не давая ему шевельнуться. Потом чуть расслабляются. Выбравшись из них, Сунил стаскивает с длинных ног шаровары и опускается на пол. Перед ним измазанный спермой живот и подрагивающий аккуратный член, белый пушок вокруг и ниже. Сунил прижимается к упругим шарикам губами, сжимает, лижет языком, а когда бёдра подаются навстречу, обхватывает вновь затвердевший член рукой, а губами спускается ещё. Раскалённое и тесное отверстие не спешит уступить его напору. Но он терпелив. Это последняя ночь, подаренная судьбой, а перед ним – безумно желанное существо, которое просто не могло родиться на этом свете… Но желает Сунил не только тело, но и заключённую в нём душу. Ещё пока неизведанную, лишь обнажившую самый краешек – но уже пленившую его до конца жизни. Как же жаль, что её тоже нельзя покрыть поцелуями и заставить дрожать от удовольствия. Да, очень жаль…


– Да войди же!


Это приказ. Ему невозможно сопротивляться. И как бы Сунил не пытался – тело уже подчиняется. Штаны падают на пол, головка прижимается к увлажнённому отверстию – и он входит. Проникает. Его сжимает и плотно обхватывает. Ему не протиснуться дальше, но и не выйти.


– Подо… подожди… не спеши…


А это уже только просьба. Сунил кусает губы. Под поясницей Ракеша смятое покрывало, на впалом животе блестят бусины пота, смешавшегося со спермой. И всё равно он невыносимо красив. Словно божество.


– Боги не пьют кровь, чтобы выжить…


Ракеш вновь облизывает губы и ногами чуть отталкивает Сунила, но тут же снова прижимает к себе, заставляя войти до конца. Несмотря на тесноту и даже боль. Он сам начинает приподнимать и опускать бёдра – и не остаётся ничего, кроме как подчиниться этому плавному ритму. Погружаясь всё глубже. И словно бы чувствуя то, что чувствовать не должен. Словно это в него сейчас входят. Словно это он сейчас лежит на спине и еле сдерживается, чтобы не застонать во весь голос. И словно это у него настолько пересохло горло, что кажется сейчас треснет и расколется на осколки.


Что это? Мысли Ракеша? Его чувства?


Они уносят Сунила. Не подменяя собственные, но дополняя, словно оставляя цветные послевкусия.


А потом Ракеш опять притягивает его себе и толкает в сторону, заставляя поменяться местами. И снова. И снова. Покрывало остаётся где-то на краю постели, старые и затхлые простыни пропитываются потом, и даже уже неизвестно чьим больше. Сунил тонет в бесконечном упоении от обладания столь желанным и прекрасным существом, и он же позволяет раствориться в себе. Ракеш больше не притрагивается к его шее, но делит с ним свою жажду, как делит и искреннее наслаждение. Но иногда… почти незаметно, но Сунил замечает размытые тени, словно отголоски неприятных воспоминаний. И отгоняет их. Будто наглых птиц, слетевшихся на сочные созревшие зёрна.


– Никому не отдам, – шепчет. – Никогда…


И открывает глаза. За окнами тёмная серость. По стеклу барабанит дождь. Мокрые простыни остыли… и он остался один.

Я тебе совсем не нравлюсь?

***


Голоса. Сначала кажется, что это просто дождь. Но нет. Стоит взяться за бронзовую ручку двери, как с той стороны кто-то отчетливо произносит: «Обойдите там» – и уже наступает на скрипучую ступеньку крыльца. Медлить больше нельзя, да и искать, как запереться – тоже. Скорее к другой двери с грубой резьбой по старому дереву, дёрнуть, оказаться в тёмном коридоре, пробежать до уныло светящегося серым окна, выглянуть… никого не увидеть и осторожно поднять раму. И уже спрыгивая с подоконника под дождь услышать за спиной:


– Держи его!


Броситься бежать. Через репьи и мокрые кусты, хлещущие по лицу и цепляющиеся за одежду, поскальзываясь и по щиколотку увязая в размокшей жирной земле. Совершенно неожиданно выскочить на открытое место – впереди забор, а за ним каменная стена. Обдирая локти, взлететь на него, приземлиться на пятки и насладиться вспыхнувшими перед глазами жёлтыми искрами. Поскользнуться и проехаться задом по грязи, подняв тучу брызг. Выглянуть из узкого переулка, не забывая покоситься на редкий забор, на двор за ним, на дрожащие ветки кустов, каждое мгновение ожидая, что кто-то выскочит и увидит его… Но заставить себя сосредоточиться на улице. Вон идёт дама со слугой, слуга несёт над ней зонт. Вон стоит карета с поднятым верхом, из неё поднимается редкий дымок, тут же приглушаемый дождём… И сколько же здесь переулков! Дома стоят неплотно, так что спрятаться даже сотне человек проще простого. Но как они вычислили это место? Хорошо, что Ракеш успел уйти. Там, у рынка, им удалось скрыться благодаря панике и пожару, здесь же, в это раннее дождливое утро, банда Викрама может успеть сотворить всё, что угодно, пока кто-то сообразит сбегать за стражей. Но Викрам должен быть мёртв… Впрочем, в семье и без него много народа, а потеря огромного склада со всей продукцией – да, такого они не простят.


Вопрос лишь в том, знают они о Суниле или нет?


Хотя, раз сунулись сюда – значит, выжил кто-то, кто вчера следил за ним и видел, как он выходил из этого дома. А может и Ракеша тогда заметил в дверях…


Плохо. Как же вернуться в мастерскую?


Или не возвращаться…


Нет, он должен. Столько времени и сил было вложено в это проклятое обучение! Отказаться от него значит поставить крест не только на прошлом, но и на будущем… Сначала нужно убедиться, что его ищут и что в столице оставаться больше нельзя, но если есть хоть шанс вернуться к учебным будням – воспользоваться им он просто обязан. Чтобы доучиться, чтобы стать приличным и уважаемым человеком, и чтобы наконец выплатить весь залог и вернуть материнский медальон, заложенный антиквару.


Стянув с плеч оставленный Ракешем новый жилет и набросив его на голову, Сунил выскальзывает из переулка и бросается бежать словно простой прохожий, спасающийся от дождя, но не сломя голову, будто улепётывает от кого-то, а просто торопливо, ёжась и выбирая, куда ставить ноги.


