# Побочный эффект жизни

Хасва Ёра

Страница книги <https://1.selflib.me/pobochnyi_effekt_jizni>

Совещательная комната была слишком светлой, стерильной, как витрина. Стеклянные стены пропускали дневной свет без сопротивления, отражали лица и движения, дробили пространство на блики и тени. Белые панели, хромированные ножки стульев, гладкий стол, на котором не оставалось следов, даже от локтей.

Лора сидела сбоку, ближе к стеклу. Это была удобная незаметная позиция: не во главе стола, где сидели те, кто принимал решения, и не в углу. Она всегда выбирала её автоматически.

Ноутбук открыт. Экран слайдов застыл на третьем пункте списка: «Оптимизация нагрузки в четвёртом квартале». Чёрный текст на белом фоне. Чёткий, аккуратный, успокаивающий.

— …если сдвинем дедлайн хотя бы на неделю, — говорил кто-то напротив, — это снизит давление на команду и…

Лора кивнула, почти машинально. Она уже слышала всё это. Те же слова, те же интонации. Она сделала глоток кофе. Он оказался слишком горячим, горьким, но она не обратила внимания. Обычное утро. Обычная встреча. Всё шло, как должно.

Сначала изменилось не сердце и не дыхание. Сначала изменилось тело. Где-то под рёбрами разлилось тепло. Это не боль и не спазм. Ощущение расширения, будто что-то внутри неё резко заняло больше места, чем имело право. Лора чуть выпрямилась, сдвинула плечи, пытаясь устроиться поудобнее.

Пальцы на клавиатуре задрожали. Она убрала руки, положила ладонь на стол. Холодная поверхность не помогла. Дрожь усилилась. Мелкая, неконтролируемая, как у человека, который долго стоял на ветру.

— Лора? — женщина слева наклонила голову, прищурилась. — Ты хотела что-то добавить?

Лора подняла взгляд. Лица за столом казались слишком чёткими, словно кто-то подкрутил резкость. Контуры резали глаз. Она открыла рот, уже зная, что скажет что-то нейтральное, безопасное и в этот момент дыхание сбилось.

Воздух не входил. Сердце ударило резко, с перебоем, так громко, что она на секунду решила: это слышат все. Удар. Пауза. Потом слишком быстро, слишком сильно, будто его гнали палкой изнутри.

— Я… — звук вышел тонким, неуверенным, почти детским.

Комната стала сужаться. Не буквально, а скорее перестала помещаться в поле зрения. Стеклянные стены отодвинулись, лица за столом стали плоскими, как изображения на экране. Голоса потянулись, исказились, превратились в фон.

Лора попыталась встать. Ноги не отозвались. Колени подогнулись, и она резко схватилась за край стола. Ладонь скользнула, оставив на гладкой поверхности почти влажный след.

— У неё паническая атака, — сказал кто-то уверенно. Даже слишком уверенно. — Всё нормально. Лора, сядь. Дыши медленно.

Дыши. Слово прозвучало как насмешка.

Грудная клетка сжалась, будто её стянули ремнём. Каждый вдох был коротким, обрывался на полпути. Кожа на лице вспыхнула жаром, затем резко похолодела. Пот выступил мгновенно, тонкими струйками по вискам, по спине. Руки тряслись так, словно в комнате внезапно стало холодно.

— Вызовите скорую, — сказал другой голос. В нём уже не было уверенности.

Лора смотрела на экран ноутбука. Буквы расплывались, прыгали, налезали друг на друга. Она моргнула. Не помогло.

«Вот опять, — подумала она без паники, почти устало. — Я опять не справилась».

Когда приехали парамедики, манжета тонометра сдавила руку до боли.

— Давление зашкаливает, — пробормотал один из них. — Двести двадцать на сто двадцать.

— Стресс? — спросил другой, уже доставая носилки.

Лора кивнула, потому что это был самый простой ответ. Потому что он всё объяснял и ни к чему не обязывал.

Носилки покатили по коридору. Потолочные лампы проплывали над ней ровным, бесконечным рядом. Двери лифта закрылись с тихим, окончательным щелчком.

В клинике как всегда днём было шумно. Очередь у стойки регистрации двигалась рывками. Кто-то спорил из-за направления, кто-то заполнял формы, опираясь о стену. Медсёстры лавировали между пациентами, неся подносы и папки, как будто знали короткие пути, не доступные остальным.

Хаус сидел на краю смотрового стола, трость прислонена к колену. Пред ним стоял мужчина лет сорока, бледный, с напряжённым лицом.

— Болит, — повторил он. — Как будто внутри что-то сжимается.

— Внутри вас живёт ящер, — сказал Хаус без выражения. — Иногда он выходит погулять.

Мужчина моргнул.

— Что?

— Инстинкты, — Хаус пожал плечами. — Древние, тупые. Любят шуметь. Садитесь.

Он уже собирался продолжить, когда в поле зрения появилась Камерон. Она шла быстро, почти целеустремлённо, прижимая к груди тонкую папку. Остановилась рядом, дождалась паузы.

— Хаус, — заговорила она. — У нас есть пациентка.

— Очередь, — он кивнул в сторону клиники. — Видите? Остров отчаявшихся. Выбирайте любого.

— Это не клиника, — Камерон протянула папку. — Приёмное. Обморок на работе. Давление за двести.

Хаус взял папку, пролистал первые страницы, не глядя на Камерон.

