# Чёртово наследство

Малина

Страница книги <https://1.selflib.me/chertovo_nasledstvo>

Глава 1 Не ждала - не гадала

Солнце уже село, но его лучи из-за горизонта еще красили нежным светом легкие перистые облака и отражались в верхнем окне древней сторожевой башни, видневшейся за дальним перелеском, так что казалось, там до сих пор горит огонь. Наверху, в розово-голубой высоте, четко обозначился черный стремительный силуэт ласточки. Стоило отвести глаза, и он тут же исчез.

Из лесного овражка понемногу, как тонкая серая паутина, потянулся туман, окно на башне мигнуло раз, другой, и погасло. Серый шпиль на ветхом кирпичном основании расплылся, зеленые верхушки деревьев сомкнулись, как будто лес окончательно поглотил и башню, и замок, который она венчала.

День закончился.

Ленка еще раз окинула глазом всю эту красоту, вытерла нос пятерней, оставив на лице черную земляную полосу, и чуть ли не на карачках выползла наконец с огорода.

Затяжные дожди, превратившие овощные грядки в хлюпкое и чавкающее месиво, стали Ленкиной головной болью. Лук полег и скрылся в стройных рядах сорняков, гниющая картошка безмолвно вопияла о помощи, листья капусты покрылись мерзкими серыми слизняками, прекрасно отражая состояние Ленкиной души в целом и ее мнение о своей жизни в частности.

Но ее моральные муки не имели никакого значения, урожай надо было спасать, иначе зимой тут точно от голода коньки отбросишь.

Хутор, на котором обитала хозяйка усадьбы, был самым затрапезным местом на свете. Четыре двора, в которых жили сплошь нищие неудачники, неизвестно как дотягивающие каждый год до весенней оттепели, скорбно тянули к затуманившемуся сумеречному небу коньки крыш. В огородах крапива воевала с лебедой, сдаваясь тем не менее под натиском лопухов, у сроду некрашеных крылец сидели тощие мрачные собаки, переглядываясь с такими же удрученными кошками, а из Ганькиной избы, как обычно под вечер, растекался по туманным ложбинам и темным рощицам таинственный и сладкий аромат самогона.

На этот призыв, как мухи на мед, подтягивались немногие жители хуторка, а так же расположенной за оврагом деревеньки Пивнички. Название деревни было говорящим и само по себе не оставляло обитателям никакой свободы выбора. Стало быть, опять будут до утра орать за плетнями всякую гадость, а скандальная Ганька учинит дебош и до первых петухов будет что-то визгливо верещать на безответных собутыльников.

Ленка к соседке не ходила, самогон не пила, мужиков к себе не таскала, жила одна, держала кур, огород и трехногого кота Барсика, которому в прошлом году оторвало лапу капканом. Соседи обходили ее с брезгливым презрением, занимать деньги уже и не пытались, поняв, что толку с этого не будет. Хотя многие одинокие мужеска полу и покушались на ее семнадцать лет, пшеничную косу, синие глаза да широкую грудную клетку, но, получив пару раз кто тяпкой, кто коромыслом, определили ее как малахольную и больше своими красными мордами над забором не маячили.

Ленка и сама не знала, с чего она так переборчива. Не с медведем же жить, пора подошла, а в одиночку волочь все хозяйство – то еще удовольствие. Бабушка виновата, точно она, царствие ей небесное, бабушка да ее книжки. Она ее с детства растила, она приучила читать, а там уже Ленка сама не остановилась, пока не перелистала все стоящие в углу на высоких полках толстые, серые и черные, с серебряными вензелями тома, пахнущие пылью и старой бумагой.

Сама бабушка безропотно волокла бремя селянского хозяйства от рассвета до заката, пряталась от пьяного и злого мужа с внучкой по чердакам и сеновалам, и лишь однажды показала Ленке маленькую, с ладонь, картинку, на которой, загадочная и прекрасная, улыбалась девушка с цветами в золотых локонах, одетая в дорогое шельветовое платье и с браслетами на руках, указывающих на не самое простое происхождение.

- Это я, - сказала она, и тринадцатилетняя внучка полночи проломала себе голову, пытаясь понять, как же можно было заставить судьбу сделать такую загогулину.

Ни до чего не додумалась.

И бабушка ничего не объяснила, просто жила и просто умерла как-то зимней ночью от остановки сердца. Надорвалась.

От нее остались пахнущие старой бумагой книги, где рассказывалось про замки, чудеса, отважных кавалеров и прекрасных дам, и картинка с ладонь величиной.

От деда-алкоголика не осталось ничего. Всего лишь два месяца спустя, не вытребовав у Ганьки самогона в долг, он потащился по мартовской оттепели через реку в Пивнички и провалился под лед.

Была ночь, и наутро нашли лишь косые следы, похожие на черные лунки, и пролом во льду. А через день речка вскрылась, и того не стало.

А кто были Ленкины родители, вообще оставалось тайной, покрытой мраком. Ходил какой-то смутный слух, распускаемый все той же сплетницей соседкой, что мамаша ейная еще по малолетству сбежала с хутора с заезжим цыганом, а потом подалась то ли в бродячий цирк, то ли в каменоломню за воровство, то ли вообще на край света, в саму Эгертину, о которой никто толком не знал, потому что дотуда никто не доезжал и тем более не возвращался.

Ленка ничему этому, как и остальному, выходившему из-под злых языков, не верила. Ни в то, что мать сбежала (иначе как передала дочь родителям?), ни в то, что с цыганом (а откуда у Ленки золотые волосы да синие глаза?), ни в Эгертину, потому что это вообще мифическая страна, ее ни на одной карте нет.

Бабушка на вопрос о родителях отвечала коротко: «Нету». Вот так, нетопырь принес или в лесу под ракитой нашли, гадай сама. По детству Ленка и гадала, сидя у старого колодца и пялясь на дальние развалины замка. От нечего делать придумывала себе, кто там живет да какие происходят чудеса в этом богом забытом месте. То ей чудился златоперый дракон, сверкающей змеей летящий под облаками прямо в чердачное окно, то казалось, что доносится оттуда лязг железа и пение трубы, то слышались дивные звуки гитары, которыми воздыхатель пытался выманить на балкон свою молодую прекрасную даму…

С колодца ее обычно прогоняла соседка Лучезара, которая, в отличие от дамы, была далеко не молода и очень далеко не прекрасна. Тряся белыми свалявшимися лохмами, она швыдко ковыляла к любой замеченной особи, грозно крича издалека: «Стой, такой-сякой! Похмели бабушку!». Была она прилипчива, как слепень, и все окружающие бросались врассыпную, лишь бы не оказаться в поле ее зрения. Ленка тоже стремглав кидалась на траву и, оттопырив зад, ловко и стремительно уползала в лопухи, чтобы оттуда поглазеть на серую крышу башни еще хоть чуть-чуть.

А потом и мечтать стало некогда.

Сколько бы ни работала, а весь деревенский труд все одно не переделаешь. Раз в неделю девушка, собрав снесенные курами и сбереженные в погребе яйца в большую корзину, ездила продавать их в город. Из Пивничек ее подвозил дядька Прокоп, занимавшийся той же нехитрой коммерцией. У него была смирная серая лошадка, крепкая телега и голубая мечта – купить любимой дочке «фортепьяну». Дочь его, шустрая Ксютка, интереса к музыке не проявляла, а тянулась больше к семечкам и щербатозубому Пашку, но к мечте отца относилась с уважением. Ленка каждый раз сдавала «на фортепьяну» мелкую денежку.

Завтра как раз и должен был отправиться в путь яично-фортепьянный обоз. Яйца уже лежали сложенные в корзине, также, «для сортименту», планировались штуки три кабачков и фунта четыре огурчиков.

Заперев  на ночь курятник, Ленка со скрипом выпрямила исстрадавшуюся спину, чуть не снеся рикошетом росший там же подсолнух, вяло отодрала черно-золотую шляпку, на которую уже успели покуситься жившие за обналичником воробьи, и кинула пару ядрышек в рот.

Спать. Упасть на что-нибудь ровное и желательно мягкое.

Впрочем, не до жиру, просто – упасть.

И вот на этой-то сладостной мысли она его и услышала.

Сначала Ленка не поняла – то ли собака скулит, прибил кто-то, то ли пьяного возле забора оставило вдохновение и он сейчас ползает на карачках, его ищет. Хотя нет, откуда там пьяному быть – из леса, что ли, выполз?

Стон был таким тихим, что, если бы она не стояла сейчас у курятника, который строился на самом отшибе, никто бы этого мужика не увидел и не нашел. Да и сама Ленка, говоря по чести, с десяток вздохов соизмеряла возможности своих подгибающихся от усталости ног с сомнительной радостью обнаружить за забором очередного Ганькиного клиента. Но человеческое начало в ней все же победило и, проклиная себя за мягкосердечие, девушка потащилась на звуки, которые к тому времени почти стихли.

Стихли они, кстати, совсем не вовремя, и Ленка обшарила все заросли, пока по следу на примятой траве не обнаружила наконец причину и источник звука.

«Не наш», - вот первое, что она поняла, разглядев черные штаны, заправленные в щегольские сапоги из кожи с набойками в виде звездочек. Но лишь когда она тронула мужика за плечо и он безвольно перевернулся, явив миру бледное лицо, длинные черные волосы и татуировку в виде змеи на левой щеке, Ленка поняла, что на этот раз вляпалась.

А поняв, с придушенным визгом отскочила от находки на пару шагов, тут же сама себе зажав рот обеими руками.

Колдун!..

М-мать его за ногу!..

И еще несколько широко известных и употребляемых выражений пронеслось в невезучей Ленкиной голове, пока она, лихорадочно сдавая задом, путалась в прошлогодних бодылях вперемешку со свежевыросшей полынью. Та с готовностью смыкала зеленые верхушки, укрывая от глаз всю картину преступления. В итоге, пропахав пятой точкой полынь и вывалившись из нее прямиком к забору, девушке пришлось остановиться и начать соображать.

Колдунов, как общеизвестно, в природе не существовало. Об этом весьма строго и в доступной форме оповещал специальный королевский указ, который дважды в год вывешивали и выкрикивали по всем площадям Околоморья, не обходя своим вниманием даже Пивнички. Ну, конечно, все знали, что так было не всегда, что когда-то их родная сторона просто осаждалась разными темными волшебными силами, без которых и коровы не доились, и репа не росла, и даже дитю новорожденному никакого здоровья не было, если ведьме или колдуну денежкой не поклонишься.

Жизни от них не было, свободы, равенства и братства – тем более. Даже королей на трон родной отчизны садили исключительно магики да магички, выбирая поленивее да потрусливее, чтобы сподручней было народ обирать. Но не далее как лет сорок назад пришел конец проклятому рабству – нынешний король Кудеяр Первый, красавец наш черноокий, чернобровый (когда-то, видимо, был), сверг свежепосаженного короля и объявил колдунам да ведьмам войну до последнего своего вздоха, который, вопреки ожиданиям, так и не наступил.

Воевал он весьма успешно, бил врага без устали, казнил без продыху, и воцарился в итоге во всем Околоморье мир свободного труда и воли, безо всяких чудес. А ежели где эти чудеса каким-либо способом коварно просочатся, то нужно нестись со всех ног за всей королевской конницей, всей королевской ратью и сдавать шпиона властям. А не сдашь – не обессудь, свобода да благоденствие дорогого стоят, им какую-то селянскую девку раздавить – раз плюнуть.

Кстати, и замок за лесом не просто так торчал, а являлся последним оплотом ведьм, полем решающей битвы. Ленкин дед-пьяница участвовал в этот сражении и иногда, в сильном хмелю, хвастался былыми подвигами. Правда, подробностей в его воспоминаниях почти никогда не было, разве что запомнилась байка о том, как дед сотоварищи выломали из замковой церкви старинный орган и потом обложили им конюшню, чтобы спалить лошадей. На робкий вопрос Ленки – зачем? – ей был дан подзатыльник и пояснение:

- Дак ведьмины же коняки! Вдруг они бесом одержимые!

Бабушка в таких случаях морщилась и уходила в огород. Животных она любила, не могла сама свернуть голову курице и наверняка переживала за бездарно спаленную скотину, которая еще могла послужить людям.

И вот теперь воплощение зла, коварства и вообще того, чего нет и быть не может, валялось в бессознательном состоянии на задах Ленкиного хутора.

Мысли в ее голове скакали, как блохи.

Вообще их тему можно было уподобить простому гаданию на ромашке – Заорать? Не заорать? Потом ромашка обросла новыми мысленными лепестками – Убили? Не убили? Звать народ? Отползать молча? Добить лопатой? Отволочь в избу?

На последней мысли Ленка поперхнулась и присмотрелась к бесчувственному колдуну повнимательнее.

Бледный. Молодой (откуда, кстати? Их же сорок лет назад перебили всех?). Черный плащ, рубаха, некогда бывшая белой, а теперь зеленая от травы и красная от крови. Значит, не в обморок брякнулся, Ленки убоявшись, а получил где-то ранение. Не иначе дите новорожденное пытался из люльки стащить, да мужики вилами проткнули.

Змейка на щеке завораживала и переливалась как живая. Того и гляди, цапнет, стоит только руку протянуть. А рука сама собой так и тянется…

Цап!..

Колдун резко открыл черные, глухие, как зрачки на всю радужку, глаза, и молниеносно схватил Ленку за запястье. От неожиданности она дернулась, а потом забилась, как пойманная на крючок рыба, пытаясь вырваться на волю и драпануть со всех пяток с диким визгом. Но освободиться было невозможно, так что и визг сам собой как-то увял, не родившись, и единственное, на что хуторчанка оказалась способна – это придушенное хрипение. Да и то оборвалось, когда она услышала, что колдун пытается ей сказать:

- Спрячь меня… Ради бабушки…

Ленка остановилась в изумлении.

- Чертовой? – уточнила она.

- Твоей…

На большее вражеского диверсанта не хватило. Весьма натурально закатив глаза, он выпустил наконец красное запястье девушки и шлепнулся в траву.

Ленка еще раз задумчиво оглядела набойки его сапог, раздумывая, не сходить ли все-таки за лопатой, но решение уже само собой родилось в ее вихрастой голове и укрепилось в горячем девичьем сердце. Бабушка – это, в конце концов, святое. Тем более, если она не узнает, какая существует связь между ее родственницей и этим недобитком, то не доживет до утра – лопнет от любопытства.

Приняв решение, девушка никогда уже его не меняла и не откладывала исполнение в долгий ящик. И сейчас она, отбросив нехорошие политические мысли, рьяно принялась решать хозяйственную часть вопроса – как бы так незаметно переволочь в свой двор тяжелое безжизненное тело, чтобы и следов не осталось, и соседи дурного не подумали?

Тут надо отметить, что построен был хутор довольно оригинально. Все его четыре избы смотрели окнами и дворами на четыре разные стороны света, будто не только обитатели, но и сами дома видеть друг друга не хотели. В центре этого четырехгранника находились спорные территории, где каждый хотел разбить огород, но против его начинания восставали остальные три избы. В результате народ приспособил территорию под помойку, да вездесущая Ганька по весне со скандалом садила там огурцы – не из любви к овощам, а исключительно по злобе душевной. Огурцы зарастали сорняками, чахли и жухли, зато Ганька могла с чистой совестью бродить по пустырю, заглядывая в чужие дворы в надежде поживиться новостями.

И вот сейчас эта ее привычка была бы исключительно некстати. Поэтому спасательной операции должна была предшествовать небольшая, но действенная пакость в Ленкином исполнении.

Главной гордостью Ганькиного двора были кролики. Обычные серые, ушастые, они были любимы и обожаемы, что не мешало противной тетке орать на них с утра до ночи за разные мелкие провинности – то дыру в полу прокопал, то на крольчиху не вовремя залез. Несмотря на беззаветную любовь хозяйки, кролики не понимали своего счастья и постоянно предпринимали попытки организовать побег. Это удавалось им почти каждый день – перегрызая прутья, подрывая полы, они мощным кавалерийским наскоком вырывались на свободу и разбегались по всему хутору. Ганька рвала и метала, а все окрестные пьяницы, подгоняемые ее воплями, носились в поисках пропажи, прекрасно зная, что пока ушастые злодеи не будут пойманы, пересчитаны и водворены на место, никто из любителей самогона не получит ни капли, даже за деньги и даже по спекулятивной цене.

Сейчас операция «Перехват» очень бы помогла. Но, судя по тиши да глади на соседкином дворе, кролики взяли выходной или время на размышление. Удрученные постоянными неудачами, они тихо жевали траву в своих клетках и, похоже, не собирались облегчать Ленке задачу. Поэтому злоумышленница, маскируясь за густыми зарослями черемухи, прокралась к дальней клетке, примыкающей к забору, и начала совершать подкоп.

Кролики с недоумением смотрели на нее круглыми глазами и помогать со своей стороны не собирались.

Перепачканная землей Ленка наконец завершила работу и попыталась выманить зверюшек погулять.

Не тут-то было!

Злокозненные твари, по-иному и не назовешь, сбились в кучу в дальнем углу, лезли друг другу на головы, но выходить к освободительнице отказывались наотрез. Поэтому пришлось, засунув по плечо руку в яму, схватить за ногу самого ближайшего и попытаться выгулять его принудительно.

Пойманный кролик отчаянно заверещал, рванулся, его собратья, выйдя из прострации, кинулись на выручку. Ленка в панике стала выбираться из клетки, чуть не застряла, кое-как освободилась и тут же была сметена и затоптана могучим ушастым полчищем, которое решило-таки использовать дыру по назначению.

Не успела преступница уползти обратно до своего забора, как все пространство, от леса до деревни, накрыл истеричный Ганькин визг:

- Кро-ли-ки!!!

На этот вопль соседи среагировали мгновенно: нырнули в избы и заперлись изнутри, а собравшиеся у плетня выпивохи судорожно дернулись и обреченно повесили буйны головы. Теперь ночь-полночь будут бродить по зарослям, отыскивая серых беглецов.

«Как бы они им отравы не подсыпали», - мелькнула у Ленки мысль, пока она, пригибаясь к земле и подняв плечи, мелкими перебежками неслась к месту залегания колдуна.

А колдун уже был ой как плох.

Его черные волосы казались похожими на свалявшуюся паклю, а змейка на щеке все больше напоминала барельеф на мраморной башне в столице – такой же белой, холодной и мертвой. Дыхания и пульса Ленка не нашла.

Секунду спасательница прикидывала,что же грозит ей большими неприятностями – живой колдун, найденный в ее избе, или он же мертвый, потом перестала гадать, и так же, скрючившись, припустила обратно к курятнику, где с зимы хранились санки, с которыми она ходила в лес по дрова.

Санки привыкли ездить исключительнопо снегу и перестраиваться не собирались. Погрузив на них тяжелого, как мешок с камнями, колдуна, Ленка попробовала сдвинуть транспорт с места и тут же почувствовала себя хилой лошадью, пытающейся в дождь затащить на глинистую горку телегу с солью. Лошадь, правда, не шипит сквозь зубы нецензурных слов, а так они вели себя одинаково – дергали неподъемный груз, упирались всеми имеющимися в наличии ногами, упрямо наклоняли головы и по граммулечке, по крошечке, но двигались вперед.

Ленка до того устала, что, когда с ничейного пустыря ей под ноги выскочил беглый кролик, она даже не подумала испугаться, что сейчас ее засекут соседи-звероловы, а просто схватила животное за уши и от всего сердца зашвырнула в сторону Ганькиной половины.

Кролик на бреющем полете пролетел локтя три и шмякнулся в сорняки. Судя по удаляющемуся колыханию травы, приземлился он удачно и жаркое его тушке сегодня не грозило.

Наконец-то грузовые перевозки подошли к концу, точнее, к Ленкиной калитке. Здесь уже было поспокойнее, потому что от соседей ее двор отделяла густая и высокая живая изгородь,  которую Ленка собственноручно высаживала, выбирая кусты позеленей да пораскидистей, чтобы кто попало не глазел на ее личную жизнь. Вот нежданно-негаданно и пригодилось.

Девушка с кряхтением вытащила тело колдуна из санок и на горбу поволокла к крыльцу. Слава богу, никого вокруг не было видно, и единственный, кто наблюдал за ее акробатическими упражнениями, был колченогий кот Барсик. Домашний любимец, оттопырив пушистый зад, точил когти об скамейку и взирал на Ленку с глубоким неодобрением.

