Пролог

В стародавние времена, когда небо ещё не знало света,

над жерлом огненной горы стоял круг.

Двенадцать теней водили хоровод,

и каждая пела по-своему: кто глухо гремел, кто скрипел, кто стонал,

и от их пения гора дрожала, будто живое сердце.

Посреди круга лежала стрелка Времени.

Она вращалась двенадцать мгновений

и каждый раз останавливалась на ком-то одном.

Тогда прочие смолкали, и избранный сходил к центру —

туда, где клокотало живое пламя.

Он падал вниз, и когда касался огня,

в небо летели тысячи искр.

Они рассыпались над землёю, прячась в её недрах,

и долго потом теплились под камнем,

словно искали, кому отдать свой жар.

Так шёл круг за кругом, песнь за песнью.

И всякий раз, когда все двенадцать сходились в едином ритме,

гора вздыхала ровно, и тьма под ней оставалась спокойной.

Но пришёл день, когда огонь угас.

Магма застыла, сделалась тяжёлым стеклом,

и когда стрелка указала на нового, тот пал — да не в пламя, а в холод.

Он ударился, и тишина легла над всем кругом.

Остальные взглянули вниз,

и будто что-то оборвалось в их песне.

Тогда небо треснуло, и с его чрева посыпались огни.

Тени сорвались с мест, забыв круг,

и каждая потянулась к звёздам —

одни с гневом, другие — с тоской,

а иные просто — чтоб не остаться во мраке.

Кто коснулся света, тот обратил его в камень,

и камни те полетели вниз, пробивая облака.

Они были невидимы, но живы.

Падали на землю и искали себе сосуд —

ту, в чьём теле теплилось начало новой жизни.

Когда камень находил мать, он зажигал в ней пламя, и рождался человек.

Если же пламя гасло — камень черствел, а женщина умирала вместе с ним:

огонь, лишённый выхода, пожирал своё убежище.

А камни, что не нашли себе тела, остывали в одиночестве.

Они лежали в недрах земли, пока не теряли силу,

и тогда становились видимы людям — холодные, мёртвые, но когда-то горевшие.

Некоторые зовут их упавшими звёздами — детьми, что не нашли себе матери.

И с тех пор двенадцать вновь кружат над безмолвным жерлом,

всё медленнее, всё тише,

меняя цвета свои по порядку, как вечный календарь миров.

Они ждут, когда в сердце земли вновь вспыхнет огонь,

и стрелка Времени дрогнет.

А если ночью, в горах, ты услышишь, как ветер поёт не по-людски —

не смотри туда.

То не буря.

То Остывшие зовут свою мать.

Зима здесь — не зима, а её уставший двойник.

Снег появляется только для приличия, будто обязан отчитаться перед небом, и исчезает, не успев толком лечь. Ему, наверное, стыдно. В этом городе всё чему-то стыдно — даже погоде.

Солнце не выходит неделями. Возможно, оно просто сдалось, решив, что под этими небесами всё равно никто не заметит его стараний.

А дом… дом встречает холодом другого рода — тем, что проникает не через стены, а через людей. Здесь не мерзнут, здесь вымирают постепенно, сохраняя вежливое выражение лица. Тепло заменено нормой, забота — инструкцией.

И всё же это место — теплее, чем кажется. Только это тепло без души. Оно ровное, стерильное, как дежурная улыбка чиновника. Даже огонь в печи будто горит «по графику».

Назовите меня излишне чувствительным, но перед лицом новорождённых трудно сохранять равнодушие. Их руки тянутся в пустоту — и получают в ответ взгляд, который не видит. Кажется, на мертвых смотрят с большей теплотой.

Может, я стал сентиментален. Или просто стар. Хотя “стар” — странное слово, когда тебе физически от силы три недели.

Факт, который я сам до сих пор не способен произнести без внутреннего смешка. Я дышу, моргаю, плачу по расписанию и не могу даже почесать себе щеку без посторонней помощи.

А в голове — тридцать лет, а может, и больше. Я уже не уверен.

Мир вокруг меня — тёплая ловушка.

Всё отлажено, продумано, стерильно, но что-то в этом порядке неправильное, как улыбка, выученная перед зеркалом.

Я лежу в колыбели и смотрю на других — таких же, как я.

Младенцы. Только глаза — не младенческие.

Мы узнаём друг друга по взгляду. По тишине между криками.

Когда ночью становится слишком тихо, я думаю о прошлой жизни.

Она приходит кусками — запах жареного хлеба, чьи-то смех и шаги, голоса за стеной. Имена родных выскальзывают, как сон.

Я помню, что был взрослым, но каждый день здесь делает это воспоминание чуть менее правдоподобным.

Ты чувствуешь, что мир вокруг тебя вывернут. Но понять — на какую сторону — невозможно.

А самое страшное — представить, что, может быть, именно этот мир и есть правильный.

А тот, прежний — ошибка.

***

— У вас есть друзья, Юлий?

— Что? … Друзья?

— Да. Те, с кем вам нравится проводить время. Может, Генри? Ваша учитель сказала, что вы сидите вместе и много разговариваете.

Она снова смотрела на меня своими выразительными зелёными глазами. От них невозможно было отвести взгляд — не потому, что они были особенно красивыми, а потому, что в них всегда сквозил вопрос, на который, кажется, не существовало правильного ответа. Не вопрос даже — ожидание.

— Может, вы можете назвать Генри своим другом? — добавила она, всё с тем же мягким интересом.

Её вопросы ставят меня в тупик не сложностью, а… бессмысленностью, наверное.

Она задаёт их один за другим и, кажется, действительно ждёт откровенного ответа — от пятилетнего ребёнка. От меня.

Да, я знаю, что выгляжу как ребёнок. Но быть ребенком и быть запертым в теле ребёнка — вещи совершенно разные.

Мы встречаемся каждую неделю вот уже пару лет.

Когда-то всё казалось проще: кубики, еда, разговоры о сне. Я отвечал слишком охотно — может, именно этим я её избаловал. Теперь каждая встреча напоминает мне вежливую допросную комнату, где на столе вместо лампы стоит чашка с чаем, а вместо протокола — улыбка.

Элеонора.

Так она представилась. Двадцать три года, выпускница факультета психоскопии — и это всё, что я сумел узнать за три года.

Слово звучит внушительно, но я так и не понял, что оно означает. Ни то, что она делает, ни зачем я здесь, ни почему мы обязаны встречаться регулярно, — она не объясняет.

Когда она смотрит на меня, у меня странное ощущение: будто она ждёт не ответа, а определённого звука — как будто внутри неё есть тихий метроном, и мои слова должны попасть в ритм.

Если я попадаю — она выдыхает и чуть улыбается. Если нет — просто делает пометку в своём журнале и кивает.

Сегодня я не выдержал.

— Элеонора, — прервал я, — а у вас есть друзья?

Ответ не заставил себя ждать, хотя пауза между вопросом и её голосом показалась чуть длиннее, чем обычно.

— Конечно, — сказала она спокойно. — У меня есть мой брат. И… вы, Юлий. Вы тоже мой друг.

Я не знаю, почему её улыбка каждый раз производит такое впечатление. Она не выражает ничего конкретного — ни тепла, ни лжи, — но каждый раз мне хочется ей поверить.

— Так что насчёт Генри? — продолжила она. — Он ведь приятный мальчик. Думаю, вы с ним друзья.

— Да, друзья, — сказал я, скорее чтобы закончить разговор.

Пусть будет так. Генри — странный мальчик, но похожий на меня. Он будто тоже что-то помнил, поначалу. А потом стал меняться: расти слишком быстро, говорить иначе, смотреть как все остальные.

Каждый раз, когда я это замечаю, меня пробирает холод: если он смог забыть, то, может, и я тоже когда-нибудь забуду?

— Почему вы плачете, Юлий? — спросила она тихо. — Вы мне соврали?

— Нет. Просто стало грустно.

Я и сам не понял, когда начал плакать.

Раньше я был не из сентиментальных, но в этом теле, кажется, чувства становятся громче. Я могу прослезиться даже из-за муравья, на которого случайно наступил, пока на другой стороне коридора его поджидал друг.

Смешно, правда? Та нет, больше — бред.

Элеонора тоже загрустила. Может, она из тех, кто не выносит чужих слёз. Или просто решила, что момент стоит записать.

— Всё в порядке, — сказала она мягко. — Плачьте, если нужно. Только пообещайте, что будете делать это здесь, у меня. Хорошо?

Этим всё и закончилось.

Она поднялась, достала из кармана привычную клубничную конфету, положила мне в ладонь и, как всегда, погладила по голове. Эти мелочи стали настолько привычными, что я ловлю себя на том, что жду их.

— Спасибо, Элеонора. Я приду к вам снова.

Я слез со стула и направился к двери. В её кабинете всегда одно и то же: стол, два стула, окно в сад, несколько книг на полке и тумба с журналами.

Она убрала мой — и достала другой. Я не мог прочитать имя на обложке так быстро, но запомнил то, как он выглядит, так как вижу его каждый раз после своей очереди.

В коридоре стояла девочка, Мариса. Она была одной из тех, у кого ещё теплился тот «огонёк» в глазах.

— Мариса, привет, дорогая! — сказала Элеонора, выходя за мной.

— Мадам! — девочка вскочила и бросилась к ней. Улыбка, объятия — всё как всегда.

— Элеонора, я могу дойти сам, — сказал я.

— Ты уверен, Юлий?

— Да, всё хорошо. Спасибо за беседу, психоскопист Элеонора, — не знаю, зачем я добавил последнее слово. Наверное, чтобы хоть немного уколоть её профессиональную сдержанность. Надеюсь, я выговорил его верно, а то стыдно…

Она не ответила. Только посмотрела — как-то иначе.

И в этот миг её глаза чуть расширились, будто она увидела что-то за моей спиной.

Я обернулся — там стояла моя сиделка. Обычная, как всегда: длинное платье, закрытые рукава, лицо без выражения. Одна из тех, кто кормит нас и следит, чтобы мы не задавали лишних вопросов. Я даже имя ей придумал — Ледышка номер 1.

— Юлию пора в комнату. Вы закончили, мадам? — спросила она, будто произносила что-то незначительное.

— Да, мы закончили, — ответила Элеонора. — До встречи, Юлий.

Она, как обычно, махнула рукой.

Я никогда не отвечал. Но сегодня почему-то захотелось. Я махнул в ответ и даже немного улыбнулся.

Она будто обрадовалась — совсем чуть-чуть.

Я вышел в коридор.

Моя сиделка пошла следом, молча, но я чувствовал на себе её взгляд — тот самый, холодный, как вода подо льдом.

Элеонора осталась стоять у двери. Я не знал, что в тот момент она заметила то, чего не заметил я.

И, возможно, именно тогда — в ту секунду — она впервые по-настоящему испугалась.

Уроки — странная вещь. Я никогда не думал, что снова окажусь в их липких объятиях. Не потому, что ненавижу учиться. Нет. Просто в любом месте, куда бы ни занесла меня судьба, преподавание — всего лишь тот же старый обман: тонкая пелена, которую родители гордо называют «заботой», а дети — «путём к знаниям». По сути же — это театр, где взрослые верят, что их отпрыски станут великими, если будут достаточно усердно поддакивать очередному носителю мела.

Нас каждое утро загоняют в маленькую комнатушку. Она настолько мала, что должна бы развалиться от одного вздоха, но — нет, умудряется вмещать пятьдесят душ. Мы усаживаемся на длинные скамейки, плотно сверстанные так, что колени передних цепляются за спины задних, а задние — за воздух отчаяния… Окна здесь всегда нараспашку, будь то снег снаружи или солнце, карающее землю. Свежий воздух здесь стоит дороже золота — его всегда не хватает.

Мы сидим, абсолютно незнакомые друг другу, безмолвные, как младенцы на суде. И что уж там — мы и были тогда трехлетними детьми, которые едва могли выговорить свои имена. Мелкая моторика? Мы едва способны удержать собственные сопли. Возможно, именно поэтому нас и позвали сюда — женщина в центре помещения, такая же холодная, как все другие ледышки, но в платье странного цвета, велит нам поднять ручки и сгибать их то быстро, то медленно.

— Па-аль-чи-ки… па-аль-чи-ки, — тянет она так широко, что мне кажется: раскрой она рот ещё чуть сильнее, туда войдёт арбуз. Может, даже два.

Неужели она действительно верит, что чем шире расставит челюсти, тем глубже мы поймем суть происходящего? Впрочем, в нашей группе всего несколько человек научились этим пресловутым «пальчикам». Остальные сорок Генри решили, что сегодня не их день. Для некоторых — он не наступил и через два года.

Учительница — да, именно так она велела себя называть — была женщиной без возраста и без теней, будто вырезанной из картона. Хотела ли она быть кем-то большим? Не знаю. А я не был тем, кто хотел это знать.

Два года назад мы начали с жалких упражнений для пальцев. Теперь же добрались до письма и чтения — великих тайн мироздания, доступных тем, кто способен открыть учебник. «Если хотите», — говорила Учительница, и, посидев с нами три минуты, исчезала из кабинета. В лучшем случае она возвращалась через два часа, когда занятия подходили к концу. В худшем — не возвращалась вовсе.

Пятьдесят пятилетних детей, запертых в помещении без присмотра — звучит не как обучение, а как эксперимент судьбы, поставленный в чьих-то кошмарных лабораториях.

В один из таких дней я стащил с её стола одну из двадцати унылых книжек, ушёл на самую дальнюю скамейку и начал разбирать слова. Ещё пара детей сделала то же. Остальные занялись обычными человеческими слабостями: кто-то разложился под скамейкой спать, кто-то ударил соседа и начал войну, кто-то просто заплакал. Зачем? Почему? Мне это было безразлично.

Книжка оказалась сборником рассказов, каждый глупее предыдущего. Жук, который полз к другу, но был съеден пауком… Где-то я уже видел этот сюжет.

