# Неоцен Absenta insecta

Старый Ирвин Эллисон

Страница книги <https://1.selflib.me/neocen_absenta_insecta>

Вступление

В недавно колонизированном мире инженеры наткнулись на останки загадочного существа, которое можно было признать именно таким, потому что оно имело все признаки земных животных на чужой планете...

…Тогда как любое другое крупное наземное животное в том колонизированном мире обладало тремя конечностями, скелетной системой на основе соединений меди и гидростатически управляемой мускулатурой, Panderavis был типичным земным позвоночным с богатыми кальцием костями и четырьмя конечностями. Его находка там была столь же маловероятной, как обнаружение инопланетного существа в отложениях самой Земли.

Немо Рамджет (Мехмет Коземен). Все грядущие дни.

Предсказывать будущее – тема неисчерпаемая и всех степеней (не)благодарности. Ибо вариантов у него очень много, хоть и не бесконечно их число. Законы физики ограничивают их число значительно, как и по верному замечанию Лапласа предопределяющие абсолютно всё на все времена всё причинно-следственные связи.

Собственно, человек часто пишет разные утопии с целью самодовольно покрасоваться и показать своё превосходство. Но все утопические сценарии в жизни кончались кровью и крахом всех надежд, потому что в политических целях намеренно или случайно не учитывались разные «побочки от прогресса». Первая и главная - смена уклада жизни оставит без работы очень- очень многих, и, чем дальше идёт прогресс, тем большим становится их процент.

Потому что более для работы на сложном оборудовании нужно иметь всё более и более обширное образование для понимания принципов его работы. Вот только утописты из богатых семей и не могут понять, что нищета сделает путь к высшему образованию и вообще техническому закрытым навсегда – когда работать, чтобы прокормить семью? Так что на одного «обновленца» десять «диких». И они не будут тихонько, как во влажных мечтах скрытых безбородых фашистов из интеллигенции, умирать с голоду! Нет, они пойдут в криминал всех «мастей», ведь терять им практически нечего.

Онегинский «сплин» их не будет мучить, как не мучае он иммигрантов из стран Третьего Мира. Они скоро научатся и ещё быстрее полюбят убивать и грабить, похищать, увечить и сводить концы с концами прочими антиобщественными способами. Не потому, что они как-то порочны, а из-за того, что само общество легко «оставило их за кормой».

Войны и любые серьёзные катастрофы с эпидемиями всех видов лишь ускоряют прогресс, как ни жестоко это звучало, так что любимый за «расчеловечивание» молодёжью «постапокаллиптический сценарий» не станет концом человека как вида планетарного масштаба. Вымрут лишь, если говорить терминами вида, только отдельные популяции, прочие устойчиво справятся с текущей проблемой, как в средневековье покончили с чумой, «закалятся».

А вот исчерпание ресурсов – более страшная вещь. Без нужных ресурсов никакой гений не сможет решить вопросы научно-технического склада: без нефти прощай любая транспортная авиатехника и космонавтика, к примеру. Дело в том, что любая цивилизация, как бы ни выглядели и где бы ни жили её представители, всегда проходит определённые этапы развития, которые не обойти и не «перепрыгнуть». А, чтобы наступал следующий этап, он должен приносить очевидный массам плюс в сравнении с предыдущим этапом. Иначе его забросят и больше к нему не придут, потому что потерпели неудачу в прошлый раз и запомнят всё про это.

Оно и сам разум-то появляется лишь в условиях однозначной невозможности сугубо физической адаптации, среди уже среди имеющих какой-никакой интеллект. Обычный принцип предаптации, гласящий, что меняется быстрее и вероятнее занимает новую нишу тот, кому меньше нужно для этого как-то изменяться. Так на сушу вышли первыми из позвоночных именно двоякодышащие рыбы, потому как им уже получается дышать воздухом, и им не нужно отращивать для дыхания новый орган. Уже есть нужный. Рыбам с жабрами пришлось бы меняться сильнее, вот они и не вышли на сушу, им проще остаться в воде.

Так и с цивилизацией: нет у неё ресурсов для НТР, нет и НТР, нет развития. Застой, и всё, потому как следующий этап не даёт преимуществ. А для развитой цивилизации ресурсы - металл, обильные плодородные земли и воды, и всегда - топливо для работы любой техники. На дровах в океан не поплыть на пароходе без угля, никаких дров не хватит для нужной мощности. И на самолёте не полететь, если нет нефтепродуктов: угольные самолёты Магнитского и иже с ним показали полную несостоятельность такого варианта, мощности не хватает даже для взлёта. И, если топливо закончится, закончится и развивающаяся цивилизация. Вся и быстро.

В моей версии будущего я по этой причине оперирую моделью тотального исчерпания земных энергоресурсов, после чего человек впадёт в дикое и всё более жестокое варварство. Он перед этим, поскольку людей нынче больше, чем в каменном веке, съест по итогу всё крупнее мыши и воробушка на суше и гольяна в пресной воде. Ну, а потом он за века постепенно, очень медленно вымрет от голода и сопутствующего ему «тихого» вырождения.

Выживут после человека самые мелкие, ядовитые и живучие виды, которым страшно лишь тотальное испепеление всего земного шара или катастрофа такого же уровня.

Спекулятивные биологи скупо описывают события своего варианта будущего: у них нет ни новых катастроф, ни изменений климата по локальным зонам, что реально важно. Что поделаешь, левополушарные всегда всё упрощают, синтетическое мышление у них хромает постоянно на обе ноги. Они – лишь аналитики..

Исправим этот огрех решительно.

Через 5,2 миллионов лет - после полного вымирания человека как вида 6500 лет спустя от времени написания этой книги, конечно, - Солнечная система жёстко столкнулась с огромным метеоритным роем, а именно кометами Леонидами между Землёй и созвездием Льва и сопутствующим им каменно-пылевым «мусором» из космоса. Почему? Солнечная система итак сейчас медленно мигрирует в сторону этого созвездия, а названный в его же честь кометный рой ближе к Земле, чем ко Льву.

Миллион лет метеориты всех размеров будут бомбардировать планеты, среди которых и наша Земля. Планету будет трясти и бить круглосуточно или около того по частоте ударов небесными телами, тектоническая активность в разы возрастёт во всех её регионах, и часто суша земная будет вся в кратерах и лавовых морях, аки вторая Луна.

Но жизнь сохранится в таких перипетиях. Она восстановит земной ландшафт после Смертельного Фейерверка - так называется этот почти полный миллион лет кошмара во плоти, 956783 года, если точно, - с «лунного» до более-менее нормального за десять миллионов лет, как это обычно уходит по летописи природы, на восстановление земного облика после массовых вымираний.