- Вот только ляпни что-нибудь, прибью! – на полном серьезе пообещала хозяйка, пыхтя и отдуваясь.

Кот презрительно дернул спиной и отвернулся.

Но сейчас Ленке было не до кота. Она ввалилась в избу, дыша, как загнанная лошадь, и сгрузила наконец колдуна на лавку. Трясущейся рукой утерла испарину, заперла двери на засов, чтобы не заявился нежданный гость за солью или спичками, закрыла уже почти темные окошки занавесками и полезла на полку за свечкой. Потом, подумав, зажгла еще одну и наконец-то разглядела свой трофей.

Глава 2 Терпи, казак, атаманом будешь

Рубашку пришлось разрезать, хотя было жалко, такой тонкой материи у них в селе ни у кого не водилось. Плащ полетел в угол и здоровенной черной вороной повис на кадушке. Разобравшись с одеждой колдуна, Ленка оглядела рану и почувствовала, что опять покрывается потом, на этот раз – холодным.

С первого взгляда было понятно,  что версия о мстительных мужиках с вилами отпадает решительно и бесповоротно. А так же и прочая бытовуха вроде пьяной поножовщины в кабаке, несчастного случая на охоте и неосторожного обращения с колющими и режущими предметами.

Ленке и раньше приходилось видеть укусы зверей. Живущий в Пивничках дед Прохор рассказывал о встрече с дикой рысью, где от потери руки его спас только дубовый от пота и грязи кожух, но изодранное запястье осталось. Соседский мальчишка хвастался шрамом на ноге – дворовый кобель покусал (нечего было дразнить). Да как-то по весне нашли мужика, которого съел медведь, и именно Ленке выпала сомнительная честь первой обнаружить его останки в лесу, куда она отправилась за дровами.

Но это не было похоже даже на медведя.

Чтобы так разворотить бочину, неведомой твари нужно было иметь в пасти как минимум сотню зубов, причем, судя по разрывам, располагались они в два ряда. Кроме того, всё это были клыки изагибались они в разные стороны, как абордажные крючья, так что было непонятно, как вообще у этого зверя закрывается пасть. То, что она открывается, сомнений не вызывало – результат был налицо и был он ужасающим. Рана раскрылась, как огромный цветок с кровавыми лепестками, синюшными по краям, и что с ней делать, Ленка не имела ни малейшего понятия.

Колдун потерял много крови, продолжал ее терять, и было ясно, что вариант «помазать зеленкой и нормально» тут не пройдет. Поэтому его спасительница, в шоковом состоянии от увиденного, трясясь и чуть ли не икая, начала оказывать мужику первую и, не исключено, что уже и последнюю помощь.

Нашлась и горячая вода в чугунке, и старая стираная простынь, которую девушка решительно разодрала на бинты. После того, как она, шипя и содрогаясь, промыла колдуну то, что у него осталось от бока, пришлось лезть на верхнюю полку, где у Ленки лежали шелковые нитки и иголки, которыми она зимой вышивала петухов на полотенцах. Чуть не свалившись со шкатулкой с табуретки, Ленка еще несколько мгновений решала для себя идиотский вопрос: какого цвета нитки выбрать? В итоге остановилась на темно-синих, в цвет татуировки на щеке. Вздохнув-выдохнув, селянка наконец взялась за работу, штопая разрывы на боку привычным крестиком, как узоры на рушниках. То, что у нее получалось, было довольно красиво, но к медицине не имело ни малейшего отношения.

Когда тяжкий швейный труд перевалил за середину, дело усложнилось, так как колдун не нашел лучшего времени, чтобы прийти в себя и объявить об этом громким стоном. Рука Ленки сорвалась, она отпрянула в сторону, дернув при этом за нитки, что вызвало у мужика новый прилив голосовой активности.

- Слушай, ты не мог бы потише, а? –прошипела она, борясь одновременно с дурнотой и жалостью, - Не хватало еще, чтоб соседи подумали, что я к себе мужиков таскаю и творю с ними всякое…разное.

Колдун, хрипло дыша, повел на нее черным глазом, в котором мысли было не больше, чем в капустной кочерыжке.

- А можно подумать, ты сюда баб таскаешь, - ответил он и опять взвыл.

Ленка удивленно хмыкнула – надо же,еще и огрызается, гад такой! – и полезла под лавку за анестезией.

Конечно, как у любого здравомыслящего человека, была у нее бутылка народного средства от всех деревенских болезней, заткнутая прошлогодним кукурузным початком. Сама она его не употребляла, но держала на всякий случай, вот приблизительно на такой. Это как кусты у калитки – нет-нет, а вдруг как понадобятся!

Ленка окинула взглядом недошитое пространство и отмерила полную кружку самогона, после чего без лишних слов сунула ее парню под нос. Но, к ее удивлению, тот скривился и отвернул свою бледно-зеленую физиономию в сторону.

- Пей сама эту гадость, - прошипел они закашлялся.

Девушка с негодованием покрутила головой, обидевшись, что ее благие порывы так бесцеремонно отвергли, но настаивать не стала, а вместо этого ловко засунула в рот этому доморощенному мазохисту початок кукурузы и грозно предупредила:

- Не вздумай выплюнуть! Тут еще зашивать и зашивать, переполошишь весь хутор. Тебе-то что, взял да смылся, а мне до старости соседям объяснять, чем это я по ночам занимаюсь, что у меня стоны на все Околоморье. Еще вдохновится кто-нибудь, вообще не отвяжешься…

И, не давая себе передышки, взялась за работу. Правда, оказалось, что початок в этом случае – защита весьма слабая, и теперь сторонний человек запросто мог решить, что Ленка не только отлавливает под покровом ночной темноты мужиков, но и связывает их, затыкает рты и мучает самым ужасным способом. Поэтому, тяжко вздохнув, девушка набрала полные легкие воздуха и со всей дури заголосила длинную, тягучую песню о неразделенной любви. Там было куплетов пятнадцать, мотив – самый подходящий к случаю, так что воющего через початок колдуна вполне можно было принять за собаку, впавшую в лирическое настроение и подпевающую хозяйке. Ленка только надеялась, что никто не заявится поглазеть на  пьяную девчонку, которая голосит в обнимку с такой же пьяной собаченцией, раскачиваясь на лавке.

Слава богу, швы закончились раньше,чем песня, поэтому девушка закруглилась радостной скороговоркой: «Ну, короче, так у них ничерта и не получилось», и триумфально, с сочным чвяканьем, выдрала изгрызенный кукурузный початок из зубов колдуна.

- Все! – гордо объявила она.

Нелюдь поднял на нее замученные глаза, попытался вздохнуть, но не закончил это дело и потерял сознание.

Ленка с изнеможением расправила плечи и единым махом выхлебала приготовленную для пациента кружку. Потом, трагически кряхтя и потирая поясницу, убрала в комнатушке, смыла кровь с лавки, выполоскала руки и грязное от пыли и пота лицо, замочила в холодной воде обрывки рубашки, надеясь, что ее удастся-таки заштопать, и вернулась к лежащему в обмороке парню. Был он зелен и холоден, но дыхание слышалось ровное, сердце отчетливо билось, и вообще, похоже, обморок от боли и потери крови перешел в здоровый, укрепляющий сон. Селянка полюбовалась на свою работу, образовавшую на разодранном боку изысканный рисунок «Морозные узоры», и накрыла бедолагу одеялом. Ничего, до утра на лавке полежит, вот ему еще подушечка, а с утра уж она и супчику куриного сварит, и лечебной травки «кошачий хвост» закипятит, и расспросит наконец, кто его, болезного, так подрал и при чем тут ее бабушка…

С непривычки да устатку в голове у Ленки после анестезии слегка зашумело, и под воздействием этого шума она присела на лавку и с незнакомым доселе чувством начала рассматривать тонкие черты лица ведьмака. Тронула ледяные пальцы. А что, вдруг подумалось, может, и неспроста все… Ну и пускай, что колдун, на то женщине мозги и даны, чтобы из кого попало пригодного для жизни мужика воспитать… Вон, тетка Марюта из распоследнего алкаша такого плотника вырастила, все село нахвалиться не может…

А вдруг это вообще судьба? Парень-то красивый, а выздоровеет – еще красивей станет. Вот откроет завтра черные свои глаза, разглядит как следует спасительницу и полюбит изо всех сил. И женится из благодарности. И увезет с этого осточертевшего хутора в неведомые дали, в чудесные страны. И все с этого дня будет очень-очень хорошо…

Ленка пошла спать и, слушая в темноте ровное дыхание колдуна, уснула с ощущением наступающего чуда. Как перед праздником, когда искренне веришь, что вот он наступит, и все пойдет по-новому, совершенно иначе, хотя умом понимаешь, что взяться-то этому «иначе» неоткуда, а все равно веришь. Каждый год.

И проснулась она с этим же ощущением.

Увидела сквозь закрытые веки солнце, услышала, как поют птицы за окном, и поняла – не померещилось! Будет чудо! Обязательно будет! Только руку протяни.

Девушка подскочила к кровати, босиком пробежалась по нагретому солнцу полу к лавке, на которой лежал колдун, и увидела, что он умер.

Глава 3 Начинается

Хоронила она его ночью, в тех же кустах, где и нашла. Обрядила в заштопанную белую рубашку, плащ, закидала неприметный холм травой, чтобы кто попало не наткнулся, принесла на могилу маленький букетик золотоярки, набранный тут же, в лесу, села дома за стол и прорыдала всю ночь, не в силах остановиться. И непонятно, о чем и плакала-то. То ли о несбывшихся надеждах, то ли об утерянном чуде, то ли вообще, о дурацкой своей жизни, нескладной да невезучей. На память о колдуне осталось только большое серебряное кольцо, которое Ленка сняла у него с пальца левой руки. Для девушки оно было великовато, но рисунок на ободке, напоминавший то ли переплетение диковинных цветов, то ли драконов или змей, казался отзвуком того самого, несбывшегося, и Ленка просто не могла его выбросить.

Прошло два месяца. Несостоявшаяся невеста иногда еще вспоминала колдуна, но все произошедшее за ежедневными заботами как-то поистерлось, как серой пеленой подернулось, и казалось нереальным – то ли правда было, то ли сон такой дурацкий приснился. Сначала Ленка еще гадала – что все-таки произошло с парнем? Хотя, в общем-то, понятно – задурили подлые стариканы-ведьмаки ему голову, обучили гадкому своему ремеслу, да подбили вызвать какую-то тварь из самых глубин, куда даже боги не заглядывают. А тварь небось возьми да вырвись, да погрызла незадачливого хозяина и выбросила в пространство куда попало, прямо Ленке под забор. А учителя его, некроманты подлые, даже искать его не стали и на помощь не пришли. Пусть же этому бедняге вольно дышится в ихней небесной стране, нормальный он был мужик, никаким проклятьем не наградил, даром что она его иглой колола да кукурузу заставила грызть… В то, что душа парня продана в нижние пределы, девушка почему-то не верила.

А потом Ленка и об этом думать перестала. Только кольцо носила, уже по привычке, не снимая, на безымянном пальце левой руки. Как вдова.

Месяц урожайник всегда был для Ленки суматошным временем. Вроде вкалываешь на огороде всю весну и лето, пестуешь рассаду, полешь сорняки, рыхлишь, поливаешь, гоняешь гусениц, а потом бабочек, и все дождаться не можешь, когда ж овощ пойдет! И вот овощ наконец нагрянул, и тут же остается только жалеть о беспечных былых деньках, потому что с рассвета начинается битва со свалившимся на голову урожаем. Все это хозяйство надо собрать, а потом только и знай торчи день-деньской у пышащей жаром печки, и все надо варить, солить, резать, закрывать, мариновать, сушить, таскать в подпол бочки, вечером дотемна обтрясывать сливы и яблоки, чтобы на рассвете опять –резать, варить, и так по кругу. Иной раз, красной как рак и потной, как поп в бане, Ленке хотелось плюнуть в пол слюной и проклясть свое трудолюбие. Но потом как-то очень вовремя на ум приходила заманчивая картинка, как будет она сидеть зимой у теплой печки, кушать рассыпчатую картошечку с хрустящими огурцами, пить духовитый чаек, закусывать золотым яблочным вареньем и слушать, как под плетнем у Ганьки завывают от голода и мороза окрестные выпивохи, которые все лето провалялись под черемухой и не запаслись ни дровами, ни провиантом. И сразу становилось легче, и огурцы на грядках вызывали не тяжкий вздох, а веселую улыбку, а кабачки вообще истерический смех.

Это она о своем, о наболевшем. Шутки шутками,  конечно, но сегодняшняя история – это ни в какие ворота уже не лезет, только подружкам рассказывать, поcмеяться  вместе.

Жаль, подружек нет.

В общем, с утречка, пока не жарко, Ленка опять выволокла в огород две здоровые корзины – собирать то, что успело нарасти за ночь. Помидорки весело краснели гроздьями на кустах, обещая полновесный день каторжного труда на засолке. Огурцы загадочно прятались в ботве. Ленка забыла надеть на руки митенки, поэтому, шипя и почесываясь, полезла в самую гущу колючих плетей, высматривая зеленцы. И нашла там такой экземпляр, что в пору смеяться – дай бог, чтобы в корзину влез, такого одного на кадушку хватит. Покрутив головой и весело похмыкав, огородница решила проверить до кучи и кабачки. Минутки не прошло – как на заказ – держи! Кабачище отыскался такой здоровенный, что и в бочку не влезет, разве что соседей с ним гонять – вместо дубины. Ленка не придумала ничего умнее, чем взять в одну руку огурец, в другую – кабачок, и стоять посреди грядки огородным пугалом,сравнивать.

- Что, красавица, выбираешь? –раздался за спиной веселый голос, - Ишь ты, чего ваши девушки выращивают, нормальному мужику и подойти грустно!

Ленка с писком выронила овощедубины и обернулась. Над плетнем торчала незнакомая мужская улыбающаяся физиономия, белозубая и светловолосая. Остальное туловище, угадываемое сквозь колья, тоже заслуживало внимания. Если окрестным жителям Ленкина изгородь была в лучшем случае до носа, то этому улыбчивому доходила еле-еле до середины груди. Локти он положил на забор, и вниз свисали здоровенные ручищи, покрытые загаром и волосами.

Ленка, открыв рот, как завороженная уставилась на эти руки, потом разом, мучительно и необратимо, покраснела до ушей, и, не говоря ни слова, бросив на огороде и позорные овощи, и корзину, скачками умчалась в дом.

Там, отдышавшись, девушка привычно удивилась глупости своих поступков и разозлилась на себя. Молодец! Первый приличный парень попался с тех пор, как Ленка закончила-таки читать книжки, и что? Вместо того, чтобы повести крутым бедром, подмигнуть глазом и вообще всячески охомутать перспективного мужика, она трясла огурцами на огороде, скакала, как лягушка по кочкам, и вообще, наверняка произвела впечатление глухонемой дурочки. Ленка выглянула в окошко и со злобным удовлетворением убедилась в справедливости своих мыслей – белозубый нахал у забора отсутствовал, наверное, перекрестился и пошел искать других девиц, поумнее и с овощами помельче, чтобы не так страшно было подходить.

Зря она сетовала на судьбу. Как показало время, все в мире относительно. Ленка потом еще вспоминала последние спокойные часы своей жизни и поражалась, какие глупости ее тогда волновали – мужики, кабачки, варенье…

Вечером у Ганьки опять сбежали кролики. Ленка, доводя до ума яблочное повидло, не повела даже ухом, когда под окном прозвучал сначала отчаянный вопль, а потом дружный топот. Не останавливаясь, девушка разлила сладкое в приготовленные с лета берестяные бочонки, а там и рассол на огурцы закипел.

Толпа охотников за кроликами бегала кругами вокруг хутора, редея с каждым заходом, потому что народ постепенно отсеивался и заседал по кустам, надеясь в нужный момент вылезти и присоединиться к победителям. Один мужичонка даже облюбовал Ленкину живую изгородь, так что из окна ей были прекрасно видны торчащие из тщательно постриженных кустов грязные сапоги с дырявыми подметками. Хозяйкуидвора эта картина возмутила до глубины души, но отвлекаться сейчас было чревато – сливовый компот уже покрылся пеной и норовил сбежать из чугунка в какое-нибудь более прохладное место…

В общем, когда все запланированное было сварено, закатано и водворено в подвал, Ленка с немалым удивлением заметила, что уже и стемнело, и криков на соседском дворе более не слышно, и соседи уже расползлись по домам, а грязные подметки все еще торчат из ее кустов. Видно, мужик заранее расслабился и сейчас спит без задних ног, окуривая ее калитку перегаром.

Ленка с раздражением закинула на плечо пахнущее вареньем полотенце и широким шагом вышла из дома.

Подметки в кустах были ей знакомы, и это не утешало, даже наоборот. Всякий раз, встречая это подобие человека в Пивничках, девушка поражалась, до каких высот падения может дойти когда-то вполне приличный человек. Вроде и семья когда-то была, и на торговом флоте он служил, повидал мир… И имя было непростое, с разбегу и не выговоришь – Арандий, правда, все вокруг звали его просто Дюхля. Избенка Дюхлина была самая трухлявая во всех окрестностях, наполовину ушедшая в землю, даже дверь толком не закрывалась, а колотилась на ветру об разваленный косяк, как половик об забор. Кроме хозяина обитали здесь только мыши и тараканы, да и то набегами, чтобы удостовериться, что есть там по-прежнему нечего, и с горечью убраться восвояси. Пробавлялся Дюхля мелкими хозяйственными работами, за еду и питье. Причем  ближе ста локтей к дому подпускать его было опасно, и даже при чистке коровников домашняя скотина старалась держаться от него подальше, брезгливо морща нос. Пожалуй, только свиньи принимали его радушно, чувствуя своего, так как бани в Дюхлиной жизни не было в принципе, а полотенце и ушат он пропил.

И вот это-то счастье и валялось в Ленкиных кустах!

Ощущая всей душой, что ее золотая акация сейчас от вони потеряет все лепестки, а заодно и листья, девчонка тренированным наемническим жестом, не глядя, цапнула со скамьи коромысло, вылетела за калитку и с многообещающим рычанием раздвинула кусты над сапогами, собираясь двинуть в лоб гадкому мужичонке.

И замерла с занесенным над головой орудием возмездия.

Потому что никакого лба не было. И всей верхней половины тоже. От всего Дюхли остались только так возмущавшие Ленку ноги в сапогах.

Вздоха три-четыре она еще молчала, разглядывая окровавленный позвоночник в лохмах мяса, торчавший откуда-то из серых штанов, потом заметила рядом нижнюю челюсть  и наконец зашлась в истошном крике, на который сбежались не только соседи, жители Пивничек, но и пастух из ночного за две версты от села.

Потому что на том, что осталось от несчастного пьяницы, были явственно видны отпечатки зубов – клыки в два ряда, загнутые в разные стороны, как абордажные крючья…

Глава 4 Не виноватая я, он сам пришел

Поднятый с кровати староста Пивничек долго и недовольно скреб подбородок, рассматривая Дюхлины ноги и решая для себя две проблемы: первая – относится ли чертов хутор к его территории? И вторая –кого же объявить виновным в этом беспределе? Он с подозрением изучил трясущуюся физиономию свидетельницы, уделив особое внимание коромыслу, которое она до сих пор держала в руке, и грозно потребовал объяснений.

Горячечные откровения Ленки по поводу челюстей и крючьев, бродящих около ее забора, не внесли ясности, но то, что девушка настойчиво трясла непроспавшегося старосту сначала за край рубахи, а потом и за воротник, ему не понравилось, и виновного быстро нашли.

- Значится, так! – внушительно объявил он, с силой отдирая Ленкины пальцы уже от своего горла, - Ни за каким исправником в город посылать не надо, делать ему здесь нечего, потому что и так все ясно.

- Да? – удивилась девушка, выпуская старосту из рук. Тот воспользовался моментом и быстро, но с достоинством отбежал от нее шагов на десять.

- Да! – подтвердил он, - Никто тут никого не задрал, а имеет место типичный несчастный случай. Дюхля, находясь в состоянии тяжелого алкогольного опьянения, шел мимо кустов, поскользнулся и упал, а уж там колючие ветки разодрали его в клочья.

