# Свитки

Галина Алфеева

Страница книги <https://1.selflib.me/svitki>

Нити судьбы

Read me, или От автора

Любезный читатель! Время в наш век стало катиться стремительнее, чем прежде... Так что заранее благодарю за потраченные на эту страницу минуты Вашей жизни и постараюсь сделать вводное слово как можно  короче!


Тем, кто книгу читать не собирается,

но желает составить представление


О чем, собственно, повествование? Как всегда: о добре, зле, жизни, смерти, любви, о самом драгоценном даре человеческого сердца – вере, разных коллизиях, потерянных иллюзиях, обретенных друзьях и врагах, et сetera, et сetera.


Тем, кто книгу читать собирается, прошу заметить


1. Несмотря на то, что среди действующих лиц встречаются жрецы, воины, предсказатели, странствующие лекари, бродяги и тому подобный народ, в книге нет магии. Ее герои не разыскивают волшебных талисманов и чудесных артефактов, не знаются с представителями Лунного мира, не сражаются с драконами и чудовищами. Демонов, которые окружают их, не больше, чем тех, которые окружают нас с Вами. В утешение мистикам, в книге даны ссылки на некоторые весьма распространенные суеверия, так приятные сердцу многих.

2. Герои не обладают таинственными пара-способностями, за исключением, пожалуй, интуиции. Начало может показаться немного медленным и нудным: персонажей много, у каждого свои особенности, не зная о которых, трудно понять логику их действий. Вообще, здесь мало дерутся, и любителям кровавого файтинга не стоит ожидать чудес.

3. Любое сходство или несоответствие  имен, названий  и иных деталей является почти  случайным, как почти  случайно складываются узоры в калейдоскопе. Заранее прошу извинить те ляпы, которые автор по неопытности произвел на свет, и тактично(!) на них указать. Заявления типа: «Не знаю, какой пробивной способностью обладает стрела с таким-то наконечником, пущенная из такого-то лука и с такого-то расстояния, но я вам не верю!» не рассматриваются.

4. Религиозные, этические и социальные убеждения автора и героев могут не совпадать.


Тем, кто соберется вдруг издать текст,

позаимствовать фрагменты, сюжет, скопировать и воспроизвести эту писанину любым способом (особенно  без ведома автора), напоминаю


Все права на эту книгу принадлежат автору, то есть мне,  и охраняются законом об авторском праве.


Что ж, кажется, все формальности соблюдены, и Вы смело можете переворачивать страницу.


С искренней симпатией,

Автор

Господин доктор

Меняем реки, страны, города…

Иные двери…Новые года…

А никуда нам от себя не деться,

А если деться – только в никуда.


Омар Хайям


«Говорят, что род, к которому я, Юджии Саакед, принадлежу по крови, весьма древний. К сожалению, меня мало увлекали истории о героических и кровожадных предках, поэтому ничего о могуществе своего рода не скажу, тем более что уже ко времени моего отца это могущество испарилось, словно роса в летний день.

Мой отец унаследовал место в Совете кланов и пользовался некоторой властью у себя в поместье, уже в пору моего детства он в столице почти не появлялся, а при дворе бывал только по большим праздникам. Объяснялось это отчасти деревенской ленью, отчасти философскими взглядами на жизнь. Обладая природным мягкосердечием и острым умом, отец, однако, не имел рачительности в характере.

Делами, в основном, ведала мать. Она же пеклась о нашем воспитании – моем, сестры моей Берджик и нашего двоюродного брата Къена, которого иногда «ссылали» к нам в дом за слишком дерзкие выходки.

В день моего шестнадцатилетия родители объявили о решении учить меня в столице, и спросили, какое поприще я желаю избрать: законоведческое или военное. Много позже я узнал, какие жестокие споры велись у отца с матерью по поводу моего будущего, как, не приходя к твердому решению, они положили мне самому определить свое призвание. Я же мечтал сделаться путешественником, мне претила всякого рода муштра. Кончилось тем, что учиться я стал в Школе философских наук сразу всему, что требует общество от юноши из мало-мальски состоятельной семьи, и ничему полезному, в сущности.

Жил я в помещениях при школе вместе с такими же юнцами. Нравы тут царили вольные, воспитанники уходили на целые ночи искать развлечений, которые мог позволить их кошелек и которые столица продавала им в изобилии. Случались у нас кражи, драки и даже самоубийство. Нет нужды говорить, что жизнь я узнал довольно скоро и не с самой радужной стороны.

Не знаю, как сложилось бы дальше, но года полтора спустя товарищи подбили меня на жуткое испытание: провести ночь в одном из склепов, пользующихся особо «дурной» славой. Рассказывали, что там гнездятся упыри и призраки, и сами родственники боятся посещать гробницу. В случае, если к утру я останусь жив и в здравом уме, меня ждало вполне солидное вознаграждение, поскольку в споре принимало участие большинство учеников.

Я основательно выпил для поддержания боевого духа и был торжественно препровожден в зловещий склеп. Мои товарищи остались караулить в кустах, правда, довольно далеко от самой могилы.

Склеп был внутри очень беден, видимо, семья, которая в нем хоронила своих умерших, не имела достатка. Покойники лежали, спеленутые в толстые циновки, на каменных полках вдоль стен. Нигде я не увидел ни разбросанных черепов, ни костей, сопутствующих пиршеству демонов, а потому, едва освоившись в мрачной обители, выбрал место у стены, где не было, как мне казалось, мертвецов, и уселся на пол, приготовившись провести ночь с одним только факелом. Надо добавить, что товарищи дали мне с собой небольшой факел, рассчитав, что скоро он погаснет и перестанет отпугивать нечистую силу, если таковая в склепе имеется.

И факел погас. От выпитого меня стало клонить в сон, и я задремал. Очнулся от стука открываемой двери. Я подумал, что это мои друзья хотят меня попугать. «Хорошо же, сейчас я вам покажу упырей!» – пронеслось в моем затуманенном мозгу. Я схватил свой плащ и, размахивая им перед собой как саваном, страшно зарычал, и двинулся к выходу.

Но произошло совсем не то, чего я ожидал: дверь распахнулась, и я столкнулся с высоким человеком в капюшоне. Я перестал рычать и попятился. Человек тоже не был готов увидеть в склепе кого-либо живого, некоторое время мы молча смотрели друг на друга, силясь в темноте разглядеть хоть что-нибудь. Потом человек в капюшоне спросил меня резко: «Ты что здесь делаешь?» Я подумал, было, что это сторож, и принялся объяснять, что никакого урона покойникам нанести не собираюсь, просто посижу здесь до утра. Пообещал даже поделиться с ним выигранными деньгами, если он позволит мне остаться. Человек слушал молча, а после расхохотался:

– А я думал, что ты сумасшедший или какой бездомный-грабитель! – произнес он вполне миролюбиво.

Я возразил, что грабить в таком месте некого, усопшие, должно быть, бедняки, и с умом у меня пока все в порядке.

– Ну, если ты не хочешь убраться отсюда подобру-поздорову, придется тебе сейчас смотреть, что я делаю, – сказал человек в капюшоне и спустился в склеп.

Тут мне стало не по себе, но я счел, что спорить или спрашивать опасно: кто его знает, что это за человек, и человек ли это вовсе. Я отошел подальше, снова сел и стал наблюдать, выказывая полную решимость.

Человек в капюшоне поставил на пол небольшой деревянный ящичек, вроде сундучка, зажег факел и внимательно посмотрел на покойников, так, будто выбирал, с которого начать ужасное пиршество, теперь я не сомневался, зачем он здесь! Наконец, страшный незнакомец сделал выбор. Он шагнул ко мне и протянул факел: «Держи!» От ужаса я едва мог сдвинуться с места.

– Остался тут – так помогай, а то – катись колесом, щенок!

Окрик вывел меня из оцепенения. Надо было бы бежать, но я взял факел.

Человек в капюшоне открыл сундучок, извлек оттуда нож и бережно, при помощи ножа, освободил труп от погребальных одежд. Перед нами лежало обнаженное тело, желтовато-бурое, немного распухшее. Это был старик, скончавшийся, по-видимому, от какой-то болезни.

Человек в капюшоне повернулся  ко мне и пояснил: «Я лечу живых людей. Я лекарь. Но, чтобы распознавать болезни и бороться с ними, мне приходится нарушать покой умерших. Как ты думаешь, ради спасения жизни можно совершить такое?» Я не знал, что ответить, но, кажется, кивнул. Незнакомец истолковал мой кивок по-своему.

– Если я буду резать мертвецов у себя дома, то все больные от меня разбегутся, начнут болтать, что я колдун или сумасшедший. Им ведь не объяснишь, какою ценой покупается их здоровье…  Вот и приходится, словно вору пробираться в склепы.

Говоря всё это, мой странный собеседник разложил подле трупа несколько блестящих врачебных инструментов, вооружился тоненьким, очень острым ножом и провел изящную черту по телу мертвеца. Лекарь руками осторожно развел бескровную кожу, показались внутренности.

Мне доводилось в поместье у отца видеть, как забивают овец, я был привычен к виду крови, но тут дурнота подкатила к самому горлу, и я едва не выронил факел. Лекарь сразу понял, в чём дело. Подхватив факел, он отшвырнул меня в сторону – и вовремя! Меня вывернуло наружу, не успел я добежать до выхода.

– Покойники – не девушки, источающие благоухание, смердят они… – лекарь протянул мне тряпицу, смоченную в уксусе. – А ты молодец, я думал, сбежишь со страху.

В ту ночь я увидел человеческое сердце, лежащее на ладони. До сих пор меня поражает, как я сохранил присутствие духа в такой странный момент. Будто завороженный, следил я за происходящим и дивился, как это источник разума, чувства, жизни обращается в кусок прелой, гниющей плоти. Я испытал огромное потрясение, вполне сравнимое с появлением призраков, которых ожидал встретить. Размышляя по прошествии времени над своей стойкостью, я склонен думать, что причиной ее было чувство безграничного доверия к моему удивительному незнакомцу, внезапно и прочно овладевшее мной и приковавшее меня к нему невидимыми цепями. Моя судьба решилась, хотя сам я еще не подозревал об этом.

Мы расстались перед рассветом. Лекарь зашил труп старика, так же аккуратно завернул его в пелены, собрал свои инструменты и простился со мной, взяв с меня слово помалкивать. Имени его я не узнал. Едва запомнил широкое бородатое лицо в темной рамке капюшона.

Поутру я вернулся к себе. Меня встретили, как встречают прославленных военачальников, одержавших героическую победу. Я опасался, что товарищи видели человека в капюшоне, но, как оказалось, они мирно проспали в засаде. Спор я выиграл и получил денег на четыре золотых, тогда на эту сумму можно было дважды хорошо отужинать в таверне с вином и танцовщицами. Мои товарищи предполагали, что я так и поступлю, но я отнес деньги ростовщику, оставив лишь мелочь на расходы, чем глубоко разочаровал их.

Между тем, слухи о моем поступке дошли до главного наставника. И меня, как нарушителя спокойствия, на неделю отстранили от занятий. Особо я не скорбел по этому поводу и, едва дождавшись утра следующего дня, отправился в Хранилище Мудрости, где трудами поколений собраны были сотни тысяч свитков на разных языках. Мной овладело желание изучить некоторые из них, по врачевательскому искусству. Призвание лекаря казалось мне занятием опасным, полным тайн, а от того особенно заманчивым.

Служитель хранилища осведомился, какие именно свитки и книги меня интересуют. Услышав туманный ответ, он, не раздумывая долго, проводил меня в помещение, отведенное для знаний по врачеванию. Пока я следовал за ним через залы, переполненные солью веков, самоуверенность невежды постепенно покидала меня. Я увидел сотни футляров со свитками на полках, брадатых ученых мужей, оживленно обсуждающих прочитанное, спорящих и задающих друг другу мудреные вопросы, и совершенно оробел.

Когда же мы добрались до нужной комнаты, я пришел в еще большую растерянность и не знал, с которой из полок начать. Я двигался вдоль них, как слепец, ищущий дорогу на ощупь. Мне попался кожаный футляр с вытравленным названием «Человеческое тело». Я ухватился за него. Так состоялся мой первый урок. Я просидел в Хранилище почти до его закрытия и ушел, когда у меня начали болеть глаза от выцветшей туши.

Следующий день я провел в той же комнате и следующий за ним – так же. Я запомнился служителям, и они без вопросов выдавали мне табличку для посещения нужной комнаты. Я стал немного смелее. Знания давались мне без усилия, и это ободрило меня.

Однажды, когда я рылся в свитках, ко мне приветливо обратился седовласый мужчина:

– Юноша, я вижу, вы с редким усердием изучаете врачевание. Но я не припомню, чтобы мы встречались раньше, а я знаю всех молодых людей в городе, обучающихся этому искусству, уж поверьте.

– Это так, – подтвердил я, – я читаю книги и свитки по собственной воле и не состою ничьи учеником.

– Но путь, который вы избрали, слишком долог. Какими болезнями вы интересуетесь?

Я ответил, что пока стремлюсь узнать как можно больше обо всем, но, кажется, влечение чувствую к болезням внутренним, требующим участия ножа.

– Что ж, тогда позвольте пригласить вас в гости, - неожиданно сказал седовласый и назвал мне дом и час, в котором можно явиться.

Я с радостью согласился. Меня так распирало от гордости, что важный, должно быть, известный врачеватель пригласил меня, мальчишку, к себе, что я поделился этой новостью с одним из близких приятелей. По описаниям выходило, что мой новый знакомый – знаменитый Халлен, целитель, которого боится сама смерть, придворный лекарь правителя. Я был польщен. Честолюбие рисовало передо мной картины дальнейшего благоденствия».


– Что же было дальше, господин? – девочка-переписчица, не выдержав слишком долгого молчания, робко подняла глаза на человека в кресле, неожиданно прервавшего диктовку.

Он был немолод, должно быть, за сорок, и красив той особой красотой, которую дает зрелость, как награду, людям честным, не запечатлевая на их лицах следов низких страстей. Черты его были строги и выразительны. Открытый лоб у переносицы прочерчивала глубокая морщинка, которая свидетельствовала о привычке сдвигать брови, еще две притаились около губ, придавая лицу излишне суровое выражение.

Девочка едва взглянула и тот час потупилась. В мимолетном взгляде читалось обожание. Она была по-детски влюблена и отчаянно скрывала это. К счастью, ее господин ничего не заметил.

– Увы, мое честолюбие было жестоко посрамлено… – после некоторого раздумья отозвался он. – Как-нибудь мы продолжим, а на сегодня достаточно.

Он встал, девочка собрала письменные принадлежности.

– Мана, как тот сын угольщика, которому раздробило ногу? Ты была у них?

– Да, господин, вчера. С ногой уже лучше, я сделала перевязку. Сегодня отнесу мазь.

– Как они едят?

– Плохо, господин, – девочка ничуть не удивилась вопросу.

– Будешь идти, попроси у Берджик что-нибудь. Мальчик потерял много крови, ему нужно хорошо питаться.

Мана молча кивнула. Она давно привыкла к тому, что ее господин зачастую не только лечит бедняков бесплатно, но и помогает им едой и одеждой.


Девочка нашла Берджик в ее комнате. Сестра господина была тоненькая, сухощавая и бледная женщина с острым подбородком, малокровными губами и прозрачной кожей. Она рано овдовела и жила в доме брата, без устали хлопоча по хозяйству и являя собой пример полного самоотречения.

Берджик шила – как всегда, мелкими, идеально ровными стежками. Выслушав Ману, она вздохнула обреченно.

Как-то раз Берджик попыталась устроить бунт, отказавшись жертвовать единственной бараньей ногой, подаренной исцеленным крестьянином. Последовала тяжелая размолвка, а брат, которого она по-матерински опекала, на несколько дней ушел из дома. Больше Берджик не решалась перечить. Лишь Мана была свидетельницей ее вздохов, из тяжести которых можно было заключить, какими будут обеды в ближайшее время: постными или посытнее. Последний вздох не оставлял надежд.

Мана

Мана появилась в доме Саакедов полгода назад. Сердобольный Юджии привел ее прямо с городской площади, где она бойко играла на кайте* , собирая вокруг себя зевак, изредка бросавших ей мелкие монетки.

Это была живая, смешливая девочка, и когда она улыбалась, а происходило это довольно часто, улыбалась она как-то особенно заразительно, что вынуждало даже незнакомых людей улыбаться ей в ответ. Оказалось, что девочка – сирота, родители ее умерли от тифа.

Мана быстро завоевала доверие благодаря своей сметливости и легкости характера. Скоро выяснилось, что она умеет писать, притом необыкновенно грамотно и разборчиво, этому, а также игре на музыкальном инструменте ее обучила мать. Поскольку господин Юджии давно нуждался в помощнике, Мана стала его помощницей и ученицей.

Совсем недавно ей исполнилось тринадцать. Когда это произошло, девочка утром вышла в бело-синем платке поверх кос. На вопрос Берджик, зачем она дома покрывает голову, Мана серьезно и торжественно объявила: «Чрево мое благословлено, госпожа Берджик, теперь я не могу жить под одной крышей с господином, не покрывая головы». «Должно быть, она росла в доме, где придерживались строгих традиций», – подумала Берджик, а так как сама питала слабость к благочинию, с легкостью разрешила Мане носить платок и даже подарила ей еще один.

Господин Юджии к «взрослости» своего отношения никак не проявил, но как-то незаметно обязанности Маны стали труднее и ответственнее, она не только вела записи, но и помогала составлять мази и настойки, перевязывать раны, обходить больных. Только по ночам господин Юджии щадил ее: если приходили звать его к тяжело больному, всегда отправлялся сам, даже сестру  старался не разбудить.


В тот день Мана побывала у угольщика, вернувшись, допоздна провозилась с корпией, которая на беду слишком быстро заканчивалась, как обычно, убралась, и Юджии отправил ее спать. После полуночи Берджик, очень встревоженная, разбудила ее.

– Мана, оденься, помоги господину Юджии. Платок не забудь надеть.

В доме, как поняла девочка, был необычный посетитель. Она быстро оделась и спустилась вниз по лестнице: все обитатели небольшого дома Саакедов жили под крышей, приспособив первый этаж под лечебницу.

Внизу у лестницы стояли несколько человек с мечами. Пол был заляпан кровью. Берджик легонько подтолкнула Ману вперед. «Не бойся, девочка, просто помогай. Иди, вымой руки», – прошептала она.

В комнатке, где Юджии лечил, было тесно: такие же вооруженные люди окружали большой стол, на котором лежал раненый – бледно-синеватый, словно неживой. Мана едва протиснулась к нему. На горле лежащего она увидела только что наложенную повязку. Лицо его, волосы и одежда были в крови. Господин Юджии появился, словно из ниоткуда, властным тихим голосом выгнал всех из комнаты, сухо приказал: раненого обмыть, всю одежду снять и выстирать.

Мана тот час принялась за работу. Труднее всего обстояло дело с волосами. У лежащего они были длинные, ниже плеч. Понять, какого цвета, теперь не представлялось возможным: волосы слиплись в один кровавый бурый комок, сколько Мана их не промывала, разлепить не смогла, пришлось обрезать.

Несколько раз ей нужно было приносить чистую воду, и она приносила – всякий раз минуя неподвижную стражу у дверей. Поскольку рубаху раненого никаким другим способом, кроме как через голову, снять было нельзя, Мана, опасаясь его тревожить, разрезала и ее.

Вооруженные люди неожиданно исчезли, в доме сразу стало спокойнее. Вдвоем с Берджик они перенесли раненого. Поручив дальнейшие заботы о нем сестре господина, Мана занялась стиркой. Закончила почти на рассвете  -  кровь на одежде успела засохнуть, и отстирывать было тяжело. Девочка обратила внимание на то, что одежда, хоть и не праздничная, а дорогая. «Богатый», – подумала Мана.

Поспать ей не удалось. С утра, как задумывала накануне, побежала за овощами к знакомому зеленщику. Торопилась и завтракать не стала, на ходу сжевала вчерашнюю лепешку – новые Берджик еще не пекла. Соседка выглянула из окна:

– Мана, ты в лавку? Вот хорошо! Купи мне соли.

Без толку объяснять, что за солью надо идти совсем в другую сторону – соседка уже несёт деньги.

Когда Мана вернулась, то узнала, что господин Юджии её спрашивал, что нужно скорее готовить лекарство для нового больного.

– Кто он, тот человек, которого сегодня ночью принесли? – спросила она Берджик.

– Ты его не знаешь… – Берджик сказала так, словно не хотела посвящать её в какую-то тайну.

Мане было неприятно, что от неё что-то скрывают. «А что ты хотела? Для них ты просто хорошая служанка – ни больше, ни меньше», – с обидой подумала она.

Девочка заметила, что господин Юджии ведет себя так, словно избегает проявления со своей стороны лишней заботы о раненом. Утром ушел молчком, до полудня его не было, после – принимал больных дома. И ни словом не обмолвился о таинственном человеке.

Мана потихоньку пробралась в ту комнату: её одолевало любопытство. «Вдруг ему что-нибудь нужно, вдруг он очнулся», - оправдывала она себя.  Но раненый оставался неподвижен. Мана несколько раз заглядывала к нему и заставала все ту же картину: запрокинутая голова, мертвецки бледное лицо и повязка на горле, с расплывшейся краснотой. Поверх покрывала лежала землистая рука. Ногти на ней были ровно отшлифованы, как у женщины. Эти рука была так не похожа на широкие, короткопалые, но удивительно чуткие руки господина Юджии!

Вечером появился слуга раненого – тучный человечек с жидкой бородкой и водянистым взглядом; он почти не выходил из комнаты своего господина, ухаживал за ним, перевязывал, сидел у его постели по ночам. Мана, так ничего и не выяснив, была вынуждена удовольствоваться ранее увиденным.


Берджик и господин Юджии делали вид, что ничего особенного не происходит, но девочка чувствовала за напускным спокойствием большое внутреннее напряжение, точно перед грозой, когда воздух готов в любое мгновение  разорваться.

Дня через три – четыре  слуга попросил сказать «господину лекарю», что раненый хочет его видеть.

– Я занят. Пойди, узнай, что ему нужно, – велел Мане Юджии.

Мана с трепетом вошла в комнату больного. Он полулежал-полусидел на подушках в постели, и выглядел значительно лучше, чем в день своего появления.

Это был человек приблизительно одного с ее господином возраста, быть может, чуть моложе. Черты лица говорили о характере жестком, даже жестоком, но не производили отталкивающего впечатления, наоборот, в них было странное обаяние. «Если бы я не остригла ему волосы!» – мелькнуло в голове у девочки.

- Господин Юджии сейчас занят, он просил узнать, что вам нужно, –произнесла Мана не слишком уверенно.

Больной на подушках криво и зло улыбнулся:

– Я хочу видеть человека, который спас мне жизнь, – слова можно было скорее угадать по движению губ, чем расслышать. – Но, я вижу, у него слишком много дел, – передай своему господину, что сегодня мои люди придут за мной.

Мана передала слова раненого Юджии.

– Ты боишься его? – спросила Берджик, которая находилась рядом и все слышала. – Или себя? Юджии, ведь столько лет прошло… Простить не прошу – это невозможно, но нельзя вести себя как ребенок.

– Ты считаешь, что я веду себя как ребенок? Что предательство, игра чужой жизнью – это пустяки, способные обидеть лишь ребенка?

Мана редко видела господина Юджии в таком волнении. Становилось ясно, что между ним и неизвестным произошло что-то, что породило взаимную ненависть.

– Пожалуйста, не передергивай, я всего лишь хочу сказать, что ты показываешь свою уязвимость. А он легко может этим воспользоваться, разве мы не знаем Къена?

«Вот оно что! Это двоюродный брат господина», – поняла Мана. Ей стало неловко то того, что она стоит тут и подслушивает чужой разговор, и она вышла. Она не знала, согласился ли господин Юджии на уговоры сестры. А вечером, когда уже стемнело, за господином Къеном в самом деле пришли слуги с мечами и забрали его на носилках.


– Мана, – Берджик искала в своем голосе ту единственную ноту откровенности, которая позволила бы ей говорить с девочкой, ставшей случайной свидетельницей семейной сцены.