В качестве главных «выживальщиков» из флоры будут ежевика, для истребления которой, по словам уважаемого ботаника из РГУ Федяевой В. В., «вся суша должна гореть непрерывно трое суток». Также выживет иван-чай узколистный, растущий даже около урановых месторождений, пырей ползучий, живучий не меньше ежевики, растения-камни из пустыни и псаммоэфемероиды. Из грибов - бледная поганка и почвенный мицелий в целом. Из фауны – мыши-полевки, серые воробьи, гольяны, протеи, аннелиды и нематоды, губки и не особо большие глубоководные жители.

Все обычно сюда запишут и насекомых. Дудки, не в этот раз: насекомые вымрут, как трилобиты, потому что после Смертельного Фейерверка и до него отчасти тоже появились измельчавшие млекопитающие и птицы, которые окончательно займут место членистоногих во всех нишах. Остальные пауки и скорпионы, членистоногие на суше вообще и большая часть водных – аналогично.

Но в описании неоцена будет деталь, которую нельзя не указать.

Континенты изменят форму не без исчезновения старых: вся Австралия станет частью Юго-Восточной части Азии, которая в районе Дальнего Востока столкнётся с Северной Америкой, образовав с северной частью расколовшейся пополам Африки единый материк, он же «Пропангея». Также Северный Ледовитый Океан сожмётся этими массивами суши и исчезнет с карты мира навсегда.

Африка расколется пополам, а южная часть расколется ещё раз, на две неравные части с юга на север по бывшей Рифтовой долине. Западная часть станет называться «Ларда Афрус» и станет новым, подобным Австралии малым континентом, а восточная часть расколется на огромный архипелаг под именем «Ларцовые Острова», который займёт треть бывшего Индийского океана, ставшего с Тихим одним, «Сона-Нилом».

Иная участь у Южной Америки: она сольётся с Антарктидой в новый континент, «Зар», названный в честь Земли Грёз из рассказа «Белый корабль», источника вдохновения для вора Толкина. Континент гористый и полный ежевичных лесов благодаря текущим с ледника рекам, как и во всех низменностях близко к ледникам и в горах на всех материках, где рек и озёр изобильно. Дальше от рек идёт аридная, сухая зона: сплошные степи и пустыни с потомками иван-чая в степи и терновника с растениями-камнями в пустынях и сухих горах.

Зар и Пропангея ограничат в размерах Атлантический океан, создав огромный, размером с десять каспиев «Пролив Баума» между двумя частями бывшей Африки на широте чуть южнее нынешнего экватора.

Магнитные полюса поменяются векторами снова, и за 20 миллионов лет не одну тысячу раз. На момент повествования они в сравнении с ситуацией времени написания этой книги как бы перевёрнуты: северный полюс в районе южной части Зара, а не бывшего Северного Ледовитого океана.

К слову, чем больше континенты, тем выше и обширнее горные цепи в местах столкновения массивов суши и около них. А поэтому вся юго-восточная Азия от Китая и Тибета до середины бывшей Австралии стала новыми вулканическими Гималаями, кроме бывшего австралийского юга. Имя этим горам - шестикилометровый «Ахерон» на севере и после огромной идущей на юго-запад Киммерийской Низменности длиной в 3409 километров - более высокая, почти десятикилометровая «Стигия» на юге, ибо местная бурная вулканическая активность с плодородным пеплом часто делает там день ночью.

Дальний Восток от территорий бывшей восточной Сибири до почти всей Канады и половины США сплошь покрыт горами и плато выше Тибета в центре ударных точек: горы до 10 километров и плато высотой с Эверест - не редкость в эти годы. Имя этому самому огромному горному массиву в земной истории - «Валузия» от имени реально существовавшей Страны Снов.

Зар покрыт горным цепями в центре места столкновения Южной Америки и Антарктиды, вместе они размером с Тибет и Гималаи вместе взятые. Анды стали их частью, и новый хребет зовут «Халбрейн» в честь одноименного корабля из «Ледяного сфинкса» Жюля Верна. Но новый горный хребет высотой с Анды появился и на месте Северного Ледовитого Океана размером с Уральский, ему имя - «Хребет Санникова».

И последний крупный горный хребет явил себя миру 20 миллионов лет спустя в месте столкновения западной Сахары с Иберией, «Хребет Колонн». Он сам размером с Гималаи и высотой не меньше, и по итогу именно он один уничтожил Средиземное море, которое ныне - лишь крупный залив Сона-Нила, он же Клиновое море из-за своей формы.

Валузия, Ахерон, Стигия, Зар, Халбрейн, Гибралтарский хребет и Хребет Санникова - новые горы, и они породят экосистемы, которых ранее не было в земной истории, горные моря. Но из-за отсутствия поваренной соли и избытка вулканизма воды в них будут слабокислыми и среднекислыми, а не солёными, и рыбе неоткуда будет попасть в них. Водорослям - тоже. Лишь вторичноводные высшие растения и животные станут их обитателями.

Но не везде вулканические горы дарят жизнь, спуская с ледяных вершин многочисленные реки и удобрения в виде обильного вулканического пепла, кое-где земля и опустилась под действием льдов: просторы севернее Воронежа и Нью-Йорка на севере и южнее озера Виктория на юге от экватора сильно придавлены обильным льдом. Потому они стали бесплодными пустошами во многих случаях.

В суровых условиях обитания всегда доминирует генералистичный тип экосистем: видов мало, но особей каждого очень много, и они рассчитаны на смену всех условий жизни широко. Другой тип экосистемы по типу всех джунглей и рифов, сектантами от экологии рекламируется как лучший, но большое число видов делает большую их часть узко приспособленными с целью ослабить конкуренцию, и при серьёзном изменении условий обитания эти виды вымирают в подавляющем большинстве.

Суровость неоцена не оставит джунглям и прочим обителям реликтовых видов никаких шансов для сохранения. Из «осколков прошлого» вымрут все, от и до. Новые виды будут править земными просторами.


Глава 1. Ярко-красная степь с сединой

Вдали возникло слабое сероватое сияние. Он побежал к нему. Сияние ширилось, пока ему не стало казаться, что он движется по длинному и всё время расширяющемуся коридору. Затем он внезапно вырвался в тусклый звёздный свет и ощутил лицом холодный ветер.

- Это и есть свет, - пробормотал он. - Но и это еще не всё.

Говард Р. И. Удар гонга.