И у него получается. Вон уже и широкая дорога, а за ней кончается и этот спальный район. Дальше идут пекарни, несколько технических складов, потом другие мастерские. Только вдруг позади раздаётся нарастающий цокот копыт. Сунил бросается к обочине, но его обдает волной из лужи, выбитой огромным колесом. И снова всё становится спокойно. Оглянуться бы, да проверить, не бегут ли следом подозрительные типы, скрывая топот за шелестом дождя… Но если кто-то всё-таки наблюдает за Сунилом – такое поведение может ему показаться подозрительным.


А вот и знакомый забор, за ним здание из красного кирпича, и где-то там окно с решёткой, ведущее в комнату Лалы…


У ворот стоит карета с поднятым верхом. Из неё выходит человек в приплюснутой шляпе и длинном плаще, бросает что-то дымящее на мостовую, и дымить оно перестаёт.


Сунил пятится немного назад, там с боку в заборе есть небольшая калитка. И вот он уже на территории мастерской, в саду, заглядывает в окно за решёткой, но не видит ничего, кроме своего отражения на мокром стекле. Приходится постучать.


– Привет, Райлаш.


Викрам выходит из-за угла. Совсем как Лала несколько дней назад, заставшая его за попыткой сорвать решётку с окна. Только в этот раз Сунилу на голову и за шиворот льёт беспрерывный дождь, да и в руках у старушки была корзина, а не зачарованный арбалет. Шея Викрама плотно обмотана белой тканью, и она промокла насквозь – струи дождя всё сильнее размывают кровь, заставляя растекаться розовыми струями.


– Я знал, что ты не сбежишь… говори, где девка!?


– Какая?


– Не валяй дурака! Ты з-знаешь о ком я! Ганда-альбиноска!


Он еле стоит. Вон даже прислонился плечом к углу здания, и что-то совсем не видно его обычных спутников с широкими плечами и крепкими кулаками… неужели в кои то веки этот щёголь пришёл куда-то один? Или у него просто не было другого выхода? Если выжил… да, всех собак тогда повесили на него. Но чем ему поможет поимка Ракеша?


– Давай! Говори! У меня мало времени!


Викрам взмахивает арбалетом и, видимо, случайно задевает спусковой курок – стрела на треть входит в землю в десятке сантиметров от ноги Сунила. Ещё бы немного и…


– Я не знаю. А знал бы – не сказал.


Он заставляет себя усмехнуться. И почему только этот гад ещё жив?


Вторая стрела пробивает строительный раствор и увязает аккурат между двух красных кирпичей у окна.


– Б-брось, – бледные, даже синеватые губы Викрама дрожат, будто он готов зарыдать. – Я же знаю, что ты мать родную готов продать, лишь бы продолжить здесь учиться! Знаешь, а ведь не всем везёт так же как тебе! Ты даже представить себе не можешь, сколько из наших завидуют Сунилу Райлашу, успешно притворяющемуся д-добропорядочным г-гражданином! Марающему руки как в-все, но задирающему нос, с-словно все остальные лишь грязь под его ногами… Ты думал, я не в-вижу, как ты всегда смотришь на меня, мразь?!


– И поэтому ты решил меня подставить?..


Сунил всё ещё стоит у окна. И в тот момент, когда бледное лицо щёголя искажается в злобной гримасе, а сам он вновь вскидывает арбалет двумя руками – Сунил хватается за решётку. И то ли в прошлый раз её удалось хорошо расшатать, то ли дождь окончательно размочил дрянной раствор, но та легко выходит из стены. Стрела, отскочив, улетает за забор, а Сунил мысленно благодарит мастера, выплавившего все эти чугунные листья и цветы. Но всё равно – щит из неё очень фиговый – тяжёлый и дырявый. Однако Викрам упускает свой шанс. Ему ведь даже не надо тратить времени на перезарядку! Но вместо того, чтобы прицелиться и выстрелить снова, он почему-то начинает пятиться, спотыкается о собственную же ногу, падает… арбалет выскальзывает из мокрых и явно ослабевших пальцев. И весь он жалкий, маленький и дрожащий, захлёбывающийся от заливающего рот и нос дождя, растягивается в земляной грязи.


Сунил останавливается, подняв и держа решётку нависшей над ним. Она достаточно тяжела, чтобы разбить этому гаду голову или проломить грудь.


– Н-не надо… пожалуйста…


Может быть, действительно не надо. В конце концов, Викрам уже безоружен, да и слаб, как мышь. Но у Сунила очень скверное настроение. Он не хочет быть здесь. Но ночью он так и не признался прелестному чуду с алыми глазами, что отдал бы всё, лишь бы поехать с ним. Не признался потому, что это глупо. Потому что в бегах он ничего не добьётся. Не станет богатым и уважаемым мастером. Не сможет утереть нос тем говнюкам, кто звал его мать подстилкой, а его самого – бесполезным отбросом, у которого нет ничего, кроме не самого уродливого в мире лица и высокого роста. Тот же отец Анзу, носясь за ним по селу, во всё горло орал, что он никогда ничего не добьётся и лучшее, что может сделать – так это жениться на его дочери, а коли не хочет, то и жить ему незачем.


Конечно, Викрам виноват не во всех его бедах. Но если Сунил сейчас отпустит эту уже выскальзывающую из рук чугунную решётку – ему точно станет легче.


– Н-не н-надо!


– Мистер Райлаш?


Окно в комнату Лалы уже поднято и из него выглядывает человек в приплюснутой шляпе. У него густая короткая бородка, а в зубах дымится уже новая сигарета.


– Нет-нет, вы продолжайте, – произносит он скучающим тоном, – только поторопитесь, а то тут скоро будет стража и списать на самооборону ваши действия уже не выйдет.


Сунил опускает взгляд на лежащего на размокшей земле испуганного бандита и барыгу, всегда вызывавшего у него странное чувство неприязни. Вроде бы сын приличного человека…


– Зачем тебе нужна альбиноска? – спрашивает тихо.