— Панические атаки, — прочитал он вслух. — Люблю, когда диагноз звучит, как оправдание.

— Психиатр уже сделал заключение, — добавила Камерон. — Но показатели странные. И… — она замялась. — Мне кажется, это не совсем психиатрия.

Хаус поднял бровь, уголки губ слегка дёрнулись в привычной ухмылке. На мгновение он прищурился.

— «Кажется» — любимое слово врачей, которые не хотят выглядеть глупо, — сказал он медленно, с лёгкой издёвкой. — Как будто добавление этого слова снимает с них ответственность.

— Она не выглядит испуганной, — продолжила Камерон. — Даже во время приступа. Скорее… растерянной.

Хаус закрыл папку и на секунду задумался. Взгляд скользнул по комнате, остановился на пациенте, но смотрел он не на него, а будто сквозь него.

— Как мальчик, который заблудился в пустом городе, — сказал он, улыбнувшись сквозь сарказм. — И все вокруг повторяют: «Не бойся». Отличный совет, правда?

Он спрыгнул со стола и отдал Камерон папку. Мужчина остался стоять, так и не поняв, закончен ли приём.

— Я беру дело, — сказал Хаус, уже направляясь к выходу из клиники.

— Вы даже не посмотрели её, — заметила Камерон.

— Посмотрю, — бросил он через плечо, — когда перестанут говорить, что она просто боится.

Он прошёл мимо стойки, постукивая тростью. Камерон задержалась на секунду, потом последовала за ним, сжимая папку чуть крепче. Клиника за их спинами продолжала шуметь, словно мир вокруг не замечал, что кто-то уходит.

Диагностическая была почти пуста. Белые стены отражали холодный свет ламп, доска сияла чистотой, за столом — несколько аккуратно расставленных стульев, явно готовые к приходу любой команды. За стеклом кто-то прошёл по коридору. Длинная тень скользнула, отразилась на стене и исчезла, оставив лёгкое ощущение движения вне комнаты.

Камерон уже стояла у доски, держа маркер, но не писала, ждала. Она слегка сжала его, как будто пытаясь сконцентрироваться, и наблюдала за присутствующими, ожидая сигнала.

Форман сидел, откинувшись на спинку стула, скрестив руки. Он обвёл оценивающим взглядом пространство вокруг. Он наблюдал за всем со своей привычной аналитичностью.

Чейз листал карту пациента быстро, движения уверенные, привычные, почти механические, как будто каждая страница была частью отлаженного ритма, которым он управлял не мыслью, а телом.

Хаус вошёл последним, дверь с лёгким глухим щелчком захлопнулась за ним, трость стукнула о пол, отражаясь в пустых стенах диагностической. Он бросил палку на стол, небрежно, так что она чуть скатилась, и почти сразу оперся на край стола, поворачивая взгляд к команде, оценивая каждое движение. В воздухе повисло напряжение — смесь ожидания, раздражения и привычного сарказма, которое Хаус умел создавать одним только присутствием.

— Женщина, тридцать четыре, — начал он. — Давление — за гранью приличий. Обморок на работе. Диагноз приёмного?

— Паническое расстройство, — ответил Форман, не задумываясь.

— Конечно, — Хаус кивнул. Его взгляд скользнул к маркеру в руке Камерон. — И, Камерон, прежде чем ты вдохновишься и начнёшь рисовать, напомню: писать на доске — не твоё право. Это привилегия.

Камерон спокойно положила маркер на край стола и отошла на шаг.

— Симптомы реальные, — сказала она. — Тахикардия, тремор, потливость. Это не выглядит надуманным.

— Похоже на адреналин, — заметил Чейз. — Вопрос — откуда.

Хаус посмотрел на него с неожиданным одобрением.

— Видите? Австралия полезна не только в туристических буклетах.

Он повернулся к доске, взял маркер и написал крупными буквами: «ПАНИКА?».

— Приступы, — продолжил Форман. — Возникают без триггеров, но пациентка говорит о стрессе на работе.

— Потому что стресс — это удобная свалка, — сказал Хаус. — Туда можно сбросить всё, что не хочется объяснять, и пойти дальше с чистыми руками.

Слова повисли в воздухе, не требуя ответа. Хаус не стал ждать возражений, щёлкнул колпачком маркера, бросил его на стол и вышел, уже принимая решение. Диагностическая осталась за закрытой дверью вместе с вопросительным знаком на доске. Психиатрия продолжала числиться в карте.

Лечение началось. Камерон и Форман наблюдали за пациенткой, фиксируя каждую мелочь, каждое изменение в её поведении. Антидепрессанты подействовали не сразу — первые дни не принесли никаких заметных изменений. Она продолжала ощущать тревогу, лёгкое головокружение, потливость, словно тело отказывалось подчиняться таблеткам. Потом стало хуже: сердцебиение учащалось, руки дрожали, давление поднималось выше прежнего. Малейший звук или движение в комнате заставлял её напрягаться, словно каждое ощущение усиливалось многократно. Команда обменивалась взглядами, понимая, что стандартный подход не сработал, и каждый день наблюдения превращался в поиск новых объяснений.

Лора сидела на краю кровати, сжимая простыню в кулаках, когда приступ накрыл её в третий раз за день. Не резко, а подкрался, как всегда: тепло под рёбрами, дрожь в пальцах, скачок, от которого сердце будто споткнулось.

— Я же принимаю таблетки, — сказала она, когда Камерон вошла. Голос был ровный, почти деловой. — Разве не должно быть легче?