Свежий ветерок прошелестел по седоватой траве, и колосья стальным блеском отразили алое рассветное солнце. Туман, что безмолвно стелился по земле серым неплотным ковром, сливался с всезнающей сединой трав и оставлял на них жизнерадостную росу. Он как бы расступался перед нарождающимся днём, а роса радостно приветствовала кровавое утреннее небо.

И не только туман воздал должную хвалу новому дню. Внизу зашевелились с щёлкающим тихим шипением крошечные тени, отделяющиеся от плетёных неброских шариков, крупными гроздьями висевшие на каждом более-менее высоком стебле. Из-за повсеместности этого звука казалось, что сама земля шипит и щёлкает, говорит всем что-то древнее и страшное. Серые с чёрной крапинкой, мелкие тени устремились вниз, и их поклики заглушили даже ветерок. Даже шелест листвы и трав! Они немедленно спустились на землю и стали неистово рыть в ней тоннели. Вскоре их поиски были увенчаны успехом: хруст бесчисленных крохотных челюстей выдавал их трапезу, бесчисленные крохи пожирали корни и семена. Много-много семян и корешков.

Когда красное небо стало голубым, шипение и щёлканье в некоторых местах затихало с короткими посвистами, еле слышными. И точно, один чёрно-серый едок на груде земли при её шевелении внезапно исчез с этим самым свистом, потом другой разделил его участь. Но виновников этого не было видно: они почти никогда не показываются на поверхности земли, вся полезная жизнь у них от первой до последней её секунды протекает в почве, между тонких корней седой метровой травы. Более того, если их достать оттуда принудительно и не давать вернуться домой, они вскоре погибнут от солнечных лучей.

Именно это и случилось с незадачливым хищником царства Деро: раздвигая траву, по земле стремительно бежал черноглазый зверёк размером с котёнка, но с острыми зубами, сам серого цвета с «черепаховыми» разводами на густой шерсти. Его хвост-плеть был голым и тёмным, но крепким. Это был не только балансир, но и оружие: хвост мог ударить по морде подошедшего сзади соперника или хищника с силой настоящей плети соответствующего размера, а острый кончик мог нанести болезненную рану. Вот он подбежал к месту действия, и несколько чёрно-серых теней из плетёных шаров оказались в его стремительной пасти.

Этого охотнику было мало, и он стал рыть землю, выкинув на поверхность грунта белесых цилиндрической формы существ с короткими мощными лапками и конусовидной головой. Шипя и без остановки открывая крошечные пасти со страшными, загнутыми назад зубами-лезвиями, они немедленно начали закапываться в землю, но пасть зверька стала их последним приютом. А потом ещё и ещё.

Эти подземные охотники, деро бледные (Dero albus), питаются под землёй всем, что могут достать, так как кротов, кутор и землероек больше нет: они уничтожили их. Но и с земли они не прочь подобрать что-нибудь съедобное, и травяные тени (Grassa shadus) – неплохой перекус. Как и семена седой травы (Elytrígia lithius), потомка пырея ползучего.

Насытившись, скрипящий от удовольствия хвост-плеть (Maus bladus) неторопливо пошёл дальше. В поисках новой добычи, но не только для себя одного. Вернее, одной: этот вид избавился от древнего ограничения животных прошлого, и ему больше не нужен партнёр для продолжения рода. Теперь не будет вырождения от инбридинга, бича многих видов. Более совершенный, бесполый способ размножения, регулировался самым простым способом: чем больше ешь, тем больше потомков получится в «сезон». Вот и сейчас у охотника-охотницы в утробе копошилось десять бойких детёнышей, и вот-вот наступало время родить.

Но проблема пришла, откуда не ждали: наперерез и во весь опор нёсся соперник- соперница за территорию. Крупнее и сильнее, к тому же тоже беременный. Грохот, отдалённо напоминавший шум ветра в каминной трубе, был криком со значением: «Убирайся, если тебе твоя жизнь дорога!». Но ставки были слишком высоки, и уступать насытившийся травяными и подземными жителями охотник «загрохотал» в ответ то же самое. Горловой резонатор, весь в шрамах и по возрасту покрытый чёрной шерстью, сработал и на этот раз превосходно. Впрочем, всё тело у обоих бойцов были в следах от былых укусов и царапин.

Гонг, барьер, начался великий бой. Зубы острее стального ножа благодаря самозатачиванию рвали передние лапы и морду, уши соперника-соперницы, пытались достать его-её шею и туловище. Когти не были столь острыми, как зубы, но за малым не превосходили кошачьи и тоже принимали участие в драке. В итоге оба скрипящих от ярости зверя обливались кровью, словно их ей облили из ведра, и валились на траву.

Этого момента ждал другой персонаж: он спикировал на них и лишь двумя ударами похожего сверху на долото клюва по голове погасил в них искру жизни. Его синевато-серое оперение сверкало на полуденном солнце, а обсидианово-чёрные глаза осмотрели добычу, которая была разделана немедленно. Зверёк поменьше был разорван на части и съеден на месте, второй, что покрупнее, был за несколько минут отнесён в когтях в гнездо на дереве с растущими ароматными гроздьями алыми цветами. Плетёный шар метрового диаметра из седой травы, первоначально скрепленной слюной хранительницы домашнего очага, имел выход ближе к нижней части, куда и залетел добытчик. Размером с ястреба-перепелятника, воробей-пикировщик (Falcopasser Vronsky) из семейства ястребиных воробьёв (Falcopasseraceae), он со скрипом отдал зверька сидевшей на шести синеватых яйцах в бурую крапинку спутнице жизни. Та радостно прощёлкала ему сложную мелодию, а добытчик подпевал ей.

Через минут пять такого взаимного пения наседка проглотила добычу, а охотник полетел за следующей, тридцатой за сегодня. Но ему не повезло: на этот раз у цветов его родного дерева с шумом роились крохотные, размером с пчелу, птички. Они прямо-таки жужжали крыльями и окунали свои кроваво-красные головы в огромные в сравнении с ними цветы. Это птицы-пчёлы (Anthophilpacces sanguinus) из одноименного нового семейства (Anthophilpaccesaceae), прямые потомки воробьёв, занявшие место всех летающих насекомых Земли. Довольные, с ультразвуковым визгом через секунд пять-шесть они покидали цветок и стремительно летели в огромный неправильной формы общий дом с бесчисленными отверстиями с навесом каждое. Он был украшен лепестками уже отцветших цветов и листвой самого дерева, находился выше плетёного шара синеватых охотников, а активность его обитателей обозначала, что вылететь на охоту, пока они не угомонятся, положительно невозможно.