И всё же один отрывок зацепил меня — короткая сноска под словом «разочарование». В ней встретились два слова, которых я никогда не слышал: Мирис и Ирис.

«Для пояснения обратитесь к специализированному мирису. Ирисы не рекомендуются — так как это не свойственно их природе…»

Рассказ же был вовсе о другом: солдат, вернувшийся с войны, ощутил одиночество, и тогда ему явилось разочарование. Слово знакомое. Но мирис… ирис… Что это?

Когда я спросил Учительницу, кто они такие, она не то чтобы рассердилась — скорее исчезла из мира. Просто проигнорировала. А на следующий день все книги внезапно заменили на новые — еще более пустые, еще более бессмысленные.

***

— Вы знаете, кто это, но не говорите мне, потому что мне не доверяете! — наконец сорвалось у меня. Голос дрожал, но не от страха — от раздражения. Элеонора, как обычно, встретила мой выпад своей идеально дипломатичной улыбкой, той самой, которой можно разворачивать любой вопрос на сто восемьдесят градусов без единой царапины.

Эти ирисы и мирисы уже начинали преследовать меня в мыслях. Я настолько устал от их тени — этих неизвестных существ, понятий или демонов детской литературы — что начал ненавидеть всех причастных: учительницу, Элеонору, самого себя… и, разумеется, тех скрытных пятилетних чудищ, кем бы они ни были.

— Ирисы — это стабильные. А мирис — это ты, плакса.

Голос прозвучал сбоку: грубый, чужой, лишённый вежливости так же, как лезвие лишено сострадания. Впервые я услышал его тогда — в кабинете Элеоноры.

Она иногда приводила этого мальчика с собой. Представляла как брата, хотя сходства между ними было ровно столько же, сколько между солнцем и его собственным затмением. Он был сложен иначе — слишком прямолинейный взгляд, слишком смелый тон, слишком много желания вставлять свои комментарии в наши разговоры. Настолько бессмысленные, что мне оставалось только закатывать глаза, изображая мученическую терпимость.

— Зирион! — тут она сорвалась. Редкость настолько редкая, что я еще минуту смотрел на нее ошеломленно, наблюдая, как её идеально собранный образ треснул на секунду — но трещина не исчезала.

Зирион пытался оправдываться. Неуклюже, с явным раздражением. Он правда не понимал, за что получает выговор — ведь в его мире не существовало разницы между ним и всеми теми детьми, что позже придут в кабинет, чтобы разрушить его утонченную иллюзию собственной исключительности.

Элеонора тяжело вздохнула.

Я уставился на нее, требуя ответа взглядом, а Зирион своим присутствием делал молчание невозможным.

— Мы с тобой ещё поговорим, — произнесла она ему ледяным тоном. Тот едва заметно сморщился, но продолжил сверлить её глазами. — Юлий, дорогой… это не то, о чём вам стоит беспокоиться.

Она снова пыталась увести разговор в сторону. Глупо.

Я уже давно умер от скуки внутри этого детского ада развития, который даже развитием сложно назвать. И когда впервые на горизонте появилось что-то тайное, опасное, почти запретное — удержаться я был не в силах.

— Что значит “стабильные”? Это связано с эмоциями, о которых ты всё время расспрашиваешь меня и остальных? Может, стабильные — это те, кто стабилен чувствами? А мирисы…

— Мирисы нестабильны, верно. Но это всё, что я могу рассказать.

Вот её взгляд… тяжелый, непривычный, почти пугающий.

Элеонора всегда относилась к нам с подчеркнутым уважением, будто каждый из нас — маленький философ на пороге откровения. И всё же чувствовалось: дети для неё были инструментом. Ступенькой к чему-то большему. Тренировкой перед открытием, смысл которого она пока только угадывала.

Но сейчас — сейчас в её глазах я увидел не исследовательский интерес. А страх.

Настоящий.

Стал ли я ей дорог?

Как эксперимент или как ребёнок — бог весть.

— Вы сможете рассказать мне об этом когда-нибудь ещё?

— Да. Мне просто нужно время.

Она поднялась, объявляя встречу оконченной. Из кармана извлекла две клубничные конфеты — одну мне, одну Зириону. Погладила сначала его, потом меня, и уже собиралась проводить к двери, когда заметила, что я остановился.

— Что такое, Юлий? — она даже слегка насторожилась и мысленно задалась вопросом: ну что опять?

А Зирион, этот ходячий раздражитель, уставился на меня и тихо цокнул.

— Элеонора, у вас есть пианино.

Это было не вопросом. Скорее — открытием.

Она замерла.

— Как вы узнали?..

— Ваши пальцы, — потом махнул рукой. — Впрочем, неважно. Научите меня играть, пожалуйста.

— Почему буквы такие сложные! Что это за закорючки…

Маленькая Мариса — всего пять лет от роду, но временами казалась существом, развитие которого движется не вперед, а назад, к какой-то первобытной форме жизни.

И всё же иногда её можно было застать с выражением лица, совершенно не соответствующим возрасту: будто она раздумывала о смысле существования или о том, стоит ли мир продолжать вращение. Стоило лишь кому-то заметить эту глубину взглядом — и она мгновенно растворялась, словно и не была.

Сейчас Мариса сидела рядом с девочкой своего возраста — с той, которую легко можно было бы назвать её подругой, если бы сама девочка не реагировала на это слово резким, ледяным «нет».

Эта вторая — Агнес — выглядела утомлённой Марисой до степени лёгкой ненависти. Но выражение лица её не менялось никогда: каменная маска, выточенная из чего-то чересчур взрослого. Она просто смотрела на Марису с тихим отчаянием человека, который проклинал судьбу за свою слабость — за то, что когда-то согласился дружить.

Этот злосчастный день случился недавно — месяц или два назад. Тогда Мариса подошла к ней, долго смотрела, будто выбирала жертву, затем расплылась в улыбке и провозгласила:

— Ты! Да-да, именно ты! Ты будешь моим другом. Пошли!

И, схватив Агнес за локоть, утащила прочь.

Мариса часами тараторила ей об эмоциях — каждое «радуюсь», «злюсь», «расстроилась» относилось к таким мелочам, что Агнес порой хотелось схватить мир за горло и встряхнуть его. Она согласилась сначала лишь из любопытства — хоть что-то, хоть одна яркая точка в этом одноцветном существовании.

Но любопытство имеет мерзкое свойство быстро выгорать.

— Агнес, я видела, вы подружились с Марисой. Она забавная и милая, правда?

В этот раз Элеонора мучила теперь уже ее длинной беседой о друзьях.

Элеонора начинала раздражать её ничуть не меньше Марисы. Но, в отличие от детей, эта взрослая обладала странным, тягучим очарованием — смесью тепла, уважения и хищного любопытства. Она слушала так внимательно, что Агнес позволяла ей то, чего не простила бы никому другому. Элеонора будто искала сущность там, где её не могло быть; будто копалась взглядом в душах детей, как археолог в слоях погибших цивилизаций.

— Да, она смешная, но немного идиотка. Вы так не считаете? — спокойно, почти нежно произнесла Агнес.

Говорить с Элеонорой было приятно.

С ней можно было говорить.

Для взрослого, заточённого в теле ребёнка, это — высшая роскошь.

— Почему же вы так говорите? — спросила Элеонора тем же неизменным ровным тоном.

Агнес сидела так, как не сидят пятилетние дети — с прямой спиной, сложенными руками, холодным взглядом. Она была пугающе неподвижна. Даже Зирион её опасался. Да и вообще — по его словам, дети в этом месте были «какие-то не дети». Уж слишком серьёзные глаза. Слишком точная речь.

— Тебе нужно пообщаться с тем плаксой. Уверен, вы прекрасно поладите… — вставил Зирион.

Он, девятилетний, низкий ростом, выглядящий на все семь, рассчитывал, что на фоне пятилеток будет царём. Но жизнь решила иначе.

Сначала Юлий, закатывающий глаза на каждое его слово.

Теперь Агнес, которая посмотрела на него так презрительно, что он почти услышал звук собственного самолюбия, падающего с высоты.

Она даже усмехнулась.

Зирион почувствовал, что скоро взорвется. Но не взорвался. Уселся, сжав губы, и молчал.

Элеонора не ругала его — наоборот, будто мысленно поблагодарила.

— Действительно! Отличная идея. Он умный малый. Он вам точно понравится.

Она улыбнулась — той самой своей фирменной улыбкой, предназначенной для детей и экспериментов. Поднялась, достала конфеты, погладила Агнес по голове и проводила до её комнаты.

***

— Эй, ты! Да-да, ты, пацан! — Мариса наконец добралась и до меня.

Урок — ну, уроком это назвать трудно. Учительницы, как всегда, нет; класс живёт собственной жизнью, хаотичной и шумной. Рядом сидит Генри — великий и ужасный соплежуйчик. Сегодня он даже эволюционировал: попытался заглянуть ко мне в книгу и что-то пробормотать через забитый нос. Я, конечно, не понял ни слова и вежливо попросил его заткнуться. У меня книжка одна — пусть свои сопли куда-нибудь ещё укладывает.

Но он никуда не ушёл. Сидит рядом, прижавшись, словно перепуганный птенец, который ошибся адресом.

Ну и ладно. Пока тихий — пусть сидит.

Я уже собирался продолжить чтение очередной истории про жука, как ко мне подошла она. Та самая девочка, которая всегда шла за мной в очереди к Элеоноре.

Она смотрела на меня сверху вниз, и её грозность почему-то не казалась пугающей или раздражающей. Скорее… милой?

Когда-то Элеонора сказала мне:

— Мариса умнее, чем кажется, Юлий. Ты иногда думаешь над вопросом секунду или две, а то и минуту. А она может молчать пять, десять минут. И это не глупость.

Она за это время несколько раз сверит моё выражение лица, проверит, чтобы никто не слышал, как она отвечает, поправит посадку, прошепчет себе пару вариантов, подбирая правильную интонацию. И только потом скажет пару слов. Это не отсутствие ума — это другая проблема. Она пытается казаться ребёнком, а не быть им.

Что это было — внезапная жалость к Марисе или тонкий урок человечности, предназначенный мне, — я так и не понял.

Тогда мы обсуждали кандидатов в этот злосчастный круг под названием «друзья». Не то чтобы он был мне нужен — я никогда не стремился к компании. Но Элеонора вкладывала в слово «друзья» что-то иное. Что-то вроде… напарников по несчастью. Поэтому я решил всё же попробовать.

Генри — не лучший вариант, конечно. Но он хотя бы не раздражает. Он способен слушать — а что может быть ценнее?

— Привет, Мариса. Как дела? — начал я с обычной фразы.

Не уверен, что попал в тон: Мариса даже опешила, а девочка позади неё удивлённо уставилась на меня. В её лице читалось: «Ты серьёзно? Она тебя не пугает?»

«Нет, всё нормально. Я и не таких видел…» — ответил я ей взглядом.

— В… всё хорошо! Я Мариса! А ты кто?

— Меня зовут Юлий.

Лицо Агнес едва заметно скривилось. Но чтобы расшифровать подобную гримасу, нужен был целый орден физиогномистов… У меня таких навыков еще не было…

— Ты что, читаешь? — Мариса заглянула в книгу, начиная с иллюстрации навозного жука, который тащит собственный шар судьбы. Потрясающе неподходящая картинка для знакомства.

Я смущённо закрыл книгу.

— Да. А ты? Ты уже начала читать этот язык?

Я настолько вылетел из колеи от общения со сверстниками, что даже не проконтролировал, что сказал. Точно… Она может быть вполне обычным «Генри», хоть слова Элеоноры и намекали на другое. Это не делает её автоматически «взрослой» — может, она просто закрытый ребёнок.

— Урок закончен, возвращайтесь в свои комнаты, — в класс наконец вошла Учительница. Она поднялась к столу по маленькой ступеньке, звонко стукнув каблуком по дереву, взяла мел и начертила на доске расписание. — Через час встречаемся на полднике в нижней столовой. У кого сеанс с мадам — не опаздывайте. Остальные свободны.

Я поднялся со скамьи и глянул на Генри: он тихо спал. Не буду будить — за ним скоро придёт его ледышка номер семь. А мне пора.

— Ну что ж, я пошёл. Спасибо за разговор, — я проводил взглядом Марису и её спутницу и вышел в коридор, ведущий к Элеоноре.

Прошёл пару шагов — и услышал, как кто-то идёт следом. Обернулся: они.

— Вы куда? — спросил я, хотя ответ, похоже, получать не собирался. Они молчали, а Мариса сделала вид, будто я их вообще не замечаю, и начала что-то оживлённо рассказывать Агнес — словно это я их прервал.

Ну и ладно. Я не против идти с ними к Элеоноре.

Постучавшись, как всегда перед встречей, я вошёл в кабинет. За мной тихо ступили обе девочки. Но комната оказалась пустой. Ни Элеоноры, ни её брата — только стол, два стула и привычный порядок, но без главной фигуры нашей мадам.

Мариса напряглась и крепко взяла Агнес за руку.

— Не бойся! Сейчас мы её найдём, — бодро объявила она.

Не то чтобы Агнес действительно успела испугаться. Её типичная реакция — закатить глаза и промолчать, но сделать это настолько тонко, что даже я заметил лишь спустя пару секунд.

— Пошлите, я знаю, где она, — сказал я. Конечно знал: хожу к ней по три раза в неделю уже полгода.

Когда-то я обратил внимание на её длинные пальцы и движения рук во время разговоров. Она — пианистка. Значит, где-то рядом должно было быть пианино. И действительно, оно стояло не так уж далеко от нашей комнаты встреч.

Я двинулся в самый тёмный угол кабинета, положил ладонь на одну из досок стены — и та мягко сдвинулась, увлекая за собой соседние. Открылась незаметная, почти маскирующаяся дверь.

— О, плакса! Кого это ты привёл… — раздалось изнутри, когда мы вошли.

Комната была чуть больше предыдущей, без окон, но удивительно уютная. Слева стояло чёрное деревянное пианино, рядом — длинный диван, по периметру два кресла, а между ними — стол. По углам — горшки с растениями. Справа — маленькая кухонька.