Пятнадцать лет Берджик носила в сердце занозу. Теперь, неожиданно, ее охватило непреодолимое желание исповеди, отметающее все строгие доводы разума, заставляющее говорить и поверять самое сокровенное.

– Мана, господин Юджии в молодости очень любил одну женщину. Они собирались пожениться. Тайно, потому что женщина эта была хоа**  – родители продали ее хозяйке весёлого дома.

Мана слушала молча.

– Я говорила Юджии, что это необдуманно, но он не хотел слушать ни чьих советов, кроме советов Къена. Господин Къен и господин Юджии были тогда очень дружны… Поскольку та женщина пользовалась в заведении большим успехом, и ей пытались покровительствовать многие богатые люди, то не могло быть и речи, чтобы выкупить ее у хозяйки. Господин Къен посоветовал моему брату похитить возлюбленную и бежать с ней в лодке. Они планировали пересечь границу клана и некоторое время скрываться в горах, пока всё не уляжется. О, как это было опрометчиво! – Берджик покачала головой, словно только что, а не много лет назад ей сообщили неприятную новость. – Я не знаю в точности, что случилось –  Юджии мало говорит об этом. Знаю, что была погоня, и лодки на привязи не оказалось. Их схватили. Неожиданно господин Къен оказался среди преследователей. Мой бедный брат был так поражен предательством, что ничего не смог сделать. Он сам говорил, что хотел убить Къена… Господина Юджии жестоко избили, но убивать не решились – господин Къен не позволил, а ту женщину забрали.

Когда мой брат оправился от ран, которые нанесли ему слуги из весёлого дома, он попытался узнать о судьбе любимой. Ему сказали, что она покончила с собой. Господин Къен принес брату её прощальное письмо и прядь волос. Юджии очень переживал эту потерю. Тогда наша мать, которая опасалась за его рассудок, сожгла письмо… Мой брат уехал. Мы долго о нем ничего не слышали. Сейчас, когда прошло уже пятнадцать лет, он примирился с родителями, но господину Къену простить не может. Пока они находились далеко друг от друга, их ненависть спала, но кто знал, что господин Къен будет в городе! Ума не приложу, откуда он взялся!

– Что же теперь будет? – спросила Мана.

Берджик вздохнула.

– Нужно надеяться, что все образуется, и господин Кьен уедет из города. Только ничего не говори господину Юджии, - предупредила она.


Однако всё сложилось совсем не так, как надеялась Берджик, и первыми из Утерехте уехали Саакеды. У Юджии давно была мечта – устроить настоящую, большую, лечебницу. Он настойчиво добивался своей цели – ходил к чиновникам, писал в столицу  – и, наконец, преодолел все преграды. Ему назначили место – город Ро, в котором, якобы, ждали – дождаться не могли хорошего лекаря. Так как Ро был далеко, – из Утерехте до него требовалось добираться по морю, – то отправить с глаз долой надоедливого, не в меру трудолюбивого лекаря было для чиновников сущим облегчением.


* Кайта - музыкальный инструмент, звуки извлекаются щипком или ударом пальцев по струнам, а также  при помощи плектра (прим. авт.).


** Хоа - обитательница  «веселого дома», а также содержанка, часть выручки отдающая хозяевам заведения, в котором негласно состоит. (Прим. авт.)

Ро

На корабле, под лестницей, куда проникали лишь тонкие лучи весеннего солнца, сгорбившись, поджав под себя одну ногу, сидела девочка. Солнечный зайчик бродил по ее изогнутой спине, перескакивал на выбившиеся из-под платка косы, и тогда каштановые с рыжинкой волосы становились зеркальными. Время от времени девочка меняла неудобную позу, поднимала голову: то откидывала со лба густую челку, то почесывала шелушащийся по весне нос. Подле нее стояла тушечница, и девочка, опуская в нее тонкую кисточку, выводила потом на старом, много раз замытом свитке новый узор слов – Мана вела дневник.

«Скука, на корабле делать нечего. Мы плывем в Ро – я, Берджик и господин Юджии. Впереди еще несколько дней вынужденного отдыха. Собирались спешно, но вещей все равно много – кажется, переезжаем насовсем.

Господин Юджии, я думаю, больше всех рад: во-первых, он давно хотел открыть большую лечебницу, а во-вторых, ему лучше уехать из города подальше после того случая.

Бедный господин! Как ужасно – потерять любимого человека и быть преданным своим близким родственником, почти братом. С тех пор, как Берджик рассказала мне, я всё думаю об этом. Господин Юджии не подозревает, что я посвящена в его тайну.

Сегодня Берджик расспрашивала купца, который плывет с нами про город. Этот Ро, похоже, больше, чем Утерехте. Там есть высокая крепостная стена, его охраняют настоящие воины. Живут в нем переселенцы, сбежавшие от гонений еще при правителе Дабуше. Но сейчас там много варваров-кочевников и приезжих.

Я хотела бы увидеть варваров. Такими, какие они есть на самом деле. Тех, что я видела в Утерехте, по одежде ни за что не отличишь от нас. Я слышала, дважды в год у них устраиваются состязания на самого сильного, ловкого и отважного воина. Говорят, очень интересное зрелище. Вот бы посмотреть!»


Чиновник, ведущий счет прибывающим в Ро, пристрастно оглядел стоящих перед ним: высокий, крепкого сложения, слегка сурового вида мужчина, бесцветная женщина и девчонка, судя по всему, служанка. Все трое одеты небогато, но по-городски. У женщин верхняя одежда, химатэ*, не длинная, в пол, так что и юбку скрывает, а короткая – до колен едва достает. Это уже городское новшество.

Мужчина держится спокойно; без суеты предъявил бумаги. А в бумагах сказано, что Юджии Саакед прибывает в портовый город Ро для проживания и устроения лечебницы для граждан. И с ним еще прибывают сестра его – вдова Берджик Неерем, а так же их служанка – девица Мана, простолюдинка.

– Девять – серебром, и поставьте подписи вот здесь, – чиновник указал строчку в толстой книге, куда только что вписал имена приезжих, – и в разрешительной грамоте, – он придвинул плотный желтый лист.

– За что же девять монет? – спросил мужчина. – Мы платили пошлину еще в порту.

– Все правильно, за въезд. А сейчас – за проживание: три – с вас, господин, три – с сестры вашей, три – вот с нее, – чиновник кивнул в сторону Маны. – Все по закону, лишнего ни с кого не берем, – вкрадчиво произнес он.

Юджии расплатился. Когда пришел черед подписи, чиновник вежливо предложил поставить значки и за женщин.

– Зачем? – удивился Саакед. – Они сами могут.

Сначала подписала Берджик, а потом и Мана красиво вывела тушью свое имя. Саакеды уже вышли, когда чиновник, в последний раз поглядев на каллиграфически затейливую подпись их служанки, пробормотал: «К чему катимся!», – и, сокрушенный, перевернул страницу.


Ро строился как приморская крепость. Его мощные башни смотрели на восток, туда, где за морем находилась столица – священный город Ранг–Нагар. С севера Ро защищали скалы, названные Черными, с юга его омывали воды Скиаса – широкого пролива между двумя морями: Южным и Нинторийским, на запад от города простирались степи и редкие леса.

Шло время, город оброс новыми кварталами, где поселилась беднота: осевшие на земле кочевники, крестьяне, рассчитывавшие в случае опасности укрыться за городскими стенами, и те, кому по роду занятий не разрешалось держать мастерские в центре – ветошники, угольщики, кожевенники, красильщики. Здесь находили пристанище воры и попрошайки, нищие, спившиеся и давно больные уличные женщины. В этих кварталах улицы были одновременно и дорогой, по которой ходили, ездили – верхом и на тяжелых повозках, и сточной канавой, куда выливались из окон помои. Тут вполне могли гулять и голые ребятишки, и куры, и коровы с овцами; не было только свиней, которых и местные, и варвары почитали нечистыми. Все это великолепие видов, запахов, наречий и верований составляло маленькую страну, в которой предстояло поселиться Саакедам. Юджии и не предполагал, что здание, вернее, большой сарай, предоставленный ему любезным градоначальством, будет расположено в столь живописном месте.


Сарай когда-то принадлежал плотнику. Стены его, посеревшие от дождей, пропускали сквозь многочисленные щели дневной свет, а вместе с ним и весенний пронизывающий ветер, от которого начинало ломить кости.

Внутри было просторно – всё, что когда-то находилось здесь, давно вынесли хозяева, соседи и пронырливые прохожие. Утоптанный земляной пол раньше покрывал слой стружек; за зиму, которая в Ро была холоднее и ненастнее, чем в Утерехте, стружки исчезли – их собрали и сожгли в печурках.

Берджик стояла, молчаливо и скорбно оглядывая сарай. После оставленного уютного дома в Утерехте ей не верилось в правдоподобие перемен. Юджии озадаченно хмурился. Идти и требовать, чтобы их поселили в другом месте –  сочтут ли это трусостью?  Или трусость – молча подчиниться?

«Сейчас мы пойдем в ближайшую таверну – обедать, – как можно спокойнее сказал он. – Заночуем на каком-нибудь постоялом дворе, а с завтрашнего дня будем приводить в порядок нашу новую лечебницу».

«Какую лечебницу! – с тоской подумала Берджик. – Прежде чем здесь будет лечебница, мы окончательно разоримся». Но по привычке подчиняться кивнула и вслед за братом вышла со двора.


Из дневника Маны


Нас здесь не любят. Вчера, когда мы с Берджик развешивали на дворе белье, подошла старая женщина, должно быть ведьма. На ней было надето сразу несколько юбок – одна грязнее другой, а на шее болтались бусы из всякого мусора. Лицо страшное, безумное. Стоит и шамкает, мы даже не сразу разобрали слова: «Что трудитесь? Придет из степи Осиный бог, все сгинете…».  Мы ничего не стали рассказывать господину Юджии – ему и так тяжело, он в постоянных хлопотах.

На рынке Берджик не хотели продавать молоко, торговка стала кричать, что ее сглазят. Теперь я хожу за покупками к городским воротам. Одеваюсь, как местные – короткий химатэ  пришлось снять, купили мы с Берджик долгополые; еще я ношу штаны – и теплее, и удобнее.

За городом дует холодный северный ветер. Лачуги в нашем квартале его не сдерживают, кажется, что вот-вот сами развалятся. Мы уже законопатили все щели, но еще не принимались за крышу, а следовало бы! Господин Юджии говорит, что скоро могут начаться дожди…


*Химатэ - женская верхняя одежда на пуговицах и с рукавами; надевался поверх платья или рубахи с юбкой, мог быть как очень теплым, зимним, так и легким, льняным или шелковым - летним. .

Кочевник из города

Кёсово подворье находилось в двух днях пути от города, там, где лес смыкался со степью, и дорога, ведущая в Ро, то ныряла в небольшие урочища, то, извиваясь, огибала пастбища. При первых хозяевах, Старом Кёсе и его сыновьях, постоялый двор убытка не знал: на нем с удовольствием останавливались многочисленные торговцы, идущие со своими караванами с Запада и на Запад. Но с годами положение изменилось. Правнукам Старого Кёса едва удавалось сводить концы с концами, а всё потому, что раздоры в западных землях, разбой на дорогах да непомерные пошлины отпугнули купцов и вынудили их прокладывать новые караванные тропы. Нынешний хозяин Подворья всерьёз подумывал, не перебраться ли ему в Ро.

Тонкий неумолимо-непрерывный дождь, словно плотным облаком, окутал постоялый двор. Но хозяин благословлял его, так как дождь уже второй день не давал уехать купцу, чудом посланному судьбой, разумеется, для поправки доходов потомка Старого Кёса.

Купец скучал, досадовал, злился, но ничего с несговорчивой природой поделать не мог и потягивал кислое вино в окружении своих людей в полупустом зале.


Хмурое небо проявило невиданную щедрость к владельцу Подворья и послало ему еще одного посетителя: коренастого белоголового старика, которого сопровождали двое вооруженных слуг. Хозяин безошибочно определил в посетителе человека состоятельного, но не расточительного.       Гость спешил. Потребовал напоить своих лошадей, а сам, сняв тяжёлый мокрый плащ, ненадолго расположился у очага. От плаща сразу потянуло лесной сыростью.– Все еще льёт? – спросил купец с намерением завязать разговор.– Да, и отменный, - отозвался новый посетитель, поглаживая седую аккуратно стриженую бородку. – Но необходимость требует путешествовать невзирая на погоду. Впрочем, дожди в это время – дело самое обыкновенное.– Должно быть, Вы живете здесь?– У меня дом в Ро, ежегодно я провожу в этом краю весну и осень. А вы – торговец? – задал свой вопрос пожилой гость.– Угадали, мой добрый господин.– Что же, не боитесь вести дела на Западе? Я слышал, варвары в провинции снова устроили резню…– Хвала вышним, – купец суеверно похлопал себя по щекам, отгоняя древним жестом всякое зло, – до сих пор мне не приходилось страдать от их междоусобиц. Кроме того, у меня отличный проводник, – похвастал он. – Я не первый год его нанимаю. Знает все тропинки, да и толмач отменный.– Дорого, наверное, берет? – поинтересовался старик.– Не дороже, чем все другие в Ро, смею Вас заверить, господин.Старик помолчал, погладил бороду, а потом снова спросил:– Скажите, любезный, а знает ваш проводник дорогу через Чёрные скалы?Купец пренебрежительно пожал плечами: по его мнению, проводник его знал всё, вплоть до дороги на небо.– Спросите у него сами, - предложил он и окликнул человека на другом конце залы. – Эй, Сюрикен* ! Пожилой гость при столь воинственном имени вздрогнул.Подошел проводник – бедно одетый, молодой, худощавый, немного выше среднего роста. Лоб перетягивает линялый платок-повязка. Одежда, старая и пропыленная, сидит на нем как влитая. Нож по обычаю кочевников не у пояса, а за пазухой, так, что торчит одна тонкая рукоять. Лицо узкое, скуластое, обветренное. В жилах молодого человека, видимо, текла не только кровь степных пастухов. В чертах его не было ни красоты, ни породы, зато было нечто такое, что отличало его, и заставляло память сохранить это лицо надолго.

– Да хранят боги твою дорогу, караванщик! – приветствовал незнакомец Сюрикена– И твою также, – последовал быстрый ответ.– Мне сказали, ты знаешь дорогу через Чёрные скалы, – испытующе глядя на проводника, сказал белоголовый.– Знаю, – кочевник не отвел взгляда. Лицо его хранило непроницаемо-вежливое выражение.– Сколько дней займет перебраться  через Черные скалы к морю?Проводник, не задумываясь, ответил:– Три дня, господин.– Так мало? – удивился старик. – По объездной дороге мои слуги добирались неделю!– Три дня, четыре – если с поклажей, но нужны лошади.Пожилой путешественник, кажется, был доволен этим ответом, потому что, понизив голос, произнес:– Мой дом – четвертый направо от Малых ворот. Если хочешь хорошо заработать, приходи, как только будешь в Ро. Спросишь господина Арсидия.Вслед за этими словами появился хозяйский слуга и доложил, что лошади господина напоены. Старик накинул свой мокрый плащ и вышел, напоследок бросив Сюрикену: «Плачу я щедро!»

Проводник молча смерил его недоверчивым взглядом.             Женщина в старом химатэ не торопясь, с ловкостью бродячего фокусника вертит на руке кусок теста, который вот-вот должен превратиться в лепешку: руки морщинистые и темные, тесто – желтовато-белое; женщина подбрасывает лепешку, и та послушной легкой птицей взлетает и снова спускается к ней на ладонь.Она молчит, лишь поглядывает на сына, сидящего напротив. Что спрашивать – и так видно, денег заплатили не много, да и когда их много платили? Рубаха на нем совсем ветхая, – заботливо думает мать, – стирать начнешь, порвешь ненароком. А скажи, чтоб новую купил – заартачится ведь. Почти все деньги уходят на еду и хворост. В прошлом месяце она приболела – стало простреливать поясницу, Сюрикен никуда не ездил, ухаживал за ней. Да, сын у нее хороший, не чета соседским пьяницам и дебоширам! Только денег всё равно нет. Видно, честным трудом больше, чем на прокорм, не заработаешь.Женщина растягивает на пальцах полупрозрачную лепешку – готово, сейчас печь! Лепешки она пекла по степному, кочевому обычаю – на камнях, во дворе. В доме тоже была печь, у которой грелись,  и на которой готовили всю прочую еду, но приготовление лепешек всегда было особым ритуалом. Так повелось с самого ее замужества.Женить бы сына на хорошей девушке, здоровой и работящей. Чтоб заботилась о нем, когда матери-то не станет…            Сюрикен родился и вырос в Ро. Мать его происходила из бедного и обширного племени странствующих пастухов, родители выдали ее замуж за горожанина в надежде, что жизнь в городе окажется не такой трудной, как в степи. Она дала сыну степное имя  Ленме–Тенмай, что означало на языке кочевников «летящий нож». Один заезжий торговец оружием когда-то показывал отцу занятную штуку: метательную звезду с остро заточенными лезвиями, стоила она недёшево, они не сторговались, но название оружия**  осталось в памяти и потом прилепилось к быстрому и ловкому мальчику, так получился «Сюрикен».Отец Сюрикена со временем должен был унаследовать оружейную лавку, но, вот превратность судьбы, дед разорился незадолго перед смертью, и лавку продали за долги. Семья некоторое время перебивалась случайными заработками, потом отец завербовался на военную службу. Он дослужился до звания сотника и погиб в походе во время переправы через реку, сохранив жизнь новичку, который не умел плавать.– А, племянник! – по-хозяйски, не обинуясь, в дом вошел большой неряшливо одетый человек  лет пятидесяти.  – Здоров будь, дядя Курим! – отозвался, поднимаясь ему навстречу, Сюрикен.– Как твои кобылицы?– Пасутся на берегах Небесной реки, здорово разжирели.    Эти странные вопрос и ответ на самом деле были продолжением детской игры: взрослые спрашивали у ребенка о том, чего у него заведомо нет, у маленького мальчика, например, могли спросить, как поживают его жена и дети; обычно, вопрос касался того, что хотели бы пожелать человеку. Впрочем, Сюрикен давно вышел из детского возраста и поддерживал шуточный разговор скорее по привычке.– Видишь, твой дядя приехал торговать чужим добром: своего-то у него нет! – засмеялся Курим.От него пахло вином и потом.– А знаешь, кто хозяин отары, что мы продаем? – он хитро подмигнул Сюрикену. – Сам Ранкан Толстая Задница! Он выдает дочку замуж. Помнишь Лаилин? Такая черноглазенькая вострушка…         Курим был один из дядьев Сюрикена по материнской линии. Пьяница, полунищий пастух чужих стад и страшный сплетник, пользуясь непререкаемым правилом гостеприимства, он завел обыкновение захаживать к сестре всякий раз, как нелегкая заносила его в Ро.– Ранкан выдаст девчонку не за нашего брата. Решил породниться с пришлыми, – Курим не заметил, как вырвалось обидное для племянника слово. – Говорят, нашел тут богатого купчишку. Ну, да он всегда хотел пристроить дочек в городе, языку их учил, наряды покупал. Вот, значит, и сбылась мечта.Мать вернулась в дом. Поздоровалась с братом. Стала собирать на стол. Сюрикен обдумывал неприятную новость: Лаилин выдают замуж. Лаилин… Тонкие девичьи руки в звенящих браслетах, косы переплетенные серебряной нитью. И вся она тонкая и звенящая, как тетива натянутого лука. Несколько месяцев назад они виделись, когда отец привез ее с собой на торжище. Лаилин водила кончиком косы по губам.– Когда приедешь к нам в стойбище? – спросила она серьезно.– Вот маки зацветут – приеду, – пообещал Сюрикен.На прощание он хотел поцеловать ее, но Лаилин увернулась:

– Когда маки зацветут…


*Сюрикен  (яп.) – холодное метательное оружие в виде заточенного стержня либо железной пластины, звезды, с острыми лезвиями.

**  Автор даёт привычное читателю наименование оружия, уже известного в пору Южного Царства, но несколько позже распространённого в Японии с общим названием «сюрикен». На сегодняшний момент точно не установлено,  какое название соответствовало в описываемый период данному виду оружия.

Арсидий и караванщик

– Господин, пришел человек… – старый слуга наклонился к уху так, чтобы слышать его мог только хозяин; предосторожность казалась напрасной – в комнате никого больше не было. Арсидий вскинул глаза к лепному потолку, вспоминая, кому он назначил встречу в такой поздний час.

– Позвать?

Арсидий утвердительно кивнул.

Вошедшего он сразу узнал, то был молодой проводник, с которым они повстречались на постоялом дворе. После обыкновенного приветствия Арсидий разложил на столе перед гостем свиток.

– Это карта нашего побережья, – стал объяснять он. – Ты, конечно, раньше карт не видел?

Сюрикен оставил этот вопрос без ответа.

– Так вот, – продолжал Арсидий, – это Ро, – и он пальцем указал на карте точку величиной с мураша, а это, – он провел ногтем по свитку, оставляя тонкую бороздку, – Чёрные скалы. Видишь, по ту сторону скал две бухты? Через пять дней в маленькую придет корабль, который должны встретить мои люди. Твое дело – указать дорогу, но такую, чтобы никто их не видел, – последние слова Арсидий произнес значительно, давая понять, как ему важно сохранить всё в тайне.

Сюрикен разглядывал карту. Он ждал, когда белоголовый назовет цену. Арсидий понял это вежливое молчание. Он достал из небольшого деревянного резного шкафчика, стоявшего у окна, кожаный кошель и высыпал его содержимое на стол. Перед Сюрикеном лежали золотые тиреры*  – монеты с изображением конской головы, такими расплачивались уже лет сорок, в просторечии их почему-то называли «копытами».

– Двенадцать даю в задаток, еще двадцать получишь, когда вернешься, – сказал Арсидий, отсчитывая деньги. – Согласен?

Молодой проводник усмехнулся:

–Я думал, ты щедрее.

– Ладно, двадцать пять, но не больше! – скривился Арсидий и подумал: «Вот жадная бестия!»

– Договорились. Когда твои люди будут готовы ехать, пришли за мной, – произнес Сюрикен и хотел взять причитающиеся монеты.

– Э, нет, – возразил Арсидий.  – Задаток я тебе дам на дорогу: мне мои деньги дорого достались, чтобы их без оглядки раздавать.

Он сразу превратился в скуповатого старика, отчаянно торгующегося за каждый грош. – Приходи завтра утром, тогда и получишь.

После ухода Сюрикена Арсидий затворил двери своего кабинета и, оставшись в одиночестве, написал два письма. Первое начиналось словами «Дорогой друг!» Далее, вслед за пожеланиями долголетия и благосклонности небес, Арсидий писал так: «Выполняя свою часть нашего общего дела, искренне надеюсь, что и Вы, в дни, когда это уготовано судьбой, выполните свою. Мы оба знаем, как близки эти дни. Лишь нетерпение отдаляет их от нас. Осторожность же заставляет быть внимательными к мелочам. Поэтому заклинаю Вас: ни один Ваш человек не должен знать подробности дела и, тем более, видеть всю картину подготовки. Понимаю, что дело потребует от Вас некоторых жертв, но уверяю, они стократно окупятся! Товар будет поставляться еще два-три месяца малыми порциями, чтобы не вызвать подозрений. За его сохранность не беспокойтесь, я вверил это очень надежному человеку. В условленное время Вы и Ваши люди сможете забрать все необходимое. Будьте терпеливы и мужественны, и Небо наградит Вас!»

Другое письмо Арсидий сочинял дольше, несколько раз что-то исправлял и перебеливал, так что составление послания окончилось за полночь. Затем оба письма были аккуратно свернуты и вложены в футляры: первое – в маленький из обожженной глины, второе – в большой кожаный, предназначавшийся для объемных свитков. Арсидий спрятал футляры в тайник, устроенный под одной из плиток – крупных, глазурованных, покрывавших пол в его кабинете, и отправился спать.