Они всегда летали по несколько сотен, обороняются единым фронтом, а клювы их острее всех, когда-либо создаваемых природой за всю историю мира. А съесть их нельзя никак: пернатые крохи пили самый ядовитый в истории мира нектар и по достижению лётного возраста сами были не меньшей отравой для остальных, чем сам нектар и цветы.

Лишь одно растение в земной истории было более ядовитым, чем алое цветочное дерево, ларцовая роза (Rodon cyprea avlsarus), и оно росло небольшими кочанами, чуть вытянутыми вверх, как гигантский цветок розы. Единственное, что отличало его от этого цветка, был цвет и размер: метровый рост и сероватый в алую прожилку окрас. И да, на наружной стороне крайних «лепестков» были как бы иголочки. И нет никого, кто посмел бы тронуть их: альфа-амантин, - и его неоценовая модификация, более ядовитый альфа- фениламантин, - яд симбионта этого растения под названием «поганка-телохранитель» (Amanita prethorius), прямого потомка бледной поганки, теперь наполняет все без исключения части серовато-алой «розы».

Единственное её слабое место – пыльца и семена, неспособные формироваться и прорастать при высокой концентрации альфа-амантина в них, потому этот опыляемый чёрными мелкими птичками под названием «чёрные стрелы» (Anthophilpasser melanus), - каждая размером с крупную жужелицу, - потомок иван-чая не занял поголовно все пригодные для роста растений территории мира. Плюс вездесущие корни седой травы и зерноядные серо-чёрные крохи мешают им прорастать во всех случаях, кроме короткой поры после редких и разрушительных степных пожаров.

Как раз, такой пожар и происходил: на горизонте занимался дым, и его запах резко ударил в ноздри всем обитателям прохладной степи с порывами горячего ветра. Все знали, что случится, чёрно-серые тени прятались под землей, а белёсые хищники радостно пожирали такой обед, который сам просится к столу! Цветочное дерево устойчиво к пожарам, как эвкалипт: его кора обгорает, цветы гибнут, но часть их них уже стала семенными коробочками, и они растрескиваются от жара пламени. Птички-пчёлы не боятся огня по простой причине: их огромный многоквартирный дом обгорает лишь снаружи и потом с успехом ремонтируется. Аналогично и у синеватых охотников: их яйца будут брошены прогреваться теплом от огня снаружи, пока сами пернатые летают подальше от огня.

Разумеется, много гнёзд, даже «многоквартирных» сгорает дотла при всех мерах, но уже очень давно - не все.

Этой бедой пользуется новый зверь, барсуковый рат (Meleratta vulgaris), который наслаждается порой пожара, и многие погибшие гнёзда – его охотничьи угодья. Этот всеядный оппортунист, размером с барсука и занявший его место впридачу с местом кошки, лез по дереву почти со скоростью, с какой ходил по земле. Когти седого от старости охотника цеплялись за ещё тёплую древесину цветочного дерева, а длинные лапы позволяли ему находить места на дереве для более лёгкого закрепления на нём. Добравшись до плетёного шара, зверь с радостью съел яйца со скорлупой, которая хрустела на его крепких зубах. Пара, улетевшая прочь, видела это и не пыталась спасти потомство: оно было уже мертво, гнездо прогорело насквозь.

Так зверь избежал клевков и спустился с дерева, потрусил к своей норе, где его-её очень ждали голодные потомки. И не с пустыми руками шёл-шла он-она к ним: в его защёчных мешках было три яйца из шести.

Трудно воспитывать потомство бесполому существу, когда родитель лишь один! Зато нет вырождения от близкородственного скрещивания, которое было регулярным, когда пять миллионов лет назад метеоритные дожди миллион лет непрерывно угощали Землю огненными камнями и ударными волнами, а популяции нелетающих существ были разделены горелыми и оплавленными участками гиблой пустоши. Эволюция нашла выход: она повторила путь скальной ящерицы уже с млекопитающими снова, партеногенез снова вышел на сцену, и массово.

Так появился отряд Агонады (Agonadtceae), бывший когда-то обыкновенными мышами-полёвками, и именно он породил всех новых млекопитающих неоцена. Как и вскоре произошедший от них новый класс, класс грибоедов (Mucotaphagha).

Сугубо подземные организмы, размером с предка, мышь-полёвку, сейчас массово разродились: каждый произвёл на свет потомков десять-двенадцать. В пятый из шести сезонов размножения у фермера дворцового (Farma palasus sp.) с подобными подземным дворцам жилищам-лабиринтам приплод больше прочих в году, и тому есть причина, уважительная. Сейчас канун мая, и через месяц на полгода степь замёрзнет начисто. В это время чисто подземный сочный гриб (Dero amanthus sp.), потомок бледной поганки, полностью зависимый от фермеров дворцовых симбиотический вид, готовится к зиме и массово спороносит. И именно грибоеды разносят эти споры, съедая до 99,99 % от их общего количества, поскольку под землёй нет ветра, верного союзника грибных войск.

Разрастаясь больше, чем в другие времена, в мае грибы дают легко подсыхающую биомассу своим симбионтам для пропитания между актами зимней спячки. Сами грибоеды за это ухаживают за молодым мицелием и новыми плодовыми телами,  уничтожая перед посадкой «своего» вида все прочие виды грибов-конкурентов. Не только земляными работами оно достигают этого, но и с помощью особой слюны с целым комплексом ферментов, хитиназ, получаемых от живущих в кишечнике и во рту дрожжей, фунгицидок сахарных (Sacharomyces hitinasus sp.).

Грибы стали при разрастании очень мягкими, а грибоеды приобрели новое свойство: сразу питаться после рождения не привычным для млекопитающих предков молоком матери, а соком грибов, тогда как сама масса стала «взрослой» пищей. Так образовался новый класс позвоночных, и у каждого вида «свой» гриб, так что им удобнее жить под землёй, где грибной массы, их пищи, больше всего. Умственные данные и агрессия у них чуть выше, чем у предков-грызунов, все живут колониально, так что прежние кроты и слепыши не имели никакого шанса выжить. А общая для всех неоценовых млекопитающих и грибоедов бесполость позволяет им не вырождаться.