На робкий вопрос собравшихся жителей, где же эти самые клочья, староста впал в еще большее раздражение и заявил, что хозяева хутора сами должны знать, куда их непривязанные собаки уволакивают всякую падаль, а за глупые вопросы  можно и в морду схлопотать. После этих слов вокруг стало гораздо безлюднее, а довольный мужик поправил пояс и объявил свою волю:  Ленке предписывается кусты спилить, выплатить штраф за ложный вызов и разведение потенциально опасных растений, а если кому-то что-то не нравится, так ведь можно еще и про коромысло вспомнить и послать-таки в город за исправником. А уж в дознавальне Ленка и сама все расскажет – как догоняла, как загрызала, и с какими целями – личными или ради грабежа.

Девушка постояла немного, с возмущением глядя на старосту и открывая рот, как рыба на берегу, потому что слов у нее не находилось.

- А если оно еще кого загрызет?! – возопила она чуть ли не со слезами.

- В твоих интересах, чтобы не загрызло, - важно поднял палец староста, - некогда мне по лесам за медведями гоняться. Сама понимаешь – урожайник, работы невпроворот, людей от дела я отрывать не могу. Они и так еще мне новый амбар не достроили… А штраф принесешь завтра…ну, после обеда, так и быть. Двадцать кипеней возьму, по-соседски.

- Да вы чего, дядя Остай! – заорала Ленка уже в полном ужасе, - какие кипени! У меня всего богатства – пятьдесят беленьких, на серьги копила! Ну, может, еще пару рыжух соберу, но это и все!

- Ну прям, - засомневался староста, - хозяйство у тебя хорошее, крепкое, куры есть, в город чего-то возишь… опять же кольцо дорогое на пальце… Хотя, если совсем уж нет… - он повнимательней осмотрел ладную Ленкину фигурку, - тогда попозже к овину подходи, как все угомонятся. Посмотрим, может, и скошу чуток.

Девчонка непроизвольно отшатнулась, и староста стиснул зубы.

- Двадцать кипеней! – прошипел он,ткнув в ее сторону пальцем, - И кусты спили! Дура!

И ушел, гордо неся впереди объемистый живот.

Уже далеко за полночь Ленка пилила ножовкой раскидистые, усыпанные ароматными золотыми цветами ветки, и выла чуть ли не в голос от безысходности и несправедливости жизни.

Это что ж за судьбина у нее такая несчастливая, невезучая! И где теперь деньги брать? Староста мужик злопамятный, про долги никогда не забывает, придет через месяц и накинет проценты не только на свои кипени, но и на всех кур, и на сарай, и про налог вспомнит за бездетность… Или сдаст завтра в дознавальню, с него станется. Правда, что ли, к овину сходить?..

Ленка представила толстый старостин живот и зарыдала еще пуще. Ну какого черта она так разоралась возле этого Дюхли? Утащила бы в кусты да закопала потихоньку, благо, опыт уже есть… было бы у нее личное маленькое кладбище. Носила бы туда цветочки. Дюхли сроду б никто не хватился, подумали бы, что в лесу спьяну в овраг упал или в речку. А теперь все до кучи – и денег нет, и кусты жалко, и тварь где-то рядом бродит, облизывается… И мужик с утра сбежал, даже не попытался разглядеть ее доброе сердце и прекрасную душу… Кстати, у нее и кроме души тоже кое-что есть, все равно не позарился.

Здесь Ленкины страдания достигли наивысшего накала, и она выдала такую скорбную ноту, что ее подхватили Ганькин цепной кобель и даже петух в курятнике, прокукарекавший так тоскливо, будто рассвета вовсе не предвиделось.

- Ты чего страдаешь, красавица? –вдруг услышала она за спиной.

Ленка вздрогнула всем телом,  потеряла равновесие и свалилась внедопиленные кусты. Но тут же выбралась из них, оказавшись лицом к лицу с утренним незнакомцем.

Отсутствие дневного освещения ему совсем не повредило, глаза по-прежнему весело сияли, зубы белели в темноте, а здоровенные загорелые руки додумывались уже сами, без труда.

Мгновение Ленка таращилась на парня безумным взглядом, затем, очнувшись, схватила пилу под мышку и стремительными скачками унеслась в дом.

Парень проводил ее взглядом, в котором явно читались сомнение и опаска, но потом мотнул головой, как будто на что-то решившись, и начал убирать наваленные кучей кусты подальше от калитки, за дорогу.

Ленка же, ворвавшись в дом подобно вихрю, пронеслась по горнице, схватила гребень, зеркало, шкатулку и начала лихорадочно создавать основу для будущего личного счастья.

К калитке она принеслась спустя полминуты, такими же скачками, опасаясь, что парень опять исчезнет. Щеки ее покрывал нездоровый свекольный румянец, в косу была наскоро вплетена алая лента с бантом, глаза горели решимостью воина, идущего на смерть. Под мышкой она волокла пилу.

Незнакомый мужик был занят трудом на благо Ленкиного двора, и это показалось ей хорошим знаком. Вовремя заметив ножовку под мышкой, она технично выронила ее и попыталась запихать ногой под забор. Со стороны это было похоже то ли на то, как курица роется на грядке, то ли как бык бьет копытом перед нападением. Парень осторожно покосился на Ленкины ноги, но все же улыбнулся и продолжил знакомство в лучших традициях жанра:

- Что это ты, красавица, дровами запасаешься на ночь глядя? Мужику твоему недосуг, что ли?

При этом опытным взглядом окинул всю Ленкину наружность, задержав взгляд на руке с кольцом.

Вроде бы только на миг и задержал. Но этого вполне хватило.

Ленка застыла на месте как соляной столб, осененная ужасной мыслью. Рано она обрадовалась, и нечего было скакать здесь с пилой, позориться, потому что этот мужик был вовсе не вестником будущей счастливой  жизни, а карой божьей или человеческой за все ее прегрешения, за смерть колдуна, нарушение закона и разведение кустов. И взгляд, которым он зацепился за серебряный перстень, выражал вовсе не ревнивый интерес к симпатичной бабе, а холодное коварство дознавателя. Или убийцы.

Узнали. Нашли. Нарушение королевского указа за номером тридцать шесть – бис, карается смертью, или, если с отягчающими, подводными соляными рудниками. Это если до суда доведут… Скорее всего, придушат по-тихому, да и все.

Ленка сделала шаг, второй, и уперлась задом в забор. Ее руки бессознательно затеребили косу, выплетая оттуда красный бант.

Парень все стоял, улыбался, дожидаясь ответа. Не дождавшись, прицепился понастойчивей:

- А чайком не напоишь меня, красавица? Я б тебе за это дровишек порубил, я по хозяйственной части ой какой способный…

И подмигнул еще, шпион проклятый.

Ленка взглянула исподлобья, раздула ноздри и произнесла голосом, не предвещавшим ничего хорошего:

- Ну что ж, гость нежданный-негаданный, проходи в дом, негоже на пороге разговоры разговаривать. Или в баньке тебя прежде попарить?

Мужик несколько вздрогнул, но с курса не сбился, только улыбка стала не такой уверенной.

- А не рано ли в баньку волочешь,красавица? Мы еще не так хорошо знакомы…

- В самый раз, - отрезала Ленка,цапнула убивца за руку и потащила в избу.

Он шел сам, правда, притормаживал в процессе, натужно шутя:

- Ух какие горячие девки на вашем хуторе! Знал бы, раньше объявился…

Девчонка молча пнула дверь, рывком заволокла в дом свою добычу, заперлась  на засов… Постояла немного, прижавшись лбом к родной тесовой двери, решительно выдохнула и повернулась лицом к своей судьбе, готовая ко всему.

Судьба стояла посреди горницы, растопырив руки, и смотрела на Ленку с испугом.

Сейчас убивать начнет, поняла девушка. Как пособницу магическим силам, поправшую своей грязной пятой все самое святое в государстве. Но криков и мольбы о помиловании не дождется, пусть даже не мечтает, не на таковских напал. Она ему покажет, как умирают настоящие околоморские девушки, чистые душой и непорочные телом. Пусть хоть на куски режет, сволочь душегубская!...

Ленка сделала шаг вперед, закинув голову, закусив губы и закрыв глаза, в ожидании смертельного удара кинжалом в сердце. По крайней мере, именно так в книгах поступали все коварные убийцы непорочных дев, и у нее не было никаких поводов сомневаться, что и этот негодяй будет верен традициям.

Удара что-то долго не было.

Ленка открыла один глаз, увидела мужика в той же позе и недовольно сказала:

- Ну?

Убийца опустил руки и осторожно поинтересовался:

- Что?

И тут Ленка взбесилась.

Да ежкин же ж кот, она что, еще и руководить должна этим идиотом? Может, еще и на ножик самой с разбега кинуться?Что, дознавальня не могла прислать кого-нибудь поопытней, или Ленка лицом не вышла, что к ней стажер приперся?!

- Ты зачем пришел? – прошипела она, уперев руки в боки, - Так и делай свое дело! Я все объяснять должна?! Ты мужик или нет?! Начни хотя бы, или мне до утра с тобой валандаться?!..

Белобрысый парень дернул головой, как лошадь в уздечке, и начал незаметно пробираться к двери, обходя Ленку по широкой дуге.

- Может, сначала все же чайку? –робко попытался он отбрехаться от возложенной миссии.

Ленка заметила его маневр и перекрыла пути к отступлению.

- Да чего там чаи гонять, - хмуро сказала она, - давай сразу. Чтоб не мучиться.

Страх в глазах мужика начал перерастать в панику.

- Да я, в общем-то, не затем вовсе, - пробормотал он, - я ничего такого… Может, сначала прогуляемся там, поговорим…

- А-а! – осенило Ленку, - Значит,сначала все-таки в дознавальню повезешь! Пытки там и все такое! Ой, пропадай, моя головушка, черт с тобой, поехали!  - махнула она рукой в предсмертной удали, - Давай, тащи свои кандалы и цепи, вяжи руки мои белые, мучай, пусть тебе это в нижних пределах зачтется!... Хоть долг завтра платить не надо будет, пусть староста подавится!

Убийца явственно вздрогнул и начал оползать Ленку с другой стороны.

- Да я, собственно, по таким играм не спец, - растерянно заявил он, - я все больше по старинке, без извращений… А про старосту я вообще не понял. И ехать того… не на чем…

Девушка, зорко следя за его перемещениями, возмутилась до глубины души.

- Это что, мне еще и до города пешком тащиться? – возопила она, - Слишком мелкая пташка, даже телеги не прислали?.. Да что ж за судьба моя такая невезучая! И долги, и зверюга, и колдун этот в кустах, какого черта я его подобрала, валялся бы себе до морковкиных именин, и кольцо это проклятое …

Цап!..

Ее руку сдавили железные тиски, незадачливый убийца стоял теперь на расстоянии двух пальцев, и глаза его смотрели в Ленкину раскрасневшуюся физиономию совсем по другому – жестко и холодно.

- А вот с этого места поподробнее, -сказал он и стиснул ее запястье так, что Ленка тихо запищала и сползла по стенке.


Восходящее солнце не по-осеннему рьяно светило в левый глаз, мимо, на уровне лица, проплывали венчики луговых трав, зайцехвоста да синявки, приветливо покачивающие цветочками и метелками. Сверху радостно заливалась какая-то пичуга, которой было глубоко наплевать на горестные мысли, одолевающие многострадальную Ленкину голову. Эта самая голова висела вниз, покачиваясь в такт конским шагам, а остальное тело было крепко привязано к седлу и успело устать от напрасных попыток принять более приличное положение.

«Что я ему такого сделала? Ну подумаешь, разоралась на весь хутор. Ну укусила пару раз. Ну лягнула в самое дорогое. Не попала же. Точнее, попала, но не в такое дорогое. Ну, лягнула еще и на этот раз попала. Ну, ухватом съездила туда же. Ну за лопатой хотела сбегать, чтобы на этот раз уже наверняка. Но это же не повод, чтобы связывать беззащитную девушку, вешать ее вверх ногами на эту вонючую клячу и скакать куда попало по кочкам, чуть башка не оторвалась, а уж травой по физиономии я получила на всю жизнь вперед!».

За всеми этими тяжкими думами Ленка совсем не обращала внимания на дорогу. И лишь когда в рот перестали забиваться луговые травы и вместо этого по лицу начали хлестать кусты орешника и липнуть паутина, до нее дошло, что официальный дознаватель почему-то проигнорировал вполне приличную дорогу к городу и тащит ее по каким-то буеракам прямо в лес.

Видимо, ей, такой счастливой и везучей, как обычно, выпал выигрышный билет и она напала на дознавателя-маньяка, энтузиаста своего дела, любителя работы на свежем воздухе

в окружении красивых лесных пейзажей. Сейчас остановится, разведет костер, привяжет ее к осинке и начнет пытать и всячески издеваться. Вон, даже отсюда видно его злодейскую сущность (Ленка извернулась, но разглядела только ноги в сапогах и кусок задницы, от которых страшные подозрения только окрепли). И когда владелец лошади действительно остановился на небольшой уютной полянке и развернулся к седлу, нарушительница государственных законов заскулила от предчувствия близкой гибели.

- Ты чего? – удивленно спросил маньяк, - до ветру, что ли, хочешь?

Ленка злобно фыркнула, но потом подумала и смущенно кашлянула. Разговаривать с ним она не собиралась из принципа.

- Ладно, сейчас отвяжу, сходишь, -миролюбиво решил дознаватель, - только далеко не прячься, а то, если убежишь, в следующий раз одну не отпущу.

Девушка мельком удивилась, что этот нелюдь рассчитывает на такие долгие отношения, но в тот же момент небо и земля резко поменялись местами, ее голова мотнулась, как у тряпочной куклы, а ноги подкосились.

Вообще-то, Ленка рассчитывала, что, освободившись, ринется в лес со скоростью белки и затеряется в кустах или камышах, в зависимости от того, чего расти будет, но тут же поняла, что все тело у нее затекло до полного одеревенения, ножки не ходят, ручки не берут, а глазки закатываются. Кровь отлила от головы и, похоже, туда уже не вернулась. Закачавшись, как пьяная, девчонка завалилась на землю прямо под лошадиные копыта.

- Эк тебя разморило, - озабоченно пробормотал беловолосый и начал оттаскивать Ленку от лошади за руки. Будущая жертва презрительно молчала, пока ее прислоняли к ветвистому дереву (осине, кстати!), поили из фляжки (не иначе отравой какой-то) и растирали руки-ноги. Но если руки она еще вытерпела, то когда пальцы маньяка (похоже, не простого, а еще и сексуального) начали больно тереть ее щиколотки и коварно подбираться к коленкам, к жертве мгновенно вернулся и дар речи, и гибкость в суставах.

- Ах ты сволочь! – рявкнула она иметко пнула незваного лекаря в область живота. К глубокому ее разочарованию, похититель не скрючился в три погибели, как сделал бы любой из ее знакомых мужиков, а только недовольно крякнул, тогда как у девушки нога будто встретилась с дубовой дверью. Зашипев, она замахала несчастной конечностью и со слезами в голосе спросила:

- Ты что там, к животу крышку от погреба привязал? Я чуть ногу не сломала!

- Ничего я не привязывал, - ответил белобрысый и улыбнулся довольно нахально, - Просто мне в хате уже хватило твоих выкрутасов. Учти, вокруг меня щит, и ногу сломать ты вполне можешь. Так что прекращай лягаться и давай побеседуем.

- Давай,-  сказала Ленка и пригорюнилась, поняв, что обещанных кустов ей, похоже, не дождаться.

Но маньяк приятно удивил, позволив-таки прогуляться, и уже после того, как она вылезла из оврага (этот мерзкий тип стоял на краю и, как пить дать, подглядывал), водворил обратно к осине. И даже костерок начал соображать, но, заметив, каким затравленным взглядом Ленка провожает каждое его движение, несколько смутился и бросил это дело.

- Поговорим? – предложил он игривым тоном, опустился перед ней на корточки и подмигнул даже.

Ленка сделала такое же движение, похожее на нервный тик, схватила себя за косу и начала нервно теребить кончик.

- Ну попробуем, - нерешительно согласилась она, - А о чем?

- Как о чем? – непритворно поразился парень, - А про колдуна?

Ленка подумала еще и решительно отреклась от этой страницы своей биографии:

- Ничего не знаю. Никого не видела. Не виноватая я, он сам пришел.

Белобрысый только головой покачал:

- Да уж, не баба – кремень. Секреты хранишь знатно. И когда пришел?

Девушка фыркнула:

- Да куда ему идти было, доходяге. Валялся подранный весь под плетнем… - и тут же в ужасе захлопнула рот.

- Ну?! – подбодрил ее маньяк, явно довольный продвижениям в разговоре.

- Что ну?! – взбеленилась девчонка, на которую все эти кошки-мышки действовали просто отвратительно, - этого тебе мало?! Да, видела и не донесла! Да, домой притащила! И зашила его! Синими нитками! А он все равно умер!!! Что, для плахи этого недостаточно?!! – и разрыдалась.

Парень поднялся на ноги,посмотрел на нее сверху, потом на его лице мелькнула какая-то мысль, так что он даже засмеялся и схватился руками за голову.

- Вот дурная! – сказал он, - Ты думала, что я из дознавальни, что ли?

И если с первым заявлением Ленка была полностью согласна, то второе ее удивило.

- А что, нет?! – крушение планов на близкую и мучительную смерть ее испугало. Так, по крайней мере, ее будущее было ясно и стабильно, а теперь она даже и не знала, чего ждать дальше.

Несостоявшийся убийца порылся в сумке и предъявил под нос девчонке серебряное кольцо, точь-в-точь как то, что красовалось у нее на левой руке.

- Эти кольца – фамильные печати, - сказал он, - А колдун – мой младший брат.


Ленкины пятки молотили по земле так яростно и неотвратимо, что бегущий впереди нелюдь только успевал уворачиваться, пытаясь одновременно достучаться до ее совести:

- Брось дубину, малахольная! – орал он, - Я же с добрыми намерениями!

- Ах ты гад! – тяжело дыша, рычала Ленка, - косяками уже слетаются, упыри проклятые!

И так душевно достала белобрысого тяжелым осиновым колом по шее, что он полетел в сторону и там, судя по шороху, забился в заросли черемухи.

Девушка остановилась и триумфально, с одного замаха, вогнала кол глубоко в землю.

- Вот так, - объявила она с глубоким удовлетворением, - Вот так будет со всяким, кто покусится… (на что покусится, она не могла точно сказать, но эту фразу прочитала в какой-то книжке и все ждала случая применить в жизни).

- Ага, - грустно сказали из черемухи,- покусишься на тебя, как же.

- Чего?! – Ленка рванула кол обратно из земли, но сделать это было уже не так легко, и вылезший из кустов колдун-два только покачал головой, наблюдая, как она с пыхтением пытается вытянуть свое оружие, как глубоко засевший колун из дубовой чурки.

- Так, - грозно объявил парень,-  Мне это надоело.

- Ничо-ничо, - отдуваясь, пообещалаЛенка, - сейчас вытащу, тогда покажу тебе… покажу…

- Что? – заинтересовался колдун.

- Покажу, где рррраки зимуют! – земля наконец сыто чавкнула и отдала девчонке орудие возмездия обратно. Но мужику, видимо, уже окончательно надоело собирать паутину по кустам. Со словами «Не хотел, конечно, но придется», он сделал какое-то неуловимое движение, и Ленка в единый миг осталась безмолвна и недвижима, замерев с грозно занесенной палкой и открытым ртом.

Не по своей воле, конечно. Околдовал ее проклятый нелюдь, да так, что ни пошевелиться она не могла, ни высказать свое отношение, а только молча злилась, пока этот ведьмак-диверсант оттащил ее обратно к поляне и посадил под дерево (не под осину, правда, а под граб). У граба ветки росли высоко, и отломать одну вот так, с размаха, как давеча с осины, она бы уже не смогла.

- Все, - объявил блондин, обтряхивая с рубахи листья, - Побегали, и хватит. Сейчас ты меня будешь слушать.

И рассказал историю, в которую Ленка ни тогда, ни долгое время спустя так толком и не могла поверить.