Но сон не шел к нему. В голове суетливо пробегали мысли, сообщавшие беспокойство. Арсидий чувствовал, как огромное число забот и трудностей, которое нужно будет разрешить в ближайшее время, наполняет его существо, а вместе с этим в крови начинает струиться кипучая сила деятельности.

«Спать, спать,  – говорил ей Арсидий. - Ты должна дать мне отдохнуть. Нам предстоит схватка, но не сейчас, не сейчас…». И сила, вздыбившая его тело, понемногу успокаивалась. Сердце Арсидия стало биться медленнее и ровнее, и он заснул.


Караванщику Сюрикену тоже долго не спалось, но по иной, чем у Арсидия, причине. Лежа на тощем тюфяке, он все размышлял о том, что ему сказал Курим, то есть, о предстоящем замужестве Лаилин.

Сюрикен понимал, что бессилен. Судьбе было угодно, чтобы их пути разошлись, едва соприкоснувшись. Бессмысленно и горько. Горечь была такой ощутимой, что Сюрикен чувствовал на языке ее вкус. Хотелось ударить: не важно, кого или что – просто выплеснуть злость. Но вместо этого караванщик делал вид, что спит: отвернулся к стене и даже глаза закрыл. Так, ему казалось, он лучше сохранит чувства и разум в равновесии.

Ребенком он с жадностью слушал истории о волшебном воине Седои, защитнике всех, кто попадал в беду. Но, хотя воин Седои действительно существовал, (где-то, говорили, даже сохранилась его могила) в историях  о нем было совсем мало от действительности. Подвиги его, разумеется, поражали своей фантастичностью, впрочем, так как времена, когда Седои их совершал, были незапамятными, и много воды с тех пор утекло, сказители намеренно и ненамеренно приукрашивали историю, постепенно создавая миф.

Стоило такому  бродячему сказителю появиться на улице, как Сюрикен уже крутился рядом, выбирая место поудобней: ступени какого-нибудь здания, изгородь, дерево, чтобы, забравшись туда, слышать каждое слово. Непобедимый воитель был его кумиром. В своей душе Сюрикен воссоздал давно исчезнувший мир благородных воинов, чародеев и оборотней, главным же достижением его фантазии стало ощущение духовной близости с Седои.

Мальчиком Сюрикен воспитывал в себе характер: учился быть терпеливым и сдержанным, не бояться боли и не выказывать чувств. В его понимании таким и следовало быть мужчине – отважным и не подверженным страстям. Он целыми днями носился по окраинам, развивая физическую силу, ловкость и выносливость, воображая себя будущим воином. Настоящих друзей у него не было, а приятелей по уличным играм он в свой секрет не посвящал.

Довольно скоро он поднаторел в искусстве владения ножом, весьма полезном в том квартале, где обитала их семья. С великой радостью Сюрикен бы продолжил свои упражнения на отцовом мече, но сначала был слишком мал, чтобы осмелиться просить дать ему оружие, а потом  боялся выдать себя. Отец его был воином – наемником, но стал им вынужденно и занимался на своём посту  не боевой подготовкой, а приобретением необходимого снаряжения и оружия. Своим наставником Сюрикен считал не его, а героя легенд Седои.

Этот Седои, если верить историям о нем, несмотря на знатное происхождение, вел жизнь простую и скромную, можно сказать, отшельническую: время, свободное от странствий и сражений он проводил в хижине, которую построил в горах.

Как следствие, Сюрикен, в подражание своему герою, выучился презирать богатство. Так было до сего дня. Но сегодня он с удивлением обнаружил в себе другого человека – человека, стремящегося к богатству. Тот человек сегодня нахально набавлял цену, торгуясь с Арсидием, а сейчас, когда Сюрикен томился бессонницей и досадой, тот, другой, шептал: «Землю есть буду, а богатым сделаюсь». При этом точного количества богатства в караванщиковой голове не определилось, но, по представлениям молодого человека, денег должно было хватить и на новый дом, и на хозяйство, и на женитьбу на женщине, которую он сам выберет.

Он стал прикидывать, каким способом достичь желаемого уровня состоятельности и свободы в самые короткие сроки, и убедился, что, не преступая законов, сделать этого не удастся. «Что ж, – решил новый человек в душе Сюрикена, – если закон, который должен приносить людям благо, на самом деле это благо отнимает, значит, плох закон и несправедлив. Значит, его можно нарушать без ущерба для собственной совести».

Обретение этой новой философии волшебным образом подействовало на Сюрикена: он тот час погрузился в безмятежный сон.


Утром он проснулся в хорошем расположении духа, от вчерашней угрюмости не осталось и следа. «Я построю для тебя дом на Широкой улице», - пообещал Сюрикен матери. Она засмеялась и только руками замахала: нечего блажить, если и удастся сыну когда-нибудь переселиться на Широкую улицу, в квартал, где живут богатые люди – зажиточные торговцы, владельцы больших мастерских и складов, так это будет еще не скоро, и в новый дом он приведет не ее, а молодую жену, а ей, матери, и тут век дожить можно, лишь бы у молодых всё хорошо было. По настроению сына она поняла, что на этот раз ему хорошо заплатят, и работа, кажется, не трудная – уедет ведь всего на неделю! Странный народ эти торговцы! Видимо, без проводника уже и за город ступить боятся.

Мать весело проводила Сюрикена, а потом, в доме, вдруг запела – высоким тонким голосом, и сама удивилась, как давно с ней этого не было. Она пела на родном языке одну из тех длинных, бесконечных, как степь, сказок о шатрах под звездами, о силачах, объезжающих диких коней и стреляющих из лука без промаха так далеко, что обычному глазу не видно; о красавицах с длинными, как стрелы, ресницами и такими же длинными именами, шьющих золотыми нитями волшебные рубахи, которые нельзя ни мечом разрубить, ни копьем проткнуть.  Пела она о злых и голодных демонах, охотящихся за человеческими душами, о кровавых битвах, в которых рос ее народ. Мать пела, и голос ее менялся: то становился пронзительным, то понижался до горлового воркования, и вместе с песней она чувствовала в себе пробуждение памяти. Она вспомнила, как пела свои сказки над колыбелью сына, как ребенок затихал под эти звуки, а муж сердито ворчал: «Ты его диким растишь, воешь над люлькой, как волчица!» Может, и правда, не красивый у нее голос, но ведь песни не только голосом поются, их поют сердцем и для сердца, а материнское сердце – самый лучший певец. И что же, разве ее сын вырос диким? Разве сердце у него злое и жестокое, как у волка? То-то! Мать улыбнулась с чувством превосходства, которое после кончины мужа могла не скрывать. Она еще долго пела и тихонько посмеивалась в то утро.


А Сюрикен, явившись к Арсидию, застал его в той самой комнате с лепным потолком, в которой проходил их вчерашний разговор.

Арсидий разбирал какие-то свитки, на столе их был целый ворох, еще перед ним находились счеты с синими и красными костяшками, по которым он проверял иные цифры в свитках, тут же стояли серебряная тушечница, стаканчик для кисточек и палочек для письма и еще всякие мелкие принадлежности.

Арсидий был сама сосредоточенность: глаза глядят остро, брови сдвинуты, рот как-то сложен так, будто на него только что печать восковую налепили. «Мои люди уже в дороге, они выехали до рассвета», – сказал он, на миг оторвавшись от расчетов. Сюрикен не стал скрывать на своем лице удивления, и Арсидий пояснил: «Я не хочу, чтобы кто-то в городе видел тебя с ними. Велел им ждать тебя на первом постоялом дворе за городом. Это немного в стороне, но, надеюсь, ты не заставишь моих людей ждать долго. Предводителя зовут Гелле, у него твой задаток. Лошадь для тебя уже оседлали, садись и поезжай. И еще… – добавил он, пристально глядя Сюрикену в лицо, – Если стража у ворот остановит тебя, хотя это редкость, конечно, не забудь что-нибудь соврать – сам придумаешь, что».

Сюрикен кивнул – знаю, мол, не дурак. Арсидий, не вставая, протянул руку к шёлковому шнурку с кисточкой, свисавшему откуда-то из-под потолка, дернул легонько, и позади караванщика появился слуга.

«Проводи», – распорядился хозяин и сразу углубился в свои свитки, больше не взглянул на Сюрикена.

Слуга вывел лошадь из конюшни – рыжую смирную кобылу, успевшую достаточно пожить на белом свете, чтобы утратить интерес к происходящему вокруг ввиду бесполезности этого происходящего, беспросветной несправедливости мира, а может, еще по каким-то своим, лошадиным, соображениям. Она позволила Сюрикену сесть в седло и спокойно прошествовала с ним до городских ворот, благо, никто и не подумал останавливать, и врать караванщику не пришлось.

На дороге кобыла не очень-то спешила, ей, понятное дело, торопиться было некуда, но Сюрикен пустил в ход пятки и плеть и вынудил животное перейти на нечто, отдаленно напоминающее галоп, так что довольно в скором времени он прибыл в условленное место.


Слуга Гелле оказался человеком неприятным. Строго говоря, звали его Геликсангар, и происходил он из степного кочевого племени щиров, но в городе быстро смекнул, что к чему, и сменил свое степное имя Толстая веревка на короткое южное – Гелле.

Щиров другие кочевники не жаловали: народ они были подлый, обман в мене почитали делом обычным, даже почетным для себя. В прошлом, когда были посильнее, щиры часто нападали исподтишка, угоняли скот, похищали женщин и детей. Сейчас же они обретались где-то на границах, их встречали то в горах, то у леса, толком никто не мог сказать, сколько вообще осталось у них кочевий, и где щиры теперь зимуют.

Гелле, наверное, про то знал, да помалкивал. Он изо всех сил прикидывался южанином: одевался, как переселенцы, говорил только с ними и на их языке, ходил в их храмы, и мало кто догадывался об истинном происхождении этого малорослого жилистого человечка, застрявшего где-то между тридцатью и пятьюдесятью годами.

Лицо у Гелле было остренькое, черты мелкие и подвижные, они то собирались, то растягивались в гримасы, смотря по настроению их обладателя. Глаза у щира были чуть-чуть раскосы, так, самую малость, и блестели, как у зверька, если он видел деньги.

Когда Сюрикен потребовал свой задаток, Гелле долго увиливал, канючил что-то про то, что надежнее расплатиться на месте, что караванщика он не знает, и кто поручится, что Сюрикен  с деньгами не улизнет дорогой. Сюрикен был очень терпелив, но когда ему пришлось выслушать эту песню в третий или четвертый раз, молодой человек пригрозил, что с места не сдвинется, пока не получит причитающееся. Щир помялся-помялся, но деньги отдал, однако недоброжелательность у них с караванщиком сложилась основательная.

Дорога вынуждала их ехать вместе, зато на привале Гелле и Сюрикен старались сесть друг от друга подальше, и между собой не общались. С другими слугами Сюрикен тоже был немногословен, но держались они приветливее и у караванщика неприязни не вызывали.

Всего, то есть вместе со щиром,  слуг было четверо: двое молодых южан с крестьянскими лицами и еще один, постарше, лет тридцати с лишним, усатый – тот все рассказывал байки про свою жизнь и развлекал попутчиков умением шевелить ушами.

Ну, и Гелле, о происхождении которого Сюрикен догадался быстро, поскольку хорошо знал особенности всех кочевых народов, а у щиров такая особенность было в чересчур мягком произношении твердых звуков в конце слов. И когда Гелле сказал: «Это ты, тот’ць человекь, которого мы ждемь?»,  караванщику все стало понятно.

Непонятно ему было, что за груз везут его спутники. Сюрикена к тюкам и ящикам не подпускали, на невинный вопрос: «Что везем?» отвечали, что в тюках какой-то редкий песок, который южане подмешивают в раствор при строительстве, чтобы здания стояли веками, а про ящики вообще молчали.

Караванщик предположил, что в ящиках оружие, которое Арсидий собирается продать какому-то из воинственных племен или шайке морских разбойников. Выгодно устроился старик! По возвращении надо намекнуть ему, что караванщик Сюрикен еще не раз ему, Арсидию, пригодится.

Сюрикен чувствовал, что нашел тропинку к обретению денег, и был окрылен этим. Золотые монеты уютно устроились у него за пазухой, и молодому человеку оставалось только вернуться за второй половиной своих денег. В удачном завершении своей миссии он не сомневался.


*Тиреры – золотые и серебряные монеты, имевшие хождение во всем государстве, наряду с ними в обращении были золотые и серебряные монеты суверенных городов – столиц кланов, а также медные деньги – бенгиле.

Чёрные скалы

Чёрные скалы, несмотря на свое мрачно-поэтическое название, были не чёрными, а тёмно-серыми, чёрными они казались лишь издали, с моря, да и то в ненастную погоду. В скалах имелось большое количество бухт и бухточек, удачно спрятанных природой от постороннего глаза, а также располагались пещеры и каменоломни, являвшие собой сложный и запутанный лабиринт, чрезвычайно удобный для хранения «неуказанных» товаров и нахождения лиц, объявленных вне закона. Словом, это было место запрещенной торговли и пристанище беглых преступников, странный, но подчиненный определённым законам  мир, оживавший в тёмное время суток.

Днем Чёрные скалы были восхитительным уголком природы: причудливое гигантское нагромождение камня, летом – украшенное яркой зеленью, с высоты которого открывались виды один другого краше. В солнечную погоду горизонт отодвигался далеко-далеко, так, что под небом из светлой лазури можно было разглядеть и корабли в открытом море, и серые дымовые струйки, курящиеся над степными селениями.

Ранней весной большая часть  обаяния Чёрных скал терялась. Трава едва пробивалась на  их склонах, листьев на диких акациях не было, и оголенные деревья скорбно заламывали вверх чёрные, словно обуглившиеся, ветви. Дожди, размывая известняк и скудную землю, оставили на камнях грязные разводы и мусор.

Трудность путешествия по Чёрным скалам заключалась в крутизне склонов и отсутствии удобных подходов к морю, во-первых, и в паутине тропинок, ведущих в самых разных направлениях – во-вторых. Передвигаться, не зная местности, да еще с поклажей,  здесь было весьма сложно.

Но Сюрикен, в отличие от своих спутников, хорошо знал Чёрные скалы. Знал благодаря не совсем обычным обстоятельствам.

Давно, когда отец был жив, его сотню отправили на поиск живодера, засевшего где-то в пещерах.

То был изверг, державший в страхе всю округу. Нападавший дерзко и безнаказанно, он оставлял на своем пути страшные, обезображенные трупы с отсеченными головами и выпотрошенными внутренностями. Жертвами становились местные жители – пастухи или ребятишки, приходившие из соседних селений поиграть у моря. Порою последний приют в скалах находили бродяги и странники.

С пиратами и торговцами краденым власть мирилась, отделываясь изредка облавами, но такое страшное явление, как Кровавый Оборотень, необходимо было во что бы то ни стало уничтожить. Вот и направили для его поимки и поддержания порядка солдат.

Вопреки уговорам матери, Сюрикен упросил отца взять его с собой. Прочесывая местность, он облазил чуть ли не все скалы и пещеры. К несчастью, слава и почести от поимки Оборотня тогда достались другому, более удачливому отряду, который наткнулся на логово живодера в одной из брошенных каменоломен.

Оборотень оказался вполне земным человеком, тщедушным и немолодым. Неудивительно, что среди его жертв большей частью были дети. Временами он говорил весьма внятно, рассказывал о своей прежней жизни в Ро, когда он был простым горожанином, но внезапно им овладевало безумие, и оборотень начинал бормотать что-то про повелителя демонов, требующего новой крови.

С той поры прошло шесть лет, но Сюрикен хорошо помнил это красивое и зловещее место. Впрочем, зловещим он его не считал: изверга ведь поймали и прилюдно казнили на площади, к тому же, сам караванщик его кровавых дел не видел, знал лишь по рассказам других.

Однако история про Кровавого Оборотня как-то сама собой всплыла на первом же привале. Сюрикен поборол в себе искушение признаться, что был участником событий, и молча слушал историю в пересказе, кстати, весьма вольном.

Путешествие заняло, как он и обещал Арсидию, три дня. Погода установилась хорошая, и Гелле сказал, что корабельщики, должно быть, пристанут без труда, а пока требуется лишь дождаться прихода судна.

Расположились в одной из пещер. Сюрикен опасался, не найдутся ли у пещеры другие хозяева, которым вздумается нанести несвоевременный визит в свои владения, но всё обошлось. Караулили по очереди: один у пещеры, один в укрытии на скале, откуда хорошо было видно море. Гелле сам провел на этом сторожевом посту обе ночи, не доверяя столь ответственное задание никому другому. Сюрикен не жалел – без вредного щира жизнь казалась ему светлее и чище.


Корабль появился на горизонте на закате второго дня. Спутники Сюрикена заспешили по осыпающимся тропкам от пещеры вниз, к морю.

С корабля отправили лодку. Гелле о чем-то договаривался с корабельщиками на берегу, пока остальные слуги молча и сосредоточенно носили ящики и тюки к воде. Караванщик во всем этом участия не принимал, его оставили караулить у пещеры.

Когда погрузка закончилась, слуги вернулись и стали седлать коней. Гелле подошел к Сюрикену, отвел его в сторону и заговорил шёпотом: «Сейчас поедем, только нужно сперва доделать одно дело. Ты, я вижу, парень неболтливый, господин Арсидий сказал, на тебя рассчитывать можно.… Пойдем, поможешь». Он быстро увлек караванщика за собой по тропинке. «На остальных полагаться нельзя», – продолжал свою мысль Гелле, спускаясь, – «Эти ребята годны только для того, чтобы тяжести таскать. В первой же таверне они расскажут всякому: что везли, как везли, для кого. У господина Арсидия очень разговорчивые слуги. Как все южане. Поэтому, когда нужно делать дело,  он больше доверяет таким, как мы – полукровкам».

Сюрикена последнее слово задело. Щир, оказывается, успел приглядеться к нему. Но в устах Гелле слово звучало непривычно горделиво, почти как название высшей расы. Наверняка, у него имелась и собственная теория, по которой таким, как он, надлежало владеть судьбами мира. Но звезды, осенявшие жизнь Геликсангара, почему-то медлили и не позволяли Толстой  веревке выполнить то высокое предназначение, которое он для себя определил.

Тропинка кончилась. Гелле уверенно зашагал к лодке, в которой ждали корабельщики. Они были смуглые, бородатые, длинноволосые и все, как один,  носили широкие красные шаровары.

Сюрикен знал, что краску для таких шаровар получают из особых раковин, которые собирают на далеких островах.  Ткани, окрашенные ею, приобретают пурпурно-красный цвет, очень стойкий и нелиняющий от соприкосновения с водой. Раковины довольно дорогие, в Ро порошок из них не каждому по карману, но на островах, где их собирают, тканями красного цвета можно обить дома снаружи и внутри. Мореходы-чужеземцы, должно быть, купили себе штаны за сущие гроши.

Он шел вслед за Гелле к лодке и взгляд его ловил мелочи: чёрное весло, лежащее на камнях, горящая в свете заката серьга в ухе одного корабельщика, белая повязка на голове другого… Его ум бился над загадкой: что заставило Гелле просить помощи у человека, по отношению к которому он до этого времени выказывать одну лишь подозрительность?

Когда щир и караванщик подошли, двое корабельщиков выпрыгнули им навстречу. Еще трое остались в лодке. Один из выпрыгнувших поднял весло, другой, улыбаясь, приветственно похлопал Сюрикена по плечу. «Вот он поедет с вами», – сказал Гелле.

Сюрикен всего ждал, но не такого. «Мы не договаривались!» – начал было он, делая шаг назад. Но сразу же отступил влево, потому что справа к нему, угрожающе держа весло, двинулся чужеземный мореход. Корабельщик попытался ударить Сюрикена веслом в живот –  тот увернулся, выхватил из-за пазухи нож, но воспользоваться им не успел: в шею ему впилась веревка, накинутая другим морским разбойником.

Мгновенно небо перевернулось перед глазами Сюрикена, в его ноздри, уши и рот полилась солёная морская вода. Гелле ногой выбил нож из руки молодого человека, а потом с силой наступил на ладонь. Другие били и держали под водой, пока караванщик не перестал сопротивляться. Тогда его, задыхающегося и судорожно кашляющего, связали и бросили в лодку.

Гелле вскочил следом, просунул цепкую руку Сюрикену под рубаху и выдернул кошель с золотом. Потом проворно выбрался из лодки, корабельщики тот час оттолкнули свою посудину от берега и бысто-быстро стали грести прочь.

Щир подобрал сюрикенов нож, сунул себе за голенище. «Сдохни, гадюка», – пробормотал он в сторону прыгающей на волнах лодки и ушёл по тропинке вверх, туда, где ждали люди и лошади.


Из дневника Маны


Весна, весна! В этот край она приходит позже, чем в Утерехте. Но как она долгожданна и прекрасна! Воздух резок и свеж, словно его выстирали, как стирают напоследок тёплые зимние вещи, чтобы после упрятать их в сундук.

Вчера я увидела первые цветы – жёлтые, похожие на крошечных птенцов. Удивительно! Листьев еще нет, а цветы уже распустились – как они спешат навстречу солнцу!

Возле нашего нового дома наконец-то высохла грязь, и путешествия по улицам Ро стали не так затруднительны.

Когда выдается свободное время, я брожу по городу. Здесь все не так, как в Утерехте. Во-первых, городская площадь. В Утерехте она невелика, но зато на ней никогда не проводят торжищ  или ярмарок. Здесь же площадь пустует редко, поскольку всегда есть, кому продавать и кому покупать. Во-вторых, дома. У нас дома многоэтажные, крыши плоские, внутри дома – дворик, где стирают и сушат белье, часто во дворе колодец или фонтан. В Ро дома большей частью одноэтажные, каменные, иногда и деревянные, с покатой крышей и тяжелыми ставнями на окнах.

В центре города, обнесенном стеной, когда-то была крепость. Улицы там вымощены камнем. Но на окраинах дождливая погода превращает дорогу в непролазную грязь. Кое-где в нее брошены доски, бревна или камни, по которым все и скачут.

Мне кажется, что люди тут грубее и злее, чем в Утерехте. Сквернословят они через каждое слово, и порой я думаю, что если исчезнут из их памяти все прочие слова, они этого не заметят, так как привыкли обходиться одними ругательствами.

Иногда я скучаю по Утерехте, но, конечно, это скоро пройдет, и я привыкну к тому, что здесь весной холодно и грязно, что ночью ветер свистит и мечется в каменных башнях Старой Крепости, по улицам бродят коровы и люди неулыбчивы. Прощай, Утерехте! Увижу ли я тебя вновь?

Частная жизнь одной семьи

На площади в Утерехте, неподалеку от здания городского совета возвышался наспех сколоченный помост. На помосте стоял стол, за столом восседал писчий, его окружало несколько человек в начищенных воинских доспехах. Один из них, усатый десятский, голосом громким, за долгие годы приспособленным перекрывать даже топот конницы, зазывал прохожих и любознательных зевак на военную службу. У помоста образовалась небольшая толпа: зубоскалили, переглядывались, но записываться не спешили.

Но вот наверх поднялся молодой человек лет двадцати; с рыжей,  абрикосового оттенка шевелюрой, светлокожий, и, как это обычно бывает у всех  рыжих, с розовым румянцем по всему лицу.

– Что умеешь делать? – спросили его равнодушно пухлые вязкие губы чиновника.

– Резать нечестивых, а еще есть, пить и брюхатить девчонок! – по-военному чётко доложил молодой человек под хохот стоявших рядом.

– Как зовут? – словно не чувствуя общего веселья, продолжал сонным голосом писчий.

– Арре Норит, – задорно ответил молодой насмешник.

– Получай задаток и ставь крест в книге, будешь делать всё то же самое, только за деньги, – сказал усатый воин.

– И мне выдадут оружие, новые сандалии, шерстяной плащ, доспехи и шлем на кожаной подкладке, как у тебя, десятский? – обернулся к нему рыжий.

– Всё выдадут, – подтвердил десятский благодушно, – проходи, давай, не задерживай! Ну, кому еще хочется получить новую одёжку и пятнадцать серебряных монет – тирер, подходи сюда! – зычно крикнул он. – Здесь вас не обманут. Записывайтесь на службу, будете сыты и обеспечите ваши семьи!