Но иногда разрастание «дворцов» оборачивается общей бедой: лабиринты настолько густы, что почва теряет прочность и попросту проваливается в них. И такие «кратеры» в степи – не единичное событие. Вот на следующее утро после пожара, сгубившего гнездо пикировщиков земля внезапно обрушилась вниз, оголив корни цветочного дерева, и оно со скрипом упало прямо на копошащуюся массу грибоедов, а там и барсуковые раты, Деро и пикировщики, хвосты-плети набежали на такой внезапный пир. Беспомощные вне подземных лабиринтов сероватые коренастые зверьки с мощными лапками-лопатами гибли массово в зубах и когтях степных охотников, а воробьи-пикировщики слетелись со всей степи и пировали, набивая животы на тяжёлые времена. В прочее время Деро боятся их из-за их агрессии ко всем чужакам, но теперь их слепота и неуклюжесть вне подземелий сыграла им дурную службу.

Та же участь была у потомков птиц-пчёл: раты мощными когтями с торжествующим шипящим скрипом и лёгким визгом разрывали на части их гнёзда и пожирали ещё не ставшие ядовитыми яйца с птенцами, а также Деро, пытавшихся сделать то же самое.

Травяные тени, обычно сугубо корне(зерно)ядные, доедали остатки кожи, жира, внутренностей, даже засохшую кровь от всех подряд. Хвосты-плети боялись ратов, разгоняющих их ударами могучих лап, но они урвали свою долю от беды подземных жителей и несчастных летунов.

Суровая степь неоцена в центре ветреной Ларды Афрус, и так теперь везде в засушливой степи будущего, что ж тут сказать! Все вымирания приводят к новой бурной эволюции.


Глава 2. Зелёные скалы и светящиеся охотники в объятиях шторма

- Прости, Мурзилка, - с сожалением в голосе проговорил Шон. - Но тут наши дорожки расходятся.

Мурзилка протянул дрожащую руку, и Шон на всякий случай отошёл подальше.

- Ты убил бы меня. Не сейчас, так завтра, - сказал он. - Я знаю, что с тобой разговаривали по поводу заказа на меня, предложили хорошую сумму. Ты начал сомневаться. Мне это известно.

Карлсон попытался перевернуться на бок, захрипел.

- Я не могу так рисковать.

Варго Александр. Молитва отверженного.

Полдень был пасмурным и ветреным, тучи образовывали на небосводе словно бы мозаику из разноцветного песка, постоянно встряхиваемого в игрушечной стеклянной бутылке. Штормовое майское море ревело, бесилось, кричало на все лады, словно призраки всех умерших в море за всю земную историю начали перекрикивать друг друга. Этот вой оглушил бы любого пришедшего сюда художника, будь жив хоть кто-то из мастеров по холсту и кисти. Но их тут двадцать миллионов лет как нет.

Зато есть другие мастера, и их было очень много, хоть их и не сразу можно было заметить. Дело в том, что штормовое море и голые скалы – привычная человеку картина, но теперь камни и скалы за редким исключением были тёмного, серо-зелёного цвета, и зелень эта колыхалась на ветру без малейшего скрипа. И из этой зелени с порывами ветра шёл аромат, столь знакомый лесникам. Аромат ежевики, сладкий с кислинкой, плюс немного эфирных масел от ежевичных листьев. И правда, эти камни были покрыты именно ежевикой, которая после Смертельного Фейерверка и отчасти до него тоже заняла место уничтоженных давным-давно деревьев и сама стала подобной многоствольным не очень высоким и полностью забирающим солнечный свет себе колючим деревьям.

Ежевичные леса растут везде, где есть влага, даже около моря вся доступная для укоренения земля – их, это в сухих местах седая трава не даёт большинству растений давать всходы, и лишь немногие исключения вроде цветочного дерева и ларцовой розы нарушают серое однообразие широких степей. Но не тут и не теперь: река Абадон, бурная и очень быстрая при ледяной воде, стекает с горы колоссального обледенелого хребта Ахерон, так что её берега на десятки километров «облеплены» ежевичным лесом. Тропиков на Земле нигде больше нет, климат даже на экваторе стал сезонным, и в мае, конце неоценового лета, температура тут никогда не выше +22 градусов Цельсия. Шторм порой заливает их, но стена береговая (Rubudendra shellus sp.) из нового и планетарно распространённого семейства ежевичных деревьев (Rubudendraceae) привычна к такому.

Более того, обитатели этого леса ждут шторма, ведь он даёт им возможность нагулять жир и сделать запасы на полугодовую зиму с пятидесятиградусными морозами, а кое-где ближе к полюсу – и стоградусными! Вот их-под полога колючих деревьев выскочило десять животных размером с плотную лисицу, чёрно-бурые и красноглазые. Щурясь от попадающих на них брызг океанской воды, они быстро бросились к берегу, слишком мокрому и каменистому, чтобы дающие им кров и в немалой степени стол ежевичные деревья могли пустить тут корни, берегу. И было, ради чего бежать: на берег выбросило несколько сотен рыбок размером с мелкого карпа, но форма тела у части из них слегка напоминала топор без рукоятки с огромными глазами и среднего размера ртом и мясистыми плавниками. Чешуя у них ослепительно сверкала, а на брюшке загорались синеватые пятна фотофоров.

Рыбки неистово бились на гальке и метали икру. Косяк шельфовых топориков (Sternoptychis shella), потомков глубоководных рыб-топориков, собирался отметать на камнях икру и допрыгать до воды, но хищные зверьки перехватили их всех. И не только их: среди их жертв были рыбины покрупнее топориков, каждая была похожа на расширяющийся спереди пятнадцатисантиметровый снаряд с пёстрым хвостом и зубами и еле видным светящимся голубоватым пятном на лбу. Это были миктофы пелагические (Myctophiforma pelagical luminus), потомки глубоководных рыб размером с палец человека, а ныне – хищные и повсеместны живущие в Мировом Океане вместе с топориками иглозубые рыбы, которые плыли за топориками, но попались сами в ту же ловушку.

Огромные защёчные мешки у каждого мохнатого «рыбака» весили килограмм по пять, съели десятикилограммовые когтистые и зубастые потомки мыши не меньше. Довольные, они успешно отгоняли немногочисленных в такой ветер морских птиц и после поимки нескольких из них неспешно затрусили себе обратно в лес. Подальше от этого воющего ветра.

А оставшиеся в воде рыбки, вовсю пожирали мелких креветок и рыбёшку меньше ногтя длиной. Это были тёмные, очень юркие и обильно питающиеся фитопланктоном рыбы нового семейства, волновые циклотоны (Cyclothofluctaceae), предпочитающие именно штормовую погоду для дальних плаваний по океане и занявшие место мелкой рыбёшки. Они мигали фотофорами, а самки всех перечисленных выше рыб выбирали пару по наиболее яркому и сложному миганию светящихся пятен на животе у топориков - и на лбу у самцов миктоф и циктотонов - и отвечали таким же «шифром» послабее. Так нашлось применение органам, доставшихся от их глубоководных предков.