– Р-ради денег, конечно! – Викрам пробует улыбнуться, но губы не слушаются его. – Да ты сам подумай, сколько нам отвалят за это от-тродье! На зелье пускать её глупо, лучше оставить на разведение, а уж потомство пристроить в-всегда сумеем!


Бормочет быстро, еле слышно, то и дело косясь на человека в окне. А Сунил запрокидывает голову к тяжёлому, цвета мокрого пепла, небу, закрывает глаза. Холодные струи бьют по и так онемевшему лицу. Но у ног раздаётся плеск и возня – уронив взгляд, Сунил видит, как Викрам уже хватает арбалет…


Чугунная решётка выскальзывает из рук. Влажные жирные брызги попадают на лицо и одежду, но дождь тут же пытается смыть их. Викрам же сжимает запястье и скулит. А арбалет торчит из земли, разломанный решёткой напополам. Гремит сталь – это, наверное, стража. Сейчас покажется из-за угла.


– С возвращением.


Теперь из окна выглядывает старушка, дождь мочит её седые волосы, заставляя пряди выбиваться из скромной причёски и липнуть к лицу.


– Заходи быстрее, без тебя разберутся!


Она почти успевает нырнуть обратно, да и стражники тут как тут, уже хватают с земли Викрама и подозрительно косятся на Сунила.


– Лала!


– Да? – она выглядывает снова.


– Что здесь происходит?


– Да какие-то бандиты… не бери в голову, сегодня их много поймали…


И вновь она пытается исчезнуть в окне, но Сунил подходит ближе – и теперь ей не нужно высовываться под дождь.


– Так значит, я могу вернуться?


– В смысле? Ну… за то, что пропал на целые сутки, никто тебя по голове не погладит, конечно, но…


– Но всё будет как раньше?


Лицо старушки застывает и разглаживается немного, а серые и почти водянистые глаза становятся больше.


– О чём ты?


– Лала… я не могу… он уехал.


– Кто уехал?


– Ты знаешь.


Внезапно дождь превращается в настоящий ливень, и резко темнеет, да так, что кажется – боги забыли, что давно должен был наступить вечер, и выключили солнце. Сунил не слышит ничего, кроме оглушающего шелеста дождя, и не чувствует ничего, кроме пронизывающего до костей холода. А видит лишь суровый взгляд на изъеденном морщинами лице там, в тёмной проёме окна.


– И что ты хочешь от меня?


Слов не слышно, но Сунил читает по губам.


– Я не знаю, где искать его, – отвечает еле слышно, сам не зная, действительно ли хочет, чтобы его услышали.


Да и если она даже поймёт, всё равно вряд ли поможет. Ей-то откуда знать? Но старушка вдруг опускает взгляд, и Сунил видит знакомый блокнот с обгрызенным карандашом. Лала что-то пишет. Кладёт листок на неровный край окна. Дождь почти тотчас вгрызается в бумагу, но Сунил быстро хватает её, сминает и делает шаг назад. За ним второй и третий. Разворачивается. И пускается бежать. Калитка хлопает за спиной, ветер бросает ледяную воду в лицо, но ему уже всё равно. Дождь хлюпает в старых, почти износившихся кожаных туфлях, шумит в голове, дорогу впереди не видно даже на десяток шагов, но он несётся по пустой дороге, а в боку разгорается жаркое пламя. Камень под ногами сменяется гладкой плиткой, где-то совсем рядом проносится лошадь, вскрикивает женщина, едва не сбитая им, выскочившим из переулка на центральную улицу. А перед глазами пульсирует короткая строчка, выведенная грифельным карандашом на жёлтой бумаге:


«Паром отправляется в девять.»


Городские ворота широко открыты, стражник было вскакивает, видимо, заподозрив бегущего человека в чём-то недобром, но постояв несколько секунд неподвижно, плюхается обратно на табурет под навесом. А под ногами Сунила уже поскрипывает дерево навесного моста. Осталось лишь добраться до причала. Но дальше бежать невозможно, ноги вновь увязают по щиколотку в грязи, а пелена дождя и темень снова скрывают всё на несколько шагов вперёд.


Но вот вроде светлеет… река. И пустынная пристань. Неужели он опоздал?


Приглушенное ржание от деревьев. Кто-то укрылся вместе с лошадью и каретой.


Ноет бок. Будто кто-то воткнул в него кочергу и нагревает её всё сильнее. Сунил достаёт смятую бумажку из кармана, она в крови, и надпись уже не разобрать. Пинает столб низкого забора. Ржание доносится снова. Обернувшись, Сунил прищуривается – сквозь сплошную серую пелену плохо видно, но разве на него не смотрят вон оттуда, из небольшого окна в дверце кареты? И смотрят пристально. Этот взгляд Сунил чувствует кожей.


Делает шаг.


И падает в холодную грязь.


***


Покачивает, словно в колыбели. Медленно и мягко. Иногда губ касается что-то влажное… вода попадает в рот и остаётся лишь проглотить её.


А когда жарко становится настолько невыносимо, что хочется разодрать себе кожу – кто-то обтирает его тело, даря прохладу и облегчение.


Сунилу снится деревня. И оставленное в комнате в мастерской посеревший конверт. И чудится на окраине леса могила. Он узнал о смерти матери лишь спустя месяц, письмо пришло на почтовую станцию, но адрес мастерской был написан неправильно. Сунил должен был поехать в деревню, чтобы хотя бы узнать, нормально ли её похоронили… но он остался. С того дня ему стало некуда возвращаться…


Ещё Сунилу снятся крики. Детские, женские. Снится рычание в клетках, микстуры, пробирки… Он был лишь курьером, и он старался не смотреть и не слушать.


Иногда он приходит в себя. Поэтому знает, кто часами сидит совсем рядом, уставившись в книгу.


– И долго ты будешь ещё притворяться? – вдруг спрашивает Ракеш, когда Сунил просыпается в очередной раз.


Интересно, что именно он имеет в виду? Притворяться больным? Или хорошим человеком?


Сунил пытается сесть, но тут же валится обратно на плоскую подушку – живот стянули бинты, и стоило согнуться, как те врезались глубже. А он и не думал, что та, последняя выпущенная Викрамом стрела его так сильно задела. Хоть решётка и сбила направление, мощный механизм сделал своё дело, и заточенный наконечник прибольно прошёлся под рёбрами, но Сунил не ожидал, что потеряет сознание. А потом и вовсе впадёт в лихорадку. Если бы его бросили у причала…


– Кажется, ты снова спас меня.