Камерон перевела взгляд на монитор. Цифры медленно, но верно ползли вверх, показывая рост давления, словно тело пациентки игнорировало все попытки контроля. Красная линия пульса едва заметно дрожала, отражая каждый маленький толчок сердца, а температура оставалась почти стабильной, будто тревога концентрировалась только в сосудистом напряжении. Она глубоко вздохнула, сжимая руки в кулаки, ощущая, как привычная уверенность врача тает перед непредсказуемостью реакции организма. Её взгляд задержался на цифрах, пытаясь найти закономерность, хоть малейший сигнал, который объяснил бы происходящее.

— Иногда нужно время, — сказала она осторожно.

Седативные дали тишину. Короткую, вязкую, словно воздух вокруг слипся и затих вместе с её дыханием. Лора спала днём, проваливалась в тяжёлый, мутный сон, где время растягивалось, а границы между ощущениями и реальностью расплывались. Иногда ей казалось, что она тонет в густой темноте, где каждый звук — шаг к неизвестности. Она выныривала с головной болью, которую не могла потрогать или измерить, и с тем же странным ощущением внутри, будто тело готовилось к чему-то, чего разум не мог предугадать, — тревога без формы, страх без причины, готовность к надвигающейся буре, которой ещё не было видно.

— Мне кажется, я ломаюсь, — сказала она Камерон вечером, глядя в потолок. — Как бракованная вещь. Или механизм. Всё ещё работает, но уже неправильно.

— Вы не ломаетесь, — ответила Камерон слишком быстро, будто боялась, что пауза сделает слова опасными.

Лора медленно повернула к ней голову. В этом движении не было резкости, только усталость и внимательность человека, который давно прислушивается к себе больше, чем ему хотелось бы.

— Вы уверены? — спросила она тихо.

Камерон замялась. Не потому что не знала ответа, а потому что знала слишком много возможных вариантов, и каждый казался правдоподобным и одновременно опасным. Она сжала планшет в руках, взгляд скользил по строчкам с цифрами, графикам и показателям, как будто сама информация могла дать ей уверенность, расставить точки над «i». Но цифры были холодными, сухими, и чем больше она их изучала, тем яснее понимала: ни один набор данных не даст ей окончательного ответа. Сердце немного учащённо билось, а пальцы непроизвольно сжали планшет сильнее, отражая внутреннее напряжение, которое она пыталась скрыть.

— Ваше сердце здорово. Анализы в норме. То, что вы чувствуете, — это реакция, а не поломка.

На следующий день сделали МРТ. Долго, словно часы растягивались, а каждый стук и гул аппарата отдавался в груди. Шумно — постоянный ритм вибраций и щелчков сливался с биением сердца, заставляя Лору напрягаться и задерживать дыхание. Каждая минута казалась бесконечной, а взгляд скользил по белым стенам, пытаясь найти хоть что-то знакомое. И всё это оказалось безрезультатно: изображения медленно появлялись на экране, но никаких явных аномалий на них не было, как будто тело упорно скрывало причину своих приступов.

— Ничего особенного, — сказал техник, избегая смотреть Лоре в глаза.

Ничего особенного. Эти слова застряли у Лоры в голове сильнее, чем все диагнозы и медицинские термины, которые она слышала за последние дни. Она сидела одна в палате наблюдения, тихо опершись на край кровати, и рассматривала свои руки. Пальцы снова дрожали — не сильно, едва заметно, как будто тело не решалось признаться даже самому себе, что оно боится. Свет лампы отражался на холодном металле подоконника, создавая длинные тени на стенах, и Лора ловила каждое маленькое движение рук, словно в них скрывалась вся правда о том, что с ней происходит. В комнате было тихо, но каждая секунда казалась наполненной напряжением, которое ни таблетки, ни наблюдения не могли полностью снять.

«Может, они правы, — подумала она. — Может, я действительно схожу с ума».

Мысль не вызвала паники. Только усталость, густую и тяжёлую, почти как мокрый плед на плечах. Почти облегчение. Если это «просто я», значит, можно перестать искать что-то вне себя, можно перестать прислушиваться к каждому стуку сердца и каждому малейшему тремору.

Камерон заметила это первой. Этот взгляд, усталый и спокойный одновременно, который говорил больше, чем слова. То, как Лора перестала задавать вопросы, как будто приняла решение на уровне тела и разума: дальше — без усилий, без борьбы. Камерон слегка нахмурилась, чувствуя, что за этим спокойствием скрывается что-то важное, что не отражают цифры и графики.

— Вы не обязаны соглашаться со всеми, — сказала она, задержавшись у двери. — Даже с врачами.

— А если они правы? — спросила Лора. — Если я всё это придумываю?

Камерон замолчала. Она не знала, что сказать, и поняла, что слова здесь ни к чему. Долгая пауза растянулась, и тишина в палате стала почти осязаемой, заполняя каждый угол.

Потом она села рядом, осторожно, но намеренно нарушая привычную дистанцию, которую обычно держала с пациентами. Бок о бок с Лорой пространство казалось теснее, но в этом близком присутствии была какая-то опора. Камерон смотрела на её руки, на лёгкое дрожание, и впервые за долгое время почувствовала, что может просто быть рядом — без диагноза, без объяснений, просто человеком рядом с другим человеком.