– Если останетесь живы, – ехидно добавил кто-то из прохожих, но слова эти были сказаны предусмотрительно тихо, и потому усатым десятским не услышаны.


Стемнело. Улица терялась в тесном лабиринте домов. Поздний прохожий едва мог различить нужный поворот и доверялся ногам больше, чем глазам и собственной памяти. Изредка ему встречалась тёмная ниша, обозначавшая то место, где в сплошной стене таилась дверь. Против одного такого тайника прохожий остановился. Прислушался, постучал. Ему долго не открывали, но вот дверь приоткрылась, а потом и вовсе распахнулась, приглашая гостя в дом.

Женщина в шелковом химатэ, накинутом поверх нагого тела, высоко подняла светильник, проливая из своих полных рук мягкий свет на голову пришедшего.

– Арре, где тебя носило! – слегка растягивая слова, обиженно произнесла женщина. – Я жду с вечерней стражи.

– Верность твоя – златотканое покрывало на твоей голове, о, добродетельнейшая из красавиц! – пропел сладко молодой человек, обнимая её за талию.

– Мне следует вылить масло на твою башку за насмешки.

– Я искуплю всю вину, о, образец кротости!

– Хотелось бы верить!

Она посторонилась, пропуская Арре в дом, и сразу заперла за ним дверь.


На крыше одного из домов в квартале Бел-Расим, где жили состоятельные горожане, был сооружен небольшой навес, или, скорее, беседка, в тени которой хозяева проводили все тёплые дни года. Здесь завтракали, обедали, отдыхали, обсуждали с гостями новости и сплетни.

Утро застало на крыше двух женщин в белых многослойных платьях. Обе были похожи лицом и манерами, разделяла их только разница в возрасте: старшей было около шестидесяти, младшей – чуть больше тридцати.

– Арре снова не ночевал дома, – укоризненно сказала старшая из женщин, накрывая на стол в беседке.

Младшая только дёрнула плечами, на лице её появилась гримаска досады.

– Он у той… Я знаю, – продолжала мать. – Вы все бездействуете, но так дольше быть не может! Она погубит его, и вы будете виноваты.

– Мама, что мы можем? – раздраженно ответила ей молодая женщина. – Арре – взрослый человек, если ему нравится дразнить всех своими связями с блудницами…

– Не говори при мне таких слов!

– Пожалуйста! – дочь взглянула на мать серыми пронзительными, недобрыми глазами. – Если ему нравится общество хоа и плевать на семью, что мы можем сделать?

Она сердито стала поправлять длинную, свисающую до пола скатерть.

– Мало мне заботы с Арре, ещё ты дерзишь, – проворчала мать. – Скажу твоему мужу, чтобы поговорил с ним, если ты не хочешь.

Молодая женщина махнула рукой, давая понять: «Делайте, что хотите – я устала от этого!»

Вечером того же дня Арре ожидал неприятный разговор. Не успел он появиться дома, как пришлось отбиваться от всех родственников разом. «Оставьте! Что вам до меня!» – увещевал их Арре.

Открыто грубить ему не хотелось, но надоедали постоянное ворчание матери, желчь сестры, которую злили его беспечные реплики, тягостное разглагольствование её мужа – семейные добродетельность и мораль, вставшие на дыбы от одного только намёка на самостоятельность с его стороны! «Ах, ты губишь себя! Эта женщина тебя разоряет и позорит!» За этими причитаниями Арре явственно слышал: «Она позорит и разоряет всех нас. Или она – или мы!»

– Кто дал вам право считать деньги, которые оставил мне отец? – разозлился Арре. – Это касается только меня. Как хочу, так и трачу.

– Но ты пока ещё носишь его имя, которое не ты заслужил, – отрезала мать. – Не заставляй кости предков  переворачиваться в могиле, а нас сгорать от стыда! Я прохожу по улице и слышу, как о нас злословят! Со дня на день найдется добрый человек, и отправит твоему отцу приятную весточку. Твоя сестра скоро будет стесняться родительского дома! А твои братья в столице! Ты о них подумал?

– Хорошо, если я уеду на другой конец света, и моя жизнь не будет мозолить вам глаза, вы успокоитесь? – спросил Арре, из последних сил сдерживаясь, чтобы не хлопнуть дверью.

Он решил как можно скорее убраться из Утерехте. Оставалось пережить еще несколько неприятных дней, – не больше недели, – так ему сказали в казармах.


Арре Норит довольно рано осознал себя неудачником. Ему сильно не повезло с рождением: из шести детей  именно его угораздило родиться последним. Это значило, что при дележе наследства ему полагалась самая меньшая часть. Этой меньшей частью был дом в квартале Бел-Расим. Отец оставил Арре жить в городе  с матерью,  а сам вёл дела в поместье, которое должно было отойти старшим сыновьям, служившим в столице. Арре считал такое состояние дел большим невезением.

Не то чтобы он не любил мать:  Арре питал к ней сложное чувство, которое сам называл привычкой. Но теперь она источала для него угрозу, подавляла его, ей трудно было уяснить, что самый меньший из её детей вырос и должен стать главой в доме. Вместо того, чтобы своим почтительным отношением подавать окружающим пример, как следует обращаться с новоиспеченным главой семейства, она жаловалась на сына соседкам и вела себя с ним так, словно хотела показать, что Арре ещё ребёнок, притом лишенный самостоятельного мнения, талантов и ответственности перед семьей.

Арре ясно представлял себе, как мать женит его на какой-нибудь малопривлекательной и глупой дочке лавочника, быстренько внушит ей, что муж не заслуживает уважения, и станут они вдвоем помыкать им до конца дней. Ничего он не желал с такою силой, как уехать из Утерехте. Военная служба решала все трудности: она давала доход, самостоятельность, возможность жить отдельно и даже некоторое уважение со стороны окружающих. Вот почему Арре записался добровольцем в городское войско.


Молодой человек пришел в знакомый переулок, где жила Фикита, прозванная Белоручкой. Это прозвище она получила за то, что никогда в жизни не зарабатывала ничем, кроме своей непостоянной любви. Фикита была круглолица, полногруда, и сколь привлекательна, столь и капризна. Особенностью ее характера было то, что она никогда не позволяла бросить себя и разрывала отношения первой, из-за чего снискала себе славу разбивательницы сердец.

– Ты уезжаешь? – строго спросила она, почти так же, как спрашивают: «Ты женишься?».

– Пустяки. Просто надоел уютный родительский кров, и я переселяюсь в казармы за городом. Для тебя это ничего не меняет, – ответил Арре.

– Конечно, не меняет, – солгала Фикита, лаская его, но про себя решила, что с молодым Норитом ей не сегодня-завтра придется расстаться.

На ложе любви ей раскрывались все новости города из первых уст, и она достоверно знала, что скоро всех военных переведут из Утерехте.


Как и все новобранцы, Арре получил обещанные доспехи, плащ и сандалии. Меч он купил сам. Выбирал долго. Исходил вдоль и поперек улицу, на которой жили кузнецы-оружейники, взглядом обмусолил все прилавки  и столы торговцев, но приобретением остался доволен. Из всего того, что можно было купить на его деньги, это был самый лучший клинок. Рукоять меча украшала тонкая резьба, она спускалась и на лезвие – морские змеи, сцепившиеся хвостами в двуглавое чудище с оскаленными пастями. На ножнах была насечка в виде волн и рыбьей чешуи.

Арре подолгу любовался оружием, ему нравился звук, с которым меч рассекает воздух. Некоторое время он не мог определиться с именем своего клинка: выбирал между Морским змеем, Водяной смертью и Голубой звездой. В конце концов, находясь в возвышенно-поэтическом настроении, он назвал меч Духом океана.

Гром грянул четыре дня спустя. Арре пришлось вспомнить, что он с детства не отличается везучестью. Новобранцам объявили: их на три месяца распределят по действующим гарнизонам. Те, кто был расторопнее и успел сунуть мзду начальству, получили места в крепостях неподалеку. Арре и ещё несколько человек узнали, что им придется служить в Ро.

На сборы дали сутки. Арре Норит пришел домой в смятенном состоянии. Поспешно сгреб  вещи в кучу, из неё выхватил самое необходимое, запихал всё это в мешок. Задумался. Половину вещей вынул из мешка и вернул на свои места. Матери дома не было. «Оно и к лучшему», – подумал Арре. Он оставил ей записку, что,  якобы, получил хорошие вести от братьев и сегодня же с обозом едет к ним в столицу, где прогостит до осени.

В тот же час он был снова в казармах. Десятский поглядел на него изумленно: «Парень, да ведь у тебя еще полдня и ночь впереди! Ступай к родным, ты их три месяца не увидишь!». Арре только головой мотнул. Он бы пошел к Фиките, но ветреная красавица успела дать ему понять, что её сердце охладело. В полном одиночестве он провел ночь в казарме, чтобы наутро отправиться в морское плавание к берегам своей новой жизни.

Кормщик Барсилай

Когда Сюрикена столкнули в трюм, он, скользнув животом по деревянной лесенке, угодил сверху на что-то мягкое. Тело под Сюрикеном злобно зарычало и зашевелилось, пытаясь стряхнуть с себя неожиданную тяжесть. Человек, на которого упал Сюрикен, встал и попытался схватить обидчика за горло. Караванщик отвесил ему крепкий удар в челюсть. Свалку прекратил молодой курносый детина – он легко разнял противников и указал Сюрикену свободное место рядом с собой и стариком лет семидесяти.

«Меня зовут Рекша, я мечник», – представился детина и рассказал историю о том, как корабельщики напоили его в портовой таверне до бесчувствия, а потом он очнулся в трюме в кандалах и узрел над головой железную решетку люка. У мечника Рекши дома остались жена и дети,  он часто вспоминал о них.

Другой сосед Сюрикена, старик, которого звали Акирхатом, в отличие от Рекши, сам взошел на борт: пираты пообещали перевезти его за море. Деньги взяли, но едва судно отчалило,  отправили старика в трюм.


На корабле пленников днём выводили на палубу, должно быть, боялись, что в зловонном трюме товар, чего доброго, перемрёт. Такие пребывания наверху назывались прогулкой, хотя, конечно, о том, чтобы безнаказанно ходить по палубе, можно было только мечтать.

Сюрикен держался своих прежних знакомцев – Рекши и Акирхата. Последний, надо заметить, плавание переносил молодцом, морская болезнь старика не мучила. Если бы не боли в костях и вши, в трюме его мало бы что угнетало. Акирхат возвращался на родину. Умереть на родном берегу он почитал высшей милостью провидения.

Осунувшийся, под слоем грязи весь позеленевший от качки, Сюрикен смотрел на старика и думал о том, что вот человек, который не мечтает о свободе, а лишь хочет умереть поближе к тем местам, где прошла счастливая пора его жизни, и его не волнует, что кандалы невольника снимут, верно, уже с его остывающего трупа.

Среди прочих рабов Сюрикен приметил одного – коренастого, светловолосого, заросшего бородой. По виду он был старше караванщика, но не на много. Светловолосый часто смотрел на море, и взгляд его был полон такой страшной тоски, что Сюрикен чувствовал к незнакомцу жалость, как к птице с навсегда покалеченным крылом.

Изредка светловолосый перебрасывался парой слов с теми, кто находился поблизости. Раз, когда рядом оказался Сюрикен, он, глянув на безмятежное небо, проворчал:

– Ну, клянусь Отцом-морем, сегодня Бродяга нам задаст жару!

–Что? – не понял Сюрикен.

Светловолосый пояснил, что сегодня ближе к ночи будет большой шторм на море.

– Откуда ты знаешь? – удивился Сюрикен. – На небе всё чисто!

Его собеседник снисходительно усмехнулся:

– Поплаваешь с моё, так за полморя Бродягу почуешь!

Сюрикен вспомнил об удивительной способности мореходов распознавать погоду загодя.

– Ты – рыбак? – спросил он у незнакомца.

Тот поглядел голубыми глазами караванщику в лицо и опять усмехнулся:

– Рыбак? Я, брат, сам кормщик…

И, скривив губы, добавил: «Бывший».

– Ты что, раньше – как эти? – Сюрикен сделал движение головой в сторону матросов в красных шароварах.

Он был уверен, что все корабельщики должны были быть либо торговцами, либо пиратами.

– Нет, – понял его вопрос светловолосый. – Я людьми не торговал…

Сюрикену очень хотелось спросить, как бывший мореход попал в рабство, но он сдержался: должно быть, не очень-то приятно говорить о таком. А вот кормщик, которого звали Барсилаем, охотно выслушал историю караванщика.

– Вернулся – всю печёнку бы из этих Арсидия и Гелле вытряс вместе с деньгами, – сказал он,  так, словно вернуться было делом самым обычным.

Видя, какое впечатление произвели его слова, кормщик покачал головой.

– Сам я из плена раз десять уходил. Даже прискучило уж. С этими побрякушками, – он чуть шевельнул ногою в кандалах, – правда, ещё не бегал. Вряд ли удастся. Эх, хорошо тебе, варвар! – неожиданно вздохнул Барсилай.

Сюрикен недоуменно на него уставился: в своем нынешнем положении он не усматривал ничего хорошего.

– Ты на суше как дома, – сказал кормщик. – А я – как рыбина выброшенная. Хуже смерти…

Сюрикен не нашел, что ответить. Кормщик на мгновение задумался.

– Помню, раз зашли мы на ночёвку в одну бухту, – вдруг начал рассказывать Барсилай. – А там город – не город, но большая деревня уж точно. Ну, пришли в таверну, всё как водится… А в таверне – гадалка. То есть, она, конечно, обыкновенная шлюха портовая, но всем ребятам нашим гадала. А  я уже порядком пьян был, и говорить с нею не собирался, как вдруг она меня за руку берёт, глядит на меня своими большущими глазами – по полплошки каждый, и говорит: «Еще тридцати тебе не будет, как боги пошлют тебе испытание. Ты или навсегда останешься в море, или умрёшь в чужой стране». Так она сказала мне тогда. Четыре года прошло, а я, вот, помню её слова. И теперь всё думаю: неужто  и впрямь она умела видеть вперёд…

Барсилай замолчал, пристально глядя на волну.


Чутье не обмануло бывшего корабельщика: вечером действительно поднялся сильный ветер и качка усилилась, а ночью, в самом деле, разыгрался шторм.

Ничего страшнее Сюрикен прежде не видел. Хотя он и знал, что на палубе, – скользкой, кренящейся, то и дело захлестываемой волнами, – вот где страшно. Но и в трюме было не лучше. Доски, всего лишь доски в четыре пальца толщиной удерживали свирепый натиск ревущей морской утробы.

Человеческие тела, потеряв опору, перекатывались от стены к стене. Рабы в ужасе призывали своих богов, трюм наполнился жуткими завываниями.

«О Солнцеликий! – стонал старый Акирхат. – Зачем ты посылаешь мне такую смерть?»

– Держись за лестницу! – крикнул Сюрикену в ухо Барсилай и сам повис на деревянных брусьях.

Сюрикен вцепился в нижние ступеньки. «Бог моря, пощади нас! – молил он мысленно, – Если ты оставишь меня в живых, клянусь, я стерплю неволю и рабство и ни словом не попрекну тебя!»

Тут его за ногу схватил Рекша.

– Мы все утонем, мы все утонем, – скороговоркой трясущимися губами твердил здоровяк.

– Держись за лестницу! – в свою очередь крикнул ему Сюрикен. – Ты мне ногу оторвешь!

Он попытался стряхнуть цепкого Рекшу. Это удалось не сразу, но, наконец, и тот повис на лесенке. Сюрикен слышал, как Барсилай бормочет себе под нос проклятия.

– И это твое испытание, Отец-море? – ругаясь, шептал кормщик. – Нет, уж лучше сдохнуть в колодках на этом вшивом берегу или в рудниках, чем такая смерть… Они нас заживо похоронят. Как собаки утонем…

Барсилай подтянулся на перекладине выше и полез наверх, к люку. Добравшись до цели, он принялся изо всех сил трясти решетку и отчаянно браниться.

– Выпустите меня, сыновья обезьяны! Чтоб ваши матери умылись вашей кровью! Рыбья требуха, вы всех нас утопите! Я кормщик, я справлюсь с кораблем, только выпустите!…

Он кричал долго: прежде чем люк открыли, Барсилай чуть было не сорвал глотку. Наконец, решетку откинули и Барсилая вытащили. Сюрикен видел, как он и корабельщики кричали друг другу что-то непонятное сквозь ветер. Потом Барсилай исчез. Люк остался открытым. В него с шумом лилась вода  всякий раз, когда корабль охватывали соленые языки волн. Мокрые, дрожащие, по колено в воде, рабы в трюме видели, как в просвете люка с сухим треском вспыхивает молния. Следом за ней ударял гром.

Сюрикен вспомнил, как сегодня на палубе Барсилай рассказывал ему о надвигающемся шторме, который он звал Бродягой. Такой шторм порой случался: налетал внезапно, когда ничто не предвещало беды, среди мореходов о нем ходили зловещие легенды. Немногие кормщики могли похвастать тем, что одолели Бродягу. Берсилай делал это трижды.

Вот почему бывший кормщик с таким неистовством боролся с бурей. Он забыл о кандалах и яростно налег на руль. Когда он поворачивал голову, то сквозь ночную муть видел корабельного кормчего, со своими людьми возившегося у парусов. Видел, как тот разевает рот, отдавая приказания. Оглушительный рев моря не позволял разобрать сказанного даже в двух шагах, но морякам не требовалось слов, чтобы понять друг друга.

Корабельный кормчий не первый раз попадал в бурю, однако, встреч с Бродягой счастливо избегал. Барсилай знал, что с парусами тот управится, его же дело – не дать судну наскочить на скалы или риф. А значит, требовалось держаться прежнего направления, в то же время, не становясь против волн. Это удавалось не всегда. Иной раз ветер превращал море вокруг корабля в кипящий котел, и Барсилай, скрежеща зубами, наваливался на руль. Он слышал сквозь шум бури треск дерева и чувствовал, что швы готовы разойтись от напряжения.

Ветер бесновался в снастях. Все, что не успели закрепить, давно было смыто за борт.

У мачты раздался крик: сорвавшийся конец каната у паруса взметнулся вверх, и несчастного, пытавшегося его удержать, швырнуло в море. Краем глаза Барсилай увидел, как беспомощное, мелькнуло тело над бортом.

Вырвавшийся парус хлопал и мог быть в любое мгновение сорван ветром. Кормчий и его люди бросились его закреплять. Барсилай дождался, пока они закончат, и повернул корабль так, чтобы ветер дул в корму. Он знал, что Бродяга не долговечен и редко охватывает большие расстояния, поэтому и решил развить большую скорость, «убегая от шторма».

Судно вонзилось носом в волны, водяной вал хлестнул палубу. Кормчий заорал так, что на миг перекрикнул грохот волн.

«Ори, – думал Барсилай. – Зато мы еще живы».

Корабль несся, подгоняемый ветром, с опасной для себя скоростью. Но Барсилай хорошо знал эти места. Плывя почти в слепую, ориентируясь по своему чутью, он чувствовал, что переломил Бродягу.


В трюме все ждали, что судно вот-вот разнесет в щепы, однако этого не произошло. Зато мало-помалу шторм выдохся и стал стихать. Рабы не знали, что корабль уцелел благодаря Барсилаю. Корабельный кормчий не пытался ему прекословить, отлично понимая, что только так можно спасти судно.

Утром, когда ослабевший ветер был уже не опасен, кормчий подошел к пленнику. Тот угрюмо глянул на свои закованные в цепи ноги и лишь кивнул ему. Оба стояли и  не произносили ни слова.

– Разреши мне до гавани жить на палубе, – вдруг попросил Барсилай.

Кормчий немного подумал, потом утвердительно кивнул.

С того дня Барсилай остался наверху. На ночь его запирали в каморку, остальное время он прохаживался по палубе, звеня своей цепью. Сюрикен видел его всякий раз на прогулке и замечал, как изменился кормщик. Словно проснулась в нем прежняя свирепая жажда жизни. И не было уже в его взгляде тоски, а только азартная решимость человека, борющегося с самой судьбой и всеми богами.

Разговаривали они мало: Барсилай все больше держался в стороне от рабов. Теперешнее его положение отделило и без того необщительного и настороженного кормщика от товарищей по несчастью глубокой пропастью, преодолеть которую никто не стремился.

Иные уже поглядывали на кормщика с завистью и раздражением. Поговаривали, что такого опытного моряка наверняка в гавани выкупят свои корабельщики или даже что его оставят на судне матросом.

Впрочем, они ошибались. Кормчий пиратского корабля скорее дал бы отрубить себе руку, чем оставил на судне Барсилая. Инстинктивно он чувствовал силу моряка и испытывал к нему смешанное чувство страха, неприязни и, вместе с тем, тайного уважения. Останься Барсилай на корабле – и власти кормчего рано или поздно пришел бы конец. Кормчий это понимал. И с опасением следил за пребыванием на палубе голубоглазого чужака, которого он с легким сердцем отправил бы в трюм, если бы было можно. Но боялся кормчий, что так он вызовет озлобление матросов. О, он хорошо видел, какими собачьими глазами смотрели они на морехода во время шторма, и небезосновательно подозревал, что эта стая может сменить вожака.

Однако Барсилай не пытался ни переманивать на свою сторону команду пиратского корабля, ни, тем более, устраивать на судне бунт. Наоборот, он нарочито держался поодаль от всех, его внимание, казалось, было поглощено только морем. Он по долгу останавливался взглядом на завораживающей ряби волн и словно переносился воспоминаниями в дни своей свободы.

Но вот однажды Барсилай нарушил свое обыкновенное одиночество. Проходя по палубе, он остановился около Сюрикена, и облокотился на борт. Некоторое время он молча смотрел на море, а потом заговорил, едва повернув к Сюрикену голову:

– До Тихой Гавани еще дня три, не больше. Сегодня ночью мы должны пройти мыс Ахитон, ближе к земле, думаю, больше не подойдем – слишком опасно.

Он прищурился на горизонт.

– Дам я тебе, брат, одну вещицу… Без нужды ее не показывай, но людям, у которых встретишь такую, можешь смело доверять. Сложи-ка руки на коленях, – с этими словами Барсилай как бы невзначай хлопнул караванщика по плечу.

Сюрикен почувствовал,  как скользнуло  что-то железное вниз по коже, под рубахой, скользнуло, и упало в ладонь.

– Прощай, – тихо и серьезно сказал Барсилай. – Вряд ли ещё свидимся.

Усмехнулся в бороду и отошел, повернулся спиной. Сюрикен украдкой глянул на барсилаев подарок: вроде – монета, только с дыркой. Оберег, должно быть. Он спрятал монету и обернулся: сидевшие позади ничего, кажется, не заметили. Спустя некоторое время надсмотрщик погнал их обратно в трюм.


Ночью Сюрикен задумался: отчего это кормщик с ним попрощался? Или знал, что больше их не станут выпускать наверх? Или задумал что? Надо было спросить у Барсилая. Если тот собирался сбежать на пристани, пусть взял бы его в товарищи – Сюрикен мог бы помочь справиться с кем-нибудь из надсмотрщиков… Нет, кормщик не станет этого делать, не станет посвящать его в свои планы. Барсилай – одиночка, если что задумал, сделает сам.

Сюрикен слушал, как  скрипел корабль и бились о его клепаные бока волны. Он думал о матери. Вспоминал её, вспоминал Лаилин…. И чувствовал, что никогда не увидит ни их, ни Ро, ни степи, ни алых маков. Ему сделалось тоскливо и тяжело на душе. Через три дня – Тихая Гавань, сказал Барсилай, через три дня он будет в чужой стране, – а что там? Рабство и смерть… Бежать! Дождаться земли и бежать…


Утром наверху, как показалось Сюрикену,  чужеземцы лаяли громче обычного. И люк открыли только для того, чтобы бросить твердые как камень лепешки и воду в мехах.

– Спроси, отчего они нас не выпускают, – толкнул Рекша старого Акирхата, знавшего язык пиратов.