Здесь можно было жить. Но, как говорил Зирион, у них с Элеонорой есть отдельные комнаты в общежитии — куда они возвращаться особо и не хотели. Понимаю. Если бы по одну сторону от меня жили ледышки, а по другую — их королева-учительница, я бы тоже предпочёл спать где угодно, только не там.

— Я их не приводил. Они сами за мной увязались, — сказал я, на этот раз даже не игнорируя Зириона, что удивило его куда сильнее, чем должно было. — Это Мариса, а это…

— Агнес Грозная, — вставил он.

Ну спасибо. Хоть узнал её имя.

— Не надоело раздавать всем клички? Сам-то трус ещё тот, — сказал я без особых эмоций, уже роясь в шкафу в поисках нот и таща стул к пианино. Ноты достать — легко, а вот стул… злосчастный стул, который Элеонора каждый раз таскала за собой.

— Я не трус! Я бы посмотрел, как ты справился с тем жуком! Он был размером с кулак, и зубы у него вот такие! — он поднёс ладонь ко рту, растопырил пальцы и засеменил по комнате.

— У жуков нет зубов, балбес, — сказал я, и сам почувствовал, как уголки губ поднялись.

Он замер. В его голове, похоже, и вправду что-то закрутилось.

— А вот и нет! Бывают! Покажи ещё раз… Да-да, вот такие! — вмешалась Мариса, которая, кажется, боялась этих жуков не меньше Зириона.

Зирион моментально расцвёл — наконец кто-то оценил его «героизм».

— Я ещё одного знаю! С крылышками! Никогда не угадаешь, как называется! — радостно заявил он.

Похоже, он имел в виду стрекозу — ту, что недавно залетела в кабинет Элеоноры.

— Та ну нет! Ты же про стрекозу говоришь? — Мариса удивила меня словами. «Стрекоза» — явно выскочило из её взрослой, спрятанной части. Элеонора была права: в моменты, когда Мариса забывается, её речь становится куда старше.

— Нет! Он называется страноза! У-дар-е-ни-е на второй слог!

Мариса посмотрела на него с выражением, в котором боролись два мира:

сначала — взрослое «что за чушь»,

а потом — детское «а почему бы и нет»,

и в итоге она ахнула:

— Та ну неужели! Это его летающая сестра?

— А может, брат. Ты откуда знаешь?

Я взглянул на Агнес, которая, похоже, уже давно выпала из разговора и не понимала, куда её вообще занесло…

Я начал с этюдов — того самого, что каждый школьник терпеть не может. Если сравнивать, то это как прописи в музыке: в детстве вы ненавидите эти бесконечные завитушки, не понимая, зачем выводить каждую палочку вправо, влево, вверх и вниз. А потом, когда вырастаете, вдруг осознаёте — смысл в них был куда глубже, чем казалось.

Красивый почерк — это как аккуратная одежда: незаметно формирует образ человека в глазах других. Человек с умением рисовать идеальные закорючки может даже работу получить с большей вероятностью, чем тот, кто пишет как курица лапой.

Этюды — это база. Конечно, не то, что даст вам карьеру, но то, что откроет путь к самым сложным произведениям, к вершинам, на которые великие композиторы поднимались годами. Благодаря им вы не просто услышите эти шедевры — вы сможете сыграть их сами. Именно так, как задумывали авторы. Разве это не чудо?

А начинается всё с вычерчивания каждой ноты вокруг пальца, с механической памяти, которая помогает пианисту творить фокусы — например, играть с закрытыми глазами.

Звучат этюды, конечно, не всегда приятно. С этим я готов согласиться. Пока я играл, Мариса и Агнес уже успели устроиться на диване рядом с Зирионом и начать что-то бурно обсуждать… точнее, Мариса обсуждала, Зирион поддакивал, а Агнес сдержанно разглядывала комнату и двух шумных незнакомцев, вторгшихся в её привычный порядок.

Но вот что я точно никогда не забуду — ту мелодию, те произведения, которые я когда-то вырисовывал изо дня в день. Музыку, которая заменяла любые радости, даже самые «взрослые». Здесь, в этой комнате, я снова её почувствовал.

Разговоры стихли. Ребята замолчали и уставились на меня. Я этого не видел — но слышал. И не буду врать: такие моменты льстят куда сильнее, чем любые прямые комплименты.

Мои пальцы забегали по клавишам, прыгая с октавы на октаву, собирая из разрозненных звуков одну цельную линию.

— А это моя любимая, смотри, — предупредил Зирион. Он уже выучил порядок произведений и заранее знал, когда придёт момент той самой мелодии, которую всегда просил сыграть два или три раза.

Мариса слушала с таким вниманием, будто эта музыка была ей знакома… но откуда-то издалека, из жизни, которую она не могла вспомнить.

Агнес почувствовала то же самое. Вспышку чего-то давнего — воспоминаний, которые она будто пыталась спрятать от всех, включая саму себя.

Незаметно для всех в комнату вошла Элеонора. Она всегда появлялась примерно к концу моих «уроков музыки». Сейчас она стояла у двери и наблюдала игру своего юного ученика, который за одно занятие освоил грамоту и уже записывал на бумаге собственные партитуры.

Но в её взгляде было не только восхищение. Там жило и беспокойство — не перед неизвестностью, нет, а перед теми последствиями, о которых, казалось, она уже догадывалась.

Сегодня Элеонора выглядела иначе. Обычно она носила зелёную блузку и брюки — строгий, отточенный наряд, но не переходящий в холодную формальность белого халата.

А сейчас на ней был целый выходной костюм, и главное — на рукаве синяя лента, смысл которой мне был непонятен.

Ленты я видел и раньше, но только красные. Их носили ледышки, Учительница, а ещё пара старших детей, которых я почти не знал. На наших ровесниках красных лент еще ни разу не встречалось.

Элеонора же выглядела уставшей, словно вернулась с войны — не той, где стреляют, а той, где бьют словами и решениями. И, похоже, вернулась не победителем.

Я как раз закончил своё последнее произведение, и в комнате раздались аплодисменты — от учителя и ребят.

— Давай ещё раз ту… ну… как её… — Зирион смущённо пытался вспомнить название мелодии, что ему так нравилась. Но возникла одна проблема:

— У неё ещё нет названия, не так ли? — мягко подсказала за меня Элеонора.

— Придумаю, — улыбнулся я. — Публике придется подождать.

В этот момент я поймал на себе тяжёлый взгляд Элеоноры — вдумчивый, решающий. И, кажется, его заметили все: даже Мариса на миг сбросила свою привычную маску легкомысленного ребёнка и тревожно посмотрела на мадам.

— Вам нужно идти. Скоро полдник, — наконец произнесла она. Это были слова прощания.

Мы привычно подчинились: я собрал ноты и спрятал в выделенный мне ящик, Агнес и Мариса поднялись со своих мест. За всё время общения с Элеонорой мы усвоили главное правило: если она говорит, что пора — значит, действительно пора. Никто не задерживался. Мы молча покинули комнату, затем и весь кабинет.

Прошла неделя. Обычная: подъём, еда, уроки, ещё еда, ещё уроки. И вдруг трое детей пришли с красными лентами.

Мы только переглянулись. Слова не требовались.

Обед прошел как всегда, послеобеденный урок — тоже. И когда мы уже выходили из кабинета, у дверей мы увидели того, кого совсем не ожидали.

В проеме стоял Зирион.

Он, как оказалось, ждал Элеонору: она зашла к Учительнице через первую дверь, а мы выходили через вторую.

— Что ты здесь делаешь? — спросил я, не скрывая удивления.

Элеонору я никогда не видел вне её кабинета, и появление Зириона здесь делало ситуацию ещё страннее.

Агнес выглядела безразличной, чего не скажешь о Марисе. Она всем видом слушала сразу два разговора — наш и тот, что происходил за дверью между Учительницей и Элеонорой.

Зирион улыбнулся натянуто — будто примерил чужое лицо.

— Мне велено… отвлечь вас. Поговорить вместо неё.

Мы втроём — я, Мариса и даже холодная Агнес — спросили в унисон:

— Чего?

Собралась, надо признать, компания занятная. Кабинет Элеоноры, обычно пропитанный её невидимым присутствием, сегодня был пуст.

На её месте за столом сидел Зирион.

Сидел с видом взрослого, который всё понял о жизни и теперь готов нас лечить.

— Итак, — он торжественно переплел пальцы, — что вас беспокоит в последнее время? Может, хочется кричать или плакать?

Я чуть не рассмеялся. Он явно считал, что если сложить руки нужным образом, то выглядишь умнее. Для убедительности он даже разложил перед собой журналы с нашими именами — будто собирался вести досье.

— Пока беспокоит только одно: почему мы вообще здесь, — сказала Агнес.

Я даже вздрогнул. Агнес обычно молчала, а тут — целое предложение.

И, признаться, я был с ней солидарен.

Зирион усадил нас вокруг стола, словно мы не просто дети, а члены тайного совета. Для полноты картины рядом со мной сидел Генри. Тот самый — Великий Соплежуйчик.

— Спроси Юлия, зачем он его притащил, — фыркнул Зирион так, будто Генри был причиной всех зол. — Я его вообще не знаю.

— Это мой друг, — ответил я и даже не запнулся.

Если бы Элеонора слышала, точно бы оценила этот мой социальный прогресс.

От моего заявления Зирион скривился, как будто я предложил дружить с гвоздём. Не найдя больше слов, просто достал свой блокнот — тот, где он записывал «вопросы от Элеоноры».

— Ну… Генри! У тебя есть друзья? — прочёл он с видом преподавателя, который вот-вот раскроет в ученике комплекс. — Часто ссоришься?

Генри моргнул, потом ещё раз.

— Эм… ну… я не…

— Ладно, забудь! — захлопнул блокнот Зирион, и ручка с грохотом упала на пол. — Не могу я быть этим мозгоправом. Всё, хватит!

Генри вздрогнул, и я, чтобы хоть немного разрядить обстановку, положил ему руку на плечо и ткнул пальцем в нашего «специалиста»:

— Не бойся. Он только рычит, не кусается.

Зирион промолчал, но все заметили, как его бровь слегка дернулась.

— Хорошо, — выдохнул он, — раз не выходит по списку, покажу вам кое-что интереснее. Элеонора, конечно, запретила, но иначе мы тут заснём.

Любопытство — страшная сила. Запретное манило, как магнит притягивает железо, особенно то, что скрывала сама Элеонора.

Через минуту мы уже все подались вперед, наблюдая, как Зирион кладет одну ладонь на другую и закрывает глаза.

— Только не дышите, — сказал он. — Это требует концентрации.

Мы и не думали его прерывать, как и дашыть. Даже Агнес.

Секунды тянулись, пока вдруг между его пальцами не мелькнул крошечный свет — будто искра от зажигалки. Потом — ещё одна. И вдруг огонёк вспыхнул ярче, на миг осветив стол и тут же исчез.

Запахло палеными волосами.

— Черт, — сказал Зирион и принялся лихорадочно хлопать себя по голове.

Мы сидели в тишине.

Я не сразу понял, что сейчас действительно видел. Не фокус — не совпадение.

— Ну… вот, — он выпрямился, как будто ничего особенного не произошло. — Только не спрашивайте, как это работает.

— Поздно, — сказал я. — Уже спрашиваем. Отвечай.

Но ответить ему не дали.

— Я тоже так могу, — вдруг произнесла Агнес.

Голос у неё был ровный, спокойный — как будто она не собиралась доказывать ничего. Просто утверждала факт.

Она подошла к подоконнику, взяла бутылку с водой, подготовленную для ряда фиалок, а не детских опытов, и поставила перед собой.

Мы переглянулись.

Агнес сложила руки, как Зирион ранее, и замерла.

Сначала ничего. Потом вода дрогнула — чуть-чуть, едва заметно, словно в ней кто-то зевнул.

Потом пошла лёгкая рябь, тонкие круги, и в какой-то момент показалось, будто поверхность дыхнула — вверх, навстречу ладоням.

На миг всё стихло, и в этой тишине вода вдруг потянулась вверх — как будто пробовала, можно ли ей летать.

Потом всё исчезло. Агнес резко выдохнула, покачнулась и села обратно.

Я подался к ней, уже обмахивая ближайшим листом бумаги.

— Эй, ты как?

Щёки у нее пылали, но дыхание выравнивалось.

Зирион стоял всё ещё красный, но явно гордый собой.

— Ну? — спросил он. — Впечатлены?

— Смотря чем, — хмыкнул я. — Пожаром в кабинете Элеоноры или тем, что ты не сгорел дотла?

Мариса, которая до этого только молчала, вдруг тихо сказала:

— Но это же… было по-настоящему. Я чувствовала жар. — Она провела ладонью по воздуху перед собой, словно надеялась, что оттуда всё ещё повеет теплом.

— Конечно, по-настоящему! — Зирион, как водится, решил, что настал его звёздный час, но я поспешил вернуть его с небес на землю:

— Так что это вообще было? — я посмотрел на него. — Какой-то фокус? Или я, по рассеянности, пропустил у наших ледышек спецкурс «Искусство неподдельного детского изумления»?

Он прикусил губу и уставился куда-то в сторону — явно искал объяснение на ходу.

— Как бы… объяснить, это… — он запнулся. Было видно, что он знает, как это сделал, но не готов был с нами этим делиться. А если точнее — не мог найти подходящих для того слов. Из его рук сочилось пламя, Агнес двигала воду, не касаясь её. И всё, что он сумел выдавить из себя после мучительного молчания:

— Просто так вышло.

Сказано это было с тем самым видом вруна, который отлично понимает, что врёт, но упрямо надеется, будто в этот раз ему поверят.

Это даже меня слегка вывело из себя.

— Вышло? Прекрасно. Просто чудеса в решете. Пламя из рук — само вышло. — Я повернулся к Агнес, которая всё ещё была бледна, но держалась молодцом. — А у тебя, выходит, наоборот: вода. Великолепно. Может, скооперируетесь — получится чайник.