Глава 5 История с географией

Королевство Околоморье стояло на своем месте уже с полтысячи лет, и зла не ведало. До этого называлось оно по-другому, Синеречьем, и тоже жило хорошо, а еще раньше, в древнюю старину, селились там низкорослые люди, умелые охотники, именовали свою родину Чартчень, но все равно жизнь у них текла всегда как молоко, реки были полны рыбы, леса – зверем, войны никогда не было, и все новорожденные дети доживали до седых волос. Люди даже не знали, насколько хорошо живут и что бывает по-другому. Вроде и правители у них были какие-то, но об этом никто не задумывался, потому что хороший правитель – это тот, кто не орет о себе на каждом углу, а делает свое дело. Поэтому и знают о нем только то, что он вообще в природе есть. Войной жители государств уж три тысячи лет ни на кого не ходили, сами тоже не защищались, потому что не от кого было, налогами да казнями их никто не душил, а уж коли и заведется в деревне или городе лихой человек, так городской или сельский голова его быстро к порядку призовет или стражникам из столицы сообщит, а они уж сами разбираются. Лихого человека после общения со стражниками больше никто никогда не видел, что самым будетприятным образом сказывалось на моральном воспитании народа и криминогенной обстановке в целом.

В период более поздний, когда королевство вступило на путь прогресса и демократии, то есть завело чеканные деньги и начало торговать с другими землями, правители все-таки стали иногда показываться своему обожаемому народу (в основном затем, чтобы народ опознавал монарший профиль на монетах и бутылках с акцизными алкогольными напитками). Народ всегда радостно и с умеренным любопытством приветствовал монарха, бородатого или лысого, молодого или в годах, запоминал имя, кидал вверх шапки и чепчики и расходился по своим делам. «Да вроде ничего мужик, - говорили между собой обыватели, - не хуже прежнего. Дай бог, и жизня плохее не станет».

Правитель неизменно оправдывал возложенное на него высокое доверие, война и голод так и не наступали, земля давала урожай, коровы доились, бабы рожали, а лихие люди постепенно исчезали как вид из-за отсутствия перспектив на будущее.

Года бежали, короли менялись в соответствии с модой и веяниями времени, неизменным оставалось одно. Вынесенный на постамент золоченый трон всегда окружали три фигуры в мантиях: один по левую руку, другой по правую, и третий – прямо за спиной монаршей особы.  Господа государственные маги.

Именно эти люди и управляли тем, что происходило в стране. Делалось это не с какими-то особыми целями по захвату власти или мира (и власть, и по большому счету мир и так уже давно им принадлежали), а просто потому, что без их постоянного участия маленькое Околоморье, а до этого Синеречье, а еще раньше Чартчень просто не выжили бы. Существовало одно железное правило, которое завелось в какие-то незапамятные времена и которого никто не нарушал. Любой младенец до достижения возраста в один год должен был быть представлен городскому магу и таким образом получить что-то вроде своеобразного крещения.

Люди с радостью подчинялись этому обычаю, потому что ребенок, даже хиленький и болезненный, после этого становился крепче, всякая зараза обходила его стороной, а разный сглаз, испуг и прочие детские напасти исчезали, будто и не было. Иногда, правда, маг-педиатр озабоченно хмурился и предлагал оставить ребеночка под его присмотром до завтра. В таких случаях – оставляли, потом забирали, и все опять было хорошо.

Счастливые родители, получая дитя на руки, весело улыбались и, окруженные родней, отправлялись домой праздновать событие, а уставший маг тайком смахивал пот со лба. Никто, конечно, не подозревал, что он отработал эту ночь как каторжный, выводя на полу знаки и фигуры, дымя смесью из сорока трех компонентов и читая со строго отмеренной интонацией все положенные страницы «Белого гримуара» наизусть. Еще один маленький человек был отвоеван у Тьмы.

Но иногда черная немочь все же обходила препоны, вползала тайком и прорывалась уже у взрослого человека.

Беднягу, который неожиданно для себя вдруг ограбил в одиночку торговый обоз, положив насмерть десяток человек, или задушил любимую жену, или начал невесть зачем пропадать по ночам, долго лечили, чистили, «изгоняли бесов", и частенько это удавалось. В подавляющем большинстве случаев человек после этого, осознав содеянное, уходил в монастырь, или в чужие страны, в любом случае на родину не возвращался, потому что смотреть в глаза знавшим его людям не мог.

Но бывало, что ничего сделать уже было нельзя, Тьма больше не отпускала душу, и несчастный становился вечным постояльцем большого серого здания на острове Корда. Об этом не любили говорить даже маги, потому что доступ туда был закрыт для всех, кроме членов ордена Карающих. Да и сам орден не испытывал от своей работы особого восторга.

А что насчет глав страны – маги сами отбирали их еще в младенчестве, заприметив в ребенке особо выдающиеся качества, взращивали эти таланты, доводя их до совершенства, как опытный садовник неторопливо наблюдает за ростом и цветением своего сада, поправляя там, убирая здесь, и получая в итоге великолепную картину, прекрасные цветы и мощные деревья, одни из которых завянут осенью, а другие будут стоять еще несколько поколений, принося пользу людям.

Но однажды надежная, отлаженная веками система дала сбой. В общем-то, он давно наметился, этот сбой, потому что Тьма все искала и искала лазейки, приспосабливаясь к условиям, вырабатывая защиту, как крысы становятся невосприимчивы к отраве. Тьма научилась таиться, проникая в умы многих людей сразу, и ждать удобного часа. Она была терпелива и потому смогла добиться своего.

Сейчас уже сложно сказать, когда и как в голове молодого сотника Кудеяра родилась и окрепла дивная по своей новизне мысль – свергнуть нынешнего короля, истребить всех магов и самому усесться на трон. Поразительной была реакция, с которой все окружающие восприняли это предложение. Это был радостный, бешеный энтузиазм. Он передавался от одного носителя идеи к другому, как легочная чума, и в считанные часы бунт назрел, окуклился и вырвался на улицы, громя все вокруг, заливая кровью камни мостовой, выламывая двери и разбивая этими же дверями головы тех, кто не успел проникнуться мыслью о всеобщем благоденствии.

- И что? – жалобно спросила Ленка, к тому времени уже освобожденная от заклятия и смирно сидящая под грабом, - Всех-всех перебили?

Маги бились до последнего, но их подвела собственная щепетильность.

Понимая, что яростно кидающиеся на них горожане, которые еще утром с ними раскланивались, всего лишь игрушки в руках гораздо более страшных сил, они старались не причинять людям вреда. Сосредоточились на том, чтобы снять застилающую глаза кровавую пелену, освободить головы от морока. И погибли почти все, вздетые на вилы, забитые камнями, разорванные в клочья, так и не успев доплести заклинания до конца.

Но некоторые успели исчезнуть, в страшной спешке, прихватив только самое главное, забрав семьи и учеников. Есть на земле места и кроме Околоморья, Эгертина, например…

- Эгертина? – недоверчиво протянула Ленка, - это бабкины сказки! Она даже на картах не обозначена!

Белобрысый только фыркнул и коротко рассказал последний факт из альтернативной истории ее родного отечества. О том, что маги бежали не все. Что остались самые отчаянные, привычные встречаться с Тьмой каждый день лицом к лицу, чтобы если не возродить рухнувший порядок, то хотя бы остановить то безумие, которое продолжало охватывать город за городом, деревню за деревней. Это был орден Карающих, который за века сильно сократился, но не исчез совсем. И когда толпы ревущего народа подкатили к высокому замку, последней сторожевой башне белого волшебства, их встретили всего-то два седовласых старца, пять парней от четырнадцати до двадцати пяти лет и три женщины.


…Отовсюду, куда ни глянь, поднимался дым.

Черный и удушливый, он змеями выползал из утреннего тумана, обозначая места человеческих поселений, поля битвы и просто дорожные перекрестки, на которых кому-то не повезло. Казалось, вся земля больна  и теперь издыхает.

Люди жгли колдунов.

Лорд Гертс смотрел на это с ненавистью и ожесточением. Да, он понимал, что никто не виноват, что так вышло, теоретики недоглядели, стражи пропустили, черный камень у Темных ворот раскололся надвое и ничего и никого сейчас не сдерживает, что эффект неожиданности сделал свое дело, а Заповедь велит проявлять гуманность к больным…

Но черта с два эта серая толпа с бешеными лицами, движущаяся от ближайшего леска через поле к замку, дождется от него гуманности.

Вчера на предыдущем рубеже, захваченный вместе с двумя десятками таких же молодых, здоровых мужчин, погиб его старший сын Роберт. Он пробивался сюда, к Заячьей башне, со своим боевым отрядом, чтобы помочь бежать отцу, младшему брату-подростку и беременной жене. Как эти деревенщины могли это сделать?! Как?!

Говорили, что заклинания против людей больше не действуют. Говорили, что силы одержимого человека возрастают в несколько раз. Говорили, что все предметы, хоть как-то связанные с магами, тут же волокутся на костер и сжигаются в «очищающем» огне. Говорили, что Армия Освобождения насчитывает уже почти половину населения страны и большая ее часть целеустремленно движется к Заячьей башне, чтобы завершить разгром убедительной победой человеческого гения над злобными колдунами. Говорили, что на острове Корда скоро треснут магические решетки и то, во что постепенно превращались узники Серого дома, вырвется на свободу…

Много чего говорили.

Лорд Гертс скрипнул зубами и развернулся к остатку своего воинства.

На лицах друзей и родных он увидел отражение собственных мыслей, грусть, ненависть, решимость… Испуга не было. Уже хорошо.

- Мартина, готовь Стальной купол, разряд как минимум шестой, - велел он низенькой полной женщине с уютным, добродушным лицом, - если вытянешь седьмой, буду тебе благодарен.

Мартина озабоченно нахмурилась, прислушалась к чему-то внутри себя, скептически сморщила нос, но тут же взялась за дело.

- Яков, бери себе в напарники одного человека на выбор и марш на главные ворота. Параграф номер двенадцать.

Яков жестко взглянул главе ордена в глаза и, помедлив, кивнул. Двенадцатый Параграф   предусматривал для нападающих исключительно летальный исход. Зачастую – и для обороняющихся тоже. Выбирать напарника ему не пришлось – Фред О,Нил, друг детства, сделал шаг вперед и занял место рядом.

- Лорд Генри, не окажете ли мне честь сразиться вместе? Нам понадобятся ваши знания, - Гертс нашел в себе силы улыбнуться своему старому учителю, давно ушедшему на покой. Тот лишь понимающе покачал головой, давая понять, что оценил вежливость, но сам бы на себя не рассчитывал.

Еще трое мужчин (Мальчишки! Самому старшему двадцать один год!) тоже получили свои задания и начали выстраивать оборону.

Теперь самое трудное.  Младший сын, единственный из троих оставшийся в живых. Яркое дарование, сильнейший потенциал, удивительные результаты в практических занятиях, прорыв в теоретических. Будущая надежда ордена, если оно будет, это будущее.  Четырнадцать лет.

- Дин, ты знаешь, что делать, - не давая себе паузы и не глядя на сына, продолжил Карающий, - надо перекрыть канал, по которому произошла утечка из Темных ворот. Попробуй схемы Шефнера, усилься через кого-нибудь из нас. Это нужно сделать обязательно, иначе все будет без толку. Давай работай. Шале, ты на подстраховке.

Высокая, статная красавица с белоснежными косами, Леди Шале задохнулась от возмущения.

- Терри, нет! – рявкнула она, да так,что в обеденном зале мелко задрожали хрустальные стаканы, - Ты этого не сделаешь! Я сама все вычерчу и закрою этот чертов портал! Ты не можешь так поступить с собственным сыном, тем более что он у тебя последний!

Только эта женщина могла называть светлого лорда Гертса Терри. Маг сжал зубы так, что побелела челюсть, повернулся к бунтовщице и тихо прошипел:

- Я же сказал – ты на подстраховке! Мы все знаем, что среди нас есть только один человек, кто может все сделать как надо, и еще один человек, кто сможет потом его оттуда вытащить. И это не я, иначе вас обоих сюда бы на требушетный выстрел не подпустил!

Шале отступила, ее глаза заблестели, а подбородок задрожал.

- Я… я могу не успеть…-  прошептала она.

- А ты постарайся, - Торнбери Гертс резко развернулся на пятках и зашагал прочь из зала.

Но, оказалось, его проблемы на этом еще не закончились. На выходе его догнала Лионор, вдова Роберта, его беременная невестка, и недоуменно спросила:

- А как же я?

- Что – ты? – маг решительно несся вперед, всем своим видом показывая, что его ждут неотложные дела (так оно, кстати, и было), и разговаривать ну совершенно некогда. Правда, Лионор, она же Лики, она же Нория, она же Бельчонок (у нее немножко торчали два передних зуба), не отставала. Забежав вперед, она остановилась прямо перед свекром, так что ему пришлось резко затормозить.

- Все будут сражаться, кто-то –защищать, кто-то – отдавать свою кровь и жизнь, а что буду делать я? – возмущенно спросила волшебница.  – Прятаться по кустам?

Лорд Гертс поморщился. Лики еле-еле достигла совершеннолетия и иногда раздражала его любовью к дешевой патетике и неумением логически мыслить.

- Здесь нет кустов, - любезно напомнил он, - Но мыслишь ты верно. Кому-то нужно быть в резерве, чтобы помочь в самый ответственный момент, когда остальные выбьются из сил. А сделать это удобнее всего из потайной комнаты в северном крыле. Оттуда все видно и слышно, двери-окна огнеупорные, а в твоем положении….

Лионор мгновенно окрысилась на него не хуже гарпии.

- Ах, в моем положении! – женщина уперла руки в бока и яростно тряхнула светловолосой головой, - Мне надоело слышать каждый день о моем положении!!! Я тоже потеряла все в этом кошмаре! И я хочу, нет, слышите, я требую, чтобы меня поставили на самый тяжелый участок! Вы же знаете, я сильнее Якова, и Томаса, и, может, даже сильнее Шале. Я справлюсь!

Карающий вздохнул и на мгновение прикрыл глаза. День еще только начинался, а он уже так устал…

- Ты сама знаешь, Бельчонок, что ты потеряла далеко не все, - тихо сказал он, - И что ты единственная, у кого есть шанс не только выйти живой из этой заварушки, но и продолжить нашу семью. Будет несправедливо, если от нее совсем ничего не останется… И да, ты сильнее многих из нас. Более того. Скорее всего, сейчас ты сильнее всех, даже Дина, потому что вас уже двое. Но ты не можешь этим рисковать. Иначе все, что мы сейчас пытаемся сделать, будет напрасно…

Лионор пару мгновений исподлобья вглядывалась в лицо мага, потом свирепо топнула ногой, повернулась и убежала.

Лорд Гертс лишь понадеялся, что в сторону потайной комнаты. В любом случае, у него уже не было времени, чтобы это проверять.


Беснующаяся толпа штурмовала стены.

Сверху были видны только развернутые в его сторону лица с черными провалами ртов, безумными, ненавидящими глазами, да руки с вилами, факелами, какими-то обломками домашнего скарба… У людей не было настоящего оружия, да оно им, впрочем, было и не нужно. Они прекрасно обходились тем, что есть.

Поднятый мост и глубокий замковый ров остановили серое воинство ненадолго. Движимая каким-то инстинктом, похожий на муравьиный, толпа, не имеющая ни предводителя, ни зачинщика, тем не менее очень споро разжилась здоровенными шестами, выломанными в соседнем перелеске (Гертс бы даже не удивился, если голыми руками), и вот уже первые нападающие перепрыгивают широченный ров, по-паучьи цепляясь за камни стен, и понемногу, но ползут наверх…

Раньше маг считал, что это в принципе невозможно. Технически и физически.

Они же люди! Они же не…Тут Карающий вдруг вспомнил свою последнюю поездку на остров Корда, когда ему показали, во что постепенно превратился одержимый, кузнец из небольшой деревеньки, бывший отец пятерых детей, бывший муж красивой и хозяйственной жены. Здоровенная зверюга с вытянутой мордой сидела, притаившись где-то под потолком вверх ногами, прикрыв круглые желтые глаза, и, казалось, впала в анабиоз. Но, почуяв мага, вдруг сделала мощный рывок и с утробным ревом метнулась к решетке. Торнберри Гертс едва успел отшатнуться, и волосатая лапа с еще сохранившимися от кузнечного молота мозолями просвистела в неприятной близости от него, подняв дыбом волосы. Здесь уже ничего нельзя было поделать, и в исполнение был приведен Черный Протокол.

И вот теперь он наблюдал похожую картину.

«Почему так быстро? – мелькнула вголове неуместная мысль, - Всего-то прошло несколько дней…».

А потом и думать стало некогда. Никогда еще магу не приходилось так долго, изматывающее, и, главное, так безрезультатно колдовать. Пальцы от напряжения крючило в судороге, голос окончательно осип, и теперь лорд Гертс не слышал даже сам себя. Из носа пошла кровь, но он лишь мельком удивился, заметив испачканный манжет, и продолжал. Хотя толку от его стараний было мало.

Этих сволочей ничего не брало. Не сказать, что уж совсем, конечно, законы медицины никто не отменял, и приводимые один за одним Черные Протоколы оставляли заметные просеки в людском море, но они сразу же затягивались, а море все не кончалось, подобно приливу продвигаясь все дальше…

В один момент раздался какой-то страшный, ревущий звук, похожий на взрыв, и стало немножко посвободнее. Но лорда Гертса это не обрадовало: это означало, что где-то возле главных ворот Яков и Фред все-таки применили Параграф номер Двенадцать… И именно ту часть, которая не оставляла Защитникам ни одного шанса.

Лишь бы не напрасно. Лишь бы у Дина получилось. Следующим пал лорд Генри, старый учитель. Сплетя какую-то особо сложную фигуру, он вдруг зашатался и рухнул навзничь, длинные седые волосы покрывалом накрыли лицо и сухие старческие руки.

Старик за жизнь истратил большую часть отмеренного ему волшебства, но был прекрасным теоретиком, и Гертс не верил, что учитель не смог рассчитать свои силы. Скорее всего, он решил, что так будет лучше. Фигура, выпившая из старого мага жизнь, дала им целых пятнадцать минут.

Черт побери, мальчик должен успеть!

Правда, он проходил это только в теории, но он сообразительный малыш, он ничего не боится, он знает, как это важно… и с ним Шале…

Эх, Шале, Шале. Говорил, надо было обвенчаться, дети выросли, все понимают, только рады будут. Так нет, что люди скажут, я настолько моложе тебя, и вообще предпочитаю свободу… Ладно, женщина, что с тобой сделаешь, живи хоть свободной, хоть замужней, хоть вообще чужой. Только живи.

Маг механическим жестом вытер лицо, опять недоуменно посмотрел на перепачканную кровью рубашку и поспешил вниз, где трещала под натиском дверь в замок, а оставшиеся мужчины из последних сил оборонялись, вырывая у битвы такое необходимое сейчас время.


- Ты держишь купол, ты держишь? – крикнула Шале Мартине, заметив, что та теряет сознание.- Я держу, - прошептала толстушка волшебница, но по ее серому лицу и бессмысленному взгляду было видно, что купол скоро рухнет, а с ним и сама Мартина.

Дин, не обращая ни на кого внимание, на коленях ползал по полу Круглого зала, вычерчивая тридцатилучевую пентаграмму.

- Почему так долго? – простонала Шале. Нарастающий в коридорах шум мог иметь только одно толкование – оборона пала и им не успеть.Дин повернул к ней бледное до синевы лицо и как-то заморожено проговорил:

- Не хватает. На крови надо.

- Ну усилься через меня! Терри… Отец же сказал тебе – я на подхвате!

- Вместе с тобой – не хватает… -ответил мальчик, – ты разве не чувствуешь?

Шале действительно ощущала тяжесть в ногах и звон в голове, но не обратила внимания. А оказывается, Дин уже выкачал из нее половину сил… Как же ей его теперь вытаскивать, спрашивается?

- Давай на крови, - решительно сказала она, - на твоей или на моей?

- Я сам, - ответил мальчишка, достал из ножен на поясе маленький, будто детский кинжал с печатью на рукоятке, и сделал надрез. Да не палец, как полагалось, а сразу запястье.

- Кровью истечешь, - предупредила Шале. Голова шумела все сильней.

- Не успею, - мрачно усмехнулся Дин,что-то тщательно вырисовывая в центре, - Еще пару минут.

Но пары минут у них не было.

Когда толпа ворвалась в зал, мальчишка даже не поднял головы. Он ползал на четвереньках под ногами Мартины и Шале, которые стояли щитом, насмерть, заслоняя его, и чертил, чертил… В один момент он понял, что рядом с ним есть кто-то еще, удивленно оглянулся и увидел ползающую тут же беременную Лику. С такой же разрезанной рукой она удивительно быстро и точно добавляла свои знаки рядом с его, и Дин с удивлением понял, что если так – то может, все-таки и получится.