Старик перевел ответ: сегодня и до самой Тихой Гавани никто не поднимется на палубу. Ночью, говорят, кормщик Барсилай умудрился открыть дверь своей каморки и прыгнул за борт.

– Утоп? – спросил Рекша.

– В кандалах далеко не уплывешь, – флегматично заметил Акирхат.

– Теперь уж, наверное, сидит на пиру у Морского чёрта и лапает его девок, – молвил Рекша с мрачным удовлетворением. – Эх, знал я, что он бешеный! Такого да разве цепью удержишь?

Сюрикен молча откинулся к стенке, перед глазами у него стоял улыбающийся кормщик.

«Иди ко мне, – говорил он. – Видишь, смерть совсем не страшная. Гадалка предсказала верно: я теперь навсегда останусь в море».

Господин доктор остаётся без ужина

У Юджии была особая сила убеждения, благодаря которой ему удавалось располагать собеседника к себе, и даже в споре, в конце концов, принимать сторону доктора. В Утерехте и в Ранг-Нагаре он нашел состоятельных людей, согласившихся сделать пожертвования на постройку лечебницы. С этими деньгами Юджии приехал в Ро. И очень скоро с ними простился. Зато сарай был обложен камнем и заново покрыт крышею. Обставлять новый дом и лечебницу пришлось уже за свой счет.

В первый же день пребывания в городе Саакед совершил почтительный визит к Наместнику. Он был принят весьма приветливо. В приёмном покое с резной мебелью, окнами выходившем на море, Юджии узнал, что в этом году в статьях расходов городской казны нет ни единого упоминания о лечебнице. Наместник вежливо и церемонно извинялся, обещал со временем исправить положение. А пока посоветовал господину доктору подождать, обустроить собственный быт, начать небольшую врачебную практику, а там и деньги, возможно, появятся.

Такое положение дел мало устраивало Юджии, но ему пришлось подчиниться обстоятельствам. Он ежедневно, точнее, еженощно, поскольку освобождался лишь к ночи, производил расчеты: сначала они касались строительства, потом настала очередь мебели, белья, хозяйственных принадлежностей. Труднее всего было с лекарствами. В Утерехте Юджии с помощью Маны вполне мог обеспечить своих пациентов необходимыми мазями и настойками, кроме того, в городе имелось достаточно лавок, в которых торговали сухими травами и готовили микстуры по его рецептам. В Ро была только одна лавка, торговавшая лекарствами. Владел ею Угге Блац.


Появление в городе нового доктора встревожило Блаца.

– Этот Саакед, или как его там, кто он? – спросил он жену, когда та вернулась с рынка.

–Откуда я знаю! Я даже не видела его, – ответила она.

Но Угге не унимался.

– А что говорят твои вездесущие кумушки – подружки? Они-то осведомлены получше нашего, а?

– Оставь моих подруг в покое, – рассердилась жена. – Большинство женщин «вездесущи», как ты говоришь, только потому, что их мужья слишком ленивы. И всей их прыти хватает лишь на поход в таверну! Даже назад они редко добираются сами!

– Ну-ну, пошла язвить, женщина! – натянуто засмеялся Блац. – Пойми, дурочка, просто я хочу знать, что  собой представляет этот новый доктор. Как я слышал, он не женат, значит, может еще заинтересовать наших сплетниц. Они должны были уже что-нибудь о нем разузнать, ведь так? – он хитро подмигнул жене.

– Ну, хорошо, – сдалась она, – но это только с чужих слов. Он действительно не женат. И не знают, был ли когда-нибудь. Живет с вдовой-сестрой и малолетней служанкой. Все они постоянно чем-то заняты, разговорить их на улице невозможно. Сестра, знаешь, такая тихая и, кажется, немного ханжа. Думает, что совершает подвиг благочестия, заботясь о брате! Наверняка, распугала всех невест вокруг него!

Женщина всё больше увлекалась рассказом, но Угге уже понял, что сумеет извлечь из ее слов мало полезного для себя. Однако он продолжал слушать.

– Говорят, они не богаты. На рынке и сестра, и служанка долго торгуются, да и на эту свою лечебницу хоть и тратят много, но все стараются покупать по дешёвке.

– Он уже лечил кого-нибудь?

–Да, каких-то оборванцев из своего квартала.

– И?

Жена пожала плечами.

–  Об этом лучше спрашивать у них самих. Кажется, он их жалеет – подкармливает, особо тяжёлых навещает ежедневно – и берет мало денег.

– Разумеется, ему же нужно создать о себе благоприятное мнение, – согласился Блац. – Интересно, чем он их лечит? Из какой он школы?

Но на этот сугубо деловой, врачебный вопрос вся женская осведомленность не могла дать ответа.


– Тебе следует пригласить нового доктора к нам на ужин, – сказала жена Угге вечером, перед тем, как лечь спать.

– В самом деле?

– Почему нет? Я приготовлю фаршированную рыбу, угостим его нашим вином. Вы обо всем сможете поговорить свободно, без неловкостей. Я думаю, он даже будет рад отдохнуть от своих забот у домашнего очага.

– Пожалуй, ты права. Это будет справедливо: я давно живу здесь и должен, как-никак, помочь соотечественнику обжиться на новом месте, верно?

– Конечно, – ответила жена. – Все знают, что ты отзывчивый человек. И ничего дурного для твоей репутации оттого, что мы его пригласим, не будет.

– Так, – умиротворенно сказал Блац, вытягиваясь под одеялом на свежих льняных простынях, – пригласим его.


Утром Юджии на всякий случай заглянул в книгу записи посетителей, – вести её было обязанностью Маны, – убедился, что до полудня свободен, отдал хозяйственные распоряжения и ушел в город. Там, на одной из улиц Старой крепости он разыскал лавку Угге Блаца. Чтобы попасть внутрь, Саакеду потребовалось взойти на деревянное крыльцо, пристроенное к каменному, сложенному из известняка дому. На крыльце под навесом стояли скамейки. Юджии отметил про себя, что эту идею стоило бы позаимствовать.

В лавке было светло и чисто. Вдоль стен стояли крытые лаком вишнёвого цвета шкафчики: в половину человеческого роста, со множеством выдвижных ящичков, к которым были приклеены полоски чего-то светлого – ткани или кожи, с надписями.

Прилавок тоже был деревянным; наверху его помещались лотки для благовоний, от которых исходили ароматы лаванды, нарда, корицы и прочих пряностей. Запахи делали комнату узкой и тесной, несмотря на ее физическую величину. Позади прилавка на стене висели полки, заставленные разнообразными глиняными сосудами, большими и маленькими: широкогорлыми и узкогорлыми кувшинами, бутылками, баночками, флягами. Иногда среди этого глиняного царства взгляд  вдруг выхватывал мерцающий таинственным светом сосуд тёмного стекла, корзину цвета древесной смолы или грязно-жёлтый пергаментный сверток. В дальнем углу, левее полок, Юджии приметил низенькую дверь во внутренние покои.

В лавке не было посетителей. У окна, что располагалось справа от прилавка, стоял юноша лет семнадцати в тёмно-синей рубахе с засученными рукавами и в фартуке, какие носят ученики мастеровых да ещё мясники. У юноши были тёмно-русые прямые и гладкие волосы, собранные в пучок на затылке; когда Юджии вошел, тот обернул к нему свое лицо – обычное лицо подростка  со светлым пушком над верхней губой и  малиновыми стайками прыщей на лбу и щеках.

– Я хотел бы видеть хозяина, – сказал Юджии.

Юноша с сомнением посмотрел на него, но ничего не ответил, а только повернулся, подошел к внутренней двери, приоткрыл её и крикнул: «Отец!»

Через несколько мгновений Саакед увидел Угге Блаца. Владелец лавки был высокий, широкоплечий человек и выглядел лет на десять старше Юджии. В нем было что-то от разбойника – то ли из-за носа с горбинкой, то ли из-за густых с сединой бровей, нависавших над глазами – светло-серыми, подвижными и очень внимательными. Как и у сына, у него были прямые длинные волосы, но на голове у Блаца-старшего их было значительно меньше, а над его высоким, выпуклым лбом они не росли вовсе.

Проходя под сводом двери, Угге согнулся. Теперь он выпрямился и оглядел своего посетителя. «Чем могу служить?» – спросил он, как показалось Юджии, не без тайной иронии.

Юджии назвал свое имя. В хозяине лавки что-то мгновенно переменилось: он весь изнутри стал мягким, податливым, словно воск, готовым принять любую форму, любое обличье, какое потребуется для общения с новым человеком.

– Прошу Вас, господин Саакед, – Угге почтительным жестом пригласил гостя пройти на хозяйскую половину.

За дверью, из-за которой только что появился Блац, была небольшая проходная комнатка со старой добротной мебелью: массивным столом, того же вишнёвого цвета, что и шкафы в лавке, и стульями, обтянутыми холщовыми чехлами с мережкою. Еще один предмет обстановки, узенький диванчик на гнутых ножках, обитый пёстрым шелком, примостился у стены. Настоящих окон в комнате не было, свет проникал через два маленьких под потолком. Должно быть, это помещение первоначально не было комнатой, и стало таковой позднее, по воле хозяина или хозяйки.

Рука последней чувствовалась в убранстве. Она накинула на стулья чехлы, украсила стол плетёной из цветной соломки салфеткой, на которую поставила вазу с сухими цветами и заправленный светильник из обожженной глины, разрисованный виноградными листьями и гроздьями. На диванчике она разложила несколько маленьких подушечек, а на стены повесила коврики со сценами из жизни кочевников, Юджии встречал такие повсюду в Ро, их продавали на рынках и в лавках женщины в длинных цветастых платьях, с золотыми монетами в волосах и на шее – жёны и дочери степных пастухов.

– Что же вы стоите, господин доктор, садитесь! – хозяин пододвинул для гостя один из стульев и сам присел напротив, но всего на мгновение – тут же вновь вскочил и осведомился, завтракал ли Юджии, не желает ли он воды, вина или еще чего-нибудь.

Получив вежливый отказ, Угге успокоился, сел, склонил голову набок и из-под своих густых бровей стал выжидательно и с интересом глядеть на Саакеда. Юджии положил свои большие ладони на стол, сцепил пальцы в замок.

Он не чувствовал этого человека. Обычно Юджии начинал беседу с того, что мысленно проникал в самое естество тех, с кем говорил. Ощущение души, каким бы оно не было – дурным или хорошим, давало доктору из Утерехте уверенность, что он сможет понять своего собеседника. В Угге он  прочитал любопытство и еще некоторую неискренность. Душа же этого лавочника с внешностью разбойника пока оставалась для Юджии непонятной.

– Приношу извинения за столь ранний визит, – сказал он, – но в другое время я боялся не застать Вас, да и сам бываю очень занят…Так вот, о сути моего дела: когда я занимался врачеванием в Утерехте и до этого, в других городах, мне часто приходилось иметь дело с владельцами лавок, подобных Вашей. Я покупал у них травы или рекомендовал своим больным обращаться за нужными лекарствами. Насколько мне известно, Вы – единственный продавец снадобий и трав в городе?

Хозяин лавки засмеялся, показав тёмные необычно крепкие зубы:

– Увы! Я – единственный, кто держит лавку и платит налог в казну, но лекарства делаю и продаю далеко не я один. Любая старуха из Вашего квартала составит мне по этой части завидное соперничество, да и Вам, возможно. – Чувствуя, что сказал резкость, он поспешил смягчить свои слова. – Я шучу, конечно, господин Саакед, но, зная суеверный нрав народа и его привычку искать спасение в любом подручном средстве – даже в овечьем или птичьем помете, согласитесь, я имею основание так шутить.

–  Охотно верю вашим словам! – оживился его гость. – Но даже старухи из моего квартала иногда приходят к лекарям в надежде получить более сильное врачебное средство! И мне приходилось убеждаться в этом не раз. Как и в том, что далеко не всякая бабка так уж невежественна во врачевании. Но разговор сейчас не об этом. Мне бы хотелось наладить с Вами… – тут Юджии запнулся, подыскивая нужное слово.

– Дружественные отношения, выгодные нам обоим?

– Что ж, наверное, это можно назвать так.

– Господин Саакед, предложение Ваше лестное и заманчивое для меня, – многозначительно улыбаясь, произнес Блац. – Уверен, что нам многое откроется благодаря такому общению… но я так мало знаю о Вас! А о ваших методах лечения я, простите, не знаю вовсе ничего. Расскажите мне о себе, господин доктор, а то мои знания о Вас происходят из слухов, которые приносит с рынка моя жена. А слухи, надо сказать, бродят самые удивительные. Итак, господин Саакед, кто Вы и как оказались в Ро?

Юджии сложил руки на груди  и откинулся на спинку стула.

– В Ро я оказался, как Вы знаете, для того, чтобы открыть городскую лечебницу. Прежде я здесь никогда не был. Честно говоря, я собирался жить и работать в Утерехте, но Ваш город мне назвали в Ранг-Нагаре, работа здесь была  непременным условием существования лечебницы как таковой.

– И как продвигаются дела? – вопрос, хотя и был задан тоном сочувственным, особого доверия у Юджии не вызвал.

– Всё, что зависит от меня, делается и будет сделано, – убежденно произнес он, – что зависит не от меня – в этом я пока не уверен.

– Городское начальство?

Блац понимал его слишком хорошо. Юджии сделал вид, что подразумевал нечто иное, и рассмеялся, как бы над удачной шуткой:

– И это тоже! Пока мне многое наобещали, а там…

Опыт подсказывал ему, что в данном случае не стоит рассказывать о постигшем его разочаровании, и он сменил тему:

–  Вас интересует мое прошлое. Что ж, вкратце, вот оно: шесть лет я состоял в учениках у Халлена из Ранг-Нагара, ещё три года был его помощником…

На лице Блаца мелькнуло выражение удивления. О Халлене он был хорошо наслышан. Слова Юджии пробудили в нем два чувства – восхищения и недоверия.

– Затем двенадцать лет служил военным лекарем, участвовал в походах. Последние три с небольшим года жил в Утерехте. Лечил.  Вот и всё, наверное, – закончил свое жизнеописание Юджии.

– Действительно, коротко и по существу, – согласился Угге. – Мда! Итак, вы – ученик знаменитого Халлена! Невероятно! В нашей глуши! Что же не остались в столице? Я слышал, ученики великих людей – это особый, так сказать, клан… школа, и все, кто в ней состоит, держатся вместе, разве не так?

– Не совсем. Люди приходят и уходят, когда заканчивается время их ученичества. Да, мы старались не терять друг друга из вида – все те, кто учился у Халлена, но путь каждый выбирал сообразно своим желаниям. Если говорить обо мне, то у меня было несколько причин покинуть учителя. Я был молод… Хотелось большей самостоятельности, чего-то нового…

«А Вы самолюбивы, господин доктор!» – в это время с удовлетворением думал Угге. – «Вам хотелось большей самостоятельности? Знаем! От великих просто так не уходят. Рядом с Халленом ты был неприметным, непризнанным, одним из многих – вот оно, объяснение  твоей прыти».

– У меня большой опыт лечения ран, переломов, удаления опухолей – внутренних и наружных, а так, вообще, приходилось иметь дело с болезнями всякого рода – от головной боли до подагры, не считая повивального дела.

Последние слова Юджии переменили ход мыслей Блаца.

– А как Вы относитесь к кровопусканию? Я слышал, в столице это очень распространенное  средство, – осторожно спросил хозяин лавки. Сам он частенько отворял кровь и теперь хотел услышать слова одобрения в адрес своей методы.

– Не злоупотребляю и другим не советую, – отрезал Юджии, ломая хрупкий мостик взаимопонимания.

Дальше продолжалось в том же духе: всё, что было близко Угге, что он считал незыблемым и священным, что приносило ему доход и уважение в городе – всё это пришлый доктор называл косным и шарлатанским. Использовать ричун-траву в микстурах от кашля? – Ну что вы, ведь она дает осложнение на поджелудочную железу! Прикладывать сырое рубленое мясо к нарывам – дикость, достойная какого-нибудь ведуна в стойбище кочевников! Окуривания против оспы и тифа? От них один смрад и никакой пользы. К концу разговора в Ро не осталось человека, более нерасположенного к Юджии и его методам, чем Угге Блац. Но хозяин лавки был вежливым собеседником: он заверил Саакеда в своем почтении и пообещал всячески содействовать тому в работе.

Распрощавшись с Юджии, Угге велел сыну впредь все, что ни попросит приезжий доктор, продавать по двойной цене, а жене сказал: «Это человек из породы неугодных. Такие умны, упрямы и опасны – даже в провинции. Неудивительно, что он не задержался в столице! Будь я на месте Халлена, я бы точно не оставил такого подле себя! Хорошо, что мы не пригласили его на ужин».

Невеста

Свадьба в Ро – это когда улица запружена народом, над головами вьются жёлтые и красные ленты,  комнаты в доме и двор устланы коврами и пахнет жареной бараниной с луком. Визжат надрывно дудки, рокочут кайты, трескучим звоном рассыпаются бубны. Прихотливый перестук барабанов, под который до одури пляшут нанятые танцовщицы, напоминает перепалку на базарной площади…

Свадьбу следовало бы назвать Днём Невесты. Все хотят на неё посмотреть: хороша ли, богато ли одета? Ей кланяются многочисленные родственники, преподносят подарки, поздравляют. Подруги заискивают, жених и его семья почтительны, как никогда после. Мир начинает вертеться вокруг девушки, а у неё, бедняжки, кружится голова от жары, бесконечных здравиц и ещё чуть-чуть от тщеславия.

Лоб невесты давит расшитая бисером или жемчугом шапка, доставшаяся ещё от прабабки, руки едва поднимаются под тяжестью многослойных одежд и браслетов. Она сидит на подушках, словно дорогая кукла, на которую из-за её красоты и хрупкости можно лишь любоваться; лицо её выбелено так, что превратилось в маску идола, улыбающегося безжизненно всем и никому. Решительно, новобрачная достойна восхищения!


Ещё в стойбище мать позвала ведунью по имени Игла, чтобы та погадала Лаилин о её замужестве. Игла пришла в шатёр с красным узелком в руках. Сначала она довольно долго разговаривала с матерью, бабкой и тётками, перебирая все сплетни, какие только слышала, а слышала она при своем ремесле немало, потом попросила золотую тиреру. Мать дала. Гадалка сунула ее в свой красный узелок и объявила, что можно начинать обряд.

Женщины сели в круг, младшую сестру Лаилин, Тингамат, посадили снаружи у входа, чтобы в шатер не зашёл чужой. Игла развернула свой узелок, он оказался платком с бирюзовыми узорами по краям. Ведунья разложила на нем всё содержимое: несколько птичьих косточек и одну баранью лопатку, глиняную коробочку с застывшим жиром и небольшой кроваво-красный камешек. Золотой тиреры, данной матерью, среди вещиц не было!

В гадании Игла была сосредоточенна и последовательна: сперва она подбрасывала мелкие птичьи кости и по тому, как они ложились на платок, определяла, каков будущий муж. После этого, нагревая над огнем баранью лопатку, по трещинам делала выводы о жизни Лаилин. Из гадания на костях выходило, что муж у Лаилин будет богатый и важный чужеземец и скоро он станет еще богаче. Он будет жить отсюда недалеко, но потом Лаилин ждёт переезд в другое место.

«Наверное, он разбогатеет и построит новый дом», – предположила бабка. Тётки закивали. Это казалось правдоподобным, в степи было обычным сначала жить в шатре со свекровью, год спустя, с рождением детей, муж должен был поставить для жены отдельный шатёр.

«У вас первый ребёнок будет мальчик, а потом ещё родятся дети», – предсказала гадалка. «Мальчик – это хорошо!» – снова закивали мать, бабка и тётки. Это значило, что в глазах мужа Лаилин не опозорит свой род. Первенец-сын приносил матери почёт, но главное, делал ее по-настоящему частью мужниной семьи.

Игла попросила дать ей железную чашку, наполненную чистой водой. На дно чашки она положила красный камень и стала растапливать над огнем жир из своей коробочки. Как только он стал мягким, ведунья вылила примерно глоток в воду. В холодной воде жир быстро застыл, и Игла принялась внимательно разглядывать жёлтые бляшки и капли на поверхности чаши.

– Вот что я скажу тебе, – изрекла она веско, – тебе нужно выходить замуж не позднее следующего новолунья, если хочешь, чтобы тебя окружали богатство и любовь.

– Что же делать? Отец назначил свадьбу в десятый день новой луны! – испугалась мать.

Гадалка задумалась.

– Люди вы хорошие, попробую помочь вам. Приведите мне ягненка, того, что принесла месяц назад овца с тёмным пятнышком на морде, я отдам его кровь духам, и мы посмотрим тогда, может, всё обойдется.

Мать, бабка и тётки были согласны. Не радовались только Лаилин и Тингамат. Первая – потому, что замуж выходить не хотела и в тайне надеялась, что дурные предсказания помогут расстроить свадьбу. Вторая – потому, что маленький ягненок был её любимцем. Тингамат проплакала весь вечер и еще день ни с кем не разговаривала, так убивалась по несчастному ягненку.

Игла, совершив жертвоприношение, сообщила, что духи смилостивились, и что свадьбу можно сыграть в намеченное время. Мать, довольная, что так хорошо всё вышло, в знак благодарности велела Лаилин отнести ведунье ещё подарки: новый платок, который привез ей один из сыновей, ездивший на запад торговать в Душане, дешёвые бусы и браслет – тоже с душанских базаров.

От подарков Игла еще больше подобрела. Помешивая в горшке суп из жертвенного ягненка, она неожиданно призналась девушке:

– Я ведь тебе только половину сказала. В чашке я видела, что вокруг тебя будет много мужчин.  Хочешь знать, да?

Лаилин хотела.

– Я скажу. Тебе скажу, потому что твоя мать – хорошая и добрая женщина, и ты – очень уважительная… У тебя будет мужчина – чужеземец, богатый, знатный, большой человек. Он много тебе сделает. Очень любить будет. Но это не твой теперешний жених. Тот, который тебе будет мужем, тоже богатый, но незнатный, ты его любить будешь мало. У тебя рядом будет ещё один – странный человек, как будто из воинов, а может, и нет. Он про тебя знает, но встретитесь вы не скоро.

– А мой муж к тому времени, что, умрёт? – испуганно, но с надеждой спросила Лаилин.

– Не знаю, –  покачала головой Игла. – Я его только живым около тебя видела. Но все когда-нибудь умирают, – философски добавила она.

– Но, если будут ещё другие, может, за первого не выходить?

– Обязательно нужно выходить, – настаивала ведунья. – Так решили духи, не я. И те, другие, придут вслед за первым, когда ты родишь ему ребёнка. Ступай к матери, скажи ей, что Игла век ее подарков не сносит, – закончила она свои предсказания и снова занялась кипевшим на огне супом.


Сердце Лаилин билось часто-часто. Она едва сдерживалась, чтобы не вскочить на ноги, ей казалось, что свадебные носилки движутся по улице к храму бесконечно долго.

Невесту привезли в город незадолго перед церемонией, все это время она провела в доме родственников,  на женской половине, в комнате с окнами, выходящими во внутренний двор. Лишенная простора и привычной свободы, Лаилин почувствовала сначала, что у нее кружится голова, потом, что ей тяжело дышать… Страх овладел ею. Она боялась свадьбы, боялась своего жениха, которого и видела всего раза два, боялась  того, что кто-нибудь заметит её волнение.

Перед церемонией мать пришла к ней и выслала прочь служанок, одевавших девушку. «Сядь, я поправлю твои волосы», – приказала она. Лаилин послушно села. Прическа её была уже уложена, ни одного локона не выбилось из туго заплетенных кос,  закрепленных высоко на затылке шпильками с жемчужными головками. Нужен предлог для какого-то разговора, поняла Лаилин.

– Когда вы останетесь одни, делай всё, как захочет твой муж, – стала учить её мать.  – Даже если тебе не понравится, помни, ты обязана доставлять удовольствие своему господину. Но не стони громко и не вздыхай слишком шумно, особенно в первое время, иначе он решит, что ты порочна. Если крови  не будет, ты помнишь, что надо делать?