Мариса тихо фыркнула, а Зирион едва заметно улыбнулся.

Мы замолчали. Не потому, что поверили — просто не знали, как не поверить.

И тут, как назло, дверь открылась.

Элеонора вошла быстро, с той лёгкой паникой в глазах, которую она умела прятать за первой же улыбкой.

— Ребята, как вы? Чем занимались?

Мариса мгновенно отпрянула от стола. Агнес выпрямилась, как школьница на ответе.

Я поймал на себе взгляд Зириона — и понял, что единственное правильное сейчас решение — врать.

— Зирион спросил, хотим ли мы с ним дружить, — сказал я как можно невиннее. — Мы не возражали.

Элеонора улыбнулась.

— Правда, Зирион?

— Да! Мы друзья! — выпалил он, чуть громче, чем требовалось. Но достаточно, чтобы поверить.

Она явно расслабилась. Погладила каждого по голове, сказала, что на сегодня хватит, и достала из кармана конфеты.

Только теперь я заметил, что при каждом её прикосновении каждый едва вздрагивал.

Её пальцы были ледяные.

А в коридоре под её шагами тихо потрескивал иней.

***

«Почему она молчит?..» — тишина Марисы была настолько неестественной, что сбила с толку даже Агнес.

Элеонора проводила Юлия и Генри до их комнат, потом — девочек. Агнес сразу заметила пустую кровать. Утром там спала их одноклассница. Теперь простыня лежала натянута идеально, а одежда, которую та обычно складывала рядом с подушкой, исчезла.

Агнес не успела об этом подумать — мысль растворилась, как пар над кружкой. Гораздо сильнее её тревожило другое: почему молчит Мариса?

Та самая Мариса, что говорила даже во сне.

Это пугало куда больше, чем исчезнувшая постель.

«Может, стоит что-то сказать?.. Что вообще говорят, в таких случаях?» — мысли метались, как испуганные воробьи под потолком.

Каждый вечер Мариса садилась на край кровати Агнес и болтала — о сне, еде, погоде, обо всём, что приходило в голову. Агнес давно привыкла засыпать под этот беззаботный фон — как под шум дождя за окном.

А сегодня — тишина.

Обе они переоделись в ночные рубашки, распустили волосы и уселись рядом.

Мариса молчала. Только покачивала ногами и смотрела себе под ноги, будто и сама не понимала, куда делись слова.

— Ты хочешь что-нибудь сказать? — наконец спросила Агнес.

Голос прозвучал неожиданно даже для неё самой.

«Я что, веду себя как тот мелкий? Серьёзно?» — раздраженно подумала она и быстро закатила глаза — так, чтобы Мариса не заметила.

— Элеонора что-то сделала, — вдруг произнесла Мариса. Голос её был тихий, ровный, как у человека, который уже слишком устал удивляться. — Иногда мне кажется, что мы для неё слишком… ценные.

Агнес чуть нахмурилась. Не того она ожидала.

Мадам и её ледяные пальцы, да, мелькнули в памяти, но куда сильнее должно было интересовать другое — пламя, вода, странное ощущение, будто под кожей живёт что-то, что нельзя объяснить. Почему она не спрашивает об этом?

Мариса подняла взгляд. Без привычной наигранности. Её глаза, обычно блестящие от болтовни, теперь были ясные и глубокие. В них было что-то разумное и искреннее — редкость здесь.

И Агнес вдруг почувствовала, что это и есть доверие. Настоящее.

Сердце забилось быстрее, будто кто-то постучал изнутри, требуя впустить.

— Ты видела её руки? — спросила Агнес, всё ещё немного захлебываясь мыслями. — Вокруг был лёд. Думаю, это что-то вроде того, что делала я.

— А как ты это сделала? — спокойно спросила Мариса.

Она даже бровью не повела, и это окончательно выбило Агнес из равновесия.

Хотелось сказать просто: «Не знаю».

И это была правда. Она не знала ничего — ни почему, ни как. Просто получилось.

Ранее, когда Юлий пытал Зириона расспросами, она подумала, что это зависть.

Но сейчас поняла, что завидовать здесь нечему.

У них есть проблемы посерьезнее — взрослые в телах детей, запертые в чужом мире, — разве это подарок?

Вопрос Марисы отрезвил. Вернул на землю, где всё не так блестяще и совсем не волшебно.

Агнес задумалась.

— Я вспоминала семью, себя… прежнюю. И вдруг вода дрогнула. Первый раз — днем, за обедом. Думаю, я тогда была… ну…

— Расстроена? — подсказала Мариса и на миг замолчала.

Она прикрыла глаза.

Если Агнес видела воспоминания как картины — лица, дом, движение света, — то у Марисы всё было иначе.

Она помнила факты. Цифры, даты, решения. Чтобы вспомнить человека, ей приходилось вспоминать не его улыбку, а то, что он сказал. Дом — не как запах, а как смету расходов. Поездки — не как дорогу и ветер, а как таблицу температур.

Для Агнес память — это тепло.

Для нее — холодная арифметика.

И каждый раз, когда она пыталась вспомнить, Агнес видела, как трудно Марисе держать в голове простые, человеческие вещи.

Как будто память у неё есть, а прошлого — нет.

Мариса открыла глаза. Несколько секунд молчала, а потом вдруг потянулась к стоявшему у окна кувшину.

— А если я попробую? — спросила она, сама не веря, зачем это говорит.

Агнес ничего не ответила. Просто наблюдала.

Мариса поставила кувшин перед собой, сложила ладони — почти так же, как делала Агнес. Некоторое время сидела неподвижно, потом нахмурилась, сосредоточилась, будто пыталась вспомнить не движение воды, а саму возможность что-то почувствовать.

Прошло несколько мгновений.

Вода осталась неподвижной. Ни дрожи, ни блика, ни следа жизни.

— Ничего, — тихо сказала она. Без обиды, без удивления. Просто констатация факта.

Она опустила руки, и Агнес уловила, как что-то — тонкое, почти невидимое — потухло в её лице.

А потом всё вернулось.

Мариса моргнула, вздохнула и вдруг — как по команде — улыбнулась. Та самая улыбка: чуть неуклюжая, с перекосом, слишком яркая, чтобы быть настоящей.

Она снова заговорила, быстро, вполголоса, о какой-то ерунде — про холод, про рубашку, про то, как завтра обязательно будет солнце.

Вернулась старая Мариса — шумная, беспокойная, удобная.

И Агнес слушала её вполуха, уже зная, что настоящая Мариса осталась где-то там, в этой короткой тишине между словами.

Мир вокруг будто снова стал прежним: часы тикали, стекло светилось инеем, за стеной кто-то тихо кашлянул.

А потом — утро.

Оно пришло не постепенно, а сразу, будто кто-то перелистнул страницу.

Ни снов, ни темноты. Только холодный свет из окна и ощущение, что ночь что-то забрала.

***

— То есть ты хочешь сказать, что ностальгия по дому заставила воду двигаться? — я уставился на Агнес. Она сидела рядом с Марисой, улыбчивой и странно прильнувшей к ней, как кошка к тёплому месту. После моих слов Мариса подскочила и слишком громко пропела:

— Круто, правда?! Агнес — волшебница! Как ты это сделала? — её глаза сияли, а интонации в конце каждого вопроса напоминали щебет синиц.

Даже мне уже казалось, что она переигрывает. Но Агнес не выглядела взволнованной — будто всё это было для неё чем-то уже понятным. Похоже, между ними что-то изменилось. Со вчера они явно стали ближе. И это, честно говоря, настораживало.

— Ещё какая волшебница, — пробормотал я. — Всё это кажется нереальным…

Агнес кивнула. Мариса — закивала раз десять, с восторгом, который выглядел почти нарочито.

— Ты можешь сделать то же с огнём? — спросил я.

— Нет, — ответила Агнес сразу, резко. — Мне не хватает…

— Злости, — закончила за неё Мариса и мило улыбнулась.

Слишком мило.

На миг мне показалось, что это — улыбка Элеоноры. Та же выверенная мягкость, за которой нет тепла.

— Интересненько, — я опёрся локтем о колено и уставился в пол.

Шёл очередной урок. Мы сидели у окна, с книгами на коленях, делая вид, что читаем. Со мной рядом — Генри. Сегодня он был подозрительно собран. Даже сопли не текли. Может, всё-таки эволюция.

— Генри, а ты что думаешь? — не знаю почему, но мне захотелось его разговорить.

Он поднял глаза.

— Нас всего сорок семь, — сказал он тихо, почти шёпотом. Из-за проблем с речью, половина звуков вообще была проглочена, но мы услышали и переглянулись.

Класс жил своей хаотичной жизнью — кто-то дрался, кто-то плакал, кто-то пел.

Но теперь этот шум казался далёким.

— Мальчиков двадцать три, — заметил я.

— Девочек двадцать четыре, — добавила Агнес. — Я знаю, кто отсутствует. Вчера она ещё была с нами, но утром наша нянька повязала на нее красную ленту. Когда мы вернулись в комнату, её кровать уже была пустой.

— У меня все кровати заняты, — сказал я.

— А у меня две — пустые, — тихо произнес Генри.

Пока мы могли только переглядываться, но как только урок закончился, мы направились в кабинет Элеоноры. Шли по коридору обычным строем, и уже собирались повернуть за угол, когда Агнес — как всегда внезапно — остановилась. Резко. Настолько резко, что Мариса впечаталась ей в спину носом.

— Ты чего… — пробормотала она, потирая нос, как будто он был виноват.

— Тише, — Агнес приложила палец к губам. Мы с Марисой переглянулись: раз «тише», значит что-то неприятное.

Я осторожно выглянул. И да — неприятное стояло прямо у кабинета.

Элеонора — собранная, ровная, как будто проглотила линейку. Зирион — в таком же вылизанном виде, ни намёка на обычные торчащие волосы или рассеянный вид. Оба — в зелёных парадных костюмах, со своими синими лентами.

Рядом с ними — взрослые. Обычные, но для нас слишком большие, чтобы чувствовать себя спокойно. На их рукавах — красные ленты. Эти ленты я уже начал тихо ненавидеть.

Элеонора стояла в странной позе: руки за спиной, ноги — по ширине плеч, взгляд — прямо перед собой. Как будто её учили так стоять на собеседованиях. Зирион копировал её позу и тоже выглядел, мягко говоря, не расслабленным.

Взрослые между тем о чём-то тихо говорили, иногда глядя на них обоих, словно сверяли показатели.

— О чём они? Не слышно… — прошептал я. И это раздражало сильнее всего — если уж нам суждено вляпаться во что-то странное, хотелось бы знать хотя бы детали.

— Примите мои искренние поздравления. Мирисы — ценность в нашем мире, а он ещё и из полноценных, — неожиданно заговорил Генри, щурясь, как снайпер от чтения по губам. Говорил с трудом, но уверенно.

Мы переглянулись и решили: не перебивать. Пусть мальчик работает.

В этот момент мужчина поднял руку и… погладил Зириона по голове.

Зириона.

Не кошку, не щенка — Зириона.

— Я замолвлю за вас словечко перед председателем. Сильный огонь очень нужен в воинской части. Но что насчёт вас, мадам. Как продвигается ваш… — Генри вдруг замолчал: мужчина повернулся спиной и рукой провел по двери кабинета.

Генри попытался дотянуться взглядом, но безуспешно.

— Ничего не вижу… простите… — пробормотал он.

Мы с Агнес одновременно погладили его по голове. Универсальная поддержка.

Мужчина вернулся в прежнее положение, и Генри продолжил:

— Судя по ста… фи… стафистике… — он сам понял, что слово странное, но мы уловили смысл. — На ути… зацию… утизацию…

Мы переглянулись. Замечательно. Новый язык, вероятно служебный.

— Они говорят про утилизацию, — перевела Агнес.

Слово прозвучало как диагноз.

Мужчина говорил дальше: что на нашем этаже «на ути…зации» всего три единицы, что это или успех, или «эмоци…ность мириса», что можно прислать поддержку…

Потом он приобнял одного из стоящих рядом и представил:

— Вот. Гордость факультета. Умнейший ирис. Конечно, не чувствует, как вы, но результаты великолепны. Он смог вычислить более десяти инвал… инвалидных?

Даже Генри запнулся. Мы просто переглянулись: звучало менее приятно, чем хотелось бы.

— Благодарю, глава. Я подумаю над вашим предложением, — громко ответила Элеонора. Она улыбнулась дипломатичной улыбкой — той самой, от которой даже воздух холодеет. Никакого тепла ни в голосе, ни в глазах. Зирион выглядел так же «радостно».

— Тогда я пойду, до… — начал Генри, но его резко прервали: кто-то схватил его сзади. Нас — тоже. Вдвоём. Подмышки.

Одеты они были так же, как те взрослые у Элеоноры.

— Почему жучки подслушивают? — спокойно спросил один.

Мы моментально согласились взглядом: не сопротивляться, не шевелиться, не героить.

Нас понесли к остальной компании. Не больно, но крайне неприятно.

— Глава, Мадам, — мужчины поклонились сначала главному, затем Элеоноре. Элеонора даже не моргнула. Зирион — наоборот: у него на лице промелькнуло лёгкое недовольство, когда он увидел, как нас удерживают. Особенно крепко удерживают.

— Здравствуйте, — почему-то сказал я.

Тишина.

Агнес за моей спиной послала мне тонны немого возмущения.

«Мелкий… ну ты и…» — отозвалось у неё в голове.

— Какие интересные гости. Элеонора, это твои ребятки? — спросил глава и подошёл ближе.

Теперь можно было разглядеть их форму: тёмно-бордовая, местами почти коричневая, красные шевроны и такая же красная лента. Главный улыбался той самой улыбкой, которую надевают по инструкции: губы улыбаются, глаза — нет.