– И поэтому ты решил отказаться от уважительного тона?


На Ракеше опять тюрбан, скрывающий волосы. А вот как он умудряется прятать цвет своих глаз?


– Это так важно?


– Нет. Не особо.


Спаситель закрывает книгу и поворачивается на узком стуле к единственной в каюте постели. Немного странно видеть его в этой простой обстановке… никакого серебра, никаких мягких кресел и больших кроватей, лишь стол, кое-как втиснутый между стенами, и круглое окошко. Рассеянный свет зачарованного светильника совсем бледен, видимо, скоро погаснет.


– И всё-таки, – отложив книгу на стол и закинув ногу на ногу, Ракеш еле заметно улыбается. И обводит любопытным взглядом укрывшее Сунила тяжёлое и колючее покрывало. – Как ты умудряешься постоянно находить неприятности?


– Понятия не имею… со мной такое впервые.


Кто знает, о чём Ракеш подумал, что лицо его вдруг опять становится серьёзным, хотя и не таким холодным и отстранённым как раньше.


– Сунил, мы взяли тебя с собой только потому, что не знали, кто тебя ранил. Или гонится ли за тобой стража.


Вот как. Но даже если только поэтому…


– Хочешь сказать, что выкинешь меня в первом же порту?


– Или во втором.


Почему-то кажется, что он издевается. А ведь прекрасно знает, о чувствах Сунила… так почему?


– Я тебе совсем не нравлюсь?


– Ты человек.


Ракеш произносит это словно название болезни – без презрения, но с толикой неприязни. Хотя чего ещё ждать от того, кто с детства привык скрываться от людей и слышать о себе и таких же как он лишь оскорбления? Да даже Сунил оказался не лучше остальных. Но всё изменилось… не то что бы ему начали нравиться все полудемоны, но конкретно вот этот… ну, может, ещё один – но только если самую малость…


– А кто будет поить тебя кровью в пути? Ведь мы на пароме?


Острые плечи натягивают шелковистую ткань кафтана.


– Ты же не думаешь, что я путешествую первый раз?.. В конце концов, не умру, если немного поголодаю.


– Понятно.


Сунил не нужен ему. Это ясно как день. И даже если в запасе остались ещё аргументы, настаивать на своей полезности глупо. Ведь Сунил желает вовсе не этого. Но почему-то после той ночи ему казалось, что всё будет проще. А получается, им лишь воспользовались – и крови попили, и тело утешили…


– Кстати, за последний раз мне так и не заплатили. Но раз уж спасли… то ладно. Прощаю.


Отвернувшись к стене, он делает вид, что собирается ещё поспать, но по затылку щёлкает смешок. Тихий и мелодичный.


– Тебе всё ещё нужны деньги?


– Конечно… Надо искать новое место, да и жить какое-то время, пока не найду работу…


– Не хочешь поработать на меня?


Нет, он издевается, и в этом не может быть никаких сомнений! Рывком развернувшись, Сунил подпирает голову рукой, напрочь игнорируя врезавшиеся под рёбра бинты. Кто-то тяжёлый пробегает наверху, и с потолка осыпается пыль, но и это его не волнует совершенно.


– Хочешь сделать меня слугой? Или ходячим перекусом?


– М-м-м… – Ракеш упирает оба локтя в колено и укладывает на ладони заострённый подбородок, слегка нависая над кроватью. – Пока точно не знаю… – вдруг хмурит брови, – да и Ману будет против…


– Впервые встречаю господина, которому есть дело до мнения слуги.


Тонкие светлые брови сходятся над переносицей ещё ближе.


– Почему ты постоянно сравниваешь меня с человеком?


Это его задевает? Оскорбляет? Но разве он не человек хотя бы наполовину? Ведь когда демоны пришли в этот мир, они слились с людьми, и те, кто живёт сейчас – лишь их потомки. Но неужели разница так велика? Да, они имеют какие-то способности, недоступные людям: саубха используют магию, ратри видят в темноте и так далеко, что ни один зверь или птица не сравнится, урваши пленяют своими телами, мандега практически бессмертны, а шанкха – самые сильные на земле. Но что это меняет? Есть и среди людей силачи. И удивительные красавицы. Но все они спят, едят, занимаются любовью. Всех страшит смерть и одиночество. И каждый, наверное, хочет любить и быть любимым. Так почему бы и не сравнить, тем более, что сравнение это не в пользу людей?


– Мне всё равно, кто ты, – Сунил вздыхает. – Где и почему родился. Как рос. Что пришлось пережить. Чего боишься и к чему стремишься. Я просто… хотел бы быть рядом. Но если вдруг захочешь рассказать о себе – я буду очень рад.


Сейчас Ракеш кажется застывшей статуей. Он не дышит и не моргает. Смотрит в одну лишь ему видимую точку на тёмно-синем колючем покрывале на животе Сунила. Но вдруг убирает руку из-под подбородка и тянется к кровати. Берётся за край одеяла, приподнимает… и прикусывает губу. Кажется или его глаза стали ярче? Сунил тоже скашивает взгляд и видит промокшие бинты и серую простынь, пропитавшуюся его кровью. А потом замечает, что и ниже пояса он полностью голый.


Немного неловко.


– Хочешь? – спрашивает одними губами.


– Обойдусь, – рассеянно отвечает Ракеш, но всё ещё держит край покрывала.


– А вот я бы не отказался…


В животе действительно пусто. А Ракеш почему-то вдруг вспыхивает как заря перед ветреным днём и отпускает край одеяла, вскакивает со стула, задев и уронив книгу на пол. О чём он подумал?!


– Я про еду… – пытается оправдаться Сунил, – человеческую… то есть…


И вдруг вновь слышит топот, но уже в коридоре. Дверь в каюту резко распахивается, и вместе с ней внутрь врывается кто-то, закутанный в синий плащ.


– Господин! Гончие! – голова в капюшоне резко поворачивается к Сунилу, и становится видно зелёные искрящиеся глаза с вертикальным зрачком. – Всё из-за него!