- Ну, чего встал, - поторопила его светлая Леди Лионор, вытирая грязь на полу дорогущим шельветовым платьем, - Видишь? Ты здесь черточку забыл…

Им не хватило совсем чуть-чуть.

От удара в голову Мартина отлетела к стене и осталась лежать неподвижно. Леди Шале, такая же белая, как ее косы, одним взмахом выхватила из-за пояса длинную серебряную плеть и, коротко вскрикивая, стала наносить удары по чему придется, держа круг и не давая никому приблизиться к центру зала, где уже совсем была готова выверенная пентаграмма.

Оставалось совсем немножко, только захлопнуть портал.

- Ну, давай вместе, да? – Лика,торопясь, подползла к Дину и схватила его за обе руки, - На счет три, потом я тебя сразу вытаскиваю. Раз…

Мальчишка сглотнул и сделал глубокий вдох.

- Два…

Шале вдруг выгнулась, запрокинув голову, и рухнула на пол. Косы взметнулись змеями, блеснули вплетенными серебряными колокольчиками, и тут же были забрызганы алым. В груди несостоявшейся леди Гертс торчала дубовая ножка от стула, которую со страшной силой запустил в нее какой-то мало уже похожий на человека одержимый в рваном костюме пекаря.

Плеть упала рядом и тут же была растоптана ногами нападающих, рванувшихся через круг.

- Три!

Ничего не произошло.

Лика открыла глаза и увидела, что Дин лежит рядом. Жив он или нет, она не понимала.

С отчаянием глядя, как к ней бегут, женщина, сжав зубы, повторила:

- Три! Три!! Три!!!

Даже кулаками треснула в пол отбессилия.

И сразу как будто провалилась.


Они это сделали. Со стороны все выглядело как полная победа народного ополчения над злобными силами проклятых магиков. Практически весь орден погиб. Чудом уцелевшего в кровавом месиве четырнадцатилетнего мальчишку, который, не обращая внимания на творившийся вокруг ужас, ползал по полу и чертил какие-то линии, а потом свалился замертво, не мешкая отволокли на костер. Тела женщин, защищавших его, тоже. Одну ведьму, самую молодую, так и не нашли, да особенно и не искали. Просто в один момент люди вдруг развернулись, посмотрели друг на друга и начали медленно разбредаться по домам.

Лазейка Тьмы была найдена и запечатана на долгие века с помощью страшной, кровавой жертвы.

- А почему они не вернулись? -  задала Ленка вопрос, зябко обхватив колени руками, - Ну, эти маги, которые смогли сбежать, почему не вернулись жить обратно?

Да потому что Тьма ушла, а люди остались. И им нужно было как-то объяснить друг другу и самим себе, что все было сделано правильно, что так было нужно… Хоть что-нибудь надо было сказать, чтобы как-то жить дальше с осознанием, что именно ты разгромил соседский дом и сделал сиротами троих живших там детей. Поэтому были приняты несколько конкретных законов, объяснена история Государства Околоморского в нужном свете и запрещены всяческие проявления всяческого колдовства…

Люди ужасно боялись, что маги вернутся. Думали, что они вернутся мстить.

Говорят, в последнее время подозрительность и ненависть к колдовству у старого короля Кудеяра Первого достигла каких-то совсем уж тяжелых форм. Он и так резко сдал, полысел и обрюзг, а теперь еще и заставляет денно и нощно дежурить вокруг своей кровати, стола или трона целый полк вооруженных до зубов солдат, меняет их каждую неделю (чтобы не подкупили) и жжет свечи перед образами до тысячи штук в сутки, молясь Заступнику об избавлении живота своего от колдовских козней.

А маги не собирались мстить. И возвращаться не собирались.

Они отпустили души близких, присоединив их к Общему огню, спрятав горе далеко в сердце, и предоставили Околоморье собственной судьбе.  Но сказать, что они совсем уж бросили страну на погибель и уже не интересовались, будет там новый Прорыв, или нет, было бы неправдой. Маги оставили Видящего.

- Да? – безмерно удивилась Ленка, - И где он? В этой самой башне живет?

- Да нет, - покачал головой колдун, - до недавних пор он жил рядом с тобой.

Девушка подпрыгнула на месте и подозрительно оглядела пространство вокруг своей пятой точки. Потом, сообразив, что искать резидента вражеских сил нужно по месту жительства, напрягла память до предела, но никого соответствующего высокому званию колдуна не припомнила.

Похититель смотрел на ее умственные потуги с грустной жалостью.

- Ой, чую я, намаемся мы с тобой, -вздохнул он, - Совсем не соображаешь?

Ленка сделала задумчиво-глубокомысленное лицо.

- Вижу, что нет, - белобрысого лицо не обмануло, - А бабушка?

Глубокие мысли мгновенно покинули Ленкин организм.

Какая бабушка!!! Бабушка была тихой,как мышь, из дому никуда сроду не уезжала, и всех забот в ее жизни было – работать от зари до темна, поднимая огород, хозяйство и деда-выпивоху! Книжки только еще читала! Книжки…

И картинка эта… С дамой в платье… И верхние два зуба у нее торчали немножко.

Видя, что до Ленки наконец дошла вся прелесть ситуации, белобрысый уже по-быстрому, не вдаваясь в подробности, объяснил, что бабушка ее, до победы демократии над волшебством бывшая светлой леди Лионор,  и завершила дело, которое не успел закончить убитый подросток.

Глава 6 Не знаешь, где найдёшь, где потеряешь

Лика Гертс… Лика Гертс… Во что ты вляпалась, Лика Гертс?

Ног своих она не чувствовала, всего остального  - тоже, и вообще было похоже на то, что ее туловище висит на невидимых веревках над каким-то темным провалом, как марионетка, ей не подчиняется, и что делать дальше – совершенно неизвестно.

Ну все верно, пришла в голову здравая мысль, именно на веревках и именно висит. Лике каким-то непонятным образом удалось-таки пробить портал и попасть в нужную складку реальности, теперь ее задача – заткнуть пробкой ту зловонную дыру, через которую в мир сочится Тьма.

В идеале – загнав предварительно туда все, что успело вылезти. А за эти невидимые ментальные веревки ее должны вытащить обратно товарищи и соратники, когда дело будет сделано…Только тащить ее теперь некому.

Вот странность – руки-ноги ей не подчинялись, зато Лионор чувствовала, как внизу живота раздались слабенькие толчки. Вроде рано еще совсем, четвертый месяц только…

Так. Сосредоточилась.

Черный камень, запирающий Темные ворота, расколот, и склеить его уже не удастся, да и ненадежное это дело. Нужно вырастить новый, сматывая и нанизывая собственные заклинания, как нитку на веретено… При хорошей скорости возникающие центробежные силы начинают притягивать и засасывать Тьму обратно, склеивая и запечатывая ее…

Это все в теории.

Какая тут скорость, если сила идет из тебя неровно, толчками, будто не желая покидать тело, и почему-то сильно хочется есть, а еще сильнее – спать, и раскрутить это чертово Веретено никак не получается, все равно что двигать вручную каменный мельничный жернов, но все равно двигаешь, упираешься, и вроде пошло-пошло-пошло помаленьку, а надо быстрее, гораздо быстрее, потому что время уходит, его всегда не хватает, Веретено все тянет и тянет из тебя силу, и ты  будто сама распускаешься, как вязаный носок, и уже остался узелок да ниточка, а Камень не готов, еще немного нужно...

Зато когда вокруг засвистело (заработали эти чертовы центробежные силы, все-таки получается, получается!), то от Лики уже ничего не зависело. Остановиться она уже не могла при всем своем желании, и ей оставалось только смотреть, как грязно-серые вихри выдирают из нее уже не волшебную силу, которая давно кончилась, а человеческую, качая энергию из неприкосновенных запасов, без которых все равно живой не останешься, даже если какое-то чудо и вытащит тебя из этого хаоса.

Чуда ждать было неоткуда, поэтому Лионор просто закрыла глаза и больше не думала ни о чем.


Больно. Валяться на холодном каменном полу –больно. В бок врезалась какая-то острая штука, и именно это ощущение и заставило Лику сначала задергать мышцами, потом согнуть руку и вытащить из-под себя толстую книгу, углы переплета которой какой-то умник оббил железом. Еще и каменьями украсил самоцветными, будто специально для того, чтобы Карающей поудобнее на них лежалось.

Что происходит вообще?

Лика с кряхтением села, потом встала, подняв платьем с пола тучу пыли. Сердце заполошно билось в грудине, голова кружилась, тошнило. Все эти дивные ощущения указывали на то, что чудо все-таки случилось и она по какой-то причине еще задержится на этом свете.

Да и интерьерчик вокруг навевал смутные воспоминания – полки с книгами, тяжеленная клепанная дверь, небольшое окно с укрепленным стеклом… Потайная комната собственной персоной!

На миг Лику пошатнуло – она решила,что все ей причудилось, а на самом деле коварный свекр приложил ее по затылку поленом и запер здесь, в безопасности, чтобы не мешалась под ногами. А значит, ничего не известно, может, кто-то еще жив, может, у Дина получилось, а Шале его вытащила, и скоро за ней придут, чтобы выпустить, и вот тогда-то она выскажет все, что думает, и…

Как-то сразу она поняла, что никто не придет.

И что все это – было. И кто-то или что-то вытянуло ее из серой хмари, причем не на залитый кровью пол зала, под ноги осатаневшей толпы, а сразу в безопасное место, и только осталось узнать главное – получилось ли довести дело до конца?..

Лика добрела до окна и с натугой открыла деревянную раму. Створка показалась тяжелой, как замковые ворота, а сама она напомнила себе единственного шатающегося от голода и ран стражника на стене вымершей крепости. Из открытого окна сразу плеснуло шумом, дымом, треском, истошным ржанием, от которого заломило виски и зубы, как от боли. Внизу горела конюшня. Жеребцы и кобылы ангровой, королевской масти, метались внутри, кричали, бились в горячие стены рыжими и золотыми боками, просили о помощи, но им никто не открывал ворота. Люди стояли рядом, смотрели на огонь,их лица были испуганы. Некоторые озирались по сторонам, какая-то женщина плакала. Сельский пекарь, до этого стоявший столбом, вдруг начал лихорадочно срывать с себя забрызганные кровью фартук и рубаху.

Лика с изнеможением прислонилась к стене.

У них все-таки получилось.Только какой ценой…

Нельзя было обречь на гибель еще и лошадей, единственное, что осталось от магов Заячьей башни. Там же и ее Паутинка, и здоровенный злющий вожак Буран, который подпускал к себе только лорда Гертса, так что магу приходилось самостоятельно вычищать его стойло, закатав рукава кружевной рубахи и бормоча сквозь зубы неаристократические слова. Нужно выпустить их, пусть разбегутся, может быть, одичают, а может, какой-нибудь человек приютит и разведет заново, и опять, как тысячи лет назад, будут скакать по этим равнинам золотые табуны…

Лика сложила пальцы щепотью и мысленно дотянулась до замка на дверях конюшни. Поддеваем… Рраз!

Не получилось. Наверное, слишком далеко.

Посильнее взялись… Лионор высунулась из окна так рискованно, что удивительно, как не вылетела вниз, прямо на головы оглушенным, ничего не понимающим людям. Рванула на себя невидимым арканом, который по степени приложенной силы должен был не просто открыть дверь, а разнести ее в мелкую щепу и засыпать весь двор.

Не разнес и не засыпал. Не произошло вообще ничего. Ни-че-го.

Волшебница медленно, стараясь удержать равновесие, втянула ноги обратно в оконный проем и кульком свалилась на пол. Потом начала лихорадочно щелкать пальцами, высекая огонек, который первый раз добыла в четыре месяца, подпалив в своей колыбели одеяло, к ужасу и возмущению няньки.

Щелк. Щелк.

Бесполезно.

Так вот оно что. Та неловкость, неправильность, холодная пустота, которую Лика ощущала с тех пор, как пришла в себя, была не только следствием потери друзей, близких, всей налаженной и счастливой жизни, как ей показалось сперва, а имела и другие, более глубокие корни. В ней больше не было волшебства.

Значит, еще не все жертвы были принесены… Собрав силы, Лика с размаху захлопнула окно, чтобы не слышать, как крики лошадей сменяются еще более страшным треском рухнувшей конюшни, не чуять тошнотворного запаха гари, который расползся по окрестностям и смешался с черным дымом догорающих уже костров.

До темноты Лионор просидела в комнате, свесив голову и тупо наблюдая, как скользит по плитам пола солнечный луч. Она больше не чувствовала сил, ни волшебных, ни физических. Темные ворота выпили все до капли, однако оставили в живых, как бы насмехаясь: ну что, справилась? И как ты будешь жить дальше? Одна? Ничего не умея и не имея? Зная, что никто не придет на помощь? Зная, что бежать некуда?

Леди Гертс вдруг схватилась за живот, где тоже царило молчание. Но маленькое существо внутри тут же отозвалось тихим толчком, и стало чуть-чуть полегче. Может, конечно, Лика и потеряла все, что имела, но она была не одна. Глядишь, и ей скоро придется тушить младенческие колыбельки, особенно если ребенок будет похож на отца. Глава Карающих как-то рассказал, что его старший сын, а после – любимый Ликин муж, в возрасте полутора лет умудрился развалить старинный замковый донжон, укрепленный заклинаниями от всего, что только можно было придумать, включая прямое попадание боевого дракона. У него туда мячик закатился…

Она сидела и плакала в голос, пока не заметила, что в окошко не проникает почти никакого света. День кончился.

Выбравшись из комнаты, Лионор обошла весь замок, надеясь по следам понять, что здесь происходило и нельзя ли кому-то помочь.

Люди разошлись, побросав на месте все оружие и даже не выдрав из стены ни одного золоченого светильника. В зале с пентаграммой она не нашла ни тел, ни следов – будто кто-то огромной пыльной тряпкой стер все, что могло напомнить о произошедшем. Только возле арки, на выходе, Лика увидела серебряный колокольчик, испачканный кровью, но подбирать не стала, только зябко повела плечами и решительно переступила порог.

Простое сельское платье она сняла с мертвой девушки, на которую наткнулась у ворот. Снимать, а тем более надевать добытую таким образом одежду было невообразимо гадко, но выбора Лике никто не предоставил. Дыша сквозь стиснутые зубы, она разжилась еще и кожаной, противно пахнущей, но мягкой обувью, и наконец вышла за стены Заячьей башни, которая стала огромной братской могилой и для магов, и для людей. И зашагала по направлению к жидкой россыпи огоньков, светившимся где-то вдалеке. Кажется, там была какая-то деревня…

Но добралась только до перекрестка, когда услышала позади веселый, молодой голос:

- А ты из каких будешь, красавица?

Это был Ленкин дед…


Когда через много лет  маги предложили Видящей уйти на покой и переехать наконец в Эгертину, в волшебный, прекрасный и беззаботный мир, леди Лионор наотрез отказалась. «Здесь я нужнее», - ответила она гонцам, и больше на связь не выходила, заявив, что сделает это только в случае нужды. Нужды так и не возникло.

До недавних пор.

На этом месте колдун сделал паузу и перевел дух.

- Ну вот. Брыкаться теперь не будешь?- спросил он и перестал наконец расхаживать по поляне, присев рядом.

Ленка задумчиво смотрела на божью коровку, которая ползла по своим делам на узкой травинке, теребила кончик косы и отчаянно этой самой коровке завидовала. Вот так и сама она, честная деревенщина, ползала по  жизненной дорожке по немудрящим своим делам, и горя, как оказывается, не знала. А теперь – налетел ураган, поднял и травинку, и букашку в дальние выси, и кружит, и несет неведомо куда… И понятно, что держаться за листик уже бесполезно, размажет вместе с ним, и выход только один – отцепиться, расправить наконец крылья и лететь. Но как же это страшно, кто бы знал… И куда приземлишься – это еще вопрос.

Ленка шмыгнула носом и, в свою очередь, начала рассказывать. Про колдуна, про зубы крючьями и про кольцо это серебряное, чтоб ему провалиться. В подробностях, как просили.

Глава 7 Братья

Если раньше, пока девчонка ехала вниз головой на лошади, кусты стегали ее по физиономии, то теперь – по ногам.

- А зачем нам обратно тащиться? –запыхавшимся от быстрого хода голосом пыталась она прояснить ситуацию. Чертов магик, еле дослушав, развернулся, бросил через плечо: «Давай за мной», и армейским марш-броском рванул через лесное и полевое травоцветье в обратном направлении, к Ленкиному хутору. Причем его, похоже, больше не интересовало ни самочувствие бывшей жертвы, ни ее мнение по данному вопросу.

- Закончить кое с чем надо, - туманно ответил белобрысый, легко перепрыгнув через вылезший на тропинку корень, об который девчонка, естественно, тут же споткнулась и ушибла ногу.

- А лошадь?! А вещи?! – в Ленке проснулся и начал качать свои права крепкий хозяин, кулак и собственник.

- Не пропадут. Мы за ними еще вернемся.

- Мы?!!!

- Ну да. Или ты все-таки под крылышко к старосте собралась, на сеновал? Учти, и там ты долго не протянешь.

Перспективы Ленку потрясли.

- Это почему это?! – возопила она с таким искренним возмущением, что на соседнем дереве проснулась и согласно закаркала здоровая черная ворона, - Может, и протяну! Может, у нас любовь получится до этого… до гроба!

- До гроба – это точно, - рассеяно подтвердил колдун, - Это в любом случае…

И опять сделал неуловимый финт ногами, обруливая низко висящую над тропинкой ветку.

- Ай!!! – ветка все же дождалась своего звездного часа.

Потирая лоб и потихоньку зверея, Ленка выпрямилась, сделала спринтерский рывок и цапнула магика за плечо.

- Ты что это хочешь сказать, ты… ты…слушай, а имя у тебя есть? – озадачилась девушка, сообразив, что называть собеседника «проклятым выродком» уже как-то неудобно.

- Есть. Теодор, - белобрысый дернул плечом, стряхивая прицепившуюся Ленку, как репей, и все в том же хорошем темпе продолжил ломиться через кусты.

- Блин!!! – отогнутые им прутья разгибались исключительно в сторону спутницы, метя хлесткими ветками в ее раскрасневшуюся физиономию, - Ишь ты… Теодо-о-ор. А по-нормальному как будет? Федор? Ну, а если сокращенно? Тедя? Или Доря?

Блондин в первый раз споткнулся на ровном месте и воззрился на девчонку в негодовании.

- Сокращенно – Таш! – отчеканил он, -Ясно?

- Все у вас, колдунов, не по-людски,- забубнила Ленка недовольно, продолжая прокладывать собственную дорогу, как медведь сквозь валежник, - даже имена какие-то дурацкие. То ли дело я – Ленка, - кокетливо представилась она, пытаясь на бегу максимально передать голосом необыкновенную красоту своего имени.

- Элейни… - пробурчал парень себе поднос.

- Чего? – не расслышала та, в очередной раз отплевываясь от особо меткого куста, который обрадовался ее раскрытому рту.

- Да ничего, - досадливо сказал Таш, рывком поправляя сумку на плече, - Ленка – она и есть Ленка.

Девчонка выпуталась из зарослей и, к досаде белобрысого, опять пристала к нему с расспросами.

- А почему такое странное сокращение – Таш? У нас так горшки называют, куда квашню ставят на хлеб. Ты что, в детстве толстый был?

Колдун отчетливо скрипнул зубами и уже как-то нехорошо глянул на любознательную селянку.

- Нет, - процедил он, - Таш - значит«светлый». У нас такой цвет волос довольно редко встречается. Ясно?!

- А, ну да, ну да. Твой брат темненький был. Ой, извини, пожалуйста, - опомнилась Ленка, - тебе, наверное, сейчас тяжело…

Таш молча закатил глаза. Ему сейчас и правда было тяжело, к тому же глодало противное чувство, что дальше будет еще тяжелее.

- А как его звали? – неутомимо поддерживала светский разговор спутница, задыхаясь от быстрого шага, но не настолько, чтобы наконец замолчать, - Ну, брата твоего?.

- Амадей, - Таш прибавил скорости, надеясь, что это хоть как-то поможет. Ага, размечтался.

- Ой, а сокращенно…

- Нету сокращенного! – рявкнул вконец замороченный колдун, - Так и звали – Амадей! Прозвище – Синька!