Но всё это привлекало не только разнокалиберных морских птиц, белёсых с серыми разводами. Хотя и их после охоты лесных обитателей стало побольше: вот мелкая птичка размером с крупного воробья, но более длинноклювая и длинноногая, с аппетитом вынимала из-под камней икру. Вскоре сюда налетели тысячи её сородичей, и немногие икринки спаслись от участи стать пищей этим юрким пернатым. Воробей-подкаменщик (Passer limanus pelagical), сразу после вымирания людей заменивший океанскую качурку и речного кулика с исландским песочником одновременно, встречается на всех берегах всех водоёмов Земли, так что эти крикливые птички всегда оживят мрачный денёк везде, где появятся.

Близилась суровая неоценовая зима и перелёт на экватор, потому они наедались впрок.

Но не все они наслаждались пиром долго: вдруг они все, как по команде, поднялись в воздух, и лишь сотня не смогла этого сделать. Надо сказать, по крайне уважительной причине, а именно из-за прокусивших им черепа острых зубов почти чёрных, очень быстрых зверьков размером с ласку. Они часами лежали неподвижно и маскировались под выброшенные на камни бурые водоросли, ещё и перекусили ими самими перед главным пиром из пернатых. Их вытянутые тела позволяли им прыгать далеко и с места, а очень короткие и мощные лапы удерживали добычу, которую они пожирали, а не съеденное на место тащили к себе в сплетённые в верхних ежевичных ветвях гнёзда. Изнутри колючки у гнёзд были выгрызены подчистую, а снаружи - нет, так что у каждого мелкого охотника была естественная защита от «лис». Которые тоже мобилизовались и легко поймали с довольным скрипом нескольких отяжелевших от добычи «ласк».

Но это были не лисы и не ласки, а потомки мышей, агонады. Крупные, лесники (Pseudovulpa pretorius), мелкие, часовые (Chronophagus melanus), делят нижний и верхний ярус леса соответственно. Лесники плетут гнёзда из ростков ежевики, имевших несчастье прорасти в лесу, а не на его окраине, получаются не колючие плетёные шары на несколько особей – до десяти, что часто бывает, - для целой стаи, ревностно охраняющей свою территорию. Большую часть года они едят ежевику и речную рыбу с часовыми, и вдобавок не дают другим растениям расти там. Вездесущий трёхлетний на родине и многолетний в лесах потомок терновника из пустынь, слива-саранча (Frutella epidemius sp.), переносится с помётом птиц, а её обильные и пахнущие карамелью красно-фиолетовые сливки размером с очень мелкий виноград.

Это гибельное растение-паразитоид пошло из пустынь, но стало бичом ежевики благодаря образу жизни, аналогичному вымершей омеле. Само семечко прорастёт за неполный месяц на пустом месте мелким и полным ягод кустиком. Так вот, едва ежевика начнёт занимать эти места, ветви сливы-саранчи иглами вопьются в ветки представителя неоценового леса, а соседние с иглами пазушные почки растения-чужака немедленно вонзят растущие с огромной скоростью острые корневища в тело ежевичного дерева.

В итоге получается аналог баньянового леса, но более агрессивная слива-саранча полностью истребляет на многие квадратные километры ежевику с помощью прорастающих из имеющихся в семенах и потому не переваривающихся в птичьих ЖКТ спорах вырабатывающего букет ядов сморчка гербицидного (Morchella herbicidius sp.). Этот гриб создаёт микоризу, смертельно ядовитую для грибоедов и самой ежевики благодаря блокираторам фотосинтеза, цианидам калия и натрия, которые он вырабатывает. Они со временем пропитывают саму сливу от корней до листьев, и лишь одно семейство птиц имеет как бы иммунитет к этим ядовитым растениям.

Более того, эти среднего размера - с голубя сизого - птицы, образовавшие отдельное от воробьиных предков семейство пурпурок (Porfirogenethaceae), специально заносят семена в относительно редкие участки ежевичного леса и потом с аппетитом едят сладкие до состояния патоки плоды сливы-саранчи, ибо сахар - естественное противоядие против цианидов. Так эти птицы защищены от яда, но зависимы от сахаров, которые спасают их от отравления. Сами цианиды они умело усваивают, употребляя по всему миру железосодержащую глину далеко от леса и сульфаты на скалах: по итогу метаболического пути образуется тиоцианат железа цвета свежей крови.

Это делает их перья алее крови, а также показывает их здоровье и ядовитость. Часть цианида уходит с помётом, и он отравляет почву надолго. А ещё у них в перьях вырабатывается как побочный продукт концентрированный биуретовый реактив. Тот самый, делающий белок фиолетовым на школьных уроках органической химии. Есть он в перьях у всех пурпурок так что алые перья перемежаются с ярко-фиолетовыми. У самцов это именно брачная окраска: половина перьев в сезон размножения снизу у них фиолетовые, у самок в это время - лишь четверть.

Да, они ядовиты для всех остальных, кроме потомка этой самой пурпурки обыкновенной (Porfirogenetha dendrarius), орлиной стрелы (Falcoarrow fragilis). Эта стремительная на коротких дистанциях и парящая в прочее время птица с зазубренным пурпурным клювом, красная сверху и с фиолетово-синеватыми разводами снизу для маскировки на фоне пасмурного неба. Она размером с мелкого ястреба-тетеревятника и настолько агрессивна, что питается всяким пернатым, которого увидит. Или даже небольшим млекопитающим, которое попадётся на пути её бритвенно-острых когтей. Гнездится пернатая живая отрава на ежевике, но гнездо делает на манер гнездящихся также пурпурок шипастым метровым шаром, недоступным для лесных зверей. Ядовитый для всех, этот хищник тоже ест плоды сливы-саранчи, но пурпурки и любые морские птицы с речными - 80 % его рациона в сезон размножения и просто при миграциях.

Часто засилье самой сливы-саранчи, очень сильно истощающей почву, делает участки бывшего ежевичного леса бесплодной землёй на очень многие годы. Сами растения-паразитоиды от этого гибнут начисто всей делянкой, а пурпурки и орлиные стрелы безо всяких сожалений ищут следующий участок для создания своей гибельной для прочих экосистемы. Остатки цианида потребляют грибоеды и грибы, в не смертельной концентрации, и временно ядовиты для всех лесных животных, что способствует бурному размножению этих аналогов вымерших навсегда насекомых.