– Да. Мне что-нибудь говорить, когда всё это случится? – спросила Лаилин.

Мать, кажется, немного удивилась вопросу.

– В первый раз можешь молчать, а дальше нужные слова сами придут.


Лаилин, сидя на богато украшенных носилках, в просвет между парчовых занавесок видела улицу, людей в нарядных одеждах, сопровождающих её и совсем ей незнакомых. Но вот бесконечное путешествие завершилось,  слуги опустили носилки у ступеней храма. Ей подали руку, и она шагнула на землю.

Сам обряд занял не много времени. Девушка плохо понимала чуждый обычаям  её племени ритуал. Но так требовала вера её будущего мужа, и она безропотно всё приняла. Лаилин запомнились очень красивые мраморные мозаичные полы; запомнились потому, что смотрела она по преимуществу в пол, лишь изредка бросая быстрые испуганные взгляды то на отца с матерью, которые стояли по левую руку от нее, то на жреца прямо перед собой. На жениха она не смотрела.

Когда всё закончилось, и они вышли,  солнце ударило в глаза Лаилин так, что она, спускаясь вниз по ступеням, зажмурилась и споткнулась. Храмовая нищенка, примкнувшая к  толпе, сведущая во всех приметах, неодобрительно покачала головой: «Плохой знак. Не будет молодая верна мужу, оступится».

Страна лягушек

Корабль пиратов вошел в бухту в предрассветной темноте. Для обитателей трюма утро началось с громкого крика: «Ато! Ато!»  Пленники за время  своего пребывания хорошо выучили это слово, оно означало «выходите». Поднимались из трюма по одному, первым полез Рекша, вторым - Сюрикен. Когда он поднялся наверх, его подхватили, заломили руки за спину, вынудив опуститься на колени. Кто-то, раздирая челюсти, запихал в рот кляп – толстую деревянную чурку. Рукав куртки – она была кожаной, хоть и старой, но прочной – на левом плече разрезали ножом, рубаху на этом месте разорвали руками. К Сюрикену приблизился человек с железным прутом в руке. Конец прута горел бело-огненным.  Прут прижали к плечу караванщика.

Каждому из пятнадцати пленников на левое плечо поставили клеймо – подкову, словно разрубленную продольной чертой, букву «с», первую букву слова «скамраш» – виновный. Акирхат не пережил этого, сердце старика остановилось прежде, чем раскаленный прут коснулся его плеча. Пираты выбросили тело в море.

На восходе корабль причалил к пристаням Утерехте. По доскам на палубу легкой и злой рысью взбежали десять копейщиков в синих плащах городской стражи и выстроились вдоль обоих бортов. Последним поднялся десятский. Он стал на носу и крикнул, обращаясь к пленникам: «Слушайте, вы, падаль! Все вы достойны смерти, но, по милостивым законам Утерехте, ваша казнь заменена пожизненной трудовой повинностью. Это значит, что вы всю жизнь будете искупать преступления, совершенные вами в других землях. Вы будете работать в рудниках, каменоломнях, на строительстве или гребцами на вёсельных кораблях. За ослушание – смерть, за побег – смерть. За убийство или воровство вам сначала вырвут ноздри, а потом отрубят руки и ноги. Запомните мои слова хорошенько! А теперь встать по двое и марш на берег! Дорогой не разговаривать!»

Подталкиваемые копьями стражи, пленники пиратского корабля стали покидать свою плавучую тюрьму. Их путь лежал по тихому городу, по его узким и грязным портовым улочкам  с домами, похожими на мелкие, кривые зубы, и закончился у высокого забора, на воротах которого было написано черной смолою: «Исправительный дом», а чуть ниже помельче: «Свидания с заключенными запрещены». Ворота лязгнули дважды: первый раз, когда их отпирали, второй, когда захлопнули за последними в колонне.

А утро уже входило в Утерехте. Солнце поднималось над холмом, и новый день, шлепая босыми ногами разносчиков рыбы, нёсся из порта в город по единственной широкой Приморской улице. Продавцы лоточного товара собирали свои короба – ещё немного, и улицы огласятся их неистовыми криками. Совсем скоро пройдет по городу славная рать водовозов, затем распахнутся двери лавок. Над домами булочников уже давно курился сладкий дымок, но в харчевнях все ещё спали, и тому, кто вздумал бы побаловать себя ранним завтраком, пришлось бы ограничиться горячими лепёшками или хлебцами за несколько бенгиле. В питейных и весёлых домах служанки мыли полы, хозяева подсчитывали выручку. Тяжелый ночной дух вина, еды и благовоний медленно покидал комнаты.


В исправительном доме новым заключенным брили головы, чтобы вывести насекомых. Каждому велели взять по два ведра воды, и повели в тюремные бани. В банях охрана  стала шеренгой у стен.

– Они, что, так и будут на нас глядеть? – ворчливо пробормотал Рекша,  не торопясь стягивать с себя штаны и рубаху.

Но остальные только испуганно косились на него и поспешно раздевались. Рекша вздохнул и тоже разделся.

Все старое сожгли во дворе, взамен выдали одежду чистую: грубые, как паруса, куртки, рубахи и штаны с вшитыми поясами. Обуви же не дали никакой. Перед тем, как разрешили одеться, пришли какие-то, тоже, видно, из тюремщиков, заставили показать зубы, язык, поднять руки  – проверяли, нет ли на теле следов чумы, проказы, лишайных струпьев или признаков  иных болезней.

Никто из новых заключённых исправительного дома не знал, что все они служили платой чужеземных корабельщиков за вход в порт – без досмотра, без пошлин. Корабль, перевозящий преступников, свободно проходил в гавань, а после кормчий передавал весь неучтённый груз по назначению. Вместе с грузом в то утро были переданы и два письма Арсидия.


Сюрикен знал по имени только Рекшу, Акирхата, Барсилая да еще Толле Башмачника. Остальным он дал клички, вроде: Борода, Сухарь, Носатый или Чужеземец. Одного из своих собратьев по несчастью караванщик мысленно звал Книгочеем. Это был тихий человек средних лет, подслеповатый, сутулый – таким место в книжных лавках среди писчих, учетчиков или копиистов, а никак не в исправительном доме. Вероятно, Книгочей про себя думал то же самое, потому что подошел к главному в карауле, низко поклонился ему и очень вежливо попросил отвести его к начальнику исправительного дома. Стражник от такой наглости сначала опешил, потом рявкнул: «Молчать, собака!». Но «собака» только вжал голову в плечи, наклонился еще ниже и тем же ровным, негромким голосом повторил свою просьбу. Лицо у стражника стало такое, что, казалось, он сейчас готов выхватить меч и единым ударом перерубить склоненную худую выю Книгочея. Вместо этого начальник караула приказал одному из своих солдат выполнить просьбу преступника. Книгочей с гордой осанкою стоика под конвоем отправился добиваться для себя справедливости.

– Слышь, – тронул Сюрикена за рукав Рекша, – этот грамотный, своего, может быть, и добьется. Нам бы тогда не прозевать…

Сюрикен кивнул, у него тоже затеплилась надежда, что роковую ошибку, виной которой были морские разбойники, ещё можно исправить.

Узнать, куда увели Книгочея, Сюрикену, Рекше и прочим довелось тут же. Когда их вывели во двор, они увидели, что у бревен, напоминавших коновязь, стоит на коленях человек. Это был Книгочей. Его, привязанного, бичами хлестали двое надсмотрщиков. Рядом с их мускулистыми, дышащими ядреным здоровьем телами окровавленная, вздрагивающая спина  жертвы была жалкой.

Книгочей не кричал. Он схватывал ртом воздух, когда бич летящей змеей впечатывался в его тело, получался вздох-всхлип, страшный, потому что со стороны казалось, это лопаются легкие Книгочея.

Смотреть заставили до конца экзекуции, потом повели вниз, в подвал под главным зданием. В подземелье они увидели вместительные, но почти пустые каменные клети, отгороженные от освещенного факелами коридора прочной решёткой из железных прутьев. Наверху, под сводом из огромных деревянных балок играли тонкие лучики света, просочившиеся сквозь зарешеченные воздушные оконца.

В клетке, в которую поместили бывших пленников пиратского корабля, имелся обитатель. При приближении людей ворох тряпья раскрылся, и оттуда показалась кудлатая голова с лохматой бородёнкой. Голова недовольно поглядела на источник шума и спросила охрипшим голосом: «Новенькие? Откуда?» В ответ посыпались названия с дюжины приморских поселений. Старожил подземелий цокал языком и приговаривал: «Эк угораздило» или: «Таких-то мест и на картах нету». Он выпростал из-под тряпок тонкие козлиные ноги и сел на пятки, как сказитель перед слушателями.

– Значит так, – начал свое повествование узник-сказитель. – Порядки тут суровые, но справедливые: за дело  подлое бьют, но страже никого своих не выдают. Старшие у нас спокойные, зря зубы крошить не будут. С тюремщиками договориться можно – ну про гостинцы с воли или там ещё про что, но снюхиваться не советую, себе дороже выйдет. Кстати, там и вон там не садитесь, – рассказчик махнул рукой, отмечая пространство у стен и в центре, – там уже занято, хозяева придут с работы,– усталые, злые, – неприятности сделать могут. Девушек среди вас нет? – как бы мимоходом осведомился он, понижая голос.

Смысл этого вопроса Сюрикен понял не сразу. А обитатель исправительного дома продолжал рассказывать правила: «Побудка ранняя, зато завтрак приносят чуть ли не к тебе в рот. Только тут тонкость есть: кто новенький, встает в конец очереди…»

– А часто кормят? – спросил тот, которого Сюрикен прозвал Бородой.

– Утром и вечером. Но иногда, по праздникам, и в третий раз могут накормить.

– А работа какая?

– Всякая. Но больше в порту или на строительстве дорог. Потом вас ещё разделят. Здесь останутся те, кто будут работать в городе, остальных отправят на смену в другие места – кого в каменоломни, кого – на поля.

– А ты чего ж не на работах? – с издёвкой поинтересовался Борода.

Кудлатый осклабился:

– Болею. Спину надорвал, – и хитро подмигнул остальным.

Пока местный житель отвечал на вопросы, Сюрикен шепнул Рекше: «Гляди, полы земляные – уйти можно».  Рекша ответил ему понимающим взглядом.

В скорости пришли надсмотрщики, приволокли тело Книгочея. Он был в забытьи, стонал, всё пытался перевернуться с живота на спину, но переворачиваться было нельзя, спина его походила собой  на кровавое лоскутное одеяло. В бочке нашлась вода, и плавал черный грязный ковшик на цепочке. Раны кое-как промыли.

– Кто-нибудь, отлейте ему на спину, чтобы зараза не пристала, – посоветовал кудлатый.

Видя, что никто не решается, он закряхтел, встал с неохотою, но сделал все как надо.


Вечером пригнали с работ других обитателей исправительного дома. Сюрикен сидел рядом с Книгочеем. Тому не делалось лучше. Караванщик мочил в воде тряпицу и выжимал страдальцу в сухой воспаленный рот. Кудлатый Сокке доверительно шепнул, что у старшого есть лекарство. Сюрикен встал и пошел, перешагивая через лежащих, туда, где был старшой. «Эй, рехнулся?» – удивленно крикнул ему в след Рекша.

То, что Кафета  – старшой, было понятно и без слов. Его огромная, выше всех, фигура внушала страх при одном своем приближении. Впечатление усиливалось от физиономии гиганта: крупная голова, низкий лоб, широкие ноздри, темная кожа, на щеках, подбородке и шее покрытая иссиня-чёрной щетиной. Кафета сидел и о чем-то разговаривал со своими приятелями, а может, прислужниками. Он не оборачивался к Сюрикену, пока в разговоре не возникла пауза. Тогда Старшой соизволил повернуться к караванщику лицом.

–Ты  Кафета? – спросил его караванщик.

– Я, – предводитель тюремного братства смотрел на него, как на муху.

– Одному из наших плохо. Его высекли сильно…

– И что? Всех секут! – оборвал Старшой.

– Он совсем плохой, рану помазать нужно… Лекарство дай…

Кафета засмеялся:

– Вот молодежь пошла,  дай да подай им! Словно к девке пришел: дай!

Его дружки – прихлебатели захихикали.

– Просить, что ли, не знаешь как? Хоть  бы из уважения к старику «пожалуйста» сказал!

Сюрикен молчал, а Кафета, перестав веселить окружение, спросил строго:

– Друг твой помирает?

– Нет, я его не знаю.

–Чего ж пришел?

– Лекарство дай…

Вокруг наступила тишина. Все с интересом прислушивались к разговору.

– Ну что ж, купи, даром я не отдаю, – глаза Старшого смотрели холодно и насмешливо.

– У меня нет денег.

– Так займи или попроси с воли, – ухмыльнулся один из дружков Кафеты.

– У меня здесь никого нет. Я сам из Ро.

–Тогда извини, мой юный друг, – с торжеством под общий хохот произнес Старшой, – тебе придется удалиться.

–Что, не понял? Проваливай! – крикнули Сюрикену, но караванщик не уходил.

–У меня нет денег…

– Это мы уже слышали!

– …есть оберег – хороший, сильный, от знающего человека достался.

Сюрикен врал, но, может, Барсилай не рассердится, что он так распоряжается его подарком? К тому же, кормщик ничего не сказал о магических свойствах монеты с дыркой, вдруг она, и правда, волшебная?

–Дай сюда, – Кафета лениво протянул ручищу.

Едва увидев барсилаев подарок, он встревожился:

– Где взял?

– Говорю, знающий человек дал.

– Имя?!

– Барсилай, кормщик.

Глаза Кафеты, горевшие огнем в это мгновение, погасли. Он достал из-за пазухи маленькую коробочку и передал ее караванщику.

– Расходуй в меру. Остаток мне принесешь.

– Спасибо, – поблагодарил Сюрикен, но Кафета равнодушно отвернулся, демонстрируя высокомерное презрение.


В первые дни пребывания в исправительном доме Сюрикен учился делать две вещи: ходить мелкой, семенящей походкой, –  как девушка, которая несёт на голове кувшин с водой, – чтобы не мешали кандалы, и укладывать камни мостовой, поскольку почти всех новоприбывших определили к этой работе.

Его товарищ, Рекша, оказался любознательным человеком. Как и другие, Рекша звал Сюрикена Кочевником, и часто расспрашивал о жизни в степи, обычаях, и прочих вещах, которые были известны караванщику по рассказам матери да еще по кратким визитам в стойбища, когда какой-нибудь купец нанимал его, чтобы отвезти товары. Но Сюрикен не стал разрушать этих мнений о себе. В нем неожиданно проснулось чувство принадлежности к своему народу: народу, которого он почти не знал, и который не знал его.

– Как у вас называется это место – Утерехте? – спрашивал его Рекша.

– Чиа Нангута, – морща лоб и припоминая язык предков, отвечал Сюрикен.

– Это как-нибудь переводится?

– Страна лягушек. Нангут значит «лягушка».

– Почему – лягушек?

– Есть такое предание. Когда-то, в начале времен, бог Шетха позвал всех живых тварей и разделил между ними  моря, землю и небо. Первыми пришли к нему самые умные и быстрые – лошади, и он отдал им землю в центре мира – степи и луга. Потом к нему пришли другие звери, и он отдал им то, что еще осталось на земле – пески, горы и леса. Потом пришли рыбы и получили моря и реки. Птицы, очень гордые и очень глупые, пришли еще позже. «Мы не хотим жить ни на суше, ни в воде», – сказали они, – «Мы выше всех по происхождению и не унизимся до соседства с другими!». «Хорошо»,  – сказал Шетха, – «Тогда и живите так высоко, как никто другой – в небе. А чтоб вы не умерли там с голоду, я сотворю мух и жуков вам в пищу». Так он и сделал.

– Ну а лягушка?

– Лягушка пришла последней. Но на земле, в воздухе и в воде уже не было для нее места. Лягушка стала плакать.  «Пусть это будет на краю света, пусть я буду стоять одной лапой на земле, а другой в воде, но только чтоб и у меня было в твоем царстве место!» – попросила она. И тогда Шетха создал на краю света за морем  эту землю и отдал ее лягушке.

– Разве лягушки живут у моря? Они в болотах живут, – заметил Рекша.

– Дальше к востоку есть озера, там лягушки водятся, квакают так, что за тысячу шагов слышно, – вмешался в разговор одни из старожилов.


Сюрикену было известно ещё одно значение слова «нангут», о котором он не сказал мечнику. Лягушками в степи презрительно называли всех жителей побережья – за большие глаза, за то, что жили одной ногой  на берегу, а другой   в своих лодках, за шумный и болтливый нрав и язык, похожий на кваканье.  Раньше, в детстве, он часто слышал это слово, брошенное, как камень, в спину. Двоюродные братья и сестры, когда их родители брали с собой, приезжая на торжище и останавливаясь у Сюрикена в доме, дразнили его. Дразнили из-за отца, и потому, что они жили в доме, а не в шатре. Жили по укладу нангутов.

Сюрикен обидное слово не прощал и дрался. Потом все как-то прекратилось само собой. И он, и его обидчики выросли, отца не стало, а слово забылось.

Нангуты в Утерехте были жестокими и злыми. Заключенных из исправительного дома они ненавидели люто. Стоило отряду появится на улице, как начинался свист, улюлюканье, мальчишки кидали камни, взрослые плевали и проклинали в след. Охране приходилось не столько стеречь своих подопечных, сколько защищать их от злобы прохожих.

– Что мы им сделали? – возмущался Рекша. – Держат за рабов, ещё и перебить готовы!

В тот день они разгружали корабль в порту.

– Для них ты не человек, – объяснил Сокке, который начал ходить на работу вместе со всеми, – ты скамраш. У тебя нет даже имени.

– Есть у меня имя! А если тот сопляк, который швырнул в меня палку, попадется мне на обратном пути, я ему эту палку верну, чуть по ниже спины постараюсь, – злился Рекша.

– Дурак, они же нас тогда камнями побьют, – фыркнул Сокке. – Забирай мешок и молчи!


После мази Книгочей стал поправляться, и Сюрикен вернул Кафете его коробочку. Тот, словно ждал этого, похлопал ладонью по земляному полу, разрешая сесть с собой рядом. Сюрикен сел. Кафета заговорил тихо и буднично, как за домашним столом:

– Говорят вы на прогулку собрались? Не делайте этого в городе. Здесь вам будет некуда податься,  – разве только вы превратитесь в мышей или муравьев! – в человеческом теле вас убьют или выдадут страже. Никто в городе не поможет беглому. Если хотите освободиться, дождитесь, когда вас отправят на работы за город. Припрячете железо, чтобы снять цепи, а потом идите к озерам. Там есть заброшенное святилище Бицехам – место безлюдное, тихое, поживете там немного, пока пыль уляжется, и возвращайтесь по домам.

– Так просто? – усомнился караванщик. – Почему тогда ты сам до сих пор здесь?

– Потому, что если убегу я, завтра на моё место посадят моего отца, брата или сына. Таков закон, ты разве не знаешь? В кандалы могут заковать даже малого ребенка – закону всё равно. А до твоей родни ему не дотянуться. У тебя родичи есть?

– Мать. Одна осталась…

Они на какое-то время замолчали. Вдруг Кафета спросил, круто меняя предмет разговора:

– Как он умер?

– Кто? – не понял Сюрикен.

– Человек, который дал тебе это, – старшой на мгновение раскрыл ладонь, и караванщик увидел барсилаев подарок. – Ведь он умер?

– Да. Утонул. Мы плыли на корабле, и он бросился с корабля, никто не видел, как. А ты знал его?

– Может быть, – уклончиво ответил Кафета. – Почему он отдал его тебе? – вновь спросил он про загадочный предмет.

– Просто отдал. Подарил.

– Он что-нибудь особенное говорил? Говорил, что это значит? – допытывался Старшой.

– Нет. Сказал только, что людям, у которых есть такие же, можно доверять. А что это за штука?

– Не важно. Ты сказал – оберег. Значит, оберег. Хорошая плата за здоровье человека, которого ты не знаешь, – съязвил Кафета.


Из дневника Маны


И все-таки, несмотря на то, что нас многие сторонятся, больные к господину Юджии приходят! Сначала даже зайти боялись, зато теперь, когда он вылечил несколько, как думали, тяжелых болезней, к нему выстраивается очередь. Бедняки стремятся попасть в нашу лечебницу. Увы, не всем мы можем помочь. Недавно господина Юджии позвали к умирающему. Вернулся он в плохом настроении: говорил, что, если бы к нему обратились раньше, больного можно было бы спасти. У того человека нагноение зашло слишком далеко, и вся кровь сделалась отравленной, он был обречен на страшную смерть в страданиях.

Есть и такие, что не принимают лекарств, которые даёт им господин Юджии, и тем самым запускают свои болезни. А вчера пришла женщина с маленьким ребенком. Господин Юджии осмотрел малыша, но ничего, кроме сильной худобы не нашел. Женщина же стала упрашивать, чтобы он оставил ее ребенка в лечебнице. В конце концов, выяснилось, что в семье девять детей и все они живут впроголодь. «Я слышала, вы больных кормите, пусть маленький у вас побудет, а то ведь помрет он у нас, весной завсегда детей хороним», – объяснила женщина. Господин Юджии дал ей немного денег, но с тем, чтобы она молчала. Ой, боюсь, она проболтается, и у нас отбою не будет от нищих и нуждающихся. Берджик мы тоже ничего не сказали…

Горнило года

Змея в шкатулке

В прах судьбою растёртые видятся мне,

Под землёй распростёртые видятся мне.

Сколько я ни вперяюсь во мрак запредельный:

Только мёртвые, мёртвые видятся мне…


Омар Хайям


Из дневника Маны


Сегодня мы поссорились с Берджик. Точнее, это она меня выбранила. Последнее время у нее плохое настроение. У меня тоже. Это все из-за наших бедствий. Денег очень мало, к господину Юджии ходят бедняки, которые платить за лечение не могут и нуждаются в еде и лекарствах. Богатые люди к нам не ходят: их лечит Угге Блац. В его лавке травы и снадобья стоят очень дорого, мы покупаем там всё реже и реже. Господин Юджии нашел знакомого кормщика, который часто бывает в Утерехте и привозит нам необходимое. Теперь почти всё время я либо собираю травы за городом, либо щиплю тряпьё на корпию и бинты. Я стараюсь больше помогать господину Юджии и не успеваю делать всё, что мне велит Берджик. А она за то сильно обижается на нас. Если бы не господин Юджии, я бы ушла из дому и, наверное, вернулась в Утерехте.

Но я хотела написать не об этом. Вчера я узнала удивительную вещь: раны, особенно гнойные, можно исцелять при помощи мушиных яиц! Это необыкновенно! Самые мерзкие и гадкие существа, которые сейчас, летом, нам житья не дают, способны творить чудеса. Оказывается, попав в рану, личинки начинают поедать гной и отмершую ткань, оставляя это место чистым и готовым к заживлению. Правда, не все мухи годны для лечения, а только мясные. Господин Юджии взял кусок сырой коровьей печени и оставил его на окне. Мухи слетелись мигом. После того, как они славно пообедали за его здоровье, на куске мяса остались их яйца. Господин Юджии очень бережно их собрал на лопаточку и перенес на рану одного из наших больных, а я сделала повязку. Сегодня, меняя её, я увидела, что рана очистилась! Господин Юджии рассказал, что так он лечил, когда был на войне.

Пусть-ка теперь господин Угге за нами угонится!