- Ух ты, пьянствовал, наверное, - тут же загоревала Ленка, - ну да это понятно, волшебство – оно для мозгов штука тяжелая, надо ж было ему как-то в себя приходить…  А такой молодой…

Таш издал тихое рычание, испытывая сильнейшее желание все бросить и постыдно смыться. Ему нужно было собраться с духом, мыслями, умственно настроиться, воззвать к Общему огню… Ну как тут настроишься! И куда тут воззовешь, когда рядом такой мощный отвлекающий фактор! Туда, куда ему хотелось сейчас воззвать, обращаться категорически не рекомендовалось.

- Синька – не потому, что пил, - глухо буркнул он, - А потому, что в детстве черники объелся. Два дня отмыть не могли.

- Вот у вас там черника! – тут же восхищенно позавидовала Ленка, - Мне б такую, я бы рубашки покрасила! Что значит заграничный продукт! А я думала, что Синька – это из-за татуировки еще. У него такая на щеке была – видел? Змейка синенькая, красивенькая такая…

- Видел, - Таш смирился со своей участью, решив, что быстрее и проще сразу ответить на все вопросы, - Это знак Приобщения. У меня тоже такая есть.

- Да? – неугомонная девка умудрилась оббежать его по кругу и разочарованно протянула, - Что-то не видно…

- Она у меня в таком месте, что посторонним женщинам не показывают.

- Это где это?!

- Ну иди сюда, грифон гиену заногу!!! – взбеленился наконец белобрысый, резко остановился и начал расстегивать штаны, - Покажу!!!

Ленка испуганно пискнула и ломанулась куда-то в сторону.

- Тьфу!!! – от всей души плюнул колдун себе под ноги, подобрал заплечный мешок и снова зашагал по направлению к деревне. Времени на воспитание у него уже не оставалось.

Вообще ни на что не оставалось времени…

Потому что Черная Гончая уже идет по следам.


В тот день, когда Амадей наконец сдал выпускные экзамены в Университете, они славно напились. Казалось бы, только что бледный, усталый, но радостный Синька трясет перед лицом старшего брата зачетным свитком и орет ему в ухо: «Я сдал!!! Ты представляешь, я сдал!!!», после чего величественно запрещает называть его по прозвищу, а только не иначе как Ваше Светлейшее Могущество Амадей Великолепный. И Таш восторженно ревет и тащит тощее и зеленоватое от пережитого Светлейшее Могущество в кабак.

Не прошло и нескольких часов, а заново переименованы в Синьку уже оба брата. Теодор, как старший, щедрой рукой машет всем проходящим подавальщицам, другой рукой щупая их на мягкость и степень нравственности (а так как оба брата замечательно веселы и хороши собой, то степень нравственности подавальщиц резко падает до нуля, а горка пивных кружек, наоборот, растет), угощает друзей, скрытых врагов и примазавшихся к ним совершенно посторонних людей. Амадей заплетающимся языком пытается передать смысл экзаменационного задания, но путается где-то на середине, от подавальщиц отмахивается, заявляя, что у него чистая любовь на всю жизнь с Анхель с младшего потока. Таш на правах умудренного жизнью воина, знатока в женском вопросе, доказывает, что Анхель только морочит ему голову, раз они даже не пообжимались ни разу, а Первая степень мага-теоретика никак не продвинет Синьку в области мужской практики. А вот подавальщицы - продвинут! Особенно во-о-он та, смугленькая, глазастенькая, со шнуровкой на груди. Правда, с этими шнуровками тоже надо уметь обращаться, иначе так теоретиком и останешься. Короче… ммм…эээ… слушай, Синька, действительно, шуруй-ка к своей Анхель, тут и без тебя найдется кому помочь бедной девушке с гардеробом!

Таш закончил тот же Университет два года назад, только упор сделал не на теорию и демонологию, как Амадей, а на практику боя. Поэтому сейчас братья стали еще меньше похожи друг на друга, чем в детстве – крепкий, здоровый Теодор, задубевший под солнцем и раздавшийся в плечах от постоянного махания мечом, алебардой и национальным магическим оружием – паллетой, с выгоревшими короткими светлыми волосами; и Амадей, высокий, но тонкокостный, с интересной бледностью. Интересной по мнению романтических барышень, а Таш не находил ничего занимательного ни в длинных черных патлах, которые Синька отпустил для пущего эффекта, ни в татуировке, которую этот выпендрежник нанес прямо на лицо, не иначе как в припадке подросткового комплекса – мол, глядите, я великий маг, сам клан Стражей меня отметил. Было бы чем хвалиться. Сам Таш, следуя боевой традиции, набил змейку на внутренней стороне бедра. Кстати, девушек это волновало ничуть не меньше, порождая уйму разных мыслей и наводящих вопросов.

Общим у братьев был, пожалуй, только цвет глаз – темно-карий. Но это не мешало им  держаться всюду вместе, как приклеенным, и жестоко пресекать все домыслы по поводу разницы в их внешности. Тем более что прояснить этот вопрос все равно никто не мог – с родителями у парней была отдельная история, нет смысла сейчас ее вспоминать. Вырастила мальчишек тетка, она же и научила самой главной в их жизни истине: «Держитесь друг за друга, потому что вместе вы сила, а по отдельности – пшик». Они и держались, вместе дрались с соседскими пацанами (Таш выходил на бой лицом к лицу, угрюмо метя в нос и корпус, а мелкий Синька подкрадывался сзади и вероломно хватал обидчиков за ноги зубами, после чего деморализованные враги с громкими воплями убегали), а подростками вместе влюбились в одну и ту же девчонку. Тут, правда, вышло первое разногласие – Теодор доказывал, что на правах старшего зеленоглазая Элька должна достаться ему, а Амадей мал еще, но этот паршивец брал женские сердца длинными ресницами и серенадами, которые с большим успехом повадился исполнять под балконом. В итоге братья в первый раз подрались, потом бурно примирились, и когда коварная Элька все же спустилась с балкона на руки победителю, оказалось, что морды обоих кавалеров украшают фингалы, а прекрасную даму уже никто особо не ждет. В негодовании, из чистой вредности Элька наградила горе-ухажеров заклинанием скоротечного лишая, и две недели братья проходили в зеленоватых пятнах, охая и почесываясь.

Кстати, именно тогда, когда они сидели дома, дружно мазались целебной вонючей мазью и костерили женщин на чем свет стоит, их и нашел Учитель. Нет, он был не из тех учителей, с которыми им потом пришлось встретиться в Университете на занятиях по истории, теории, практике магии, управлению Потоками, составлению вероятностей будущего, зоологии материальных, виртуальных и ментальных тварей и прочей белиберде, половина из которой, как был твердо уверен Таш, никогда не пригодится им в жизни. Это был среднего роста и средних лет мужчина, с неравномерно поседевшей, «перец с солью», головой, и только глаза выделялись из его «средней» внешности – внимательные, цепкие, довольно редкого, почти желтого цвета. Змейка у Учителя была наколота возле сердца. Потом Таш узнает, что это означает умение и призвание обучать новых Стражей. Так же, как воины накалывали татуировку на конечности (как руки и ноги клана), теоретики и ученые – на голове и шее, а женщины – на спине (олицетворяя помощь и надежный тыл), так учителя гордо носили рисунок на груди, как бы отдавая ученикам вместе со знаниями и часть своей души.

Через несколько лет двое братьев пройдут свой круг Приобщения и получат право носить своих змей – Таш на бедре, как один из лучших бойцов, опора Стражей, а Амадей – на шее, как аналитик и стратег. Но мальчишка был честолюбив, и выбрал щеку, чтобы все видели. Еще и обстричься хотел, да пожалел свою гриву…


Спешно собранный Совет вразнобой гудел голосами, и было понятно одно – положительного решения он не вынесет.

- Почему нас должно это интересовать?!– истерично вещала со своего места полная дама в мантии ректора Университета, - Эта кошмарная бойня, где погибли сотни, тысячи наших сограждан, ничему нас не научила! Окраинные земли очищены от Тьмы? Да! Границы запечатаны? Да, и весьма эффективно! Так зачем лезть опять в это осиное гнездо, пытаться делать что-то для тех, кто вместо благодарности принес нам столько горя! Пусть живут в свое удовольствие, им и без нас отлично копается в своих грядках! Убыли населения не наблюдается, промышленность развивается помаленьку, чего еще вы хотите от этого отсталого народа! Вам проблем в жизни не хватает, или я чего-то не понимаю?

Пожилой мужчина в скромном костюме Стража, к которому была обращена эта пламенная речь, мрачно смотрел в глаза, но не женщине, а Председателю. Тот пока отмалчивался.

- Мы знаем, что кое-какие дела остались незавершенными, - сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь, - например, остров Корда. Там давно назрела проблема.

- Остров Корда не в нашей юрисдикции, - нехотя проговорил Председатель, снимая очки и устало массируя переносицу,  -это полностью ответственность ордена Карающих.

- Но Карающих больше нет, - негромко,но с нажимом гнул свою линию Страж, - а сила магических решеток почти иссякла. Да, постояльцы Серого дома были частично нейтрализованы, кто-то – погружен в стазис, к кому-то применен Черный Протокол, но остается еще почти три десятка…ммм… существ, которые могут быть опасны для живущих там людей… Особенно если стены больше не смогут их удерживать.

- Но там же присматривает кто-то за ними, правда? – Катрина Мёльхе, ректор Университета, была озабочена, но не настолько, чтобы опять бросаться на помощь людям, которые когда-то истребили почти все ее семью.

- Залогом стабильности в этом плане была наша Видящая, она же последний член ордена, но уже несколько лет, как она умерла, - ответил Страж. Он старался говорить убедительно, но не мог донести до Совета то мутное ощущение беды, которое родилось в его душе не так давно, но усиливалось с каждым днем.

- То есть Видящих там больше нет, - задумчиво протянул Председатель, и у Стража появилось сильное, но неисполнимое желание стукнуть его по затылку, чтобы соображал быстрее, - а кого она оставила после себя?

- Никого. Магическая защита истончается с каждым днем, как папиросная бумага.

- А почему этот вопрос не был решен раньше?

- Я делал доклад, Ваша Светлость, но найти замену среди магов не получилось из-за отсутствия желающих.

По лицам Совета было видно, что желающих и теперь днем с огнем не сыскать. Одно дело – жить в полном довольстве в благополучной и окруженной всяческими благами Эгертине, а другое – отправляться в дикий край, выслеживать там сумасшедших и одержимых, с риском для жизни осматривать место Прорыва, жить среди тупого и необразованного народа, да еще и самому маскироваться под такого же, чтобы кто-нибудь по ночи не проткнул тебя вилами в собственной кровати. Это только фанатики, типа тех же Стражей, суетятся, каркают как вороны, предчувствуя беду, вечно озабочены экологическим, магическим и прочим равновесием добра и зла, а серьезным людям, занимающимся карьерой и политикой, не слишком-то интересны проблемы расположенного черт знает где захолустья. Вообще, каждый должен заниматься своим делом. Вот были Карающие – вот они и занимались.

- А что, Видящая не удосужилась оставить каких-нибудь… ну, не знаю… учеников?

- Нет. Насколько мне было известно, она пыталась обучить свою дочь, заметив проблески магических способностей, но закончилось это все достаточно трагично. У леди Лионор осталась только внучка, и она не решилась рисковать еще раз.

- А что, девочка перспективна в этом плане? – в глазах ректора Университета блеснул профессиональный интерес, - Мы могли бы ее поднатаскать, обучить… ну там, остались же какие-то записи ордена, связанные с их профессиональной деятельностью. Это было бы неплохим выходом. Она местная жительница, и вообще…

- О ней ничего не известно, - ответил Страж, - Но даже если так… Обучение может занять много времени, а по некоторым признакам я вижу, что его у нас нет…

- Не стоит пороть горячку, Берни, - поднял голову Председатель, и по его взгляду Страж понял, что решение принято, - Я не думаю, что нам что-то угрожает. А по поводу девочки – мысль здравая. Поищите ее.

И в полном составе Совет поднялся и вышел, давая понять, что не изменит своего мнения. Мужчине осталось только в злости сжать кулаки, да так, что побелели пальцы. Он чувствовал, что время играет против него, все убыстряя и убыстряя свой бег.


Вид Учителя, стоящего на пороге, был настолько непривычен, что Таш онемел. Волосы, в которых «соли» с годами стало гораздо больше, чем «перца», торчали в каком-то странном беспорядке, будто мужчина попал под дождь, пытаясь одновременно их выдернуть, чтобы просушить, а желтые глаза сверкали совсем уж по-тигриному.

- Амадей дома? – Учитель бесцеремонно отодвинул Теодора плечом и устремился внутрь квартиры. Парень, недоумевающе дернув головой, поспешил за ним.

- Да дома он, только это… занят маленько.

Синька действительно был занят. Его тошнило. Вчерашняя попойка не прошла даром для измученного знаниями организма, и сейчас, судя по всему, он выдавал все лишнее обратно. Самому Ташу было не привыкать, его лишь слегка мутило, да и то больше от недосыпа.

Опасаясь, что Учитель вломится вместо спальни Синьки в другую, где на кровати, не прикрытая даже простыней, спала вчерашняя смуглянка из таверны, Таш сделал скоростной рывок и предупредительно раскрыл нужную дверь.

Амадей приветствовал дорогого гостя слабым стоном, похожим на предсмертный хрип, пошевелил пальцами, пытаясь изобразить знак Приобщенных, и опять склонился над бадьей.

- Та-ак! – протянул Учитель голосом,не предвещающим ничего хорошего.

Братья слаженно шмыгнули носами.

- Даю пять минут! – обратился строгий наставник к старшему как более дееспособному, - Привести себя в порядок! Вот этого,-  ткнул он в жертву алкоголя пальцем, - под душ и десять капель «Артеникса» на стакан воды! Барышню разбудить и выпроводить!

- Э… какую барышню… - Таш попытался возразить, но под взглядом Учителя только крякнул, - У нас нету этого… «Артеникса».

- Сал-л-лаги, - просвистел сквозь зубы мужчина и вытащил из кармана маленький бутылек, - Учить вас еще и учить… На, иди отмеряй. И выгони бабу из спальни, я тебя прошу, на твою довольную рожу смотреть невозможно!

Таш быстренько поменял выражение лицана деловито-скорбное и побежал выполнять поручения. В пять минут он, конечно, не уложился, уложился в восемь. Чудесная девочка Миленка была расцелована, одета и выставлена за дверь с горячими обещаниями проявиться через денек-другой, Синька замочен в ванной, напоен антипохмельным снадобьем, и теперь мрачно сидел на кухне, нахохленный, как воробей, и цедил кофе. Сам Таш, спохватившись, натянул наконец штаны, причесал пальцами короткие светлые волосы, и предстал перед Учителем в полном параде, свежий и бодрый.

Брат и наставник приветствовали его одинаково неприязненными взглядами. Амадей, у которого с длинных черных волос мерно капала вода, был обижен на весь свет, болен головой, душой и желудком, а у Учителя, кажется, были еще более серьезные проблемы.

- Ну что, ученички, - саркастически проговорил он и пробарабанил по столешнице пальцами какой-то нервный мотивчик, - отучились? Пора и настоящим делом заняться.

Братья коротко переглянулись.

Настоящим делом? Это каким,интересно?

Клан Стражей был создан еще при короле Эльдаре Третьем, в какие-то несусветно древние времена, когда, как написано в летописях, «чудеса властвовали над людьми, а не люди над чудесами», Облачный лес находился в абсолютном владении лесного народа, любая рыба, даже в городском фонтане, могла обернуться речным драконом, а далеко на юге, на скалистых берегах острова Хенес, водились крылатые женщины, состоявшие в родственных связях с единорогами. Люди, даже волшебники, были всего лишь одним из немногих племен, населявших Континент, к тому же звеном пищевой цепочки. Конечно, каждое звено пыталось оттуда выпасть, и людям пришлось выстраивать схемы защиты против других более или менее разумных рас, пытаясь и свою безопасность соблюсти, и дипломатические отношения не испортить. Поэтому клан Стражей, который взял на себя миссию охраны и соблюдения баланса в природе, был самым влиятельным и многочисленным. Души-людоеды тихонько отлавливались и отпускались в Нижние пределы, очаровательные дриады, которые повадились выгрызать у зазевавшихся мужчин сердце, ограничивались в правах и  замкнулись в пределах Тисовой рощи; феерхосты, хищные лошади с огненными хвостами, были изгнаны в южные пустоши. А драконы как-то сами выродились по мере того, как люди учились вытягивать магическую силу из окружающей природы и использовать ее для собственных нужд.

Человеческое магическое сообщество разрослось и начало процветать, а другие расы, наоборот, потихоньку приходили в упадок. Не умея отнимать у земли и воды магию, они постепенно вытеснялись и вымирали. Исчезли маленькие фэйри, крылатые создания, практически вымерли грифоны, в глубине Тисовой рощи еще водился десяток дриад, но всем им насчитывалось по пять сотен лет минимум. Цивилизация крылатых женщин стала мифом, красивой сказкой, которую часто изображали на своих картинах художники, а единороги, оставшись без своих подруг, превратились в обычных лошадей с уродливым выростом на лбу. Они тоскливо бродили по каменным отрогам острова Хенес и приветствовали проплывающие корабли злым ржанием, больше похожим на львиный рык.

Постепенно и клан Стражей терял работу. Но они всегда оставались влиятельной силой, гарантом стабильности, традиционно были готовы к труду и обороне, хотя и обороняться в последние столетия стало особо не от кого, и трудиться особо незачем.

Так что партийное задание, поступившее от Учителя, застало парней врасплох.

- А что случилось-то? – Синька разом проглотил остатки кофе, горячим комом прокатившиеся прямо в желудок, и закашлялся.

- Вы слышали когда-нибудь про Темную чуму шестьдесят третьего года? – вопросом на вопрос ответил наставник, в миру носящий имя Берни.

Братья наморщили лбы и ответили отрицательно.

- Ну да, ну да, - зло пробормотал Учитель, - забыть, выбросить из головы, из истории, из жизни, из памяти. Потому что сами допустили, сами выжидали чего-то, сами вовремя не вмешались, сами виноваты в гибели близких. А ведь всего сорок два года прошло.

И, щуря на парней желтые глаза, Берни коротко и без лишних эмоций пересказал историю Прорыва Тьмы в Околоморье, закончив словами:

- Маги уходили в спешке, не успели ни прибраться за собой, ни обеспечить безопасность оставшихся за Стеной. Я говорил, что это опасно, что могут возникнуть проблемы, но вы же знаете наших умников – покуда дракон за задницу не схватит, маг не пошевелится. Вопрос иногда выносился на обсуждение Совета, но решение всегда благополучно сливали. Обленились, зажрались, расслабились от своей беспроблемной жизни, Первоначальный Устав  всеми благополучно позабыт. И вот, пожалуйста. Досиделись, дождались! Сегодня ночью нить выставленной мной Паутины порвалась, это значит, что одна из тварей, обитателей острова Корда, оказалась на свободе. Этот одержимый просидел в Сером доме около пятидесяти лет, и от человека там не осталось ничего, ну, может быть, какие-то обрывки памяти, которые заставляют его идти по магическим следам к прежнему месту жительства. Внешний вид неизвестен. Класс опасности – пятый.

Таш присвистнул. Учитель коротко глянул на него и скривил рот в усмешке.

- Совет и глава Стражей считают, что это дело к нам не относится. Вокруг Чумных территорий создана мощная охранная Стена, через которую никакая нечисть сюда не проникнет. Так что технически задание вроде бы выполнено, Эгертине ничего не грозит. А что в этом Околоморье довольно скоро целые губернии повымирают – так это им до коровьего хвоста. Может, даже кому-то и в радость…

- Как так?- Амадей откинул с лица мокрые сосульки волос и процитировал второй абзац Клятвы, - «Охранять от всякого зла магического свойства всех разумных существ, где бы и кто бы ни были они, руководствуясь не сердцем, а только долгом»…

- «…во имя Света», - закончил за него Учитель, - Не будь наивным, мой мальчик.  Клятва составлена очень давно, и с тех пор многое изменилось. Нынешние Стражи больше заботятся о победах в соревнованиях и научных степенях, чем о реальной работе по предназначению. Поэтому я пришел сейчас сюда выяснить один простой вопрос: сколько человек сейчас составляет воинство Света – один или три.


В лаборатории Учителя Берни царил хаос.

- Да почему не я-то?! – еще раз спросил Таш, хотя уже получил довольно обидный и исчерпывающий ответ.

- Да потому, что ты – шпана малолетняя.

- Я шпана?!