— Тогда вы всё равно не виноваты, — сказала она. — Но… — она запнулась, подбородок дрогнул, и слова повисли в воздухе. — Я не думаю, что всё это у вас в голове.

Лора слабо улыбнулась, улыбка была едва заметной, но тёплой, словно лучик света в полутёмной палате.

— Все так говорят в начале, — ответила она, мягко, почти без иронии, и в этой фразе чувствовалась доля понимания и прежнего опыта, который она уже успела накопить за дни наблюдения.

Камерон вышла из палаты с ощущением, которое ей самой не понравилось. Это было не сочувствие, не тепло и не участие. Это было раздражение, острое и резкое, которое сжимало грудь. И раздражение это было не на пациентку, а на сам диагноз: слишком удобный, слишком простой, который вроде бы объяснял всё, но на деле ничего не лечил и никуда не вёл.

И именно с этим выражением лица она столкнулась с Хаусом в коридоре. Его глаза с необычной проницательностью сразу заметили напряжённость, уголки губ чуть приподнялись в привычной полуулыбке. Она сжала челюсть, стараясь не показать, что именно её волнует, но в этом взгляде и в этом мгновении вся её неприязнь к «удобному» диагнозу была видна как на ладони.

— Таблетки не работают, — сказала она сразу, без пауз, с оттенком раздражения в голосе. — Ни одни.

Хаус посмотрел на неё своими проницательными, чуть усталыми глазами. Он поднял бровь и наклонился чуть вперёд, трость тихо постучала о пол.

— Значит, — сказал он, с лёгкой иронией, — мы наконец-то перестали делать вид, что лечим.

Хаус развернулся и пошёл дальше, трость тихо постукивала по плитке, будто разговор для него уже был исчерпан. Но для Камерон — нет.

Она осталась стоять в коридоре ещё несколько секунд, глядя ему вслед. Раздражение не ушло. Оно стало чётче, острее, обрело форму. Не диагноз был ошибкой. Ошибкой было то, как легко все с ним согласились, как будто сложные реакции пациента можно свести к одной удобной формуле.

Камерон снова перебрала в голове отпечатавшиеся в памяти результаты анализов. Цифры, время, реакции — ничего не совпадало с её ожиданиями. Слишком ровные там, где должен быть всплеск. Слишком резкие — без причины. Каждое наблюдение подсказывало ей: тело говорит больше, чем слова и диаграммы.

Она сделала шаг вперёд и почти столкнулась с Форманом. Он поднял взгляд, слегка нахмурившись, и на мгновение в глазах пробежала смесь любопытства и предупреждения.

— Ты опять задержалась у пациентки, — сказал он. Не обвиняющее, но с нажимом. — Это не терапия, это участие.

Камерон резко выдохнула, и её взгляд стал твёрдым.

— Это называется разговаривать с человеком, — ответила она, почти сквозь зубы, с лёгкой ноткой раздражения. — Не всегда цифры и графики важнее того, что человек пытается сказать.

— Это называется подменять лечение, — ответил Форман. — У неё тревожное расстройство. Чем больше ты подтверждаешь её страхи, тем хуже будет.

— Я не подтверждаю страхи, — сказала Камерон. — Я вижу, что ей хуже от препаратов.

— Потому что так бывает, — Форман пожал плечами. — Побочные эффекты. Переходный период.

— Давление растёт до того, как она пугается, — Камерон посмотрела ему прямо в глаза. — Ты видел показатели.

— Я видел женщину, которая теряет контроль, — жёстко сказал Форман. — И врача, который слишком хочет быть правым.

— Нет, — Камерон покачала головой. — Я хочу, чтобы мы не ошиблись.

Форман на мгновение замолчал, оценивая её реакцию, и в воздухе висела пауза — напряжение, которое возникало между профессиональной точностью и человеческой эмпатией. Он смотрел на Камерон, словно пытаясь прочесть мысли, понять, где её граница и где его собственная.

— Ты хочешь, чтобы она не чувствовала себя сумасшедшей, — сказал он наконец, тихо, почти осторожно. — Это не одно и то же.

Он развернулся, медленно шагнув дальше, собираясь уйти, оставив Камерон с папкой в руках и лёгким комком неприятного ощущения в груди. Спор был не о пациентке. Спор был о границе, о том, где заканчивается профессиональная точность и начинается человеческая эмпатия, и как каждый из них проводил её по-своему.

Хаус наблюдал за этим с другого конца коридора. Не вмешиваясь, не делая ни шага навстречу. Он не смотрел на лица, не ловил эмоции, он следил за движением, за ритмом, за маленькими, почти незаметными сигналами тела.

Лора сидела на каталке у стены, ожидая очередного обследования. Руки спокойно лежали на коленях. Даже слишком спокойно. Плечи оставались напряжёнными, дыхание ровное и выученное, словно организм давно привык к тревоге и выработал собственный способ скрывать её.

Рядом пискнул монитор, вырывая Хауса из наблюдения за телом пациентки. Он перевёл взгляд на цифры, быстро пробежал глазами показатели — частота сердечных сокращений, давление, кислород. Потом снова вернул взгляд на Лору, оценивая несоответствие между цифрами и тем, что выдаёт её тело, словно пытаясь разгадать, где заканчивается контроль сознания и начинается скрытая тревога.

— Сейчас? — спросил он, подходя. — Вам страшно сейчас?

Лора подняла взгляд на Хауса, удивлённая его внезапным появлением так близко. Её глаза на мгновение расширились, в них мелькнуло лёгкое замешательство.