За ним стояли «шестерки»: один — тот самый кандидат, которого предлагали Элеоноре в помощники, выглядел крайне недовольным. Причина могла быть любой: мы, Элеонора, факт своего существования.

Справа стояла молчаливая девушка удивительная юная для такой формы. Взгляд — пустой, аккуратно вымытый от эмоций.

— Да, глава. Группа 74, сорок семь человек, год рождения — 443, — отчеканила Элеонора.

— 443? Интересно. Это ведь год, когда мы ввозили камни с Севера? — мужчина наклонился к нам, глядя прямо в лицо.

Мариса расплакалась. Агнес сжалась и молчала. Генри дрожал. У меня от зажатых рук лицо сводило в злой оскал.

— Ты чего злой такой? — спросил глава.

Спасибо, капитан наблюдательность.

— Не нравится жизнь здесь? А, Элеонора, дай-ка мне эти твои вопросики. Ты же по ним судьбами детишек жонглируешь.

Он улыбался, но голос был злым и скользким. Элеонора не среагировала никак.

— Глава, у нас нет времени. Нам нужно обойти оставшиеся корпуса, — неожиданно вмешался недовольный кандидат.

— Верно-верно. Ребята, отпустите малышей. Чего мучаете, — сказал глава.

Нас поставили на землю. Руки тут же загудели.

— Подождите. Запиши их имена, — он кивнул девушке.

Она достала маленькую книжку, записала данные группы, количество, год, повернулась к нам.

— Ваши имена, — повторил глава.

Мы молчали. Полный ступор.

Элеонора стояла как статуя.

Зирион подавал мне глазами сигнал: «Не смей».

Гений, что мне прикажешь делать в такой ситуации?

— Юлий, — сказал я.

— Агнес, — сразу вслед.

Агнес подтолкнула Марису.

— Мариса… — тихо.

— Г-г-Генри… — еле выдохнул Генри.

По лицу Элеоноры незаметно прошла капля холодного пота. Её мы не видели — но почувствовали.

— Молодцы, — сказал глава, погладил меня и Агнес по голове. — Не злись, малыш. Тебе ещё жить да жить, морщины появятся.

Я не ответил. Не вышло.

Они ушли.

Мы ещё постояли, пока Элеонора не «оттаяла» и не посмотрела на нас тем самым тяжёлым взглядом, которым обычно прожигала Зириона.

— Зайдите. Нам надо поговорить.

— Сидите тихо. Никуда не ходите, — сказала Элеонора. Загнать нас в кабинет она ещё успела, но объяснить что-либо — нет.

— Но как же… — я попытался схватить её за штанину, единственное, до чего доставал. Она отбросила мою руку так, будто я был чем-то липким. И взгляд у нее был соответствующий: раздраженный и уставший, но, похоже, злой не на нас, а на саму ситуацию.

Зирион, увидев наши застывшие физиономии, вышел вперёд и встал между нами и Элеонорой, словно тонкая занавеска между бурей и фарфоровым сервизом.

— Хорошо. Я послежу за ними, — сказал он неожиданно взрослым голосом.

Тогда он действительно казался старше своих лет. Встреча, похоже, потрясла и его.

Элеонора, уже без всякой нужды изображая спешку, выскользнула за дверь и закрыла её на ключ. Мы прошли в комнату с фортепиано. Один только вид инструмента, его чёрный блеск, его память о музыке — всё это согрело меня так внезапно, что я почти успокоился.

Все молчали. Агнес и Мариса уселись на диван, взяв Генри под руки. Зирион забрал кресло.

— Не плачь, Генри! — сказала Мариса, но Генри уже ревел молча, без звука. Увидев это, я тоже расплакался. Даже Мариса притихла, что по меркам Марисы означало целую трагедию. Агнес гладила их двоих по голове, а я, сдерживая слёзы, опустился в кресло.

— Чего вы ревете… совсем маленькие, что ли? — Зирион смотрел на нас, не понимая, что сказать и как вообще поступают в подобной ситуации.

— Отстань, — ответили мы с Агнес почти одновременно.

Я вытер глаза и спросил:

— Кто это был? Вы стояли как солдаты на допросе…

Все закивали.

Зирион метался взглядом по нашим лицам, будто взвешивал каждое слово, которое мог сказать, но ни одно не подходило.

— Что, опять не знаешь, как объяснить? — огрызнулась Агнес, выразив общий настрой.

— Ну и ладно! Тогда мы с тобой не разговариваем! Пошлите! — Мариса вскочила так резко, будто ей наступили на гордость. Она махнула нам рукой — жест детский, нелепый, но такой трогательный, что мы втроем поднялись и в унисон одарили Зириона суровым взглядом. Он, конечно, ничего не смог возразить.

Мы перешли обратно в кабинет.

— Ну и сиди тут один! — добавил Генри, хлопнув дверцей, которая даже дверью толком не была.

В кабинете мы уселись за стол и снова обрели тихое мрачное спокойствие.

— Что будем делать? — осторожно спросила Мариса, словно любое громкое слово могло вызвать взрыв.

Делать действительно было нечего.

— Агнес, — я спустился со стула, взял с подоконника бутылку с водой и вернулся. — Покажи ещё раз, как ты это сделала.

Меня мучило чувство — тяжелое, тянущее вниз, — что в этом был ключ к чему-то большему. К чему-то, что я пока не мог даже описать.

— Без проблем, — сказала Агнес. Она закрыла глаза, подняла ладони над бутылкой… и подолгу молчала. Минуту, другую. И вдруг вода снова откликнулась.

Теперь она держала рябь дольше, будто вода уважала её больше, чем вчера. Потом капля поднялась к её ладоням — маленькая, дрожащая, послушная.

Агнес открыла глаза, но капля не упала.

— О чём ты думаешь? Ты сейчас что-то вспоминаешь? — спросил я, не отрывая взгляда от воды, будто надеялся увидеть в её блеске тайну бытия.

— Дом. Родителей. И… бабушку с дедушкой. — На этом слове капля рухнула обратно.

Магия кончилась так же внезапно, как и началась.

— Отдохни, — сказал я. Она не упала в обморок, но выглядела так, будто мир стал на тон тяжелее. Щёки её горели. Мариса обняла её за плечи, а сама уставилась на меня — странно внимательно.

Я закрыл глаза. Моё прошлое… оно давно протекало сквозь пальцы, как песок или вода — что ироничнее.

Пять лет. Всего пять лет — и я стал забывать простые вещи:

их лица,

их имена,

цвет их глаз…

Да что уж там — я и своего имени не помнил.

Остались лишь ломаные осколки памяти — такие дорогие, что я держал их в душе как драгоценности.

О мама… папа…

Как же мне не хватает ваших рук. Ваших голосов. Ваших замечаний.

Как же я хочу, чтобы вы вновь увидели меня — и восхитились, как я вырос… снова.

Пожалуйста…

— Юлий! Прекращай! — Агнес схватила меня за ладони.

Я открыл глаза.

Вода в бутылке была такой же холодной и неподвижной, как всегда.

— Понятно. Я так не умею… — Конечно, обидно. Я чувствовал себя разоблаченным. Мелким. Жалким.

А ведь это было что-то новое. Что-то чудесное. И оно оказалось не для меня.

— Идиот, посмотри на пол… — раздался голос Зириона.

Он ворвался в кабинет как вихрь, бледный, испуганный — испуганнее всех нас вместе взятых.

Мариса, Генри и даже Агнес смотрели на меня так, как смотрят на человека, который только что выпал из окна и пока ещё не понял, что случилось.

Что-то капало с моего лица.

Я дотронулся до щеки. Она горела — но важнее было другое. На палец упала капля крови. Потом ещё.

Я взглянул вниз.

На полу расползалась лужа.

В её зеркале отражалось моё удивлённое лицо — бледное, потерянное, совсем чужое.

Я поднял глаза на Зириона.

Он хотел что-то сказать.

Не успел.

Мир провалился, словно меня выключили рубильником.

***

Проснулся я через несколько минут — на диване в комнате. Скорее от того, что кто-то методично мучил клавиши пианино, чем от улучшения состояния.

Я открыл глаза — напротив сидел Зирион и смотрел так, будто всю мою обморочную драму видел в прямом эфире.

— Ну что, плакса, выспался? — ухмыльнулся он.

Иногда его лицо просто выпрашивает удар.

На полу у дивана сидел Генри. Он вскочил, наклонился ко мне:

— Как ты себя чувствуешь? — потрогал мою щёку, убедился, что она не горит, и расплылся в улыбке. — Да ты отлично выглядишь!

Он поднял большой палец вверх — настолько искренне, что я невольно хмыкнул. Я осторожно сел. В комнате почти ничего не изменилось, разве что теперь Мариса и Агнес стояли над пианино и нажимали клавиши без всякого милосердия. Точнее, милосердия не было у Марисы. Агнес просто смотрела и мысленно, кажется, молилась о тишине.

— Ну что, кровавый король, пришёл в себя? — теперь уже Агнес решила поддеть.

— Какой ещё король… что вообще произошло? — от воспоминаний у меня в голове опять неприятно кольнуло, и я уткнулся лицом в колени.

— Ответила кровь, а не вода, — сказал Зирион. — Я… не слышал о таком.

Он явно пытался вернуть себе статус всезнайки, но выглядел неубедительно.

Мы уставились на него. Он вздохнул:

— Правда. Это всё, что я знаю.

— Очень информативно, — пробормотал я, спуская ноги на пол. — Раз даже наш местный мегамозг бессилен, остаётся только одно — попробовать ещё раз.

Он поморщился так, будто я оскорбил лично его предков. Внутри него, казалось, действительно спорили две половины — одна хотела говорить, другая цеплялась за Элеонору так крепко, как будто от этого зависела жизнь.

— Что вы сделали с моей кровью? — спросил я, когда девочки подошли ближе.

Генри молча сел рядом.

— Вот она, — Мариса подняла тряпку, пропитанную красными разводами.

— Хорошо. Сейчас посмотрим.

Воспоминания… предыдущие были слишком яркими. Хотелось чего-то спокойнее. Без резких углов. Без того, что тянет душу.

Я выдохнул и закрыл глаза. Руки вперёд не вытягивал — чувствовал, что в этот раз это не нужно.

Сначала не происходило ничего. Просто тишина. Такая, что даже дыхание казалось лишним.

Потом тряпка дрогнула — едва заметно, словно кто-то под ней провёл пальцем. Красное пятно начало темнеть, стягиваться к центру, будто кто-то шьёт его изнутри невидимой нитью.

Капля за каплей кровь медленно отходила от ткани, собираясь в мелкие шарики. Они поднимались над столом, колебались, как будто прислушиваясь — стоит ли им слушаться меня вообще.

В висках кольнуло. Резко, но не больно. Скорее — напоминание.

Я понял, что давлю слишком сильно.

Попробовал иначе: не заставлять — позволить. Не тянуть — звать.

Как будто говорил не голосом, а мыслью — боль почти сразу отступила.

И капли, словно облегченно, начали двигаться свободнее, легче.

Воздух стал плотнее, в нем появилось что-то… живое.

Я открыл глаза.

Над столом висел шарик крови — ровный, гладкий, тёмно-красный. Он медленно вращался, будто пробовал воздух.

Я протянул руку.

Шар дрогнул, собрался внутрь, стал плотнее, темнее.

Раз — уменьшился.

Два — потускнел.

Три — и блеснул, как стекло.

Тихий щелчок — и он застыл. На ладони лежал небольшой красный камешек.

Холодный, гладкий, будто отполированный. Внутри ещё шевелились тени, будто кровь не до конца поверила, что стала твердой.

Я смотрел на него и не знал, радоваться или пугаться.

Он был красивый, слишком даже.

Но почему-то казалось, что часть меня осталась внутри.

Тишина вокруг стала другой — настороженной.

Даже пианино на заднем плане смолкло.

— Обалдеть… — Зирион выхватил шарик из моей руки, поднес к свету, попробовал сжать. — Как вообще…?

Камень не поддался. Остался холодным и плотным, как будто никогда не был живым.

Агнес дотронулась до моих щёк — они горели.

— Ты понял, как это сделал? — спросила она тихо, без привычной твердости в голосе. — Она ведь послушалась тебя. Почему?

— Не знаю, — выдохнул я. — Просто подумал: кровь — это тоже вода. А вода чем-то напоминает эмоции. Может, ей нужно не приказ, а чувство. Что-то… живое.

Звучало глупо, но это было единственное, что приходило в голову. Огонь, вода, память — всё сплеталось. И чем больше я думал, тем меньше понимал.

Агнес молчала, будто примеряла мои слова на себя.

Мариса наблюдала — спокойно, но настороженно.

— Впервые вижу, чтобы водный мирис сделал из воды твёрдое тело, — Зирион говорил тихо, но в голосе смешались восторг и тревога. — Ты ведь понимаешь, что только что сломал законы природы?

— Я тебя сейчас сломаю, — буркнул я и забрал шар из его рук. Передал Агнес.

Генри потянулся ближе, разглядывая камень, как будто это была игрушка, а не чья-то кровь. В его лице было что-то детское — и именно это почему-то кольнуло сильнее всего.

Я поднял взгляд на Зириона. Он заметил — и сразу отшатнулся.

— Чего тебе? — сказал он, не встречаясь глазами. — Всё равно ничего не расскажу.

— Почему? Боишься Элеонору? Или это… беспокойство? — я попытался говорить спокойно, почти лениво, но внутри уже тянуло холодом.

Сел ближе, сложил руки, чуть склонил голову.

— Искренность — основа дружбы, — произнёс я с вымученной улыбкой. — Мы ведь друзья, да? А ты что-то скрываешь. Это неприятно. Мы чувствуем себя… лишними.

Он молчал.

Я добавил:

— Одному тебе спокойно, а нам — нет.

Пауза затянулась.

Я специально выдержал её. Потом медленно выдохнул и позволил глазам чуть заблестеть — без игры, просто усталость вышла наружу.

Агнес стояла рядом, не вмешивалась, но в её взгляде было что-то вроде предупреждения. Мариса молча наблюдала.