Но, пока слива-саранча не проросла до стадии паразитоида, она не накопила достаточно яда в коре с листьями и потому беспомощна перед лесными жителями. Если они успеют уничтожить семена и молодые проростки, весь ежевичный лес спасён. И именно лесники делают это охотнее всего. Такой теперь симбиоз у растений и животных в неоценовом лесу. Помёт лесников – дополнительное удобрение для самой ежевики.

Прилетающие в лес птицы всех размеров, кроме пурпурок только едят сочную и плодоносящую почти весь короткий летний сезон ежевику и никогда не гнездятся там, ибо часовые охотно пожирают их наравне с ежевикой.

Часовые пожирают и падаль тоже, но мелкие кусочки, достававшиеся ранее насекомым, имеют своего заменившего шестиногих едоков. И он появился после начала вечера, который сделал охоту на берегу и около рек невозможной, даже морские птицы отправились на немногие голые скалы на гнездовье, а сами гнёзда были норами, утеплёнными листьями ежевики, скреплёнными помётом самих птиц. Крохотный, как жук-могильщик, он - больше не млекопитающее, грибоед, а именно чёрно-серый густошёрстный лесной гном (Dendrophilius dwarfus). Этот вид живёт многими тысячами только в ежевичном лесу и растит микоризные грибы, потомков бледной поганки, себе на десять приёмов пищи каждые 24,5-часовые сутки.

А всё из-за мелкого размера, так что при особо большом числе особей лесные гномы часто массово губят огромные участки ежевичного леса, съедая все их корни без остатка. Но сейчас, пока не началась зимняя спячка у всего леса, они имеют падально-мясную добавку к грибному меню. По сути, они одни занял место майского жука, жука-могильщика и падальных мух вместе взятых.

Но одному часовому с берега еды досталось мало из-за раненой об ежевичные колючки лапки, так что он придумал типичный для таких случаев способ набить себе живот: он разорвал на части небольшого подкаменщика и отодвинул его к входу. Результат проявился сразу, двадцать лесных гномов появились на «пороге, и все стали добычей умного часового. Заодно это было уроком троим растущим его-её детёнышам, и они будут делать также. Впрочем, так можно ловить и в не раненом состоянии даже своих сородичей: приманить одного остатками мяса посочнее и в несколько ртов съесть, если будет плохой год.

Но пока – подготовка к спячке, это всё будет применено потом. И детёныши стали - во время разделки родителем новой добычи - свойственной всем агонадам клейкой слюной закреплять новые ароматные листья и острые колючки снаружи гнезда, а мягкий мох закреплять изнутри. Именно детёныши всех неоценовых млекопитающих чистят и укрепляют само гнездо, пока единственный бесполый родитель охотится.


Глава 3. Подводные джунгли-рифы из бурых водорослей с их обитателями

1.         Из пневмококков III типа была выделена биологически активная фракция в высокоочищенной форме, которая в весьма незначительных количествах способна при соответствующих культуральных условиях индуцировать трансформацию неинкапсулированных R-вариантов пневмококка II типа в полностью инкапсулированные клетки того же специфического типа, что и клетки пневмококка III типа. Убитые нагреванием микроорганизмы, из которых был выделен индуцирующий материал.

2.         Описаны методы выделения и очистки активного трансформирующего материала.

3.         Данные химического, ферментативного и серологического анализов, а также результаты предварительных исследований методами электрофореза,

ультрацентрифугирования и ультрафиолетовой спектроскопии свидетельствуют о том, что в пределах методов активная фракция не содержит доказуемого белка, несвязанных липидов или серологически реактивный полисахарид и состоит в основном, если не исключительно, из высокополимеризованной вязкой формы дезоксирибонуклеиновой кислоты.

4.         Представлены доказательства того, что химически индуцированные изменения в клеточной структуре и функциях предсказуемы, типоспецифичны и передаются последовательно. Рассмотрены различные гипотезы, выдвигавшиеся относительно природы этих изменений.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ.

Представленные доказательства подтверждают мнение о том, что нуклеиновая кислота дезоксирибозного типа является фундаментальной единицей трансформирующего принципа пневмококка III типа.

Оригинальный английский текст великой статьи, за которую безбородые твари т. н. современности лишили человека нормальной карьеры и жизни:

1.         From Type III pneumococci a biologically active fraction has been isolated in highly puTified form which in exceedingly minute amounts is capable under appropriate cultural conditions of inducing the transformation of unencapsulated R variants of Pneumococcus Type II into fully encapsulated cells of the same specific type as that of the heat-killed microorganisms from which the inducing material was recovered.

2.         Methods for the isolation and purification of the active transforming material are described.

3.         The data obtained by chemical, enzymatic, and serological analyses together with the results of preliminary studies by electrophoresis, ultracentrifugation, and ultraviolet spectroscopy indicate that, within the limits of the methods, the active fraction contains no demonstrable protein, unbound lipid, or serologically reactive polysaccharide and consists principally, if not solely, of a highly polymerized, viscous form of desoxyribonucleic acid.

4.         Evidence is presented that the chemically induced alterations in cellular structure and function are predictable, type-specific, and transmissible in series. The various hypotheses that have been advanced concerning the nature of these changes are reviewed.

CONCLUSION

The evidence presented supports the belief that a nucleic acid of thedesoxyribose type is the fundamental unit of the transforming principle of Pneumococcus Type III.

Avery, Oswald T., Colin M. MacLeod, and Maclyn McCarty. Studies on the Chemical Nature of the Substance Inducing Transformation of Pneumococcal Types. Journal of Experimental Medicine 79, 2 (February 1, 1944).

Штормовое море, бывшее когда-то курортом для слабых и непривычных к суровому миру приматов на двух ногах, теперь пенилось и ярилось, как неведомый Левиафан.

Клиновое море неласково, хоть сейчас и лето. Зимой оно спокойнее и холоднее, так что начало мая – рай и ад для местных жителей.

Мягко до самой поверхности воды колыхались оторванные серыми водными гребнями тёмные облака из неровных жилистых лент. Это бурые водоросли, привычные для человека в заливах Калифорнии, но теперь их там ещё больше. Ещё бы, это потомок ламинарии, распространившийся по всему мелководному океану Земли. Этот новый вид победил все остальные и стал ламинарией ларцовой (Laminaria avlarus sp.), и морские леса теперь везде, где океан мельче 70 метров. Биомассы из-за ледниковой эрозии им хватает с избытком, да и самого мелководного океана стало намного больше, особенно, около новых гигантских горных систем. Они подняли много суши со дна морского, а вулканизм также «удобряет» воду пеплом с пирокластическими потоками.