— Нет, — ответила она после короткой паузы, голос ровный, но чуть усталый. — Я просто устала.

Она опустила взгляд на руки, слегка сжав пальцы, словно пытаясь убедить себя в правдивости слов. Хаус изучал её, не перебивая, его взгляд цепко скользил по мелким деталям: дрожь в пальцах, напряжение в плечах, лёгкие колебания дыхания — всё, что не выдавал её голос.

Хаус прищурился, взгляд стал сосредоточенным, холодным, сканирующим каждый показатель, каждое движение цифр.

— А должно быть наоборот, — пробормотал он, почти себе под нос тихим голосом с оттенком раздражения.

Он выпрямился, откинулся на трость, не глядя больше на монитор, и бросил через плечо, ни к кому конкретно, больше как наблюдение, чем вопрос:

— Страх не поднимает давление первым. — Пауза. — Он приходит вторым.

Камерон обернулась. Форман замер на месте. Хаус уже шёл дальше, трость отбивала знакомый ритм — быстрее, чем раньше.

— Это не паника, — добавил он. — Это что-то, что притворяется паникой.

И впервые за весь день в его голосе не было ни сарказма, ни раздражения. Только интерес. Интерес не требовал комментариев, он требовал продолжения.

Хаус не стал возвращаться к пациентке. Не стал задавать уточняющих вопросов. Он просто развернулся и пошёл в сторону диагностической, уже прокручивая цифры в голове не как симптомы, а как подсказки, цепочка событий, которую нужно было распутать.

Камерон догнала его первой, догоняя не только Хауса, но и поток мыслей, который он уже строил. Форман шёл следом.

— Она сама уверена, что это тревожность, — заговорила она, чуть сбиваясь. — Ей уже назначили анксиолитики. Стало хуже.

Хаус остановился, слегка нахмурился, взгляд зацепился за её слова.

— Хуже — это медицинский термин «мы облажались», — сказал он сухо, с привычной долей сарказма.

Хаус зашёл в диагностическую, воздух был насыщен лёгкой стерильной свежестью и приглушённым шумом мониторов. Чейз сидел за столом, быстро пролистывая результаты анализов, глаза бегали по строчкам, будто ищут ключ к разгадке.

Хаус подошёл к доске, не отрывая взгляда от цифр и схем на столе. Он взял маркер и решительно зачеркнул вопросительный знак, который ещё недавно висел на доске, словно знак неопределённости. Затем написал рядом одно слово, крупными буквами: «Адреналин».

Команда на мгновение замерла, читая написанное. Этот простой жест Хауса говорил больше, чем длинные объяснения: гипотеза поставлена, и теперь начинается настоящая работа.

— Что поднимает давление, вызывает тремор, пот и ощущение страха, — продолжил он, не отрывая взгляда от доски, — но не требует повода?

Форман пожал плечами, лёгкий скепсис в движении плеч, словно это был самый простой вариант объяснения.

— Психогенная реакция, — сказал он спокойно, без особой уверенности, больше привычка, чем догадка.

— Ленивый ответ, — Хаус повернулся к нему. Бросил на него холодный, почти сверлящий взгляд. — Это как объяснить страх проблемой, не потрудившись проверить, есть ли реальная угроза.

Чейз нахмурился, голова наклонилась чуть вперёд, как будто собирался выловить суть мысли, которая мелькнула в воздухе.

— Вы думаете о гормональной причине? — осторожно спросил он, ровным голосом, но с ноткой ожидания реакции Хауса.

— Я думаю, — сказал Хаус, медленно, словно выбирая каждое слово, — что страх — это симптом, а не причина.

Он подчеркнул слово «симптом» толстым маркером, движение было решительным, почти театральным, чтобы акцентировать важность мысли.

Камерон медленно кивнула, глаза блеснули вниманием и пониманием.

— Надпочечники? — осторожно предположила она, пробуя гипотезу вслух.

Форман скептически усмехнулся, покачав головой.

— Феохромоцитома? Это редкость.

— Редкость — это когда ты не видишь, — ответил Хаус с лёгкой иронией, шагнув к столу. — А когда не ищешь — халатность.

Он бросил маркер на стол с лёгким глухим звуком, словно завершая маленькую лекцию, и сделал шаг назад, готовый к следующему этапу анализа.

— Проверяем катехоламины. МРТ надпочечников. И уберите от неё психиатра, пока он не убедил её, что она сумасшедшая, — бросил Хаус, быстро перечисляя шаги, взгляд блестел от возбуждения идеи. Он уже был в дверях, но обернулся, трость замерла в воздухе. — И закажите МРТ с контрастом. И пусть принесут её мочу за последние сутки — если там нет метанефринов, я лично извинюсь перед этим болваном-психиатром. — Пауза. — Возможно. Теоретически.

Дверь захлопнулась, оставив команду в почти полной тишине. Камерон посмотрела на доску, где слово «адреналин» было обведено жирной линией, словно маяк среди пустого пространства.

— Он уже почти уверен, — тихо сказала она. Голос чуть дрогнул, но в нём была доля уважения.

Форман фыркнул.

— Или просто не выносит, когда ему говорят, что это лишь страх, — пробормотал он, слегка раздражённый.

Чейз, не поднимая глаз от папки, коротко закрыл её.

— Иногда это одно и то же, — сказал он спокойно, словно подводя маленький итог перед следующей стадией работы.