– Не кричи, – обрывает слугу Ракеш. – Что случилось?


Ману захлопывает дверь, приваливается к ней спиной – и капюшон, задев скулу, размазывает кровь, сочащуюся из свежего пореза у подбородка. Он больше не смотрит на Сунила.


– Господин, к парому пришвартовался баркас, с него сошли люди в зелёных плащах. Их встретил старпом. Я же говорил, что что-то заподозрил, когда увидел этого…


Снова взгляд, но очень короткий. А Ракеш глубоко вдыхает и выдыхает.


– Ты уверен, что они за нами?


– А за кем ещё, господин!? И у главного сканирующий медальон, он сразу понял, кто я… пришлось бежать через трюм. Сейчас они немного заняты пожаром, но скоро будут здесь!


Кивнув, Ракеш поднимает с пола книгу, бросает в кожаный мешок, Ману распахивает дверь… а Сунил скатывается с кровати.


– Я с вами!


– Нет! – красные глаза пылают ярче заката в маленьком круглом окне. – Тебе они не сделают ничего, возвращайся! Живи обычной жизнью… Что ты… делаешь?


Не теряя времени, Сунил разворачивает найденный у подушки свёрток с сухой, но до ужаса грязной одеждой. Бинты врезаются в живот и под рёбра, заставляя дышать через раз, но, пожалуй, он ещё ни никогда в жизни не натягивал брюки так быстро. Обуваться времени нет, а рубашка уже накинута на плечи. Хватая Ракеша за запястье, Сунил выскакивает в коридор, едва не налетев на Ману.


– Куда?


– Тц… за мной!


Он направляется не к широкой лестнице в ближайшем конце коридора, а в противоположенную сторону. Туда, где сквозь доски пола начинает всё сильнее просачиваться чёрные дым. Вдруг прямо навстречу из каюты выскакивает мужчина с вытаращенными рыбьими глазами, в одной штанине, и тут же – с другой стороны, юная девушка сразу с двумя мешками. Сначала она кидается за ними следом, но когда Сунил второй раз оборачивается, то видит удаляющуюся спину. Сверху доносится громкий детский плач, за ним ругань – мужская вперемешку с женской. И вдруг – тяжёлый топот за спиной. Но Ману уже взлетает на круто уходящую вверх узкую лестницу, толкает люк, выпрыгивает наружу и тут же нетерпеливо тянет руку вниз. Сунил подталкивает Ракеша вперёд, оборачивается и неожиданно встречается взглядом с выскочившим из-за угла верзилой. В его руке меч. В голову не приходит ничего лучше, чем лягнуть того в рожу, для верности схватившись руками за ступеньки. И едва не съехать по ним. Но за шкирку уже ловят и буквально вытаскивают на свежий воздух. В лицо летят пресные брызги, а Ману роняет на захлопнутый люк связанные и сложенные в штабеля бочки. Одна разбивается, выплёскивая содержимое наружу, и ветер тут же уносит крепкий запах алкоголя.


Паника. Видимо пожар поднялся наверх совсем рядом, горят закреплённые прямо посреди огромной палубы ящики, бочки. Мечутся люди. Но здесь, у борта, почти тихо и темно. Только оранжево-красный закат пылает вдали, словно свежая рана.


И вдруг из-за привязанных лодок выскакивают сразу пять человек. Рука Ману тут же вспыхивает, словно предварительно облитая маслом, но на него кидают какую-то тонкую сеть, сверкнувшую зелёными искрами – такими же, что и плащи на этих пятерых.


– Не дёргайтесь, иначе хуже будет!


Вторая сеть летит на Ракеша, выбежавшего вперёд. Сунил хватается за просторную ткань кафтана на его спине, дёргает на себя и назад… и чувствует ледяное прикосновение нитей к лицу, липнущих, словно паутина, но не желающих так же просто порваться. И видит занесённый и уже падающий сверху меч – пытается отступить, закрывшись руками, но широкое лезвие врезается в натянутую между ними сеть, не рвёт и не режет её, а заставляет Сунила упасть на колени. Меч же, выбив щепки из деревянного пола, уже дёргается вверх. И врезается в плечо. Кажется, что сталь прогрызла плоть, но Сунил отбрасывает на спину – сеть опять оказалась крепче.


Сверху нависает встревоженное лицо Ракеша, он хватается за нити – и тут же отдергивает пальцы, разбрызгивая капли крови. Но сжимает зубы и снова тянется к ним.


А над его головой уже заносится меч.


Сунил успевает только оттолкнуться, сбивая Ракеша с ног. Щепки рассекают кожу возле глаза. Совсем рядом уже три пары кованных сапог – получив одним в живот, Сунил отлетает, сгибаясь пополам и хватая холодный воздух ртом.


– Забей на него, лови последнего!


– Почему их трое? Сетки-то две взяли…


Мутная пелена мешает смотреть, но огонь всё ближе, из-за него доносятся крики и плач, но по эту сторону всё ещё удивительно тихо. Обменявшись парой фраз, пятеро воинов обступают Ракеша, пятящегося к краю парома. Там, прямо за ним, покачивается на волнах какое-то судно… на его борту огромная клетка. Отблески пожара играют на металлических прутьях и на нитях сетки – для Сунила невесомой, но придавившей Ману к палубе словно сделанной даже не из чугуна, а осмия или вольфрама. Одно прикосновение к ней заставило руки Ракеша кровоточить, слуга же его превратился в бесполезную кучу дерьма… но иного выхода нет. Если не помочь ему – всё кончится быстро и плохо. Поэтому едва горящие от удара внутренности хоть немного успокаиваются, Сунил поднимается на колени и, помогая себе руками, бросается к Ману.


Тот лежит на боку и почти не дышит.


Нити сети не просто приклеились к его коже, они словно вросли в неё. Но за них можно ухватиться там, где одежда. И пусть этот рывок заставляет саубха зарычать от боли, а в руках Сунила остаётся ощущение, словно он вырвал из земли сорняк с очень длинными корнями – тот уже вскакивает и не оглядываясь бежит. Бежит к Ракешу. Воины в тускло искрящихся зелёным плащах отскакивают в стороны, и вот он уже обхватывает своего господина и толкает дальше, к борту…


– А ну стоять!