Зирион отвел глаза.

Он словно спорил сам с собой. Видно было, как его трясет изнутри — будто каждое слово хочет вырваться, но он держит его зубами.

— Если я расскажу, — сказал он наконец, — вы подвергнете опасности не только меня и Элеонору, но и себя.

Голос стал глухим.

Каждое слово будто падало на пол и разбивалось.

— Если узнают, что вы знаете, — продолжил он, — вас не смогут отправить в Приют. А это единственный шанс выбраться отсюда.

— Отсюда? — переспросил я. — Мы же итак в приюте…

Он замолчал. Сжал руки, будто от холода.

— Не совсем, — сказал тихо и опустил взгляд.

Воздух сгустился. Даже лампа над столом будто потускнела.

Я ждал, но он молчал. Тогда решил попробовать по-другому.

— Я так и знал, — сказал я спокойно, без нажима, — что мы никому не нужны. Даже тебе. Мы думали, ты другой.

Я посмотрел в пол.

Где-то сбоку Агнес едва заметно качнула головой, но не остановила.

Зирион долго молчал. Потом выдохнул — тяжело, будто сдался.

— В Приюте вы можете найти семью, — сказал он тихо. — А здесь — нет.

Он замолчал на секунду, потом добавил:

— Сюда семьи не допускают. И… не все из вас вообще смогут попасть в Приют.

Тишина повисла.

Он смотрел в сторону, а я — на камень в руках Агнес. На его гладкую поверхность, где отражалось всё, кроме нас.

— Сейчас вы, — продолжил Зирион, — словно цветы на подоконнике. Растёте, тянетесь к свету. Но… вместе с вами растут и сорняки. А сорняки не должны дожить до Приюта.

Последние слова он почти прошептал.

Чтобы услышать, пришлось вслушиваться, ловить дыхание между паузами.

— Поэтому существует утилизация, — сказал он наконец.

Тихо. Без акцента.

Но это слово будто ударило.

Всё стало неподвижным — даже тиканье часов исчезло.

Мы переглянулись. Никто не спросил, что он имел в виду.

Не потому что боялись — просто не хотелось подтверждать, что услышали правильно.

Зирион больше ничего не сказал.

В тот день — ни слова.

Он избегал нас — может, стыдился, может, просто боялся.

А я… Я понял, что, возможно, поступил неправильно. Но иначе бы он не заговорил.

Потом всё будто вернулось на круги своя.

Элеонора пришла тогда — усталая, но с привычной улыбкой.

Её руки были тёплыми, будто в них никогда и не жило то ледяное, что раньше пугало.

Она погладила нас по головам, дала по конфете, спросила, как дела — и, не заметив ничего лишнего, отпустила отдыхать.

Мы успели скрыть все следы.

Ни шарика, ни воды, ни намёка на то, что что-то вообще было.

Прошёл день. Потом ещё один.

Жизнь вернулась к привычному ритму: сон, еда, уроки, еда, сон.

Даже встречи с Элеонорой и музыка снова шли по расписанию — как будто ничего не случилось.

Иногда, на уроках, мы с Агнес шептались, делились, кто чему научился.

Мариса тихо хихикала, прикрывая рот рукой, а потом снова пряталась в книгу.

Генри рос на глазах — ещё вчера тянулся к подоконнику, а сегодня уже доставал до верхней полки.

Мы перестали дразнить его «сопливым королём» и прозвали грудой мышц. Он смеялся, гордился этим званием и убегал в угол таскать скамейки.

Жизнь стала почти нормальной.

И мы начали забывать.

Про Зириона.

Про холод.

Про слово, которое он произнес.

А потом настало одно утро.

Такое же, как всегда.

Мы собирались в столовую. Я встретил Генри, потом — Агнес и Марису.

Они смеялись, обсуждая, как Мариса ночью громко захрапела и разбудила соседок. Даже «ледышка» прибежала проверить, что случилось.

Всё было… как обычно.

До тех пор, пока мы не подошли к их крылу.

У двери стоял Зирион.

Серьёзный, будто постаревший на пару лет.

Он не сказал ни слова. Только посмотрел на нас — и чуть отступил в сторону, пропуская.

Внутри было тихо.

Слишком тихо.

Трое девочек сидели на кроватях, остальные стояли, заправляли постели.

Слева — Учительница. Справа — Элеонора.

Она улыбалась.

Та же улыбка — ровная, мягкая, чуть уставшая.

Позади стоял мужчина в бордовой форме. В руках — аккуратно сложенные красные ленты.

Он подавал их Элеоноре одну за другой, а она — с той же спокойной улыбкой — завязывала эти ленты на правых руках девочек.

Девочки не сопротивлялись.

Они смотрели на неё доверчиво, почти нежно.

Одна даже шепнула:

— Спасибо.

И в этот момент воздух в комнате изменился.

Будто стал гуще, тяжелее.

Слово, сказанное Зирионом, всплыло в голове само собой.

Мы стояли в дверях, не дыша.

Элеонора всё улыбалась — ровно, мягко, будто делает что-то доброе.

Только в её движениях было что-то неестественное. Слишком точное. Слишком уверенное.

Как будто она не человека трогала — а механизм, который нужно аккуратно выключить.

Я не знал, что сказать.

Не знал, дышит ли кто-то из нас вообще.

Тогда я впервые понял, как хрупко всё это было — наши игры, смех, даже доверие.

Мы думали, живём в доме.

А оказалось — в Теплице.

— Здравствуйте, Юлий. Меня зовут Мортий, и я ваш новый психоскопист.

Это было первое, что я услышал, едва переступив порог.

Голоса Элеоноры не было. Только тишина. И Зирион.

Он сидел на своём месте — прямо, неподвижно, и всё его лицо говорило: не смей говорить со мной.

Я и не собирался.

От Мортия веяло чем-то неправильным — ровным, как тень, у которой нет источника света.

— Здравствуйте, Мортий, — выдавил я и забрался на стул.

С третьей попытки. Он уже писал что-то в моём досье.

Писал быстро, без пауз, будто не смотрел, что выводит.

А потом поднял глаза — и снова черк. Маленький звук, как царапина по стеклу.

Кожа покрылась мурашками. Будто я сделал что-то страшное просто тем, что дышу.

Я взглянул на Зириона. Он смотрел прямо на меня — спокойно, больше подбадривающе.

Я выдохнул.

— Итак, приступим, — произнёс Мортий, переворачивая страницу.

Голос — без интонации. Будто говорил не человек, а устройство, которое знает только «вопрос–ответ».

— Вопрос 4.7, — прочитал он. — Твой друг плачет, а ты хочешь уйти. Что ты сделаешь — уйдешь или останешься?

Он замолчал.

Просто смотрел.

Его глаза — как мокрое стекло: отражали, но не видели.

— Я… останусь, — тихо сказал я. — Пока он не успокоится.

Слова прозвучали неуверенно, но правдиво.

Я посмотрел на Зириона.

Он побледнел.

Руки дрогнули. Мортий поставил галочку. Маленькую, аккуратную.

Потом что-то приписал сбоку. Щёлк.

Страница перевернулась.

Я не понимал, что именно сделал не так. Ответ ведь правильный.

Но Зирион смотрел так, будто хотел крикнуть — молчи.

И тогда стало ясно: здесь не бывает «правильных» ответов.

Мне стало холодно.

Слишком — как в тот день, когда Элеонора завязывала красные ленты.

— Хорошо, — сказал Мортий. — Вопрос 4.8. Выбери: ты тот, кто утешает, или тот, кому нужно утешение?

Он снова уставился.

Тот же взгляд — ровный, лишенный жизни.

Я уже открыл рот, но… в голове всплыл голос Элеоноры.

Тихий, почти неслышный:

«Юлий, помни. Ты ребёнок. Здесь от тебя ждут только этого. Не показывай им, что ты взрослый. Никогда.»

Я сглотнул.

— А… — тихо, почти шёпотом, — а что значит… утешает?

Он моргнул. Один раз. Взял ручку, сделал новую пометку.

И тишина стала плотнее, будто воздух кто-то выключил.

— Значит, если кто-то плачет, — произнёс он, не поднимая глаз, — ты можешь его успокоить? Или ты тоже начинаешь плакать?

Я чуть скривил губы, будто стесняюсь.

— Наверное… если мой друг заплачет, я тоже заплачу. Помолчу с ним. Тогда, может, станет легче.

Сказал это тихо, сбивчиво, с неуверенной детской улыбкой.

Зирион понял — его плечи расслабились.

Мортий — нет.

Он закрыл досье.

Положил ручку.

И попытался улыбнуться.

Точнее, мышцы на лице сделали движение, которому велели «улыбнуться».

— На сегодня всё, — произнёс он. — Можешь идти.

Я спрыгнул со стула и пошёл к двери, стараясь не смотреть. Но краем глаза всё же заметил — он снова писал. Строчка за строчкой, будто завершал формулу.

А Зирион не двигался. Только смотрел.

Я вышел в коридор — воздух показался тяжелее, чем внутри. Не потому что душно — просто слишком живой после той комнаты.

Мариса стояла прямо у двери, будто сторожила. Подпрыгнула, едва увидела меня, открыла рот — и замерла.

За её плечом показалась Агнес — спокойная, собранная, но по глазам видно: ждала.

— Ты поговорил с ней? — спросила она ровно, без дрожи. — Элеонора… что-нибудь рассказала?

Это был наш план.

Глупый, детский, но всё же план: поймать Элеонору на слове, заставить хоть раз не улыбаться.

Теперь всё рухнуло.

— Нет, — выдохнул я. — Элеоноры там нет. Только Мортий. Новый взрослый.

Одной этой фразы хватило.

Девочки переглянулись. Мариса прикусила губу и вдруг зажала голову руками, будто боялась, что мысли вырвутся наружу. Всё в ней было по-детски правильно: страх — по инструкции.

Я наклонился ближе.

— Смотри на Зириона, — сказал я. — Если он рядом, просто смотри. У него всё на лице. Но главное — не будь слишком взрослой. И не слишком чувствительной. Не реви. А если ревешь — делай это… по-другому. Поняла, Мариса?

Я говорил тихо, но голос дрожал. Не от страха за себя — за них.

Чтобы она запомнила, я схватил её за плечи и повторил, глядя прямо в глаза:

— По-другому. Обязательно по-другому.

Она кивнула.

Неуверенно, но искренне.

— И ещё вот, — я вложил ей в ладонь шарик. Тот самый — красный, гладкий, чуть тёплый, будто живой. — Если испугаешься — вспоминай, что я рядом. И Агнес тоже.

Агнес стояла чуть позади, и я обнял её за плечи, стараясь улыбнуться. Улыбка вышла неловкой, но она всё равно ответила мне той тихой, настоящей — без слов, без уверенности, но своей.

Мариса долго смотрела на шарик. Казалось, слушает его.

— Я хочу такой же. Только… от Агнес, — сказала вдруг и прижала шарик к груди.

Мы с Агнес переглянулись. Не сразу поняли, что она сказала — и почему это вдруг так важно.

— Хорошо, — я ответил слишком громко, будто прогоняя нарастающую тишину. — Пока ты болтаешь с этим взрослым, мы сделаем тебе шарик. А потом и Генри, и Зирион — всем по шарику. Целая коллекция.

Я показал ей большой палец, и она улыбнулась — по-настоящему, впервые за долгое время.

Потом шагнула внутрь и закрыла дверь.

Мы остались в коридоре.

Агнес молчала. Не злость — усталость.

Та, что приходит, когда человек вдруг понимает, что надежда — это просто привычка.

Я попытался улыбнуться, но не смог.

— Прости, Агнес, — сказал тихо. — Я перепугался. Просто… Мариса слишком эмоциональна. Боюсь, тот Черт что-то заметит…

Она приложила ладонь к моим губам.

— Давай, — произнесла спокойно. — Делай шарик. Что от меня нужно?

Я моргнул.

— Э… кровь.

***

«Не слишком взросло. Не слишком эмоционально», — повторяла Мариса, медленно подходя к стулу.

Он казался слишком высоким, воздух — вязким, как сироп.

Она села. И сразу поняла, что это — не человек, к которому привыкла.

Не зло, не холод. Что-то, где нет ничего лишнего, кроме функции.

Он поднял глаза:

— Здравствуйте, Мариса. Я — Мортий. Ваш новый психоскопист.

Голос — как линейка по стеклу: ровный, но режущий.

Слова не плыли, а становились на место, будто каждое — заранее рассчитано.

— Да… здравствуйте.

Щёлкнуло перо. Мортий сделал первую запись, не глядя.

Его взгляд скользнул потом вверх — без прицела, без души. Просто фиксация.

Сбоку Зирион сидел напряжённо. Даже его улыбка казалась нарисованной.

— Говорят, ты двойка, — произнёс Мортий, не меняя интонации.

— Двойка? — переспросила она.

— Не знаешь? Интересно…

Щёлкнуло перо.

— Ладно. Вопрос 2.4: Ты строишь башню из кубиков. Кто-то рушит её. Что ты делаешь?

Глаза у него были слишком спокойные. Те, в которых отражается свет — но не задерживается.

— Построю заново, — сказала Мариса. — А если снова разрушит — попробую договориться.

— Рационально, — кивнул он.

Перо снова зашуршало.

— Хотя… в мире редко договариваются, когда рушат. — Пауза. — Иногда проще не строить.

Она не ответила. Казалось, тогда молчание было безопаснее.

— Еще один, — сказал он. — Я опоздал на встречу. На полчаса. Что чувствуешь?

Он произнёс это почти ласково, и в этой ровности чувствовалось ожидание.

Не вопрос — ловушка.

Мариса вдохнула.

— Если вы наставник, я не могу на вас злиться. Но мне было бы приятнее, если бы вы объяснили причину.

Он поднял голову.

Что-то мелькнуло — не эмоция, а искра одобрения.