Команда ещё несколько секунд молчала, обдумывая слова Хауса. Камерон перевела взгляд с доски на пустой коридор. Форман пожал плечами, как будто пытаясь встряхнуть мысли, Чейз тихо положил папку на стол.

Хаус миновал дежурных медсестёр и прошёл мимо пустых палат, где мерцал свет аппаратуры. Коридор казался длинным, но для Хауса каждый шаг был точным и уверенным, как будто мысли двигались быстрее, чем ноги. Он свернул за угол, где обычно стоял Уилсон, и почти без паузы вошёл в его кабинет.

Кабинет Уилсона пах кофе и бумагой. Не больницей, а именно бумагой: картонными папками, распечатками, чем-то старым и устойчивым. Хаус скользнул взглядом по помещению. Стол завален историями болезней, монитор мигал уведомлениями, а на подоконнике стояла кружка с остывшим кофе, к которой Уилсон так и не притронулся.

— Привет, — сказал Уилсон коротко, едва поднимая глаза от очередной распечатки.

— Загружен? — Хаус бросил взгляд на кипу бумаг. — Или это твой способ показать, что я не единственный, кто работает сверхурочно?

Уилсон слегка улыбнулся, но вернулся к своим документам. Хаус опёрся на трость у двери, оглядывая кабинет.

— Ты давно тут? — бросил он сухо, наблюдая, как Уилсон углублённо листает бумаги.

— С утра, — ответил Уилсон, не отрывая глаз от истории болезни. — Смена была длинная, но документы не стали короче.

Хаус прошёл в кабинет, тихо хлопнув за собой дверью, усмехнулся уголком рта и сел на край стола напротив него. Его трость опиралась на пол, издавая лёгкий скрип, словно подчёркивая его присутствие и неподвижность одновременно. Он скрестил ноги, плечи его были расслаблены, но взгляд цепкий, изучающий каждую деталь, как будто читал Уилсона также тщательно, как тот читал историю болезни пациента.

— Всё в порядке? — спросил он, будто это было приглашение к разговору, а не обычная фраза.

— Всё как всегда, — ответил Уилсон, наконец, оторвав взгляд от бумаг. — Но с ним что-то не так. Не могу понять, что.

Хаус кивнул, слегка прищурившись, будто эти слова были не жалобой, а интригующей подсказкой, за которой скрыта загадка.

— Давай посмотрим, — сказал он, нагло вырывая папку из рук друга. — Ты думаешь, он что-то скрывает?

— Он не задаёт вопросов, — сказал Уилсон, наконец. — Ни одного.

Хаус бегло просмотрел историю болезни, глаза мельком скользили по строчкам, а затем он перевёл взгляд не на Уилсона, а на стену за его спиной. Там висел плакат с какими-то вдохновляющими лозунгами, выцветшими и почти незаметными, которыми никто никогда не интересовался.

— Умный парень, — отозвался Хаус, голос сухой, с лёгкой иронией. — Большинство вопросов — пустая трата времени.

Уилсон посмотрел на Хауса. Взгляд его был серьёзным и внимательным, чуть нахмуренным.

— Это не нормально, — сказал он, едва сдерживая тревогу в голосе.

Хаус слегка покачал головой, глаза сверкнули интересом: он видел больше, чем просто цифры, он видел динамику реакции пациента, его скрытые страхи и способы их маскировать.

— Это не про удобно, — поправил Хаус. — Нормальность тут ни причём.

Он коротко постучал тростью по полу. Звук получился резким, раздражённым, будто напоминая о границе между словами и действием.

— Метастазы. Прогноз понятен. Любой на его месте должен быть напуган.

— Должен, — ключевое слово, — подчеркнул Хаус, слегка наклонившись к Уилсону. — Ты врач, а не сценарист.

Уилсон с раздражением вздохнул, взгляд его метнулся к папке, которую Хаус бросил на стол, где цифры и факты казались холодными, но совсем не отражали того внутреннего напряжения, которое Хаус так точно замечал.

— Он улыбается. Шутит. Говорит о планах, — Уилсон сделал паузу, будто взвешивая каждое слово. — Он избегает разговора о смерти.

— Или не хочет, чтобы ты чувствовал себя полезным, — тихо сказал Хаус, слегка склонив голову набок. — Подумай об этом, как о личном оскорблении.

— Это отрицание, — сдержанно ответил Уилсон. В его голосе звучали усталость и тревога.

— Это твой диагноз, — продолжил Хаус спокойно, почти без эмоций, — потому что ты не можешь его вылечить. А значит, тебе нужно вылечить что-нибудь другое. Его эмоции, например.

Уилсон поднялся с кресла, медленно прошёлся по кабинету, взгляд его скользил по стенам, по разложенным папкам, будто пытался перевести свои мысли в действие и найти способ справиться с ощущением бессилия.

— Если он не проговаривает страх, он его подавляет. А это разрушает.

— Его разрушает рак, — ответил Хаус. — Всё остальное — детали интерьера.

Он, наконец, поднял глаза на Уилсона. Взгляд был цепкий, слишком внимательный для шутки, как будто он читал не только слова, но и внутренние сопротивления, скрытые эмоции.

— Тебя злит, что он не страдает достаточно, — сказал Хаус ровно, почти тихо, но с ясной уверенностью.

— Меня злит, что он притворяется, — резко отрезал Уилсон, глаза искрились раздражением и беспокойством.