Лаилин судорожно всхлипывала: слёзы ненависти душили её. Супруг, который был невыразимо отвратителен, свекровь, которая посмела, посмела! – сказать ей в присутствии слуг и своих морщинистых приживалок, что сегодня она была холодна с её сыном, –  о, как она их ненавидит! Ненавидит наушничество, царящее в доме, ледяной тон, ледяные глаза, глядящие сквозь тебя, когда пытаешься заговорить… Она хорошо помнит тот взгляд, брошенный на неё, словно на досаждающее насекомое! Служанки удостаиваются большего!…

Когда иссякли слёзы, Лаилин предалась мрачным размышлениям. В ней пробудилась жажда мести. Бесконечно долго она вертела в руках свой амулет – нефритовую змейку, свернувшуюся плотным кольцом, –  да, она отомстит, она будет терпелива, как змея, и столь же безжалостна. Муж хочет наследника – это единственный шанс для нее, и она его не упустит.  Не стоит волноваться: ведунья предсказала, что у неё родится мальчик…

Лаилин вернула змейку на место, в шкатулку с драгоценностями. Необходимо быть очень осторожной: полутора месяцев супружества ей хватило, чтобы понять, что любое слово, произнесенное в этих стенах, скоро становится известно Старухе –  так Лаилин мысленно называла свекровь. Но и у слуг есть свои слабости и тайны, которыми можно воспользоваться. Случай послал ей удачу: молодую служанку по имени Пиа. Пиа была в меру смазлива и сверх меры самолюбива, она не жаловала Старуху и позволила себя приручить. Понемногу Лаилин узнала все домашние сплетни и скоро сделалась хорошо осведомленной на предмет того, кто из слуг состоит в любовных связях, кто потихоньку злословит о хозяевах, что сегодня сказала старая госпожа и так далее…

Она стремилась завоевать мужа. Для этого требовалось устранить всякое влияние свекрови. Лаилин начала с того, что с помощью Пиа, осторожно, чтобы не нарушить равновесия, вникла во все хозяйственные дела. Она стала тщательно готовиться к приходу мужа, заботилась о себе, словно была не женой, а наложницей. Когда муж приходил на ее половину, Лаилин делала всё, что могло привязать его к ней.

В ней открылась набожность. Каждые два-три дня она ходила в храм, тот самый, с мозаичными полами, где их сочетали браком. Свекрови объяснила, что хочет принести жертвоприношения, дабы приблизить появление наследника. Такое рвение было воспринято положительно, и Лаилин не только позволили совершать прогулки по городу, но, и стали давать немного денег, чтобы она смогла осуществить свои богоугодные мысли. Она оказалась экономной хозяйкой: жрецы получали от нее едва ли половину того, что предназначалось на алтарь жертвоприношения. Остальное получали хозяева лавок, мимо которых лежал путь Лаилин. Трудно сказать, куда она стремилась больше: в храм или в торговые ряды. Возможно, что обделенные ею небожители затаили на Лаилин обиду, потому что, вопреки всем молениям, новая жизнь никак не могла зародиться в её лоне.

Зато менялся её облик, из степной девчонки Лаилин, при участии умелых рук Пиа, постепенно превращалась в провинциальную городскую красавицу. Она белила свою загорелую кожу, чтобы придать ей оттенок утонченности, обводила глаза краской, рисовала на скулах цветы и узоры. Пестрые наряды, платки и штаны ушли в прошлое вместе с её девичеством. Лаилин велела пошить из дорогих тканей, подаренных ей на свадьбу, химатэ и многослойные платья, струящиеся при ходьбе, словно водопад цветочных лепестков. Из прошлых пристрастий она сохранила любовь к драгоценностям: на руках её по-прежнему позванивала дюжина тонких золотых браслетов, а в ушах и на шее красовались массивные серьги и ожерелья, которые она надевала после того, как приносила жертву в храме, –  выходить из дома, увешанная золотом, на глазах у свекрови Лаилин не решалась.

Неудивительно, что на неё оглядывались мужчины, когда она в сопровождении Пиа совершала свои паломничества.  Однажды на улице им встретился солдат – необыкновенно рыжий, светло-рыжий, ясноглазый молодой человек. Лаилин  остановилась, чтобы купить у лоточника тесьму. Солдат тоже остановился на противоположной стороне улицы, словно ожидая кого-то.  «Тот человек на вас смотрит!» –  шепнула Пиа. «Ну и что», –  подумала Лаилин, но, конечно же, незаметно искоса поглядела в ту сторону. «Не оборачивайтесь, лучше давайте пройдемся к морю. Там продают красивые раковины и не так жарко!» –  предложила Пиа. Они отправились на набережную, но солдат следом не пошел, и женщины были разочарованы.

От моря веяло прохладой. На просторной набережной было много народу, особенно простолюдинов, которые сновали между лотков торговцев, как снует стая сельди в поисках корма – торопливо и жадно. Лаилин и Пиа обошли все ряды с раковинами, кораллами и украшениями из них, подивились на сушеных морских коньков, звезд и ежей, от которых пахло острым и противным, потолкались вместе со всеми около чужеземных торговцев, прямо на улице предлагавших свои товары – ткани, гребни, зеркала, посуду и бусы из стекла.

Они уже шли в обратную сторону, как вдруг служанка шепотом воскликнула: «Да ведь это тот рыжий!.. Он вам улыбается. Смотрите!» И дернула подбородком, головой указывая, куда именно нужно смотреть. Действительно, это был тот самый солдат, что повстречался им давеча. Он стоял, прислонившись к каким-то бочкам и, улыбаясь, глядел на них с Пиа. «С чего ты взяла, что мне? –  притворно смутилась Лаилин, – Скорее всего, это он на тебя пялится».

–  Нет-нет, –  возразила та. – Но если хотите, можем легко проверить, кто ему на самом деле нравится. Пойдите вперед, а когда поравняетесь с ним, оброните что-нибудь – веер или платок, или сережку. Но не нагибайтесь. Я буду идти следом, чтобы подобрать. Посмотрим, кому он поможет!

– Делать больше нечего! Я ведь замужняя дама. Стыдно даже подумать такое!

Но служанка-искусительница ничуть не устыдилась своих слов.

–  Разве мы делаем что-то дурное? – удивилась она. – Разве замужняя дама не может уронить какую-нибудь безделицу, чтобы помочь бедной девушке познакомится с мужчиной? Подумайте, я на два года старше вас, а у меня ещё нет мужа! А этот солдат с виду совсем неплох. Ах, госпожа, ну, пожалуйста!

Что и говорить, Лаилин только с виду не хотела принять это заманчивое предложение. Она  пошла вперед, помахивая замшевой сумочкой-кошельком. Пиа, как и обещала, чуть замешкалась. Когда Лаилин поравнялась с рыжим солдатом, тонкий ремешок кошелька совершил несколько стремительных оборотов вокруг указательного и среднего пальцев ее правой руки, после чего ему только оставалось, что, повинуясь замыслу хозяйки, соскочить с этих пальцев.

Лаилин дважды нарушила ожидания своей служанки. Случайно или нарочно, она не стала ронять чего-то мелкого и незаметного, а уронила кошелёк. Вслед за этим пройти дальше, как ни в чем не бывало, было бы глупо, и Лаилин нагнулась за своей потерей, лишая Пиа возможности испытать судьбу.

Солдат наклонился за вещицей одновременно с ней. Его рука коснулась кошелька одновременно с её рукой. Все напускное смущение разом слетело с Лаилин. Порыв горячего степного ветра охватил её, обжег щеки, сбил дыхание, вселил сумбур в сердце и в мысли.

Что сказал ей этот молодой, рыжий,  незнакомый? Наверное, что-то обыкновенное, вроде: «Осторожнее» или «Ваш кошелек», а может быть, он ничего не сказал? Тогда почему в его взгляде странный вопрос? Ответить? Да, но что? Какая разница! Отвечай!  Ну, же!

–  Спасибо...

–  Не стоит благодарности, госпожа… Вы гуляете одна? Могу я сопровождать Вас?

–   Нет. Сейчас я тороплюсь… Меня ждут…  В другой раз…

–  Понимаю, –  взгляд солдата погрустнел.

–  Я часто прихожу сюда в это время, –  сказала Лаилин, –  Приходите и вы. Завтра, –  и сама испугалась собственных слов.

–  Хорошо.

–  Прощайте.

–  Прощайте, прекрасная незнакомка.


Степной ветер поселился в ее голове. Он горячил кровь и повторял его голосом: «Могу я сопровождать Вас?»,  «Хорошо», «Прощайте, прекрасная незнакомка». Лаилин трепетала. Предсказания Иглы начали сбываться. Вот оно – странный человек, как будто воин… он о тебе знает… Может быть, он и раньше где-то в городе видел ее? Встретиться они должны были не скоро. Так и есть: со времени предсказания сменилось две луны!

–  Госпожа, скоро придет господин, ваш муж. Какое платье прикажете подать?

–  Я сегодня нездорова. Не стоит наряжаться, –  сама мысль о муже казалась ей теперь кощунственной. – Приготовь травяной отвар, а потом оставь меня, я хочу отдохнуть, –  попросила она Пиа.

–  Вы и к ужину не встанете? – словно нарочно изводила её вопросами служанка.

Нет, к ужину она должна показаться на глаза свекрови, а то Старуха начнет строить домыслы и расспрашивать Пиа, и та что-нибудь скажет, что-нибудь опасное для нее и для того, рыжего. Хотя, чушь всё, ничего не было, не могло быть. Подумаешь, случайная встреча на улице! Случайно оброненный кошелёк, случайные слова… Завтра она не придет. Шутка окончится. И он тоже не придет, он понимает, что ничего она ему не должна и сказала свои слова из вежливости, да,  они оба не придут. Но предсказание!... Неужели так, неужели началось? И те, другие, придут вслед за первым… О, боги и духи! Зачем только она слушала Пиа! Проклятая кошка, это она втянула её  сомнительное дело. А может, все, что произошло сегодня – тонкий, невидимый, как паутина, заговор, чтобы ее погубить? Кто стоит за ним? Пиа? Сама Старуха? Есть только один способ узнать: притвориться, что играешь по правилам. Но, если это ловушка, то рыжий солдат – кукла, пособник. Трудно поверить, что он так хорошо прикинулся восхищенным, глаза у него были честные, не лгал он… или… Хорошо, она даст ему последнюю попытку. Одна встреча ничего не изменит, но, может быть, что-то прояснит. Завтра она придет!


Лаилин и Арре Норит стали встречаться в городе украдкой. Это было опасно и очень трудно для обоих, ей требовалось находить предлоги уйти из дома, ему – оставить службу, кроме того, важно было выбрать уединенное место для встреч. Своими трудностями Арре поделился с другом – Кнетлисом, с которым близко сошелся с первых дней своего пребывания в Ро. Кнетлис, искушённый в любовных связях, посоветовал им искать поддержки у госпожи Тэ. Эта женщина была ему не то двоюродной тёткой, не то ещё какой-то дальней родственницей. Госпожа Тэ приняла охотное участие в судьбе молодых людей и предоставила кров своего дома для их свиданий. А знакомство с такой уважаемой дамой избавляло Лаилин от многих подозрений.

Тем временем муж и его мать стали искать причину её холодности и болезненности. Лаилин, ведомая звериным инстинктом самосохранения, «призналась», что, кажется, ждет ребёнка. Сама того не подозревая, она загнала себя в ловушку. Ей запретили выходить из дома и хотели даже приставить опытную женщину вместо Пиа, чтобы молодая мать как-нибудь случайно не повредила первенцу. Лаилин стоило больших усилий добиться, чтобы  служанку оставили при ней.

Вместе они стали придумывать, как выйти из затруднительного положения. Пиа предложила достать рыбий пузырь и кровь, чтобы выпачкать одежду и разыграть потерю плода. Это был лёгкий выход, но Лаилин отвергла его: она  уже почувствовала перемену в отношении к ней в доме и не хотела отступиться.  Она боялась, что, лишившись воображаемого ребёнка,  исчерпает доверие супруга, а ещё, что в происшествии могут обвинить Пиа, и тогда прогонят прочь её главную помощницу, её  глаза и уши, которые она не должна терять ни при каких обстоятельствах.

–  Мне нужно увидеть его, – твердила Лаилин, как заклинание.

–  Да, но как, если вас стерегут, словно вы – золотая?

–  Не знаю, но мне нужно встретиться с ним.

–  Может, я схожу к  госпоже Тэ? Пусть она что-нибудь посоветует.

–  Нет, она и так слишком много знает о нас.

Пиа надула губы:

–   Вам не угодишь.  И с чего вы взяли, что в этот раз что-то получится? Ведь вы встречаетесь с господином Арре не первый день…

–  Ты не хочешь мне помогать? Ты их боишься! Так? Ты меня предаёшь? – Лаилин готова была разрыдаться.

–  Успокойтесь, –  смягчилась служанка, –  я хочу вам помочь. Но пока не придумала, каким способом. А что, если ему переодеться странствующим торговцем,  –  его же никто не знает, –  и самому прийти в дом?

– Очень опасно, –  возразила Лаилин, немного поразмыслив над привлекательной уловкой. – Кроме того, нас не оставят наедине, сразу сбежится орава народу, облепят, как мухи…

–  Тогда пусть притворится прорицателем, скажет, что предсказывает судьбу с глазу на глаз… Хотя, вряд ли вас оставят с глазу на глаз с незнакомым мужчиной…

–  Незнакомым мужчиной? – вдруг загадочно улыбнулась Лаилин. – А кто сказал, что это будет  незнакомый мужчина?


В тот же день Пиа было дано задание разыскать Арре и посвятить его в рискованный план. Она вернулась гораздо позже предполагаемого.

–  Ты его видела? – выдохнула с тревогой Лаилин.

–  Видела, правда пришлось ждать, пока он сменится с караула.

–  Что он сказал?

– Вам сначала о любви или о деле? – заговорщицки прищурилась Пиа. – Если о деле, то он придет послезавтра, а все прочее – как уговорились.

–  Почему не завтра?

–  Сказал, что должен приготовиться. Он столько всего у меня выспросил!...Знаете, я боюсь, что послезавтра  начну смеяться, когда его увижу.

–  Что ты! Тогда лучше совсем не подходи! – испугалась Лаилин.

«Сохрани нас Небо!» – прошептала она, и еще что-то на непонятном Пиа варварском наречии, а потом, когда осталась одна, долго молилась своим забытым степным богам.


День тянулся для Лаилин в томительном и бесполезном ожидании. От скуки она взялась вышивать, но была в работе рассеянна и часто путала узор. Пиа пропадала где-то: то ли работу дали в старухиных покоях, то ли хитрая служанка предусмотрительно решила скрыться на время опасного предприятия. Лаилин не с кем было даже словом перемолвиться, излить тревогу.

Миновал полдень. Солнце  начало медленный путь к кромке неба, сменился караул на стенах Старой Крепости, потом настало время и вечерней стражи – Арре всё не было. Лаилин поняла, что он не придет. Она утешала себя мыслью, что их плану, верно, помешала его воинская служба. Но червь сомнений неутомимо точил её сердце.

Пиа влетела, как камень, пущенный из пращи. Не нужно было никаких слов: он пришел! Лаилин почти бегом покинула комнату и остановила себя  в нескольких шагах от двери, отделявшей приемные покои от жилых. Эти несколько шагов она прошла степенно, как подобает ничего не подозревающей замужней женщине, находящейся, к тому же, на сносях.

В комнате  она увидела мужа, Старуху и незнакомую дородную, обильно накрашенную румянами  и сурьмой женщину. Женщина была такая здоровая, что могла бы состязаться с мужчинами, попади она на праздник Чалгун, который устраивают  в стойбище в первый день осени. На голове у неё красовался алый, нестерпимо яркий платок, повязанный по степному обычаю – так, что концы лепестками спадали на спину,   грудь победно вздымалась, обтянутая шелковой кофтой синего, как море, цвета, и на этой груди в такт дыханию вздымалось множество рядов разного цвета и размера амулетов и бус. Унизанные кольцами руки женщины упирались в бедра,  в широкую юбку с пёстрым узором. При виде Лаилин женщина всплеснула руками и устремилась к ней навстречу.

Арре Норит, а это был именно он, с размаху прижал молодую госпожу к своей накладной груди, оказавшейся  довольно жёсткой, поскольку внутрь было туго набито тряпье. При этом он затараторил что-то, что, по его мнению, должно было выражать радость встречи на родном для Лаилин языке. Лаилин не поняла ни единого слова, к счастью, Арре тут же перешел на понятный всем язык нангутов.

–  Да благословят все духи земли и неба вашего первенца! Счастливая чадоносица,  плод приносящая! Дорогая моя деточка, как я по тебе соскучилась! Ну, обними скорее свою тётушку! Как рады будут твои родители узнать, что скоро у них будет внук!

–  Эта женщина говорит, что она твоя тётя, –  полувопросительно произнес муж.

–  Конечно! Хвала Небу, я думала, что никогда уже её не увижу!... – с вдохновением отвечала Лаилин.

–  О, не говори так, мое сокровище! Видишь, я здесь, я приехала вместе с твоим дядей, да продлят боги его дни в здравии.  Он продавал сегодня барашков, много выгадал, да возьми и выпей чуточку больше! Ах, ну не ходить же с пьяным мужем по гостям! Что родня скажет! Оставила его спать на постоялом дворе… Дай-ка я тебя обниму ещё разочек!  –  и Арре ещё раз притиснул её к себе.

Лаилин быстро вошла в игру: пустилась вспоминать  многочисленных родных, говорить, как хорошо и счастливо живет она с мужем, как она обязана его матери, –   и все это громко, быстро и радостно, чтобы ни у кого не возникло подозрений относительно происхождения мнимой тётки. Старуха распорядилась, и на женской половине накрыли стол. Лже-тётку стали потчевать остатками ужина, а она без умолку рассказывала о «новостях» из стойбища, перемежая рассказ выражениями на «родном» языке и смачными шуточками.

Лаилин дивилась, как ловко удалось Арре превратиться в женщину. Он говорил тонким голосом, хихикал и закрывал лицо рукавом, в движениях его появилась некоторая плавность, несвойственная мужчине. Но самое веселое было наблюдать старухино благоволение к гостье.  «Тётка»  пила и ела за троих и под конец задремала, склонив голову на плечо «племянницы». Решено было постелить ей в этой самой комнате.


–  Удивительно, как Старуха тебя приняла, –  шёпотом сказала Лаилин, пробравшись ночью к Арре.

–  Две старые женщины всегда найдут, о чем поговорить, – отшутился он. Его настоящий голос звучал непривычно. – Было в ней подозрение, но я с порога начал раздавать подарки, и кажется, она успокоилась. Кстати, я для тебя тоже преподнес всякие безделицы, тебе их отдали?

–  Нет, –  удивилась Лаилин, –  а что там было?

–  Так, платки, бусы … Неужели старая карга их оставила себе? Надо завтра утром спросить.

–  Пусть оставляет. Главное – ты здесь, –  Лаилин нежно обняла его.

–  А тётку ты так не обнимала...


Рано утром Арре покинул гостеприимный дом «племянницы», пообещав её часто навещать. Лаилин и Пиа  лучились светом.

–  Всё было хорошо? – тихо спросила служанка.

Госпожа кивнула.

– Я уверила, что вы действительно носите его дитя…

–  Так и будет, Пиа, ему не придется сомневаться.

Предзнаменования

По дороге в предместьях Ро, мимо садов и виноградников, в которых каждый лист ещё хранил оцепенение сна, опередив бледное заспанное солнце, скакал всадник. Небо, земля, воздух вокруг – всё было серым и сумеречным. Не отличить от сумерек пыли, которую взметали копыта, не разглядеть лица человека. Всадник и конь тёмным тревожным пятном приближались к стенам города. Их хорошо было видно с караульной башни, но дозорный в это время дремал на своем посту, сунув ладони подмышки, и проснулся лишь тогда, когда неизвестный был уже у самых ворот. Тот, не спешиваясь, дождался, пока откроется оконце в одной из створок, и показал привратнику железную табличку – пропуск в город. Ворота отперли и пропустили всадника.

– Ты же берешь тиреру со всех, кто проезжает до света, – заметил привратнику молодой стражник, вместе с ним отпиравший ворота.

– С этого нельзя, – покачал головой седоусый привратник. – Видал у него на табличке печать?

– Ну? – спросил стражник и почесал стриженый затылок.

– Так это знак, чтобы его пускать и днем, и ночью, беспошлинно и без задержек, поскольку гонец.

– А что за гонец?

Привратник выпятил нижнюю губу и поднял бровь, что, по-видимому, отражало его мыслительную деятельность, потом изрёк: «Гонец с важным донесением. А с каким и откуда, тебе знать не положено». И ушел досыпать в караульную.

Неизвестный с такою же легкостью миновал и Малые ворота – ворота Старой Крепости, проехал ещё немного верхом, грохоча по пустым улочкам, непривычно просторным в этот ранний час, спешился перед домом Арсидия и потребовал разбудить хозяина.

Арсидий вышел – в одной длинной шёлковой рубахе, едва застегнув сандалии. Вид у него был, однако, не сонный, как у человека, привычного к такого рода визитам. Гонец торопливо поклонился ему и произнес быстро со степным выговором: «Мой господин желает тебе всех благ. Он шлёт через меня письмо к наместнику, тебе же велит передать на словах: будет мор. Мы уходим в степь. Ты тоже уезжай из города. Поторопись: скоро здесь поселится дух смерти».

– Благодарю твоего господина за предупреждение, – отвечал Арсидий. – Скажи, что я последую его совету.

Гонец поклонился ещё раз и удалился. Некоторое время спустя, когда солнце показалось из-за горизонта, он покинул город тем же путем, что и приехал в него.

Дальнейшая история письма, адресованного наместнику, была такова: во-первых, из-за раннего часа наместник гонца не принял, и тот передал письмо слуге. Во-вторых, слуга, которому отдали письмо, и который должен был передать его советнику наместника, опять-таки, из-за раннего часа решил немного вздремнуть, и положил злосчастное письмо для пущей сохранности под голову.

В то утро судьба приняла облик отставной подружки нашего героя, служанки-поломойщицы из того же дома. Проходя с ведром воды по пустым покоям, она приметила свою жертву, и мгновение ока мстительный план был придуман и приведен в исполнение. Воды в её ведре оказалось столько, что хватило на то, чтобы окатить предателя, намочить свиток  и почти вымыть из него тушь.

Будь он грамотен, и менее напуган,  слуга бы распечатал послание и разобрал в нем несколько слов, ради которых стоило отдать письмо  хозяину даже в таком жалком виде, но, к сожалению, чувство страха превозмогло чувство долга, и письмо слуга уничтожил.


Жарок месяц эльсаль, недаром называют его горнилом года. Гонит он из степи горячий ветер, поднимает пыль, раздувает случайные огни, и катятся волной по сухой траве пожары, уничтожая  всё живое на своем пути. Запах гари не гаснет у моря, в городе, он смешивается с множеством других. В богатом квартале люди морщат носы: гарь и сладко-тошнотворный дух гниющих помоек  повсюду, невзирая на сословные границы.

Вдобавок крыс развелось невероятное число. Наглые твари не боялись днём перебегать улицу, хозяйничали в амбарах и портовых складах, плодились и жрали без устали. Морить ядом их было трудно: стоило одной крысе издохнуть от отравы, и остальные уже не прикасались к приманкам.

Мужчины, женщины, дети – все в Эльсаль прячутся от солнца в домах, под тряпичными тентами, под деревьями. Но деревья, изнуренные жарой, плохо защищают их, листья на ветвях рыжеют, словно пораженные ржавчиной, сохнут и валятся долой. Одни лишь кипарисы да маленькие сосенки, посаженные переселенцами, кажется, ещё выдерживают жару, но те истекают пахучей смолой, не давая тени.

Солнце больно жжётся, и каждый стремится надеть одежду подлиннее. Босиком по земле днём не пройти, земля горяча, как угли. Мальчишки на спор пробегают по прибрежным камням и с ходу врезаются в морскую волну, чтобы остудить ступни.

В воду готов залезть стар и млад, но нужно работать: ловить рыбу, чистить её, сушить и вялить, добывать соль, поливать посевы, оберегать виноградники. Да мало ли дел! В порт приходят десятки кораблей, их нужно разгружать и загружать. На причалах и торговой площади не встретишь бездельничающих работников, в другое время обычно часами сидящих в ожидании нанимателя. Самых неудачливых нанимают на рассвете, тем же, кому повезло больше, не нужно даже выходить на улицу, их заранее приглашают поработать в эльсаль у того или другого хозяина.