Сунил чувствует холодное прикосновение к шее. У него не осталось сил, чтобы даже просто встать. Повязка давит на рёбра, в голове гудит, а внутренности плавятся от невыносимого жара, да ещё и эта прилипшая сеть словно вытягивает из него последние крохи энергии. И всё же он поднимает голову.


– Хотя, можете прыгать, если вам плевать, что будет с вашим товарищем.


Самодовольный голос принадлежит крупному, бородатому мужику. На нём нет плаща, но на груди висит медальон. Знакомый. В потёртой оправе и голубыми искорками не по центру, а словно сместившимися к левому краю. Козёл-антиквар таки продал его… Сунил упирается в пол рукой, чтобы не упасть, и замечает, что Ракеш схватился за какой-то столбик и не даёт слуге столкнуть себя в воду. Ну что ж они медлят? Пожар вон уже начинает стихать, слышно, как совсем рядом плещут воду – ещё немного и сюда сбегутся люди. Или подгонят лодки и уйти по воде уже не выйдет… Хотя может он плавать не умеет?


Сунил улыбается.


Но мордастому бородачу это не видно. Он держит меч у его шеи и пристально следит за беглецами.


– Вот так. Тихо и спокойно отойдите от края…


– Эй, Ракеш! – бросает Сунил, и меч в руке бородача дёргается и заставляет вздрогнуть от пореза. Но он вновь растягивает губы в ухмылке. – Ты выйдешь за меня замуж?


– Ты… идиот? – спрашивает существо с неземными глазами.


И, кажется, с ним солидарны и «гончие». По крайней мере, они косятся на Сунила, хоть и выражений лиц не разглядеть. Но сил он уже скопил достаточно, чтобы резко выпрямить ноги, позволяя острой стали пройти возле самого уха, оставляя ещё один неглубокий порез на его теле, и ударить по сжимающей меч руке. Выбить оружие не удаётся, приходится обхватить массивный кулак и заставить развернуть острую сталь.


– Я – человек.


– Так вот почему сеть на тебя не подействовала… – шипит мордастый, задирая подбородок подальше от кончика лезвия. Он тужится изо всех сил, но Сунил согласен скорее сдохнуть на месте, чем отпустить его сейчас. – Ты сумасшедший?.. Так рисковать ради какого-то отродья?!


Чужие короткие волосы колют подбородок. Сунил выглядывает из-за крупной головы, обнимая противного потного мужика и до хруста в пальцах продолжая сжимать его кулак. Но смотрит он только на Ракеша.


– Да прыгай же ты! Я сразу за вами!


Может, хватка Ракеша слабеет, а может, к Ману окончательно возвращаются силы – но они оба вдруг исчезают за краем борта с громким плеском. Кто-то из воинов в плащах бросается в воду следом, но только один. Остальные просто подбегают и тупо смотрят вниз. Сунил готов поспорить, что они не видят ничего, кроме чёрной глади.


Вдруг в живот врезается острый локоть. Новый взрыв боли. Даже на ногах устоять не удаётся. Его, уже упавшего, пинают ещё несколько раз, откуда-то издалека доносятся крики, кому-то куда-то надо бежать, чего-то хватать… но от него уже ничего не зависит.

Как думаешь, сколько мне лет?

***


В камере сыро. Так сыро, что несчастную тряпку, брошенную на гнилую солому, можно выжимать и умываться скопившейся влагой. Правда, предварительно лучше перестать дышать и уговорить себя не обращать внимания на некоторую склизкость и липкость этой штуки. Но в целом всё не так уж и плохо. Конечно, первую неделю пришлось нелегко – всё тело болело, а разум рвался на куски. Ему не давали спать, его били, даже грозили запытать до смерти, но назначенный коллегией адвокатов человек сумел доказать дохляку-следователю с длинной куриной шеей, что его подзащитный был под действием чар. К тому же «гончие» подтвердили, что Сунил предложил одному из беглецов выйти за него замуж – а значит, помутился рассудком. Впрочем, сама попытка защитить демоническое отродье ничем иным, кроме помешательства, объяснить трудно. Конечно, бывали случаи, что люди слишком привязывались с питомцам-ганда, но у Сунила ситуация иная – все его знакомые из мастерской твердили, что тот был прилежным учеником, и лишь за несколько дней до инцидента начал пропадать по ночам и вести себя странно. Но никому, слава богам, не пришла в голову идея о связи Сунила с бандой контрабандистов, уже отправившейся на виселицу почти в полном составе. По крайней мере, низшее звено точно повесили, что до верхушки… адвокат сказал, что все слишком сильно заинтересованы этим делом, чтобы всерьёз заниматься парой сбежавших ганда и вставшим на их защиту человеком. Но от наказания это не спасло, так что Сунила судили и отправили за решётку.


С тех пор прошёл месяц.


И этот месяц обернулся для него сущей пыткой. Хуже сырости, холода и отстойной еды была скука. Хотя и еда в первое время доставила немало неудобств, но постепенно организм к ней привык.


И вот сегодня Сунил рисует на стене тридцатую чёрточку. Потом отходит к окну и тем же камнем с острым сколом начинает долбить строительный раствор возле толстого прута решётки. Долбится плохо. То ли мастерскую и правда строил какой-то неуч, или за возведением тюрьмы следили особенно тщательно, но с тех пор, как он начал – а это было почти три недели назад – добился лишь того, что сломал два камня. И углубился в кладку стены на четверть пальца. В толщину.


– Эй, Райлаш, на выход.


Сунил так увлёкся, что за стуком не заметил прихода стражника – но вот тот стоит прямо за решёткой, и кажется, что до шумной возни заключенного у окна, как и до самого Сунила, ему нет никакого дела. А Сунил рад, практически счастлив. Опять пришёл следователь! А значит, можно будет выйти отсюда хоть ненадолго и поговорить хоть с кем-то!


И вот обшарпанный коридор сменяет выложенная ровной плиткой комната… но в ней за деревянным столом сидит не задохлик с куриной шеей, а старуха.


– Лала?


– А ты оброс…


Сунил трогает свой колючий подбородок, усмехается. Ждёт, когда стражник снимет с рук колодки, и осторожно подходит.