— Нет, — Хаус покачал головой, словно исправляя неправильное восприятие. — Тебя злит, что он не притворяется так, как ты ожидаешь.

За окном кто-то провёз каталку, колёса скрипнули, эхом прокатившись по коридору, а потом звук исчез, оставив тишину, в которой висели их слова и не выговоренные мысли.

— Иногда людям действительно плохо, — сказал Уилсон тихо, почти шёпотом, взгляд скользил по папке, словно ища подтверждение своим словам.

— А иногда просто плохо их телу, — ответил Хаус спокойно, трость слегка стукнула о пол. — И ты бесишься, потому что разговоры это не лечат.

Он спрыгнул со стола, опираясь на трость, движения лёгкие, уверенные, как будто весь мир был лишь фоном для его размышлений.

— Не все обязаны бояться одинаково, — сказал он, сделав паузу, глаза слегка сузились. — Как и не все панические атаки — паника.

Уилсон нахмурился, пытаясь уловить смысл.

— Что? — спросил он, не скрывая лёгкого раздражения и недоумения.

— Ничего, — Хаус уже направлялся к двери, голос беззаботный, но взгляд цепкий. — Рабочая мысль. Украду позже.

Дверь захлопнулась, оставив Уилсона одного с папкой, с остывшей кружкой холодного кофе и с ощущением, что спор был совсем не о том, что он думал. В воздухе ещё висела пустота, наполненная словами, которые не смогли изменить реальность, но оставили вопросы, требующие ответов.

Хаус вышел в коридор, трость стучала по плитке, и он уже набирал привычный, слегка покачивающийся темп. Он почти не оглядывался, когда услышал быстрые шаги позади себя.

— Хаус! — окликнула его Кадди строгим голосом. Она поравнялась с ним. — Ты отменил психконсультацию.

— Я отменил бесполезную трату времени, — ответил Хаус, не сбавляя шага. — Разницу можешь вписать в отчёт.

Кади заглянула ему в лицо. Взгляд её цепко ловил каждое выражение, каждую морщинку его лба.

— У пациентки обмороки и приступы паники. Это прямое показание.

— Это прямое желание закрыть дело подешевле, — он замедлился на долю секунды, затем повернул голову, ухмыльнулся и склонил трость, как будто показывая, что все аргументы слишком слабы, чтобы догонять его. — Пять минут, один специалист, галочка в графе «помощь оказана».

— Это называется рациональное использование ресурсов, — спокойно сказал Кадди.

— Нет, — Хаус покачала головой. — Это называется «если она не умирает прямо сейчас, пусть подождёт».

— Кардиология — чисто. Неврология — чисто. Ты хочешь гонять её по обследованиям из-за подозрения на опухоль?

— Я хочу гонять её по обследованиям, потому что давление не поднимается до двухсот двадцати от мыслей о дедлайне.

— Она сама говорит, что это стресс.

— Люди врут, — Хаус пожал плечами. — Особенно когда винить себя проще, чем сломанное тело.

Кадди остановилась и выдохнула, медленно, как человек, считавший до пяти. Взгляд её на мгновение смягчился, но твёрдость осталась. Она знала, что с Хаусом спорить бесполезно, но молчать тоже не могла.

— Ты уже назначил анализы?

— Уже взял кровь, — кивнул Хаус, едва заметно усмехнувшись. — Пока мы тут спорим о бюджете, её надпочечники, возможно, готовятся устроить фейерверк.

— Если это не подтвердится, — сказала Кадди, сдерживая раздражение, — ты потратил деньги впустую.

— А если подтвердится, — Хаус сделал шаг ближе к ней, смотря на неё острым, почти пронзающим, взглядом, — ты сэкономила на психиатре и чуть не угробила пациентку.

Кадди смотрела на него несколько секунд, оценивая его позицию. Тонкие линии лица напряглись, взгляд стал холодным, но не отступающим.

— Ты всегда саботируешь, когда я прошу тебя следовать протоколу, — сказала она, едва сдерживая упрёк. В её голосе слышался опыт и усталость от постоянных споров с Хаусом.

— Потому что протоколы пишут для врачей, которые не думают, — ответил Хаус, собираясь продолжить идти дальше. — А ты наняла меня именно потому, что я думаю слишком много.

— Я наняла тебя, — холодно сказала Кадди, — потому что иногда ты прав.

— Отлично, — Хаус сделал пару лёгких шагов в сторону, трость снова ударила по полу, как метроном. — Тогда давай считать, что сейчас тот самый случай.

Хаус ухмыльнулся, на мгновение повернул голову в её сторону, потом снова пошёл вперёд. Кади смотрела ему вслед и несколько секунд ничего не делала. Она едва заметно поморщилась, как человек, который понимает, что снова поставил не на того, кто удобнее, а на того, кто, скорее всего, прав. Потом всё же развернулась и ушла в сторону своего кабинета.

Результаты пришли через несколько часов. Форман уже во второй раз листал распечатку, словно цифры могли измениться под его взглядом, но строки оставались одинаковыми, холодными и непреклонными.

— Норадреналин зашкаливает, — сказал он, наконец. — Адреналин тоже. Вне приступов — всё равно выше нормы.

Хаус, не оборачиваясь, опирался на трость, взгляд его блуждал по комнате, будто цифры для него были лишь фоном.

— Катехоламиновый фейерверк, — сказал он с сухой иронией. — Поздравляю, мы нашли повод для паники.