- Конечно. Что за возраст – двадцать два? Опыт нулевой, в деле ни разу не был, - наставник громыхал чем-то на дальней полке, рассовывая по различным местам различные, неизвестно для чего предназначенные предметы.

- Так вы ж не брали меня никуда!

- Потому и не брал, что случая не было. Все, отставить разговорчики, - Учитель вытащил из глубин какого-то ящика небольшую фигурку в виде полуголой русалки, задумчиво повертел ее в руках и швырнул обратно, - Значит, слушаем меня внимательно и потом не говорим, что не поняли. Задача Амадея – помочь мне магически выследить цель. Затем я ее обезвреживаю, либо, если это сразу по какой-то причине не удалось, подаю знак, и мальчик Арканом вытягивает сюда нас обоих, и тут уже мы решаем, что с ней делать. Вот в этом случае, Таш, у тебя и будет возможность набраться практического опыта.

- А как вы туда отправитесь? – Теодор здорово нервничал, и поэтому задавал глупые вопросы.

- Как обычно отправляются на такие дальние дистанции. Портал откроем.

- А не схлопнется?

- Распорки поставим. Ты как, алкоголик недоделанный? –учитель косо взглянул на Амадея и опять отвернулся к полкам, - Справишься?

Младший брат уже пришел в себя и резво готовил все необходимое.

- Да не вопрос, - ответил он с юношеской беспечностью, - все будет в лучшем виде. Вы же знаете, у меня по пространственным перемещениям всегда пятерки были.

Берни на миг замер и, закрыв глаза, прислонился к стене лбом.

- Что я делаю, боже мой, - пробормотал он чуть слышно, но тут же снова, с каким-то ожесточением, продолжил набивать сумку и поясной ремень для оружия. Каждая минута могла оборачиваться чьей-то потерянной жизнью.

Но не зря Учитель, считавшийся лучшим в клане, выискивал мальчишек и девчонок по всему Континенту, хотя ему и частенько намекали, что лучше поискать талантливых ребят поближе – например, в семьях влиятельных магов, а не носиться по городам и весям за какой-то безродной шантрапой. Сейчас стало понятно, что все усилия были не зря, и смена у него растет достойная. Младший брат создал идеально выверенный портал такой силы, что в него спокойно могла прошагать армия Броненосцев Его Величества, даже не оплавив сапог. И причем не запнулся нигде, шельмец, наоборот, раскраснелся, будто не собственную силу выплескивает, а кадриль танцует на балу. Старший держал ментальный щит, призванный замаскировать поисковые чары, и разминки ради крутил в руках паллету – длинный тяжелый жезл, который в загорелых руках Таша  то раскладывался, как веер со стальными краями, то вертелся со свистом, вызывая у Берни головокружение и рябь в глазах. Может, и правда взять парня на охоту? – мелькнула малодушная мысль, но Учитель тут же ее откинул. Рисковать мальчишками он не имел никакого морального права. Вот если у него не получится – тогда да.

Тогда…

- Значит, так, - наставник закрепил на поясе последние ножны и засунул в жилетный карман последний амулет в виде ржавого ключа, - Если – если! – что-то пойдет не так, я не подам знака или не вернусь в назначенное время, то захлопывайте проход, запечатывайте его и мигом к главе Стражей. Сами не лезьте, толку с вас там не будет. Все понятно?! – рыкнул он на одновременно открывших рот братьев, и рты так же одновременно закрылись.

- Но…

- Нет! Нельзя! И посмотреть нельзя, и попробовать тоже. Вы понятия не имеете, с чем столкнетесь, а я… я уже сталкивался.

- Это когда это?

- Когда вас еще в проекте не было. Все! Разговоры закончили, Амадей, начинай поиск и ставь метку.

Заклинание магического поиска всегда давалось Синьке так эффектно, что в аудитории Университета особо экзальтированные дамочки лишались чувств. Даже сейчас Теодор ощутил легкий мандраж, когда в комнате, и без того не слишком освещенной, резко потемнело, а в воздух одновременно поднялись и закружили со все увеличивающейся скоростью пыль, мелкие предметы и даже цветочный горшок. Ташу пришлось пригнуться, иначе попавшая в огромный магический водоворот посудина врезалась бы ему прямо в голову. Герань, трепеща листиками, просвистела в пальце от его уха, и понеслась дальше, заходя на второй круг.

Черные длинные волосы стоящего в центре Амадея полоскались на ветру, извиваясь вокруг лица, глаза горели изнутри инфернальным синим огнем, змея на щеке казалась живой, только дотронься, длинные пальцы обвили хрустальную сферу – ну ни дать ни взять воин-демон, архимаг, черный эльф и бог знает что еще.

- Ишь что вытворяет! - одобрительно проорал рядом Учитель, потому что нормальный голос потонул бы в свисте и шуме вызванного Синькой ментального урагана, - Красиво работает, собака! Девки небось штабелями падают!

Тут Амадей перевел взгляд на приготовившегося к броску учителя и решительно кивнул. То есть цель была найдена, метка выставлена, а открытый портал должен был привести охотника прямо к добыче – с разницей в сотню шагов, не больше.

Берни вздохнул и быстрым шагом проскочил сквозь открытую в середине лаборатории, мерцающую по краям дыру.

Мелькнула его серая походная жилетка, и проход тут же затянулся дымкой, как озеро тонким льдом в ноябрьское утро – белой, непрозрачной, с мелкими трещинами по краям.

Больше братья его не видели.

Глава 8 Бей колдуна, чтоб свои боялись

- К сожалению, ваш Учитель не принял наше решение всерьез, и действовал на свой страх и риск, - глава Стражей хмуро изучал то носки своих сапог, то отделку люстры под потолком, делая все, чтобы не смотреть на стоящих перед ним двух парней, светловолосого и темного, со змеей аналитика на лице, - Мы все очень жалеем о его безвременном уходе…

- Может, он жив еще, - так же хмуро перебил его тот, что постарше.

- Найти его по именному маяку не удалось, а значит, сердце его не бьется.

- А может, в тех местах маяки не берут! – запальчиво вклинился в разговор молодой, - А ему нужна наша помощь!

- Мы очень сожалеем о его уходе, - раздельно, с нажимом повторил Страж, - но помочь ничем не можем. Риск не оправдан, а экспедиция в Чумные земли чревата людскими потерями. Хотите совет, парни? Не лезьте в это дело. Вы отличные ребята, с прекрасными перспективами. Не стоит портить себе жизнь у самого начала жизненной лестницы. А Берни и так всегда будет в наших сердцах.

Глядя на удаляющуюся высокую фигуру в плаще, Таш чувствовал, как от злости у него дергается щека.

- Г-гады! – плевался Амадей, вышагивая рядом с ним по улице, куда они выскочили как ошпаренные после разговора с главой клана, - Тр-русы! Сволочи! Даже не почесались!

- Что нам за дело до их чесотки, - буркнул расстроенный Таш, - Нам думать надо. Думать, что делать.

- Чего тут думать! – Синька кипел негодованием, как заварочный чайник на плите, - Мы должны опять поставить метку, выследить и пройти тем же путем! Я попробую одновременно удерживать проход и…

- Куда?! – Таш резко остановился и как следует тряхнул разошедшегося Амадей за плечи, - Куда ты собрался?! Учителя искать? Или свалиться твари прямо на загривок?! Мы даже понятия не имеем, на что она сейчас похожа! Может, там… там вообще черт знает что! А у тебя по профильному бою трояк из жалости! Теор-р-ретик недобитый. Я пойду. А ты выход подержишь.

- Нет! – крикнул вдруг младший брат так отчаянно, что Таш шарахнулся от него, - Одного тебя я не отпущу! Ты помнишь, отец так же сказал, когда уходил!.. И учитель!.. И что? Все пропали поодиночке!..

Парни остановились посреди улицы и уставились друг на друга с упрямством мартовских котов. Амадей сжал губы так, что они у него побелели. Старший посмотрел на его решительную физиономию и нехотя сказал:

- Короче, там посмотрим.

Дальше они шли молча.


Прошло уже два месяца, а Таш все еще не мог себя простить за то, что не догадался запереть этого упрямого осла на ночь. Потому что наутро оказалось, что Амадей пропал, в гостиной ветер тихо шевелит занавески открытого окна, гоняет по полу пепел от каких-то сожженных бумажек, а замороженный портал успел уже остыть и покрыться зеленоватым рисунком трещин. Синька, боясь потерять старшего брата, почему-то свято верил в собственную неуязвимость.  Было понятно, что самоуверенный мальчишка решил все сделать сам и попал в беду, но куда конкретно он отправился и что с ним случилось, Таш не знал все это время, пока спешно выискивал и изучал записи по теории поиска, истории ордена Карающих, пока тренировался, раз за разом терпел неудачу, выслушивал вежливые отказы Коллегии Магов на его просьбы о помощи, и опять пробовал хоть что-то сделать. Поэтому, когда в одно поистине прекрасное утро он наконец вывалился из созданного кое-как, узкого и дрожащего, как лист на ветру, портала в окрестностях какой-то деревни, то сам себе не поверил. Хорошо хоть догадался взять с собой деньги и оружие, а лошадью пришлось разжиться уже на месте…

Внучку Видящей он нашел почти сразу.

Красивая деревенская девка, крепкая, загорелая и светловолосая, бестолковая до изумления, но с таким явным, засевшим глубоко внутри, даром, что ошибиться было невозможно. Вот и Амадей тоже не ошибся…

Все правильно. Некогда живой человек, постоялец острова Корда, сейчас являлся ничем иным как Черной Гончей, сущностью, которая привязана не к месту бывшего проживания, а к тому, кто ее пленил, или носителям той же крови, его потомкам. Она ищет их по запаху и идет по следам, одержимая только мыслями о мести. А единственным на сей день потомком лорда Гертса, когда-то загнавшего в клетку знаменитого Йельского Палача, была Ленка.

Непонятно одно – чего ж она живая-то до сих пор.

Таш мотнул головой, отгоняя воспоминания, и с немалым удивлением заметил, что до хутора они все-таки добрались.

Ленка пропустила момент, когда белобрысый вдруг замолчал и уставился отсутствующим взглядом куда-то вперед себя, а шаг его приобрел ту особую деревянность, которая получается, когда голова совершенно не следит, куда ее несут ноги. Скорости, правда, не убавил, зараза длинноногая, и Ленке пришлось выложиться до седьмого пота, пока она почти бежала за мелькающей впереди спиной в коричневой рубахе, надеясь только на вот-вот подступающее второе дыхание, которое, по закону подлости, почему-то так и не открылось.

Поэтому родной хутор, показавшийсяиз-за последнего пригорка, вызвал у замученной девчонки такие бурные чувства, что попадись ей сейчас хоть Ганькины выпивохи, хоть староста, хоть даже неизвестная зверюга-колдуножор, она бы их расцеловала прямо в красную рожу, или морду, или пасть, так была рада встрече.

Белобрысый (Таш! И кто такие имена дает, спрашивается?) стоял на холме, как сказочный богатырь Ганеша Пырлович, расставив ноги, и обозревал Ленкину малую родину с плохо скрываемым отвращением. Отдуваясь, девушка догнала колдуна, из последних сил вскарабкалась на подъем и широким жестом обвела милые просторы, изрезанные косыми заборами огородов и узкими полосами скошенной на осень травы.

- Ну вот! – гордо сказала она, будто сама все это создавала, как Высший Творец, из комка грязи, - Здесь я и живу!

- Я видел, - неприязненно буркнул колдун.

- А, ну да, - спохватилась Ленка, - точно. Ну давай тогда быстренько в дом заходи, располагайся, то-сё, а я по хозяйству метнусь, а то у меня куры с утра не кормлены.

Колдун обернулся и посмотрел на хозяйственную Ленку такими глазами, будто у нее каким-то чудом отросли еще две головы.

- Куры?! – придушенно повторил он, - какие куры?

- Ухтымские, - похвасталась куровладелица, - в прошлом году на ярмарке десяток яиц купила из-под наседки, вот и развелись. У них еще хохолки такие на голове, знаешь, как веники маленькие, смешно. Но несутся – ты удивишься! Что ни день – то яйцо, что ни день – то яйцо!..

Таш закатил глаза, видимо, тоже поражаясь высокой производительности ухтымских кур, цапнул девчонку за руку и поволок в сторону хутора. Но напротив Ленкиного двора, как она ни упиралась и не пыталась достучаться до сознания малахольного мужика, так и не затормозил. Даже на щедрое предложение чая со вчерашним сливовым повидлом только щекой дернул, прямиком проволок гостеприимную хозяйку непосредственно до края огорода и велел:

- Показывай.

- Чего? – подозрительно осведомилась Ленка, непроизвольно хватаясь за ворот.

- Дура. Можно подумать, мне у тебя там чего-то нужно. Могилу показывай.

Разобидевшись окончательно и на«дуру», и на то, что чертовому колдуну она нужна лишь для каких-то своих дел, не связанных с ее младым девичьим телом и чистой открытой душой, Ленка независимо вздернула подбородок и зашуршала в зарослях метельника и  ковыля, разыскивая неприметный холмик. Нашла только по засохшему букетику золотоярки, который за два прошедших месяца не потерял своих красок, несмотря на дожди и солнце, и все так же светился издалека желтыми мелкими соцветиями.

- Вот, - буркнула девушка, отряхивая юбку от репьев и умышленно не смотря на колдуна, - здесь и закопала. Проверять будешь?

Таш молчал. Ленка наконец раздраженно повернула к нему голову и прикусила язык.

Ее спутник стоял, закрыв глаза,ветерок шевелил отросшую прядь светлых волос возле лица, а само это лицо было такого серого, неживого оттенка, что девчонка всерьез озаботилась, не станет ли в этих кустах одним холмиком больше. Постояв молча какое-то время, он открыл глаза, и Ленка тут же об этом пожалела. До этого он хоть как-то на живого похож был, а сейчас…

- Тебе плохо? – спросила она испуганно.

Белобрысый не ответил, невежливо повернулся спиной и начал копошиться в заплечном мешке, вытаскивая какие-то предметы, назначение которых Ленка понять не могла, даже подключив бурную фантазию. Только одна вещь не вызвала сомнений, заново пробудив самые темные мысли – тонкий, с рифленой металлической рукояткой кинжал.

Поня-ятненько.

Скосив глаза на опасный предмет, девчонка помаленечку начала отшевеливаться от колдуна, метя назад, к дому. Черт его знает, что ему на ум придет. Может, у них, полоумных магиков, традиции какие-нибудь есть особые или обеты – например, приносить в жертву рядом с могилой друга последнего, кто его видел. К тому же зашивал без наркоза синими нитками. А что, и очень даже запросто. Ленка нынче уже не ценный свидетель, а нежелательный, а этот здоровый бугай как-то очень сильно смахивает на вражеского агента сопредельной державы, может, и всю историю про Тьму и Свет наплел, навешал доверчивой девушке «заячьих сережек» на уши, а сейчас развернется, и…

Постепенно обуреваемая паническими мыслями, Ленка незаметно для себя все быстрее и быстрее пятилась к околице, подминая лопухи. И когда наконец Таш действительно развернулся к ней лицом, намереваясь что-то сказать, нервы ее не выдержали, девчонка коротко, но очень громко взвизгнула, рванула со всех ног к забору, с маху перелетела через него, только косы взметнулись, и помчалась по огороду к двери дома, давя по пути капустные кочаны.

- И вот за что мне это? – тоскливо спросил коварный убивец у тучек, проплывающих над головой, но тучки отмалчивались, так что пришлось, похватав уже приготовленные для церемонии предметы, нестись за этой придурковатой, перепрыгивать так же лихо через забор (кстати, как это ей удалось? Он и то чуть штанами не зацепился и не повис!), и давить сапогами недодавленную ранее капусту. И все ради того, чтобы перехватить это дикое дитя деревни у самой двери, которую она, судя по всему, собиралась баррикадировать всей имеющейся мебелью, в том числе и печкой.

- Ты чего? – ошарашено проорал Таш в лицо девке, вжимая ее в угол между дверями и кладовкой, - Ополоумела, что ли?

Ленка выдиралась с яростью дикого кота, пойманного за шкирку в курятнике.

- Прирезать решил по-тихому, колдунище хренов?  -прошипела она ему в лицо, полоснув по руке ногтями, еще и плюнула, - Фиг тебе!

И с размаху произвела коленом тот самый коварный маневр, который всегда наносит  мужскому организму тяжкие, иногда даже непоправимые последствия. И пока Таш, скрючившись, горестно кривился и пытался сделать вдох, бешеная девка вырвалась из захвата, хлопнула дверью избы и заперлась изнутри на засов.

Минут пять незадачливый охотник на монстров пытался восстановить душевное и физическое равновесие, усердно дышал по методике Таю-Инь, скакал на пятках и отгонял грустные мысли о своих будущих перспективах на продолжение рода. За это время, судя по звукам, хозяйка избы успела приготовиться к долгой, продолжительной осаде, запастись холодным и горячим оружием, наступить на хвост коту, опрокинуть полку с посудой и написать завещание.

Наконец Таш счел свое состояние более-менее подходящим для переговоров и, прислонившись ухом к двери, побарабанил по ней пальцами.

- Чего тебе надобно, сволочь ведьмаковская? – тут же грозно откликнулись изнутри.

- Поговорить надо. Вылезай, - попросил Таш без всякой, впрочем, надежды на взаимность.

- Ага! Прям!  Чтоб ты меня тут же в кустах закопал?! Не видать тебе смерти девичьей, не топтать тебе землю вольную, да не пить тебе алой кровушки! – судя по всему, Ленка училась технике переговоров у признанных мастеров жанра, но случайно опять споткнулась об многострадального кота, и остаток великолепной речи заглушил громкий противный мявк.

- Ленка, прекрати, меня сейчас вырвет, - сглотнув, предупредил Таш, - обойдусь я без твоей крови, успокойся. Что за фантазии дикие у тебя! Целый день бьюсь-бьюсь, вправляю мозги, то-о-олько отвернулся – все опять сначала. Ты чего испугалась, припадочная?

- Смерти лютой, безвременной, - откликнулась народница-фольклористка, но уже не так уверенно.

- Дак если не выйдешь, тогда и придет тебе на порог эта смерть лютая, магическая! – Таш с ужасом почувствовал, что Ленкина манера речи оказалась заразной, но, судя по внимательной тишине за дверью, так до нее лучше доходило, - Как ворвется к тебе страхолюдище, как ощерит зубищи корявые, так и вспомнишь ты, дева глупая, как защитника, добра молодца, за порог прогнала, отхреначивши…

Стукнул засов, и в дверном проеме показалась хмурая Ленкина физиономия.

- Хорош придуриваться-то, - буркнула она, обозревая потрепанную фигуру колдуна в поисках видимых повреждений, - что, сильно задела?

- Задела?! – тут же окрысился Таш, - Да вообще все всмятку разнесла! Курсы, что ли, специальные проходила по ударам ниже пояса? А если у меня там функция какая нарушилась, блин?! Не растить мне теперь малых детушек, не ласкать мне теперь груди девичьи, остаюсь я один, добрый молодец, неспособный и бабам не надобный…

- Ну все, все! – перепугалась Ленка,- Хватит! А то мне что-то уже кажется, что у тебя мозги напрямую с ушибленным местом были связаны и я их тебе напрочь отбила. Чего дразнишься-то?

- Да, и правда, чего это я, - опомнился Таш, - с тобой тут очумеешь. Вылезай из подполья, сказительница. Мне будет нужна твоя помощь.

- Не для дел ли коварных, магических?– подозрительно осведомилась Ленка, но тут же сама сплюнула и помахала ладонью перед носом, - Черт, и правда, вот прилепилось…

- Ерунду всякую надо меньше читать, - посоветовал парень, прикидывая, успеет ли совершить задуманное до заката, если дела будут продвигаться с такой же черепашьей скоростью, - Полотенце возьми с собой. Белое, если есть.

- Зачем?

- Давай без вопросов, а?

- А с петухами подойдет?

Таш представил себя, с левой рукой, замотанной вместо священной белой мантии рушником с вышитыми петухами, и мысленно застонал. - А с другим каким-нибудь рисунком есть?

- Есть, с котятками и сердечками.

- Творец и сыны его… Тащи лучше петухов.