– Как ты тут… Зачем? Не подумай только, я счастлив тебя видеть… но не совсем понимаю…


Старуха проводит ладонью по столу, потом поднимает её и оставляет на когда-то ровной деревянной поверхности небольшой круглый медальон с дефектным камнем.


– По словам Хейли, ты настаивал на том, что это твоё.


Да, было дело. Вообще он много чего говорил, когда его били. В том числе и о вещах, которые к делу вообще не относилось. Хотя, нет, вспомнил – они так сильно жаждали узнать, почему медальон среагировал на Сунила, что даже заказали алхимикам проверку его крови на чистоту. Но где могла об этом услышать старушка-комендантша из мастерской Инджина? Если только…


Если только она не одна из тех добропорядочных граждан, исподтишка следящих за соседями и докладывающих о них.


Но это же бред. Иначе Ракеша давно бы уже схватили. Конечно, сила его внушения после укуса сильна, но… Нет. Ведь медальон не реагирует на неё. Антиквар, всучивший старое украшение шефу гончих, ошибся или намеренно соврал, ведь камень в нём никогда не зачаровывали на поиск нечистых. Мама использовала его для определения дурных намерений у клиентов… хотя Сунилу говорила, что ей просто страшно ходить поздно в город. Но так или иначе медальон реагирует лишь на того, кого его хозяин сам счел бы врагом. Именно поэтому тот ошибочно сработал на Сунила. Видимо, узнав об этом, гончий разочаровался и вернул украшение антиквару…


Но, всё равно, как об этом узнала Лала?


Старушка, не дождавшись ответа, вновь накрывает блестящую вещицу ладонью, потом снова убирает её – и рядом с медальоном теперь остаётся небольшой пузырёк.


– Ты должен выпить это сегодня.


– Что это?


– Яд.


Хорошая шутка. Сунил тянется к пузырьку, но берёт медальон, потом косится на старушку. Ничего, никакой реакции от дефектного камня. Обернувшись к застывшему у двери стражу, Сунил только сейчас замечает небольшое покраснение на его шее прямо под ухом. Укус? Так вот почему старуха говорит так свободно… и вот почему её вообще пустили сюда.


– Ты в… видела его?


Лала прикрывает глаза. И совсем чуть-чуть, почти незаметно улыбается.


– Как он? Это он тебя заставил сюда прийти?


Склоняет голову к плечу.


– Когда-то я была у них экономкой.


– Когда? Расскажи мне… всё.


Она не успевает ответить. Укушенный страж вдруг открывает дверь, выглядывает в коридор и тут же закрывает обратно.


– Заканчивайте, – велит он. – Смена возвращается.


Старушка кивает и поднимается со стула. Сунил пытается ухватить её за длинный рукав, но замирает, так и не коснувшись. Правильно. Ракеш расскажет сам, если захочет. Сейчас главное, что тот в порядке… и что вернулся за ним. Правда, почему именно яд? Разве нельзя… ну, скажем, разнести стену тюрьмы? Выходящей окнами, кстати, прямо на рынок? Или… ну, велеть укушенному просто вывести его наружу?..


Дорога по коридору обратно в камеру в этот раз кажется слишком короткой.


– Я вызову вечером врача, – вдруг заявляет страж, пропуская Сунила за дверь. – Он должен будет подтвердить твою смерть, так что выпей побыстрее.


– А это точно сработает?


– Не знаю, – равнодушно тот отвечает и запирает следом замок.


Сунил греет пузырёк в руке. Раскатывает между ладоней, смотрит на белесый порошок внутри так и эдак. Не искрится, не сверкает… не зачарован? А что, если это и правда отрава? Но в кармане лежит медальон. Как только Сунил коснулся его, вновь стал полноценным хозяином – но камень так ни разу и не сработал.


Ладно… к чему медлить?


Скрутив крышку, бросив последний взгляд на выцарапанные на стене неровные линии и на невыдолбленную выемку у решётки, Сунил опрокидывает пузырёк в рот. Горечь тут же въедается в нёбо, царапает горло, слёзы градом брызгают из глаз, и наружу вырывается дикий кашель. Он падает. Рука поскальзывается на кровавых брызгах. Пол врезается в лоб. Но сгустившаяся темнота отказывается сразу полностью завладеть сознанием – и Сунил чувствует удушье. Его продолжает сотрясать кашель, и вместе с ним, кажется, выхаркиваются куски легких и горла. Но вот где-то далеко раздаётся громкий лязг – и это последнее, что слышит Сунил.


***


Цокот копыт. Шуршание мягкой ткани. Неудобная, слишком твёрдая подушка. Навязчивая муха уже в который раз пытается сесть на лицо – Сунил отмахивается от неё и слышит тихий смех. Совсем не женский, но такой приятный, почти мелодичный, что хочется окунуться в него целиком…


– Господин, – неожиданно вклинивается резкий и недовольный, но уже знакомый голос. – Мы приближаемся к переправе.


– Хорошо, – отзывается Ракеш.


И Сунил чувствует его тёплую ладонь на своём лице. Пальцы зарываются в отросшую чёлку, зачёсывают её на макушку, перебирают. Приоткрыв глаза совсем немного, Сунил видит острый подбородок и какую-то слишком большую шляпу на голове Ракеша. Точнее женскую шляпку. С неровными широкими полями и сеточкой, закрывшей верхнюю половину лица.


– Так ты выйдешь за меня? – спрашивает, вновь закрыв глаза.


Пальцы в волосах замирают.


– Я? За тебя? – голос Ракеша звенит. – Деревенского босяка?


Кажется, он знает о нём больше, чем Сунил говорил сам. От Лалы?


– Считаешь меня недостойным?


Тишина. Ржание лошади. Цокот копыт становится громче. Деревянный настил? Мост?


– Тпру-у-у!


– Ваши документы, пожалуйста.


– Да, сейчас.


Колено под головой дрыгается, и Сунил вынужден сесть, сонно моргая и пытаясь рассмотреть, где он вообще. Верх кареты опущен не до конца, так что видно спину кучера, бескрайнее поле по ту сторону какой-то совсем узкой речушки и стоящего совсем рядом постового в чёрном шлеме, блестящем на солнце. Ещё один человек в такой же форме выглядывает из маленькой будки у моста. Следит за тем, как Ракеш, порывшись в блестящей диковинной чешуёй сумке, достаёт пачку бумажек. Часть из них – ассигнации. Взятка?..