Камерон подняла глаза от монитора рабочего ноутбука, её взгляд встретился с Хаусом. В нём было удивление и растерянность, но больше признание: гипотеза подтверждена, и теперь начиналась настоящая работа.

— Феохромоцитома, — неуверенно озвучила она.

— Опухоль надпочечников, — уточнил Хаус. — Маленькая. Злая. Очень старается выглядеть как психическое расстройство.

Чейз присвистнул, едва заметно, словно от удивления и недоумения одновременно.

— Поэтому анксиолитики ухудшили состояние.

— Конечно, — Хаус кивнул. — Они убрали контроль, но не источник. Тело продолжало нажимать на газ, пока мозг пытался объяснить, почему машина летит.

Форман медленно выдохнул, взгляд его на мгновение устремился к монитору, как будто цифры сами подтверждали слова Хауса.

— МРТ подтверждает. Правая сторона. Чёткие границы.

— Операбельна, — добавил Хаус. Не вопрос, сухая констатация, лишённая эмоций.

Он, наконец, повернулся к ним. Посмотрел на свою команду острым, полного уверенности взглядом, будто вся ситуация была для него лишь очередной головоломкой.

— И вот что особенно весело, — добавил он с едва заметной иронией. — Всё это время она была уверена, что сходит с ума. А на самом деле у неё просто был слишком честный гормональный ответ на жизнь.

Камерон сжала руки, взгляд её мягко напрягся, дыхание чуть ускорилось.

— Я скажу ей, — решительно сказала она, но в глазах читалась осторожность.

Хаус покачал головой, медленно, почти театрально.

— Нет. Я скажу. — Пауза. — Ты скажешь потом, что она не сумасшедшая. Это важнее.

Он взял трость, слегка опёрся на неё, и направился к двери. Его шаги были лёгкими и уверенными, каждый удар трости о плитку будто фиксировал его решение. Команда осталась. Ощущение напряжённого предвкушения повисло в воздухе: теперь оставалось дождаться момента, когда правда встретится с пациенткой лицом к лицу.

— Хорошая новость, — бросил он через плечо. — Страх лечится скальпелем.

— Плохая? — спросил вдогонку Чейз.

Хаус усмехнулся.

— Психиатру сегодня не заплатят.

Лора сидела на краю кровати, пальцы сжимали простыню, будто держались за что-то, что могло защитить от неизвестного. Когда в палату вошёл мужчина с тростью, она настороженно подняла голову, сердце слегка учащённо забилось.

— Я опять что-то не так сделала? — спросила она первой тихим голосом, осторожно, с оттенком вины.

— Скорее, вы слишком долго делали всё правильно, — ответил он спокойно, остановившись напротив. Он смерил её внимательным и оценивающим взглядом. — Грегори Хаус, ваш лечащий врач.

Он сел на стул рядом, не спрашивая разрешения, покрутил трость в руке. В его позе была уверенность и лёгкая непринуждённость, но глаза оставались острыми, как будто пытались прочитать каждую мысль и эмоцию Лоры.

— Значит… это всё-таки тревожность? — сказала она после короткой паузы. Её голос дрожал, словно она сама пыталась убедить себя.

— Нет, — ответил Хаус сразу. — Это опухоль.

Слова упали между ними тяжело, как камни в тихую воду, и разлетелись невидимыми кругами. Лора моргнула, словно пыталась осознать, переварить то, что только что услышала.

— Опухоль?.. — голос её прозвучал тихо, удивлённо и немного испуганно, но больше в нём было неверия, чем паники.

— Маленькая. В надпочечнике. Она выбрасывает слишком много гормонов, — Хаус говорил ровно, почти буднично. — Они ускоряют сердце, поднимают давление и создают ощущение, что мир вот-вот рухнет. Даже если он стоит на месте.

Лора медленно опустила руки, сжимавшие простыню. Её плечи немного расслабились.

— То есть… я не придумывала?

— Нет, — сказал Хаус. Он смотрел на пациентку холодным, точным взглядом, но без упрёка. — Ваше тело честно пугалось. Просто не по делу.

Она выдохнула длинно, неровно, как будто отпускала весь накопившийся страх и напряжение. В глазах что-то дрогнуло, но это не были слёзы. Скорее облегчение, которому неловко было показываться, тихая победа над самой собой.

— Мне говорили, что я должна «взять себя в руки», — сказала она тихо, слова в воздухе будто опавшие осенью листья, словно боясь нарушить тишину.

— Отличный совет, — кивнул Хаус, сухо и с иронией. — Обычно помогает при оторванной ноге.

Он поднялся, опираясь на трость, шаги звучали в пустой палате ровным стуком по плитке.

— Хирурги уберут опухоль. Дальше начнётся путешествие без резких поворотов. Вы восстановитесь. Гормоны успокоятся. Приступы уйдут.

— А страх? — спросила она почти шёпотом. Её взгляд чуть опустился на руки, сжатые в кулаки.

Хаус остановился у двери, плечи слегка напряглись, но голос остался ровным:

— Страх, — сказал он, не оборачиваясь, — иногда задерживается. Но теперь у него хотя бы не будет причины притворяться болезнью.

Он вышел, оставив дверь приоткрытой. Лора осталась одна, взгляд её застыл на пустоте перед собой. Сердце билось ровнее, впервые за долгое время она не прислушивалась к нему с тревогой. Мир вокруг не рухнул, и это было ощущение странного, но долгожданного облегчения.

Страница книги Побочный эффект жизни в интернете