— Отличный ответ, — сказал он. И добавил, уже с лёгкой улыбкой: — Вот за это вас и любят. Таких, как вы. — Он тихо засмеялся. Смех был бумажным, с хрустом.  — Почти Ирисы. Почти.

Мариса не поняла, но слово кольнуло.

И когда он, уже глядя в записи, добавил невзначай:

— Если бы только не любили играть в песок… — она замерла.

Он не заметил, а может, заметил — но не придал значения.

То, что у неё выходит само.

И то, что не должно было выйти.

Он продолжал говорить — спрашивал про еду, про цвета, про погоду.

Мариса отвечала спокойно, точно.

Он делал пометки, удовлетворенно щурился.

И вдруг она поняла: он не слышит её.

Он сравнивает. Меряет.

Он ищет совпадения с какой-то формой — и радуется, когда она совпадает.

Вот почему ему нравятся такие, как она.

Не потому что понимает.

Потому что может предсказать.

— Хорошо, — сказал он наконец, закрывая журнал. — На сегодня достаточно.

Она не встала сразу. Смотрела — не на него, а через. Туда, где должно быть что-то человеческое.

— Спасибо, — сказала тихо.

Он даже не поднял глаз. Рука уже писала следующее имя.

Она вышла, не оглядываясь. И только в коридоре позволила себе вдохнуть.

Воздух был тёплый. Неправильный, но живой.

А где-то за спиной щелкнуло перо — последний звук, как отметка в журнале.

Не о ней. О чём-то внутри него.

О том, что теперь — и он её запомнил.

Снова урок. Снова шум и гам — хотя теперь нас стало заметно меньше. Человек сорок, не больше. Класс редел не по дням…

Кто-то вдруг стал подозрительно сильным — такие теперь могут швырнуть друг друга в стену и не получить ни царапины. Остальные — вроде нас — остались обычными. Слабыми, но с головой на плечах. Мы не ломали стены, зато читали книги. У нас даже появились маленькие компании по интересам — грубо говоря, кружки выживших интеллектуалов.

Но всё равно — атмосфера сменилась. С приходом Мортия в школе стало… холоднее.

Не физически — душевно.

Он был как осень, наступившая на весну: формально всё то же, но свет уже другой.

Даже те, кто не любил Элеонору, чувствовали, что без нее стало пусто.

И вот — новый день.

Незнакомые голоса в коридоре — приглушённые, чужие. Мы не видели, кто говорит, только слышали интонации: холодные, сухие. Я почти встал, чтобы подойти к двери, но не успел.

Она распахнулась.

В класс вошел крупный мужчина в белой шубе — белой так, что глаза резало.

Следом — Мортий.

Он выглядел плохо. Пот на висках, пальцы теребят рукав.

А мужчина шёл медленно, не глядя ни на кого напрямую — но мы чувствовали его взгляд.

Словно кто-то водил по лицу ножом.

Тишина. Даже дышать никто не смел.

Он остановился, посмотрел на нас — долго, чересчур внимательно.

Наклонился к Мортию, что-то прошептал. Тот кивнул, записал в блокнот, а мужчина развернулся и вышел, не оглянувшись.

— Что это было?.. — тихо спросила Агнес.

Никто не ответил.

— Да неважно! Давай, делай уже! Ты обещал, — Мариса потянула меня за рукав.

Ах да… бусы.

Точнее, бусинки.

Обещание есть обещание, даже если на дворе моральная катастрофа.

Мы где-то раздобыли пару ниток — Генри, кажется, пожертвовал углом собственного одеяла. Настоящий герой.

Но стоило начать, как я понял, что не имею ни малейшего понятия, как надеть эти капельки на нить.

— А ты не можешь просто затвердить их прямо на нитке? — подсказала Агнес.

Гений, если не считать, что у неё уже болела рука после всех моих экспериментов.

— Прости… — сказал я, снова виновато глядя на неё.

Она лишь закатила глаза:

— Давай быстрее, малявка.

Агнес отвела взгляд, вытянула руку.

На запястье — тонкий след от старого пореза, который мы сделали деревяшкой, чтобы вызвать кровь. Я знал, как это больно.

Теперь снова.

Я поднял руки над ее ладонью. Кровь, нехотя, появилась. Словно просыпалась, ворча, и не спеша стекала вниз.

Потом — упала на стол. Тонкая нить уже ждала.

Я положил её посередине лужицы и замолчал.

Концентрация. Вдох. Пауза.

Капли начали двигаться. Сначала — просто медленно текли, потом вдруг собрались, поднялись над поверхностью и закружились.

Всё быстрее, всё плотнее.

Как будто пытались вспомнить, кем они были раньше.

Мы молча смотрели, как кровь застывает, становясь маленьким блестящим шариком.

Он вращался, отражая наши лица в своей тёмной глубине.

— Это невероятно, — прошептала Мариса, наклонившись ближе.

Казалось, внутри шарика действительно теплился крошечный свет, как дыхание.

С двух сторон торчали нитки — тонкие, но прочные, готовые принять новых собратьев.

Меня слегка качнуло. Щёки загорелись, голова закружилась.

Но я был доволен. Получилось. Несмотря на то, что нить сопротивлялась, — вышло.

Я сделал ещё три — от себя, от Марисы, от Генри.

Оставалось только достать Зириона, но решили подождать: он всё равно бы сделал вид, что ему всё равно, да и встретиться с ним сейчас было сложно.

Браслет получился красивый — будто собран из застывших сердец. Красный, чуть прозрачный, с живыми бликами внутри.

Мне самому захотелось такой же.

— Я тоже хочу, — сказала Агнес, не глядя. Она всегда знала, когда я думаю вслух.

— И я… — добавил Генри, чуть тише.

В итоге я сделал четыре одинаковых браслета — и ещё один, отдельно, для Зириона, и один для Элеоноры.

Пусть тоже мучаются вопросом, зачем им это нужно.

Пару дней стояла странная тишина.

Даже Мортий отменил встречу — и это, пожалуй, было самым тревожным из всего.

Он не был из тех, кто отменяет.

Мы сперва радовались: никто не кричит, не требует, не записывает в блокноты.

Даже Агнес позволила себе шутку. Но вскоре заметили: здание будто вымерло.

Не слышно шагов в коридоре, не слышно звонков, даже ледышки не проходили с утренними обходами. И смех наш стал тихим, осторожным, как в больнице.

А потом — шум.

Не просто стук или топот — грохот, будто кто-то уронил целый шкаф.

Мы переглянулись. Потом ещё — звенящий удар, будто цепи о пол.

Кто-то пробежал по коридору.

Быстро. Тяжело. Несколько человек.

Шаги то приближались, то стихали, и вновь вспыхивали где-то за стеной. Иногда — будто кто-то крикнул, глухо, срываясь на кашель.

И снова — тишина.

Никто из нас не решился подойти к двери. Мы молча слушали. Каждый звук был как игла — где-то позади, где-то рядом. Но всё так и оставалось за стеной.

— Кажется, они… бегают? — прошептал Генри, но Агнес сразу шикнула на него.

— Тише.

Словно кто-то мог услышать.

Прошло ещё пару минут.

Шаги стали мягче. Теперь слышались голоса — взрослые, сухие, усталые.

Двери открывались и закрывались по коридору.

Иногда звенели ключи, кто-то что-то ставил на пол, двигал мебель.

И всё.

Только это.

— Короче, — Мариса нарушила молчание, смахивая слезинку. — Мне опять приснился этот жук! Огромный, вот прям огромный, сидит у кровати, я чуть не заплакала, представляешь?

Она рассказывала свой сон с такой страстью, будто хотела вернуть в комнату хоть немного жизни.

Мы с Агнес молча катали каплю воды между пальцами — имитировали тренировки Великих волшебников.

Капля дрожала, сопротивлялась, но слушалась.

— Каждый день тебе снятся жуки, — вздохнула Агнес, зажимая воду в кулаке. — И каждый день я встаю проверить, кто там. И каждый день — никого. — Она повернулась ко мне с упреком: — Может, это ты?

Я не успел ответить.

Дверь распахнулась.

Резко.

Так, что мы вздрогнули.

В проеме стояла Учительница.

Лицо бледное, глаза пустые — но голос звучал ровно:

— Эвакуация. Встаньте, возьмитесь за руки, делитесь на пары. Две минуты.

Мы не сразу поняли.

А потом — две ледышки вошли следом, встали у дверей. Незнакомые нам.

Голоса громкие, сухие:

— Строимся по двое. Без лишних слов.

Я взял Генри за руку.

Мариса вцепилась в Агнес.

Мы пошли к дальнему выходу — подальше от Учительницы.

Одна ледышка повернулась к нам, коротко кивнула и шагнула в коридор:

— Пошли.

— Ой, подождите… я забыла… — Мариса выдернула руку и бросилась обратно в класс.

Мы остановились.

Мимо прошли остальные — строй, ледышки. Учительница вышла следом, но повернула в другую сторону. Тогда мы этого не заметили.

Дверь за ними почти закрылась.

— Нашла? — буркнула Агнес, уже явно нервничая.

— Похоже, я ошиблась, — улыбнулась Мариса, хлопая себя по карману. — Оно всё время было здесь.

Глупая улыбка, но мы знали — она не ошиблась. Она просто почувствовала что-то.

Почувствовала что-то другое.

— Пошлите к Элеоноре, — сказал я сам не зная зачем.

Агнес посмотрела так, будто я предложил прыгнуть в колодец. Но потом — выдохнула, покачала головой и всё же сказала:

— Пошлите.

Она снова взяла Марису за руку, крепко, почти с силой. Я же не отпускал Генри.

Мы вышли.

Коридор встретил нас тишиной.

Такой густой, что казалось — можно наткнуться на неё лбом.

Только собственные шаги — гулкие, глухие.

Каждый удар сердца отзывался эхом, будто и он звучал в этой пустоте.

И чем дальше мы шли — тем громче было это эхо.

В кабинете никого не оказалось. Ни Элеоноры. Ни Зириона. Ни даже Мортия.

Стол и стулья стояли аккуратно, будто всё так и должно быть. Ни книг. Ни журналов.

На полках — пыль и следы от бумаг, словно кто-то выдернул всё за одну минуту.

Будто их никогда и не было. Будто всё, что мы прожили, — приснилось.

Мы обошли комнату, каждый угол, даже под столы заглянули.

Ничего. Только холод. Даже воздух казался мёртвым.

Я остановился у окна — тьма за стеклом дрожала от слабого света лампы.

Когда-то здесь было место, где хотелось остаться навсегда. Где впервые стало не страшно.

Теперь — пустота.

Такую пустоту я уже успел забыть.

Мы вышли.

Я всё же оглянулся — как будто надеялся, что сейчас откроется дверь, и она войдёт.

Скажет привычно: «Вы опять не там, где должны быть?»

Но дверь осталась неподвижной, а комната — мёртвой.

В груди защемило. И по лицам других я понял — не у меня одного. Агнес молчала, губы подрагивали.

Мариса смотрела прямо, но взгляд был… чужой. Пустой.

Как стекло.

— Пошлите… нам нужно идти, — я едва выдавил слова.

Я взял Генри за руку, тот — Марису. Так, связавшись в цепочку, мы пошли по длинному коридору, где звук шагов отзывался в нас самих.

Коридор тянулся бесконечно. Свет дрожал, стены будто становились выше, как будто всё здание росло, а мы — уменьшались.

Мир вокруг вдруг показал нам, насколько мы малы, насколько бессмысленно пытаться что-то удержать.

Элеонора подарила нам иллюзию, что завтра существует. Что есть кто-то, кто знает, как нас спасти.

Теперь же это «завтра» рассыпалось — лёгкой пылью под ногами.

Мы шли, пока Генри вдруг не остановился. Он будто наткнулся на невидимую стену. Пальцы дрогнули в моей руке.

— Мадам… — прошептал он. — Там мадам…

Сначала я не поверил, но потом — поднял глаза.

И мир сжал грудь.

Элеонора.

Она шла прямо, как всегда — сдержанно, уверенно.

Позади нее — шестеро детей с красными лентами. Их лица — растерянные, но послушные.

Она не смотрела ни на кого. Просто шла. Как тень человека, которого мы знали.

Никакой улыбки. Никакого тепла. Ни капли той Элеоноры, которая гладила нас по голове.

Я застыл.

И внутри всё смешалось — гнев, боль, стыд, обида.

Хотелось закричать, броситься, спросить почему, но слова застряли.

На их месте могли быть мы.

Могла идти она — с нами.

Смотреть так же пусто, как сейчас.

И мысль эта прожгла изнутри.

Мы стояли, будто нас прибили к полу.

Даже Агнес, которая никогда не теряла самообладания, выглядела растерянной, почти сломанной.

И вдруг шагнула Мариса.

Сначала один шаг — тихий.

Потом второй — громче.

А потом… крик.

— А ну стойте, мадам!

Голос прорезал коридор, ударился о стены, вернулся эхом.

Он звенел, дрожал, и вместе с ним задрожал воздух.

Мы даже зажмурились от этого звука — слишком живого, слишком настоящего для этого застывшего мира.

Когда открыли глаза, Элеонора уже обернулась.

Она смотрела прямо на нас.

Её глаза — красные, уставшие.

На секунду мелькнуло что-то — то ли боль, то ли сожаление.

Но мгновение прошло, и всё исчезло.

Она улыбнулась.

Слишком мягко, слишком чуждо.

— Пошлите, — сказала она спокойно, — мы опаздываем.

И, не оборачиваясь, повела детей дальше, вниз, в тень лестничного пролёта.

— За ней! — выкрикнул я, не успев подумать.

Мы рванули вперёд. Генри первым — он всегда бежал быстрее всех. За ним — Мариса, Агнес, я.

Её шаги уже стихали, но мы слышали их — ровные, холодные, как метроном.

— Вниз! Быстрее! — крикнул Генри с поворота.

Мы не думали. Мы просто бежали. Вниз, туда, где исчезла Элеонора — та, что когда-то спасла нас.

И та, что теперь шла во главе чужих.

Мы добежали до первого этажа — и замерли.