– Куда направляетесь, миссис?


– В самое красивое место на земле, – мечтательно звенит голос Ракеша.


Он сделал его ещё тоньше и мягче, так что постовой, засмотревшись на якобы девушку, одетую в серебряное платье с пышным подолом и расшитое золотой нитью, на какое-то время будто бы каменеет. Впрочем, Сунил его понимает – этот голос и вид действительно могут зачаровать кого угодно.


– Добро пожаловать в империю, миссис и мистер Сен…


– Это пограничный пост? – спрашивает Сунил, когда мост остаётся уже позади.


Ракеш расправляет складки платья и совершенно неграциозно вдруг опирается локтем на подлокотник кресла, и подпирает голову кулаком.


– Нет. Уже сутки, как мы пересекли границу с Астрией, и это уже третий пост…


Он кажется недовольным. Или, скорее, скрывающим смущение за недовольством.


– У нас свадебное путешествие, миссис Сен?


Косится, и даже через плотную короткую вуаль заметно, как загораются алые глаза.


– Чем-то недоволен, человек?


– Нет-нет, – Сунил улыбается. – Но почему именно Астрия?


– Ходят слухи… что новый император покровительствует сильным ганда.


– Вот как. И что, собираешься заявиться во дворец?


Ракеш отрывает подбородок от кулака и даже приподнимает вуаль двумя пальцами, затянутыми в полупрозрачные перчатки. Смотрит он не то что бы удивлённо, скорее с жалостью.


– Я, конечно, понимаю, что ты не семи пядей во лбу… – произносит наконец, – но чтобы так?.. Нет, я же не самоубийца. Устроимся в Истерии, а там посмотрим, куда ветер подует.


Опять столица, значит.


Сунил сдвигается глубже на мягком сидении, откинув полы длинного фрака и чувствуя, как тот сдавливает плечи, пытается устроить голову на спинке двойного кресла удобнее. И всё равно ему кажется, что он не одет, а засунут в какой-то жёсткий футляр – ни руку поднять, ни повернуться толком. Да и высокий ворот рубашки трётся об щетину.


– И часто ты… переезжаешь?


– Достаточно, – пожимает одним плечом Ракеш. – Как думаешь, сколько мне лет?


– М-м-м… Шестнадцать? Семнадцать?


Кучер хмыкает. Ракеш бросает на его спину в синем плаще строгий взгляд, потом вздыхает и признаётся:


– Тридцать два.


Когда Сунил в ответ тоже пожимает плечами, правда двумя, то старается сделать это как можно равнодушней. Он счастлив. И вовсе не хочет случайно обидеть или задеть Ракеша. Тем более сейчас, когда тот так мил в этом пышном платье… и так уязвим. Это заметно по бледным губам, по натянувшейся коже скул, по слишком прямой спине и немного резким движениям. Но на самом деле Сунил удивлён. Дело даже не во внешности. Если не считать некоторых моментов, Ракеш и держит себя совсем не как старик-взрослый. Он пытается быть спокойным и холодным, но на самом деле импульсивен и чувствителен. Он ненавидит людей, но словно бы при этом наивно верит в них. Да и со своим слугой ведёт себя словно с другом.


Итак, значит, тридцать два…


– А ты хорошо сохранился.


– Ты так говоришь, словно это уже глубоко пожилой возраст, – фыркает, отпустив вуаль и отвернувшись.


Красно-жёлтая земля разлетается от колёс и копыт. По обе стороны от дороги тянутся зелёные поля и где-то там, на горизонте, темнеет лес.


Вдруг Ману цепляет вожжи за выступ рядом собой и оборачивается.


– Подай… подайте воды, пожалуйста.


Его лицо уже почти зажило, но глубокие следы от едкой сети останутся, наверное, навсегда. Словно клеймо. Теперь Ману больше нельзя назвать миловидным, но изумрудные глаза с вертикальным зрачком всё ещё смотрят на Сунила настороженно, и почему-то это совсем не беспокоит, скорее наоборот. Этот человек… то есть, этот получеловек надёжен. Он всегда будет оберегать своего господина не смотря на его привязанности и прихоти. Ведь Сунил… да, Сунил же вполне мог оказаться лишь расчетливым негодяем, задумавшим втереться в доверие, а потом продать редкого ганда-альбиноса кому подороже.


Хорошо, что Сунил не такой.


Протягивая стальную фляжку, взятую у Ракеша, он улыбается. Ману щурится в ответ, но лишь поджимает губы.


– Радуйся, человек, – медленно проговаривает он, отхлебнув. – Вот вернутся демоны с Чёрного континента, мир перевернётся с ног на голову, но не бойся, господин тебя защитит.


– Ты веришь в эту сказку?


Ману делает ещё несколько размерянных глотков, бросает взгляд на прямую дорогу, и возвращает флягу.


– Сказку? – переспрашивает так, словно долго думал, правильно ли расслышал это слово. – Человек, у любой сказки где-то есть правдивое начало. Разве ты не знал?


Не знал. Не думал об этом. Но если так посудить, произошедшее с ним разве не сказка? Правда, что считать сказкой, а что страшилкой, несколько отличается у людей и ганда. Но ему всё равно. Что будет – то будет. Империя, демоны или простая размерянная жизнь – он готов к любому исходу, если красноглазое чудо останется рядом.


– Ракеш, как думаешь, сколько в империи стоит обучение на инженера?


– Ты хочешь учиться? – отрывает тот взгляд от зелёного поля с красными цветами, смазавшимися в одну бесконечную ленту.


– Ну да… и мне, как обычно, нужны деньги…


Сунил улыбается, Ракеш же вздыхает.


– Только не связывайся больше с контрабандистами, ладно?


~fin~


______________________________________________________________________


Примечание:


А вы знаете, что только что прочитали ту же книгу, что и Джитендра?)

https://ficbook.net/readfic/6619937


Но прежде, чем переходить по ссылке, не забудьте поставить лайк и оставить комментарий!)

Страница книги Два укуса по цене одного в интернете