В один из жарких дней в степи, в  кочевье  случился переполох: пропал маленький Кимук, один из младших внуков старейшины рода.  Ребенок играл в густой жёлтой, сухой траве, что-то привлекло его внимание и он, шажок за шажком, всё дальше стал уходить в степь. Никто не заметил, как он исчез. Перепуганная мать, старшие братья и сёстры обошли кочевье, громко выкликая его имя, но малыша не нашли.

Тогда один из мальчиков поскакал в степь, вслед за пастухами. Ему велели привести Харуша – большую собаку-вожака. Харуш был самым умным псом, говорили, что в нём живет дух погибшего воина, ибо простая собака не могла быть столь умна, бесстрашна, неутомима и предана, как Харуш. В кочевье псу дали понюхать одежду пропавшего мальчугана, и Харуш, чуть покружив, привел людей к шатру кудесника и знахаря  Виттегасканки.

Виттегасканка не принадлежал к родичам вождя, он заслужил право жить на полном содержании в кочевье в обмен на мудрые советы, исцеление болезней и хорошие предсказания. Ему ставили шатёр в нескольких десятках шагов от других шатров, чтобы дать возможность кудеснику беспрепятственно общаться с духами. Виттегасканка  был старым, но еще достаточно здоровым человеком, хотя часто при ходьбе опирался на толстую палку. Он любил расчесывать костяным гребнем свою длинную седую бороду и не снимал ни в жару, ни в холод плащ из разноцветных лоскутов.

Харуш не решился подойти к самому жилищу колдуна и уселся в нескольких  шагах в от шатра. Он поглядел на людей своими умными глазами, как бы говоря: «Я свою работу сделал, дальше  – вы сами», и, видя, что люди находятся в некотором замешательстве, подбадривающее тявкнул. То ли на этот звук, то ли просто на шум из шатра вышел хозяин.

Виттегасканка, обычно добрый и чудаковатый старец, любивший детей, совсем не похожий на грозных разрисованных татуировкой колдунов из соседних кочевий, в этот день был суров и немногословен. Он подтвердил, что Кимук у него в шатре, но не разрешил матери забрать ребёнка, угрожая тяжкими бедами для всего рода. Кудесник сказал, что хочет говорить со старейшиной, но сам прийти к нему не сможет, пусть Хозяин кочевья поспешит к шатру  Виттегасканки.

Такие слова могли бы стать последними в жизни для любого кочевника, но не для знахаря. Чувствуя, что творится что-то неладное, женщины и дети бросили свои дела и сбились в кучу неподалеку от шатра. Мать Кимука сама привела свёкра к жилищу кудесника.

Виттегасканка вынес спящего Кимука, показал, что с мальчиком ничего не случилось, никому малыша не отдал и вновь унёс к себе в шатёр. Потом он появился с мягкой шкурой, расстелил её в стороне и пригласил старейшину сесть спиной к случайным зрителям. Таким способом Виттегасканка дал понять, что все, кроме его гостя, могут вернуться к обычным обязанностям.

– У меня недобрые вести для тебя, Хозяин кочевья, – сказал колдун тихо.

– Я это понял. Духи открывают тебе многое, что они поведали сейчас? Говори, я приму плохие вести.

– Духи здесь ни при чём. Я встретил твоего внука в степи. Он нашел   мышку и хотел с нею поиграть. Кимук  – добрый мальчик, он заметил, что мышь больна, и попросил меня её вылечить. Я  увидел то, что страшнее всяких напастей: та мышка умирала от бурой язвы*.

– Ты не мог ошибиться?

Виттегасканка вздохнул:

– Я бы хотел…

– Мой внук брал её в руки?

– При мне  – нет. Но, боюсь, он стоял слишком близко, значит, мог заразиться. Вот почему я не отпустил его домой и не позволил никому дотронуться до него. Я вымыл ему руки и дал немного отвара сонной травы, чтобы он не плакал без матери.

– Ты правильно поступил.

Старейшина замолчал. Бурая язва, приходившая после пожаров, была еще страшнее самих пожаров. Стоит заразиться одному – человеку или животному – и кочевье обречено. Закон выживания говорил, что необходимо заразившегося бурой язвой  немедленно убить, тело сжечь, а пепел закопать так глубоко, чтобы до него не добрались звери, вода или ветер. Маленького Кимука ждала страшная участь.

Хозяин кочевья ни чем не выдал своей боли. Он спросил ровным, спокойным голосом:

– Какой совет дашь нам, Виттегасканка? Ты мудр,  и ты знаешь эту болезнь. Я отдаю жизнь моего внука тебе. Если ты уверен в своих опасениях, мы сделаем с ним то, что нужно  сделать.

– Я не хочу смерти твоему внуку. Быть может, болезнь не успела поразить его. Но рисковать другими жизнями тоже нельзя. Уводи людей, а Кимук пусть останется со мной.  Через год вы сможете вернуться сюда. Если выживем, мы дождемся вашего возвращения.

– Хорошо, оставайтесь. Я прикажу дать вам зерна и мяса, и еще оставлю  овец и ягнят, чтобы тебе не пришлось искать пропитания… Ты же дай нам свои коренья и мази на тот случай, если кто-нибудь заболеет: идти далеко, мы пойдем до самых гор, туда, где есть пастбища и не было пожаров.

– Позволь мне еще один совет: теперь для тебя опасны твои собаки. Они могут принести заразу, если встретят больных или дохлых зверьков в степи. Прикажи их перебить.

– Собак? Но тогда останутся беззащитными овцы. В горах волки передерут всех до одной, да и в пути трудно будет управиться со стадом.

– Выбирай: собаки или люди.

– Ладно, – принял решение старейшина. –  Перебьём всех бестолковых, оставим Харуша и еще несколько самых умных, которые не подведут.

Хозяин кочевья в тот же день объявил людям о том, что поутру необходимо свернуть шатры, чтобы  отправиться на запад, вглубь степи, по пути, который будут указывать высланные вперед ушкаи**. Еще он, подчиняясь обычаям предков и соблюдая условия договора с городом,  отправил гонца в Ро с вестью о грядущем море.


*Бурая язва - степное название  морового поветрия, чаще всего чумы.

** Ушкаи - разведчики, прокладывающие дорогу кочевью или каравану, выбирающие место для новой стоянки.

Бурая язва

Берджик знала, что ночью  за её братом кто-то приходил, и после возвращения Юджии повёл себя странно: тотчас, несмотря на тёмное время, нагрел воды и стал  мыться.  «Уж не к прокажённому ли позвали?» – подумала она с тревогой.

Берджик бесшумно встала, накинула химатэ и негромко постучала к брату за перегородку. В ответ сначала было молчание, а потом последовали четыре тихих удара – длинный, два коротких и снова длинный. Так в детстве в родительском доме  они перестукивались, живя в соседних комнатах.  Четыре удара значило: «выходи в сад».

Берджик  охватило предчувствие необычайных событий, время вокруг нее полетело стремительно,   сон как рукой сняло. Она запахнула химатэ и вышла, но не в сад, которого не было, а в пустую комнату, предназначенную для приема больных.

Юджии    поманил её рукой на двор. Они прикрыли за собой дверь и остались вдвоем  в жаркой темноте.

– Ты ходил к прокаженному? – спросила Берджик.

– Хуже. Молчи и слушай. Разбуди Ману, соберите ваши вещи, возьмите деньги и  идите в порт. Садитесь на любой корабль, плывущий в Утерехте.

– Что случилось?

– В городе бурая язва. Как только это станет известно, могут закрыть все ворота – внешние и внутренние, и запретить судам выходить в море. Тогда все здоровые обречены, начнётся мор.

– Бурая язва?

– Так здесь называют болезнь, которая передается людям по воздуху и часто  смертельна.

– Как ты узнал? Ты  был …там? – Берджик не произнесла страшных слов, но брат понял её.

– Да.

– И что ты будешь делать?

– Утром сообщу наместнику, узнаю, какие меры они предпримут. В любом случае, я останусь:  я  – лекарь.

– И что мы в Утерехте без тебя? Дом заложен. Денег у нас мало. Я не представляю, как там жить.

– А что вас ждет здесь, ты подумала?

– Но ты же остаёшься и не собираешься умирать! Ты же знаешь, что нужно делать. Научишь нас, как себя вести.  Говорят, чтобы не заразиться во время мора, делают маски и закрывают тело одеждой. Разве нельзя избежать опасной болезни?

– Я не могу рисковать вашими жизнями. Берджик, я приказываю тебе уехать.

– Куда? На голодную смерть? Или, может, нам там начать торговать своим телом? Вспомни,  ведь ты от этого спасал Ману! Зачем ей теперь такая жизнь! Предопределение Неба не изменишь. Чему быть, того не миновать, и ты сам  это знаешь…

– Ты не понимаешь, насколько страшна бурая язва. От нее нет надёжных  лекарств, она косит города, трупы гниют на улицах, потому что их некому хоронить! Прости, но  я слушать тебя не хочу! Уезжайте немедленно, чтоб до обеда вас с Маной  в Ро не было. Поедете к родителям, вас хорошо примут.

– Я тебе не говорила – Къен  почти постоянно живет у них…

– Это дом наших родителей, твой дом! Да и что тебе он сделает!

– Я не хочу тебя оставлять, Юджии, мне кажется, мы не увидимся, – печально сказала Берджик. И вдруг не выдержала:

– Зачем только мы сюда приехали! И ты сам искал этого!

Брат вздохнул:

– Всё обойдется.

Она заплакала. Юджии стоял молча, гладил ее по плечам и голове, как ребёнка, и думал, что вот, настал час испытания, и снова, как прежде,  чтобы одолеть страшного врага, необходимо запереть в глубине сердца все чувства и стать неутомимым воителем. И первый шаг на этом пути он уже сделал.


Саакед шёл по улице к дому Наместника. Ничего не изменилось в городе. По-прежнему жарким было солнце, небо было таким же голубым и ясным, как вчера, и море безмятежно качало на волнах корабли и лодки;  люди и дома были обычными, будничными, но в глазах доктора всё уже носило отпечаток смертельной безысходности. Он видел запустение и погребальные костры там, где шла оживленная торговля, а вместо одежд на жителях Ро ему мерещились саваны. Юджии гнал от себя эти видения и обдумывал, как сказать о недоброй вести.


– Вы хорошо запомнили этот дом? – спросил Наместник, когда доктор закончил рассказ. – Указать сможете?

Юджии ответил утвердительно.

– Сейчас я пошлю туда стражников, они сделают всё, чтобы не допустить распространения заразы. Необходимости закрывать город я пока не вижу, но мы усилим досмотр при въезде на всех воротах. Строить бараки тоже пока не будем. Главное  – не сеять панику и беспокойство, – подчеркнул он.

– Вы собираетесь заколотить дом  наглухо вместе с его обитателями? – задал вопрос Саакед. – Ведь  там есть и здоровые.

– В интересах спасения целого города мы должны принести небольшую жертву, надеюсь, она будет первой и последней. Идите домой, господин Саакед, вы честно выполнили свой долг  и примите  в том мою благодарность.

– Я бы мог помочь вашим людям, проверяя въезжающих в город, я хорошо знаю признаки болезни…. Хотя, всё-таки, лучше было бы сейчас никого в город не пускать.

– Господин доктор, я повторяю вам, что повода для столь резких мер нет,  – немного раздражаясь, произнес Наместник. – Мои люди отлично справятся со своей работой. И вы окажетесь нужнее, если будете заниматься своей.  Помимо бурой язвы люди страдают и другими болезнями – лечите их.


Он возвратился в опустевшее жилище. Берджик и Мана, должно быть, уже в порту или даже отплыли. Саакед заметил на полу баул с вещами, – забыли или решили не брать? – и заботливо подвинул мешок в угол, чтобы не мешал на дороге. Что ж, женщины его покинули, теперь самому нужно думать о пропитании. Пожалуй, требуется сходить за припасами, на всякий случай купить впрок.

Юджии вновь вернулся на улицу, в глубине души ему не хотелось оставаться в пустом доме наедине с тяжёлыми мыслями. По дороге он увидел чёрный столб дыма, поднимавшийся над крышами домов. Дым стоял над тем местом, куда доктор ходил накануне ночью. Ведомый неприятным предчувствием, он поспешил в ту сторону.

Предчувствие оказалось верным. Действительно, горел тот самый дом. Вокруг собралась толпа. Стражники оцепили подходы со всех сторон и никого не подпускали. Люди кричали и возмущались, требуя тушить пожар и спасать тех, кто в доме.

– Да там никого нет, – махали в ответ руками стражники, – были бы – сами из окошек повыпрыгивали.

– А где ж они? – беспокоились соседи и спрашивали друг друга, видели ли кого-нибудь из обитателей дома утром.

Юджии вспомнились слова наместника о малой жертве. Кажется, он недооценил этого человека, посчитав медлительным: при желании тот умел действовать ох,  как скоро! У доктора промелькнула мысль, что обитатели злополучного дома, несмотря на уверения стражников, на самом деле не смогли спастись. Тайну их кончины теперь вряд ли кто разгадает. Но ведь это он, едва распознав страшный недуг, велел  им всем оставаться в доме! А значит, виновен в смерти этих людей он – Юджии Саакед!

Совесть, словно дух мщения, вцепилась в него, терзая упрёками: «Ты принес их в жертву. Не говори, что не знал, чем все закончится – ты знал, знал и шел к Наместнику!»  «Я не знал, что он решится на убийство», – оправдывался Юджии. – «И что теперь? Ты виновен, и с этой виной живи. Впрочем, тебе не привыкать. Скольких ты уже похоронил, а? И кто был первым: задохнувшийся малыш, которому ты не осмелился разрезать горло, чтобы вставить  трубочку, как учил тебя Халлен;  или  молодая красавица  из весёлого дома,  чье имя ты запретил себе произносить? Почему-то о них ты не написал в своей книге ни строчки!»

Юджии едва нашел в себе силы превозмочь оцепенение и уйти. Он двигался по улице, словно в полусне. Останавливался около торговок, что-то покупал, кажется, забыл взять мелочь на сдачу. Опомнился у двери собственного дома. Она оказалась незапертой.  «Забыл», – вяло подумал Юджии.

В доме кто-то был. Ходил за перегородкой, отделявшей жилую часть от лечебницы. Саакед осторожно приблизился. Страха не было, не было и любопытства – никаких чувств. Но человек, которого он увидел, вернул Юджии чувствительность.

– Почему ты не уехала? Что это значит?

– Успокойся, – ответила сестра, разбирая вещи. – Я же говорила, что над нами предопределение.

– Не было плывущих в Утерехте?

– Когда ты ушёл, только мы собрались, как прибежала женщина, говорит, соседка её лежит без чувств, и уже неизвестно сколько – с ночи. Я отправила Ману  посмотреть, что с ней. А сама пошла на рынок – нужно же тебе что-то есть, с нами или без нас. А Мана не возвращалась?

Юджии покачал головой.

– Ладно, подождём ещё немного. Ты был у Наместника? Что он говорит?

– Посоветовал не сеять панику.

– Мудрое решение.

– Да, – глухо произнес Саакед. – Знаешь, как он намерен бороться с язвой? Будет подсылать к заболевшим и их семьям  убийц, а дома сжигать.

– С чего ты взял?

– Он уже так сделал.

– Но это ужасно…

– Я говорил, что начинается страшное. Куда ушла Мана? Сейчас не время разгуливать по городу. Ты знаешь, где живет та женщина?

– Где-то недалеко, кажется, в соседнем переулке.

– Я пойду её поищу. Никуда не уходи из дома. Вернусь – сам отведу вас в порт, – пообещал доктор.

Но Ману искать было не нужно: к тому времени она уже стола на пороге.

– Господин Юджии, пойдемте скорее,  – попросила девочка.

Дорогой она рассказала Саакеду, что пожилая женщина, с которой приключилось несчастье, лежит в своем доме без памяти и только стонет.

– Мы её  положили на постель, – докладывала Мана, – я ей растерла ноги и накрыла одеялом, а что делать дальше – не знаю. Она  бледная, дышит неровно.  Что это за болезнь?


Шли они недолго. Дом оказался низенькой и тесной мазанкой, похожей на все остальные дома в этом квартале. В нем было мало вещей и довольно чисто. В воздухе стоял  сильный неприятный запах.

Хозяйка мазанки лежала на тюфяке. Поодаль на корточках сидели женщины, наверное, соседки. Они тихо разговаривали, а при появлении доктора разом замолчали.

Беглого взгляда на лицо больной Саакеду было достаточно, чтобы понять опасность недуга, её поразившего: морщинистые черты заострились, запали глаза, пот проступил на бледном лбу.  Юджии  быстро наклонился и коснулся  влажного запястья женщины:  биение сердца было едва ощутимо.

– Отходит, – шёпотом произнесла одна из женщин.

Саакед поднял безвольные руки больной и, к ужасу соседок, развязал тесемки химатэ. «Это не она…»,  – убедился  доктор.

– Есть у неё родственники? – спросил  соседок Юджии.

– Сын у неё.

– Где он?

– Не знаем. Он ездит с караванами на Запад.

– А больше никого нет?

– Она вдова. Все родичи, если и остались у ней, то живут  в степи. Кроме сына никого нет в городе.

– Она так может пролежать несколько часов или даже дней. За ней есть, кому ухаживать? – осведомился Саакед.

Женщины переглянулись и стали пожимать плечами.

– Я могу с ней побыть до полудня, - сказала одна. – Но  потом мне надо домой.

– У меня  одни остались дети,  да и муж не позволит, – ответила другая.

–Я знаю женщину, которая недорого обмывает и одевает покойников, очень хорошая, достойная женщина. Хотите, позову? – предложила третья.

– Спросите, может ли она посидеть тут, – велел Юджии, – мы ей заплатим.


Они с Маной вышли на улицу. Девочка тронула его за одежду:

– Это из-за меня?  Я что-то неправильно сделала?

– Нет. Ты поступила правильно. К несчастью, мы часто бываем бессильны, – Саакед положил ладонь ей на плечо и посмотрел в глаза. –    Мы не боги, далеко не боги, чтобы решать, кому жить, а кому умирать.

– Что с ней?

– Так  бывает, когда кровь перестает течь своим обычным путем, закупоривается или  изливается в каком-нибудь месте.

– Как при синяках?

– Только так глубоко,  что увидеть невозможно. Если это происходит в голове,  случаются судороги,  язык, руки, ноги, даже  все тело перестают слушаться и человек обычно умирает.

– И ничем нельзя помочь?

– Некоторых эта напасть поражает не до конца, их постепенно удаётся поставить на ноги. Если при первых признаках принять меры – тоже можно избежать печального конца. Помнишь, как мы изучали сосредоточия жизненной силы?.. Пары надавливаний бы хватило, чтобы спасти её... Иногда помогает отворение крови, но только если у больного лицо красное, не как у этой женщины.

– Значит, её заберет смерть?

– Да, дитя...  Не жди от меня чудес. Поверь, я такой же человек, как и все, воскрешать отмеченных печатью иного мира я не умею.

– Вы великий доктор! Вы многих исцелили! – с горячностью, и даже с испугом возразила девочка.

– Ну, вот, ты, оказывается, чуть не статую мне воздвигла. Разбей её сама, пока мои слова или поступки не очернили этого творенья.

Мана удивленно подняла брови.

– Подрастешь немного – поймешь, о чем я, – Юджии потрепал её по плечу. – А пока нам нужно позаботиться о последних часах этой бедной женщины. Ступай домой,   я  там оставил  кошелёк – Берджик его даст. Скажи ей, что я немного задержусь, пусть она никуда не отлучается.

Мана стремглав бросилась исполнять поручение. Она вернулась раньше, чем женщина, обещавшая привести сиделку. К тому времени остальные соседки ушли, и Саакед один сидел один в ногах у умирающей. Мана опустилась на пол рядом с ним.

– Иди назад. Тебе тут нечего делать, – сказал Юджии.

– Я с вами, господин, – запротивилась девочка.

Её странным образом пленила картина надвигающейся смерти. Как невозможно бывает оторвать взгляда от танца змеи или  от натягиваемой тетивы, так невозможно было для Маны отвести глаза от угасавшего тела. Она как будто ждала, что вот-вот  посланец смерти, облекшись в зримую плоть, явится в это жилище забрать свою жертву.

Женщина   дышала мелко и неровно. Лицо ее стало желтоватого оттенка, глаза, все это время полузакрытые,  еще больше ввалились в череп. Вдруг она, не открывая глаз, застонала громко и страшно, и в её стоне слышалось непонятное, незнакомое, с трудом произнесенное слово. Мана в ужасе вскочила на ноги:

– Кого она зовет? Она нас видит?!

– Не бойся, – успокоил ее Юджии, – Она видит сейчас что-то другое.  Иди скорее домой.

На этот раз Мана подчинилась беспрекословно.


Хозяйка мазанки умерла на исходе дня. Юджии оплатил самые скромные похороны. Никто не мог дать ответа, поклонялась ли она какому-нибудь богу, но, на всякий случай, соседки-южанки позвали   жреца, чтобы прочёл над телом заупокойную молитву. Саакед заказал мастеру к следующему дню, когда должно было совершится погребение, таблички*, чтобы положить их на грудь умершей.  Так как никаких подробностей известно не было, то, основываясь на словах соседок, написали: «Менгелаимай, жена верная, скончалась в одиннадцатый день месяца эльсаля. По делам добрым о снисхождении и вечном покое прошу».

На другой день её похоронили. В последний путь провожали Саакеды, Мана и уже упоминавшиеся соседки. Присутствие на похоронах доктора предотвратило расхищение вещей в доме. Дверь мазанки и небольшое окно в ожидании возвращения сына покойной заколотили. Юджии, видя, что новых известий о бурой язве нет,  как будто успокоился и перестал настаивать на немедленном отъезде женщин из города. Саакеды вернулись к привычной жизни.


*Погребальные таблички - по обычаю в могилу  клались таблички из меди или дерева с жизнеописанием покойного.

Песни

Девушка с гор

–  Что подарить тебе, девушка с гор:

Золото, бусы, румяна, наряды?

– Нет, ничего мне в подарок не надо:

Ярче алмазов снега на громадах,

Ярче парчи полыхает костер.


–  Чем удивить тебя, девушка с гор:

Царским дворцом или садом чудесным?

– Нет, лучше роща, где нежные песни

Птиц раздаются, и склон тот отвесный,

Что свою тень над ущельем простер.


–  Ждешь ли кого-нибудь, девушка с гор?

Витязя смелого в звонких доспехах?

–  Нет, не ценю я военных успехов:

Воин убийцею станет со смехом.

Жду я того, кто полюбит простор...

Песня у реки

Как пальцы девочки тонки,

Сжимая кайты струны

В пустой таверне у реки,

Где все служанки юны.


За серебро она поет

И, развлекая вас,

Весну ушедшую вернет,

Быть может, в краткий час.


Старинной песни этой слов

Не сохраняй в себе:

Что ей погибшая любовь

И боль в твоей судьбе?


Она не ведает пока

Ни страсти, ни стыда,

И песню легче челнока

Уносит в даль вода...

Ты, плачущая звезда

Слово жителей города, разрушенного войной


Ты, плачущая звезда

Над городом нашим,

Видящая разорение стен

И угли пашен,


Ты, незрячий старик,

Слышавший посвист крови,

Хрипенье предсмертное,  крик –

Истошный, вдовий,


Ты, метавшаяся в реке

Посолоневшей,

Рыба, безумная, точно в садке,

От смерти здешней,


Ты, недавно куривший смолу,

В Светлом Чертоге,

Дымящуюся золу

Целующий у дороги,


Ты, миски из дерева дно

За трапезой не видавший,

За кормовое зерно

В рабство детей продавший, -


Не проси нас с тобою скорбеть,

Не проси нас испытывать жалость.

Нам при жизни пришлось умереть,

А у мертвых и слез не осталось.

Песня Маны

Смотришь на звезды?

Смотришь со звезд? –

Я не узнаю об этом.

Ветер ночной твое имя принес

Мне шелестящим приветом.


Пусть десять тысяч растерянных слов

Мы никогда не услышим –

Ветер шепнет тебе:

С нами любовь,

Если мы помним и дышим....

Страница книги Свитки в интернете