Пусто.

Не просто тихо — мертво. Воздух стоял, как вода, и даже шаги отзывались не в коридоре, а где-то внутри головы.

Стены дышали холодом, и этот холод был не физическим — он лез прямо под кожу.

— Нет… нет! Ну как же так! — я схватился за голову, едва не оступился.

Сердце колотилось, горло пересохло. Каждый вдох обжигал.

Агнес и Мариса тяжело дышали, согнувшись, будто пробежали не этаж, а целый день.

Лишь Генри, с его упрямой выносливостью, стоял прямо — смотрел вдаль, словно надеялся увидеть хоть кого-то живого.

Но никого не было.

Лестницы пусты. Двери распахнуты.

Только свет дрожал в конце коридора — тусклый, будто от далёкого пожара.

— Я… пойду проверю, — выдохнул Генри, но не успел сделать и пары шагов — послышались шаги.

Мы замерли.

Они приближались сверху, откуда мы пришли, — тяжелые, уверенные, с металлическим звоном.

Сердце дернулось, будто внутри стало слишком тесно.

Мы инстинктивно сбились ближе друг к другу.

Я почувствовал, как Агнес едва дышит рядом, а Мариса вцепилась в мое запястье — до боли.

Генри шагнул вперед, заслоняя нас.

Шаги стихли. На лестнице показались две фигуры.

Одна — высокая, массивная. Другая — тонкая, будто тень рядом с ней.

И в тот миг я перестал дышать.

— …Зирион…

Он поднял голову, и всё рухнуло.

Перед нами стоял не тот Зирион, что смеялся над нашими ошибками, таскал конфеты из кармана Элеоноры и делал вид, будто не любит их.

На нём была форма.

Тяжёлая, бордовая, чужая.

С золотыми пуговицами, острыми линиями и яркими красными полосами — теми самыми, что мы видели на «них».

А рядом — тот мужчина. Глава.

Тот, что когда-то спросил наши имена и ушёл, оставив после себя черную полосу неудач.

Он усмехнулся.

— А! Кто это у нас тут? Злюка, верно? — грубо, с тем издевательским оттенком, от которого внутри всё сжимается.

Он скользнул по нам взглядом — и мгновенно перестал улыбаться.

— Что вы здесь делаете? — голос стал металлическим. — В здании эвакуация. Вас сопроводить?

Я хотел ответить, но язык будто прилип к нёбу.

Мужчина был огромным, воздух рядом с ним казался плотнее.

Я вцепился в руку Генри.

Зирион, будто почуяв наш страх, шагнул вперёд:

— Глава, позвольте мне проводить их. Я… справлюсь.

Он говорил ровно, хладнокровно, отмеряя каждое слово. Не дрогнул. Не моргнул.

Мужчина усмехнулся, хлопнул его по плечу:

— Бога ради, дерзай.

Проходя мимо нас, он вдруг остановился у Генри, вытащил из кармана черный ремешок.

Блеснула пряжка. Он застегнул её на руке Генри — туго, до боли.

— Ты неплох. Приходи потом. Буду ждать. — И ушёл.

Тишина вернулась. Холодная, липкая, как после грозы.

— Что вы здесь делаете? — первым нарушил её Зирион. Его голос дрогнул. Совсем чуть-чуть. — В здании эвакуация… чрезвычайная ситуация. Пойдемте со мной.

Он потянул меня за рукав, но я не двинулся.

Мариса и Агнес стояли рядом.

Молча.

В их глазах не было страха — только боль. И то самое непонимание: почему?

— Чрезвычайная, да… — прошептал я. Голос звучал глухо, как из-под воды.

Он отпустил мой рукав, повернулся.

И тогда — впервые — я поднял голову.

Наши взгляды встретились.

И будто что-то замкнуло.

Мои глаза горели — не от злости, а от того, что внутри все рвалось на части. От предательства. От невозможности понять.

Я шагнул ближе.

Пальцы сами схватили его за ворот бордовой куртки.

Ткань была плотная, пахла металлом и новым сукном.

Пахла не им.

— Удивительно, — рассмеялся я. — Просто… поразительно. Зирион! Тебе смешно, да? Наверное, невероятно весело смотреть на нас, «цветочков»! Мы по-твоему идиоты, да? — я обернулся на ребят. Они молчали, но глаза блестели — красные, стеклянные. — А ты теперь один из них? Герой!

Я резко дернул за ворот — ткань треснула.

Он не сопротивлялся. Стоял, будто разрешал.

— Надел форму — и всё, храбрый? — слова сорвались на крик. — Трус! Ты просто трус, Зирион! С этими своими красными лентами…

Мир дрожал. Воздух искрил от напряжения.

— Да пошёл ты… — выдохнул я. — Проваливай к своему новому другу. Они же тебе дороже. Мы без тебя справимся. И без неё. Мы… — горло сжало, — мы и раньше справлялись.

Голос сорвался.

Крик вышел рваный, как будто изнутри что-то оборвалось.

Зирион не ответил.

Просто стоял. Смотрел так, будто видел впервые.

Будто хотел что-то сказать — но не смог.

У меня дрожали руки. Слёзы текли сами.

— Да что же это такое… — прошептал я, уткнувшись в ладони. — Хоть кто-то… хотя бы кто-то… помогите…

Зирион стоял напротив — в форме, чужой, неподвижный.

И, может, никто тогда этого не заметил, но пальцы на его руке сжались. Так сильно, что ногти впились в ладонь.

Мы стояли, прибитые к полу. Воздух стал вязким, как вода. Моё дыхание рвалось наружу судорожными рывками, а в ушах звенело от собственного крика — он всё ещё висел в воздухе, не рассеиваясь.

Слова эхом отдавались в голове, теперь уже чужие, почти неправильные. Но ничего нельзя было вернуть.

Ребята молчали. Их глаза блестели, но не от света. Слёзы стояли на месте — никто не хотел первый показать слабость.

Мариса тихо дрожала, глядя в пол, словно боялась встретиться с нашей общей болью лицом к лицу.

Агнес застыла — кулаки до белых костяшек. Потом, будто ломая саму себя, сказала:

— Пошли. — Голос глухой, будто из-под земли. — Она… она не могла просто исчезнуть. Мы должны…

Слова сорвались, остался только судорожный вдох.

Слёзы катились по её щекам, но она всё равно смотрела прямо — на Зириона.

В этом взгляде не было ненависти, только тяжесть, от которой хотелось упасть на колени.

Он стоял, опустив голову. Плечи дрожали. Руки бессильно висели вдоль тела. Он будто пытался что-то сказать, но не мог.

Молчание звенело громче, чем крики.

Я медленно вдохнул, повернулся к ребятам, собрал остатки голоса:

— Да, пошл…

Я не успел договорить.

Зирион шагнул ко мне — резко, почти грубо — и обнял. Так крепко, что на миг перехватило дыхание.

Его руки дрожали, грудь судорожно вздымалась. Он плакал. Без остатка, без защиты.

В этом плаче не было слабости — только ненависть к самому себе.

К тому, что не смог.

Я не сказал ни слова. Просто стоял, чувствуя, как его пальцы вцепляются в мою одежду, будто боялись отпустить хоть что-то живое.

Может, минута прошла. Может, меньше.

Он глубоко вдохнул, отстранился, вытер лицо ладонью и хрипло сказал:

— Пошлите. Вы же Элеонору ищете. Я… я знаю, где она. Я проведу.

***

В зале стояла мертвая тишина.

Даже машины дышали тише обычного.

Свет — холодный, ровный, будто лезвие ножа — рассекал воздух.

Элеонора стояла неподвижно у стекла.

Перед ней — шесть прозрачных капсул, внутри которых мелькали силуэты детей.

— Поступление пошло удачно, — говорила Учительница, переставляя папки на столе. — Если подашь прошение к понедельнику, думаю, тебе одобрят повышение. Говорят, в столичной Теплице вакансия открылась. Разобраться бы еще с эвакуацией…

Элеонора не ответила.

Она слышала каждое слово — но не вникала ни в одно.

Рядом, за толстым стеклом, детей уже переодевали: снимали ленты, обувь, выдавали тонкие серые рубахи.

Они смущенно переглядывались, кто-то улыбался, кто-то задавал вопросы.

Никто не отвечал.

— Хотя ладно. Ты ведь давно заслужила, — продолжала Учительница. — Не каждый год у нас без сбоев проходит утилизация.

Слово «утилизация» эхом отразилось внутри, будто что-то тёплое упало в ледяную воду.

Она зажмурилась.

На миг — свет, и другой зал.

Тот же холод, то же стекло, только теперь по ту сторону стояла она сама, маленькая.

А внутри — другая девочка, та, что всегда держала её за руку в прошлом.

Настоящая Элеонора.

— Это ненадолго, правда?

— Конечно. Ты же сильная. Просто поспи немного, ладно?

Свет сменился голубым. Воздух внутри начал густеть, будто затягивался туманом.

Девочка медленно подняла руку, приложила к стеклу — по другую сторону Сузанна сделала то же.

Мгновение — и между их ладонями проступил иней.

Потом — трещина.

Потом — мрак.

— Не плачь, — холодный голос за спиной. — Чувствовать — мешает точности.

Она вдохнула — резко, словно нырнула в ледяную воду.

Перед глазами снова — дети.

Иней по стеклу.

Те же движения, тот же сценарий.

— …так что, если решишься, можешь подать заявление через меня, — монотонно продолжала Учительница, даже не глядя в зал. — Мортий сказал, что доволен. Наконец-то нормальный поток.

Мортий.

Имя резануло. Она даже не заметила, как сжала кулаки.

Пальцы побелели, ногти впились в кожу.

Нормальный поток…

А до этого — месяцы фальши, подмен, тайных отметок в списках.

Столько раз она задерживала отбор, спасала хотя бы одного.

Но если бы не сегодняшняя «норма» — не пришёл бы Мортий.

Не заметил бы.

Не забрал бы их.

Над капсулами поднимался туман — белый, почти прозрачный.

Пульс в висках бился с каждой вспышкой света — раз, два, три… как отсчёт.

— Элеонора? — окликнула Учительница. — Ты как будто не здесь.

— Я… здесь, — тихо сказала она. — Просто думаю.

— Вот и не думай. Не твоя работа. — Женщина хмыкнула. — Пойдем, скоро отчет. Или и в этот раз будешь с ними за ручки держаться?

Она ухмыльнулась и произнесла это с явным пренебрежением.

Дальше сказала еще что-то — в чем-то упрекнула, в чем-то, может, пожалела.

Но Элеонора уже не слушала.

Точнее — не слышала.

Голоса зазвучали в голове один за другим, будто кто-то открыл двери в прошлое и настоящее сразу.

Слова Учительницы смешались с другим голосом — мягким, тёплым, родным.

— Сузанна, не бойся… всё пройдёт…

— Отчёт, протокол, повышение…

— Я рядом, слышишь?..

— Норма утилизации выполнена…

Они крутились, сталкивались, резали её изнутри, пока всё не слилось в один белый шум.

Элеонора стояла неподвижно.

Лицо — белое, безмолвное.

Глаза — стеклянные, но в глубине — шторм.

Она не слышала ни машин, ни дыхания, ни слов.

Лишь сердца — шесть детских, тихих, бьющихся в унисон за стеклом.

Она подняла голову.

Выдохнула.

Так медленно, будто выдыхала всё, что накопилось за годы — боль, страх, ложь.

Воздух вышел паром.

Она улыбнулась.

«Зачем это всё? Зачем я живу?»

— Сузанна, ты меня слушаешь?

И открыла глаза.

— Элеонора? — голос Учительницы треснул от напряжения. — Что с тобой?..

— Слушаю, — на глазах выступили слёзы, но улыбка от того засияла ещё ярче.

Мгновение.

Движение.

Никаких слов.

Из её руки будто выскользнула нить света — тонкая, блестящая, как волос, как струя дождя.

Она прошла по воздуху — плавно, точно, без колебаний.

И остановилась, когда коснулась горла.

Тонкая линия.

Капля.

Молчание.

Учительница замерла. Взгляд — удивлённый, рот приоткрыт, будто ещё хотела что-то сказать.

Но слово не вышло.

Голова чуть накренилась, тело осело — и всё.

Ни звука. Только кровь медленно стекала по полу, будто плакала за неё.

Элеонора шагнула к стеклу.

Треск.

Ещё один.

Тонкая нить прошла по поверхности — и стекло пошло паутиной трещин, будто устало сдерживать то, что внутри.

Она шагнула — и мир взорвался холодом.

Ветер врезался в кожу, будто лезвия.

Холод ударил в грудь, пробил сердце.

Она зашаталась, схватилась за стену — но не остановилась.

— Ма… дам… — кто-то всхлипнул. — Холодно…

Она подошла.

Обняла ближайшего мальчика. Потом второго.

Тела их дрожали.

Она прижала всех к себе. Губы едва шевелились:

— Ничего… Сейчас станет тепло. Просто закройте глаза, ладно?

Она погладила их по головам.

Весь холод, что был вокруг, словно ожил — медленно потек по воздуху, по стенам, по полу.

Он потянулся к ней, вползал в тело, собирался в груди.

Всё, что замораживало, всё, что отнимало дыхание — теперь стало частью ее.

Тело Элеоноры дрожало, но на лице была тишина.

Океан в груди гудел, бился, не находя выхода.

Пар поднимался от пола — лёгкий, прозрачный.

И когда воздух стал светлым, как рассвет, дети почти перестали дрожать.

Она стояла, обняв их, улыбаясь.

Впервые искренне, впервые так счастливо.

А на ресницах — кристаллы инея, похожие на слёзы.

— Эли… прости…

Последний вдох.

И вся комната будто выдохнула вместе с ней.

Стояла тишина.

Лишь лёгкий шум воды, уходящей сквозь трещины пола.

Страница книги Лимен в интернете

Table of Contents

Пролог

1 - 1

1 - 2

1 - 3

1 - 4

1 - 5

1 - 6

1 - 7

О книге