Кинжал оказался вовсе даже не для того, что так красочно представила себе Ленка. Точнее, не совсем для того. Вооруженная полотенцем, смотанным в трубочку, и, на всякий пожарный случай, тяжелой штыковой лопатой, она недоверчиво, но тем не менее с жадным любопытством наблюдала, как колдун, разложив вокруг могилы в строгой последовательности какие-то непонятные штуковины, то ли камни, то ли обломки неизвестно чего, высекает кресалом какой-то неправильный, зеленоватый огонь, и подносит к центру образовавшегося круга. И все же она проглядела тот момент, когда Таш, коротко выдохнув, полоснул себя кинжалом по левой руке, щедро, с оттяжкой, заставив кровь буквально залить разгорающиеся сухие травинки над могилой брата. И тут же тонко щелкнуло, будто где-то в вышине струна зазвенела и оборвалась, а камушки, окружившие холм, вспыхнули и погасли.

- Полотенце дай, - сказал белобрысый, сморщившись, и принялся туго обматывать руку любимыми Ленкиными петухами.

- И… и что? – так ничего больше не дождавшись, поинтересовалась девушка, - Это все?

- А чего ты ждала? – колдун плюхнулся задницей на землю и принялся с кряхтением стаскивать сапоги, давая наконец отдых ногам.

- Ну… чего-нибудь. Ты же брата из мертвых воскрешал, да? Так почему он это… не вылазит? Ночи, что ли, ждет? –

опасливо обошла Ленка оскверненный магией холмик.

Таш так и замер с сапогом в руке, оторопело глядя на доморощенную некромантку.

- С чего ты взяла? – он даже отодвинулся от нее на пару шагов, - Мы не умеем воскрешать мертвых. Наоборот, мы делаем все возможное, чтобы они не того самого… не воскрешались. Из этого ничего хорошего никогда не получается. А я всего лишь присоединил душу Амадея к Общему огню. Чтобы она не бродила по Тюльпановым полям в одиночестве… и чтобы не досталась Тьме. Ясно?

- Да, - на всякий случай согласилась Ленка, хотя ей ничего не было ясно. Но сейчас, глядя на осунувшееся, несчастное лицо колдуна, только что похоронившего по своему обычаю родного брата, задавать вопросы почему-то не хотелось.


- Не пойду я никуда! – голосила Ленка, мотая головой из стороны в сторону с зажмуренными глазами и не собираясь давать голосу разума ни малейшего шанса, - Ишь чего вздумал! А как я хозяйство свое оставлю! И с чего это ради, ты мне можешь объяснить толком? И куда я пойду?

- Со мной пойдешь, - сцепив зубы, из последних сил и нервов уговаривал Таш, - в Эгертину.

- Да с какого перепоя-то?! – бушевала отчаянная домохозяйка, - Мне что, делать нечего? Урожайник в разгаре! Огурцы не дозакатаны! Сливы того и гляди птицы поклюют! Куры ухтымские с цыплятами ходят! А тут мне какой-то хрен с горы предлагает с места сняться, все бросить и топать с ним незнамо куда?!

Таш в изнеможении сжал рукоять паллеты. Да как же объяснить этой дуре, что против всех ее огурцов и цыплят на кон поставлено что-то неизмеримо большее. И что валяться с разорванным горлом на задах собственного хутора – не такая приятная перспектива, как ей сейчас кажется. А перспектива все ближе, он это ощущал чутьем охотника, как некогда Учитель.

Вот как ей объяснить?..

Глава 9 Йельский палач

- Что-то ты бледный сегодня, - тонкая ладошка мимоходом пощупала лоб, и жена вновь отвернулась к печи, проворно стряпая завтрак.

Обычно такая теплая, привычная ласка сегодня почему-то вызвала тошноту. Мирон потер жесткой, задубевшей от работы на скотобойне ладонью лоб, стирая неприятное ощущение, и искоса взглянул на суетящуюся у печки Оринку. Стройная, с веселыми карими глазами, где все время прыгали рыжие чертики, спорая до работы и ласковая с семьей, его жена всегда вызывала зависть у приятелей. «Гуляет небось», - все время каркал жирный сосед, когда по четверничкам они пили вместе пиво у столовальника. «Бестолковая она у тебя, - поддакивал тот же столовальник, чья женка отличалась мрачным нравом и черными усами, - вот чего она поет все время? Стирает – поет! Готовит – поет! Грех сказать – горшки выносит, и то чего-то там мурлыкает себе под нос! Не слабоумная ли? Али попивает тайком?».

«Шибко ласкова, - бурчал Еремча, приятель детства, - Знать, чует за собой проказу какую-то. С чего бы бабе просто так ласковой-то быть, сам подумай!». Мирон всегда отшучивался и, довольно сдувая пену с кружки, думал, что ничего-то его приятели не понимают в жизни.

Жену он любил, зависть соседей понимал и прощал им по добродушию своему, потому что где ж на всех таких жен напастись? Одна всего и есть на свете, и то ему, Мирону, досталась. А они еще отговорить перед свадьбой пытались – мол, бесприданница да молода больно, толку не будет. Растранжирит все Мироновы рыжухи да беленькие, года не пройдет, еще и будет юбками трясти перед каждым заезжим молодцом.

А вот вам, выкусите. И хозяйство еще больше приросло, и ребеночек по двору бегает, такой же крепенький и черноглазый, как отец, и снова у Оринки живот округлился, Творец даст, до зимы будем уже не трое, а четверо. Девочку бы, чтоб на жену была похожа, такая же, с конопушками…

Так чего ж сегодня с утра так муторно?

Вроде спать ложился – хорошо все было. Сон дурной, что ли? Бывает так – приснится какая-то пакость, и не помнишь с утра, что привиделось, а все равно как пеленой серой голова затянута. Все не в радость.Оринка подала на стол печеники изгречневой каши с мясной подливкой. Почему-то при виде мяса Мирону стало совсем нехорошо. Во рту появился такой мерзкий привкус, будто  железную ручку сидел облизывал.

- Я это… Пройдусь чуток, - с кряхтением поднялся мужик и, не глядя на жену, выскочил за дверь. Объясняться не хотелось, завтракать тоже.

- Мирон! – окликнула его Оринка, встревоженная чем-то, но даже при звуке голоса его замутило. Может, пиво вчера столовальник несвежее подал? С этого жихаря станется.

Ноги сами понесли  в сторону скотобойни.

Работу свою, неприглядную и для многих грязную, Мирон тем не менее уважал и делал добросовестно. Ну и что, что мясник. Ну да, коровок и овечек жалко. А вот колбаску-то всякий ест, не задумываясь особенно, на каких таких пальмах заморских она растет. Вот и Мирон, огрубев душой, спокойно орудовал здоровенным топором, отделяя куски туши и раскладывая мясо да требуху по ранжиру – это на суп, это только собакам сгодится, с этим пирожки хороши, а вот такая вырезочка – самая дорогая, на рынке купцы берут, и даже из государевой коптильни приезжают – деликатесы готовить к верховному столу. Говорят, Кудеяр наш стал совсем желудком слаб, ему самое разнежнейшее мяско подавай, а знаменитая Йельская ветчина всегда ему угождала. Так что Мирон, можно сказать – не просто мясник, а государственного направления труженик, и труд его важен и почетен.

Приободрившись такими мыслями, совсем, казалось бы, избавился от противного привкуса во рту и утренней мути, да не тут-то было.

Только-только отворив тяжелые двери с медными широкими клепками, Мирон уже понял – что-то не так. И дух тяжелый,  гадкий, какого не бывает обычно, и топор его не на месте лежит. А главное – мухи. Не было у него никогда в мясницкой столько мух! Всегда ведь и столы кипятком прошпарены, и окна затянуты тонкой кисеей, и кадушка есть с раствором, тетка деревенская каждый день убирается, потому как мясо – продукт деликатный, не дай бог у кого из зажиточных покупателей живот прихватит, убытков не оберешься. Опять же в чистоте работать приятней.

А тут – словно туча черная слетелась и облепила и колоду для разделки мяса, и что-то лежащее рядом, как большой тюк. Жужжат, чисто пчелиный рой.

Мирон схватил кожаный фартук, висевший на гвозде у двери, распахнул двери пошире и завертел фартуком над головой, выгоняя вредителей на улицу. Мухи медленно, словно делая одолжение, снялись с насиженных мест и полетели кто куда – кто наружу, кто бестолково заметался по скотобойне, усаживаясь на потолок и стены. Мирон, чертыхаясь, подошел к рабочему месту и почувствовал, что в глазах у него темнеет и безо всяких мух.

С колоды на него грустно глядела отрубленная человеческая голова. А вокруг лежали остальные части тела, разделанного очень аккуратно, по всем тонкостям мясницкой науки. Рядом с жуткими останками, неуместные, как танцы на похоронах, стояли блестящие, подкованные стальными набойками сапоги.

Мирон вспомнил, как они на прошлой неделе обмывали с другом Еремчей эту самую обувку, купленную тем по случаю, и еле смог выбраться на улицу, чтобы не брякнуться рядом.

Поздно вечером за городской стеной,таясь и вздрагивая, рыл мясник могилу для своего дружка-приятеля. Рыл и ломал голову – что за затмение на него нашло? Чем его опоили, что без памяти и без причины зарубил он человека, как курицу? То, что это был кто-то другой, Мирон хотел бы верить, да не получалось. Свою работу он бы ни с чем не перепутал…


Местный нищий Ермошка был нищим не по тяжелым жизненным обстоятельствам, а исключительно по велению души. Даже, можно сказать, по призванию. Ну где еще приткнуться тонкой, артистической натуре, по складу характера не способной ни к, упаси Творец, работе, ни к преступному промыслу, особенно если натура эта вечером криком кричит, просит выпить, а утром стонет, клянчит опохмелиться? А так – жизнь благодатная! Пропоешь тонким тенорком хвалу добрым людям, высунешь в разрыв на штанах век немытую ногу в расчесанных цыпках, так добрые люди и денежкой оделят, а кто из баб пожалостливее, и кушанье подадут. А что в дом не пускают – так и не надо нам этого барства. В столовальню пустят, за вином, и ладно.

И крыша над головой имеется. Как кладбищенский сторож помер три  годины назад, так нового и не нашлось. А сторожечка-то осталась, домик крепкий, с печкой, а что в углах мусор валяется, так Ермошке сюда гостей не звать. Да и не любит он уборку, как заселился, так веником и не махал ни разу. Это дело бабье.

Правда, привередливые они, эти бабы, ну да и без них хорошо. Природа вокруг, дерева понасажены, цветочки вокруг могилок, летом вообще чисто как в государевом саду, красота. А что слухи ходят, будто на кладбище ночевать страшно, так это все от скудоумия, вот Ермошка уж третью годину живет, и никого не видал - не слыхивал. Покойники – они народ тихий, неопасный, живые-то люди куда пострашнее будут.

Но сегодня как-то неуютно было нищему пробираться до своей родной крыши. Ох, не надо было засиживаться в столовальне, поздно, темно, и туман такой… осенний, болотистый. Но уж больно весело сиделось Ермошке в теплой светлой избе, компания мужиков гуляла по соседству, хорошо гуляла, размашисто, и нищего за его похабные частушки про баб одарила щедро и питьем, и закуской. И кошель у пьяного стащить удалось, когда захрапел. Не такой уж и тугой кошель, да его столовальник все равно выпотрошит, а так божьему человеку и радость, и денежка. Надо ж и о завтрашнем дне думать. Как говорил староста на сборе, есть такое красивое барское слово – «планирование». Это значит, когда ты вечером сидишь и кумекаешь, куда с утра направишься и как день по-умному проведешь. Вот и Ермошка напланировал себе с утра красивую жизнь – кувшин вина да пирог с курятиной. До вечера, конечно, его мысли уже не продвигались, но он же не ворожея какая-нибудь – так далеко в будущее заглядывать.

Только вот дорога сегодня мутная, в темноте и не видно, в хибару свою пробираешься или прямо к мракобесу в задницу.

И хмель не веселит, повыветрился. Из оврага туман выполз, гнилой, темный, то с одного края дорожки, то с другого, как тени, то кресты выплывают, то деревья корявые. Жутко все-таки на кладбище. Может, и правда куда поближе к людям переселиться? Вон на задах старая баня стоит, брошенная. Может, там и банница уже какая завелась, все мужику в радость…

Ермошка хихикнул, представляя будущий переезд, и тут же подавился смехом, как будто пробку в горло забили. Слева, в тумане, постепенно выступили очертания еще одного креста, а возле него шевельнулось в полумраке что-то темное, живое. Сначала нищему примерещилось – будто пьяный на карачках стоит, ищет на земле что-то. Но тут темное обернулось на звук, и вся сущность Ерошки будто льдом закоченела от ужаса.

Вроде и туловом человек, руки-ноги есть, да на руках этих когти длиннющие, чисто ножики. Теперь стало видно, что этими когтями страховидло разрывает свежую могилу – девку дня три назад хоронили, удавилась, дура, от несчастной любви. Кажись, еще и брюхатая была.

Нищий замер на месте, молясь всем сынам Творца одновременно, может, хоть один услышит да пронесет. Вот тебе и спокойное кладбище! Да если только выбраться из этой страсти, Ермошка и пить бросит, и помоется, и… и… да чего уж там мелочиться, и работу найдет себе! Хоть денька на три, но уж точно!

Страховидло повернуло голову и взглянуло прямо на оцепеневшего мужика. Глаза у этой образины оказались вовсе даже нечеловеческие, желтые, круглые, в темноте как у кошки светятся. И морда в чем-то темном, гадостном. Видать, раскопал уже могилу…

Медленно-медленно тварь поднялась, но не в полный рост, а как крыса, встающая на дыбки. Сгорбленная, с длинными ручищами, и когти царапают чуть ли не по земле. Повела носом туда-сюда, принюхиваясь, ощерилась и длинными прыжками понеслась прямо на Ермошку. Всего-то три прыжка и получилось.

Заорать он еще успел. Из руки выпал и рассыпался по дорожке краденый кошель с рыжухами. Правильно говорят – глупость это ваше «планирование», ничего-то вперед не узнаешь, так что и заглядывать – грех...


Слухи расползались по городу, как зараза, муторная, тяжелая. Говорили, что люди стали пропадать, что на кладбище неспокойно, что исчезла девочка десяти лет, дочка местного шорника, что городской маг ни с того ни с сего отменил прием и из его окон второй день несет какой-то пакостью – то ли траву какую жжет, то ли декокту варит. Мужики в столовальнях больше не засиживались, засветло загоняя семьи в дом и запираясь на засов. Говорили, что у купца Веньши какая-то нечисть пожрала сторожевых кобелей – огромных лохматых псов нашли поутру во дворе, разорванных надвое. А сам Веньша просидел с семейством ночь в подполе, слушая, как кто-то выбил тесовую дверь и теперь ходит над головой, меряя тяжелые шаги. До утра ходил. С тещей падучая приключилась, еле откачали. Тем только и спаслись, что купец двери в подпол у мага заговаривал, чтобы ворье не проникло, заодно и от всех иных напастей заклинаньице прикупил, оптом.

Народ с утра в церковь набивался, свечи жег, люди от духоты падали. Кто родичей имел в окрестных деревеньках, переехали туда от греха подальше. Тем же, кому за день ни до кого не добраться было, сидели на месте, заперев двери. Ждали.

Маг приехал на пятый день. От их городского чародейника, пожилого доброго дедка, он отличался, как ястреб от курицы. Высокий, вроде и седой уже, а глаза, как у молодого, яркие, цепкие. Кафтан черный, рубаха господская, а главное – конь! Ох, какой конь! Золотой, злющий, ноздри раздувает, копытом роет, у конюшего вместе с морковкой чуть полруки не отхватил.

Йельский маг выбежал на крыльцо пришлого приветствовать, да так споро, что домашних тапочек не переодел.

- Как хорошо, лорд Гертс, что вы сами лично приехали, - пробормотал он, заводя гостя в дом подальше от лишних глаз и ушей, - Здесь бог знает что творится.

Толпа еще потаращилась на диковинного коня, но больше до темноты ничего интересного не происходило, и все еще до наступления сумерек поспешили разойтись по домам.  Кто его знает, как дело обернется, на мага надейся, а сам не плошай. Оказаться в первых рядах борцов со страховидлой никому не хотелось.


Мирон уже слабо различал, где для него заканчивался день, а где наступала ночь. Днем вроде было светло, кто-то ходил рядом, что-то говорил, смотрел испуганно. Потом ходить и говорить перестал, куда делся, Мирон уже не помнил. Дом перестал быть домом, стал логовом. Пустым, холодным. Сюда Мирон возвращался утром с охоты, сытый, или наоборот, ненаевшийся, злой, вычеркнув из своего списка врагов и обидчиков еще одно имя. Все они заслужили свою смерть. Еремча считал его дураком, который живет под каблуком у жены (жена… какая жена… разве у него была жена?..), дочка шорника бросила как-то огрызок яблока ему под ноги, купец Веньша не занял денег, когда Мирон хотел расширить свою скотобойню, прикупить коптилку, чтобы самому торговать ветчиной для государева стола... Мальчишка, сын, все время плакал, да и вообще, сын ли он ему? Что-то непохоже. А, вот куда девалась жена, вспомнил… Правду говорил сосед, гулящая была, стервь. Кстати, а не зайти ли к соседу? Помнится, был у них спор по поводу сарая…

Со звоном вылетевшее внутрь дома окно застало Йельского Палача врасплох. Днем он старался не вылезать на улицу, солнце жгло ставшие подслеповатыми глаза, а ногти, выросшие буквально за два дня почти на пол-аршина, озадачивали даже его самого. Вот ночью – это да. Ночью он преображался, глаза становились зоркими, на спине бугрились мышцы, все тело наливалось силой и жестокой удалью. Ночью ему этот маг – на одну ладонь положить, другой – прихлопнуть…

Но ждать до ночи маг, кажется, не собирался. Хотя… вроде и время на закат, если попетлять по кустам, потянуть время…

Приняв решение, здоровенный мясник с неуловимо изменившимися чертами лица ловко уклонился от летящей прямо на него серебристой сети и вывалился через дверь наружу.

За домом росли яблони, старые, узловатые, но дающие по осени щедрый урожай. Вот и сейчас ветки гнулись к земле под тяжестью яблок, и то, что раньше было Мироном, мимоходом удивилось, почему их никто не обрывает. Вроде Оринка всегда компоты ставила…

Мысль о жене почему-то заставила его споткнуться на ровном месте, и тут же сбоку прошипел четкий росчерк молнии, оставив на стволе дерева дымящийся след. Чертов магик не терял зря времени.

Мясник с утробным воем метнулся в другую сторону, потом, поняв, что на двух ногах ему неудобно, опустился на четыре точки, и тут же почувствовал себя уверенней. Мощными скачками он понесся через сад к виднеющейся вдали полосе леса, надеясь заманить туда колдуна и протянуть время до темноты. А уж там посмотрим, так ли сильна его молния против доброго старого удара когтями…

Маг тоже был не дурак и не собирался позволять одержимому играть по его правилам. Чего-то заорал сзади, вроде метнул какую-то хреновину, но Мирон с непостижимой ловкостью уклонился на бегу и продолжал нестись к околице сада, со свистом вдыхая воздух через зубы, ставшие в последнее время слишком длинными. Еще прыжок… Осталось чуть-чуть...

Но что есть магическое мастерство и животная сила против случайного везения или насмешки судьбы? Пшик, да и только.

Все же яблоки в саду нужно было убирать. Тогда б они не валялись просто так под ногами, как память о рыжей веселой Оринке, гладящей свой живот в ожидании малышки, такой же рыжей и конопушчатой. И здоровенное яблоко леонтовки не подвернулось бы под ноги Йельскому палачу. Да так, что он потерял равновесие, с размаху покатился кубарем и приложился об дерево со звучным треском, дрожью прошедшим по стволу старой яблони. И лорд Гертс, до этого в судьбу не веривший, переменил свое решение, потому что без этого несчастного (точнее, счастливого) яблока неизвестно, сколько бы еще гонялся он по лесу за одержимым Тьмой, и с каким результатом.

Последнее, что успел увидеть Мирон –это летящие ему в лицо липкие нити магической паутины. Серебряные, жгучие. Так и остался этот день в памяти – золотой закат, серебряные нити, закрывающие свет, и запах яблок.


Много лет после этого провел Мирон на острове Корда. Он не помнил уже ни своего имени, ни мест, где родился и жил, и даже яблоки перестали преследовать его в тяжёлых, душных снах. Все ушло, остался лишь зов крови, ненавистный и в то же время сладкий, который ранил, манил и вел его по человеческим следам.


Конец первой части.

Страница книги Чёртово наследство в интернете