Поначалу это вызывало невероятные цветения всего Океана, массовые вымирания всего живого вплоть до 99, 97 % включительно. Для сравнения, это страшнее, чем при гипотетической земле-снежке, но ларцовая ламинария спасла от вымирания неоценовый океан, она сама стала потреблять это новое питание и расти максимально  возможными для живого существа темпами. В итоге у берега динофлагелляты и диатомеи были сильно потеснены, а в открытой воде новое семейство креветок-мельников (Melynykshrimpaceae) пережили мировое цветение вод благодаря расщеплению бреветоксинов – посредством ферментов бревеануклеаз – стало активно питаться этим новым кормом.

Бреветоксин А и Б, яды от выше упомянутых водорослей, раньше делали непригодной для жизни все океанские зоны, захваченные «красными приливами», но бревеануклезы мельничных креветок успешно расщепляли их и трансформировали через 4 биохимических стадии в гуанин и цитозин, материал для ДНК и РНК. Так что теперь цветение вод стало не злом, а благом, и креветки ждут цветения, чтобы под грохот вулканов массово размножаться и есть эту ранее ядовитую и обильную пищу. Да так обильна их масса, что самая крупная креветка, синяя тигровая креветка-мельник (Cianoshrimpus turgus) средней длиной в 25 сантиметров и вся в синюю и чёрную полоску. И она ест не только водоросли, но и другие виды креветок помельче благодаря острым, как бритва, аналогам мандибул муравьёв из передних лапок. Отсюда и её размеры быстрый рост.

Разумеется, на них по правилу «где еда, там и едок» также стали охотиться все остальные водные обитатели. Вот в этот непогожий день тёмно-синее облако тигровых креветок занято беззаботным пожиранием кушающих остатки отцветшей диатомовой массы и остатков ларцовой водоросли мелких креветок-фильтраторов более светлой окраски, и их чёрные усы не машут в воде туда-сюда, как у предков. Они сложены в «связку», укорочены во избежание их повреждения при очередной охоте. Как рыба собирается в защитный шар, так делают и светло-голубого цвета мелкие креветки-фильтраторы (Cianoshrimpus cianus). А тигровые, их прямые потомки, окружают их, как тунец – макрель. Их передние лапки с острыми шипами на переднем конце пронзают креветку и подносят ко рту охотника, а сам рот размалывает жертву за пол-секунды.

Но на них внезапно налетели снизу не видные раньше тени гораздо крупнее них. Что- то в них необычное, но знакомое для знавших сухопутных животных: серые, обтекаемые, но усы на морде, синевато-серый мех и развитые когти на ластах выдают именно не водное происхождение. Как и синхронно открывшиеся, огромные рты с защёчными мешками и острыми резцами-клиньями. Огромные чёрные глаза серых пловцов прикрылись, а рты всосали массу тёмных креветок, которых гиганты предпочитали более мелким.

Едва это случилось, рты гигантов закрылись, подобные бобриным мощные широкие хвосты взмахивали наподобие весла, но животные заворчали и прижали защёчные мешки когтистыми ластами с боков, сдавливая их и выдавливая воду наружу. Вода вышла, а масса креветок с хрустом была размолота мощными зубами и проглочена. И так же точно повторялось почти пятьсот раз, не меньше, пока насытившиеся пловцы не поплыли на успокоившуюся водную поверхность отдыхать. Их тела напоминали торпеду по пропорции, серый мех блестел всеми цветами крови и огня в редких солнечных проблесках на закате. Это жнецы-сеятели (Seminamessoremaceae), новое семейство водных охотников из агонадовых, занявшие место и ластоногих .и китообразных. В частности, сеятели-странники (Seminamessoremus pelagus sp.), что охотились в шторм перед закатом на тигровых креветок, пятиметровые и быстрые пловцы, сейчас спали под мягкое колыхание волн.

Они все прибыли на летний, манящий водорослевый риф покушать планктона и водорослей, благо скоро – сезон размножения, и для него надо выходить на берег.

Неуклюжие на суше, как морские слоны, они выбирали островки покаменистее, чтобы их помёт из десяти-двадцати килограммовых детёнышей у каждой бесполой особи был в безопасности от часовых и лесников. Таких островов мало, и за место на них шла борьба. Вот особь возрастом пятнадцать лет, - с сединой на широкой морде среди серого, как у волка на картинах, жирноватого меха – вся в шрамах от прежних поединков и парой небольших ран от сегодняшнего выбралась на берег с шершавыми камнями.

Это место удобно для любого вторичноводного рыбака по трём причинам:

1.         всё видно со всех сторон, так что чужак или хищник из леса сам станет едой в мгновение ока;

2.         забраться сюда взрослому сеятелю-страннику будет трудно, хоть и слезать детёнышам будет не очень легко;

3.         по косякам морских птиц видно, где больше пищи.

Такой расчёт был у многих, так что такие места на обрывах оказались заняты почти сразу, и громкие удары бобриными хвостами вкупе с ультразвуковым визгом говорили не соваться в уже занятые участки. Обычно, этого хватало, но порой кровавые поединки порой были и на суше, и буквально опьяневшие от крови птицы собирали павших, пируя вовсю. Тем более, подходило время рожать. Родитель-родительница ощущал это, потому все и наедались на недели три вперёд, ведь есть им это в время не придётся.

И начались недолгие роды: на камни родовой территории с небольшим количеством крови выпала огромная плацента, из которой новорожденные сами вылезали – благодаря острым когтям на ещё не ставших ластами лапках. К слову, морские птицы немедленно и без малейшего страха слетелись на это действо, начав… с криками быстро-быстро пожирать богатую протеином плаценту. Так делают грифы и кондоры при родах капибар в Амазонке в людские времена, не всегда они летают в километре над поверхностью земли. Мать-отец не возражал против этого, благо птицы очистили камни, и гниение отслужившей своё биомассы не грозило детёнышам никакой инфекцией.

Да, птицы в неоцене окончательно заменили падальных и мясных мух, но были куда симпатичнее во всех отношениях. Более того, они помогли и роженице-рожненику: на теле бывшего грызуна было много мелких креветок-кровососок (Cianoshrimpus draculus), потомков тигровых синих. Они пили кровь из поединочных ран у всех видов жнецов-сеятелей, да и рыбьей частенько не брезговали, что создавало многим некоторые неудобства. Птички склевали их всех до единой, так что пловец надёжно избавился от докучающих ему- ей паразитов.

Бесполое размножение, будучи совершеннее полового, имеет и свои особенности.

Первая, родитель один, потому он-она «за себя и того парня» всегда. Самец у млекопитающих с заботой о потомстве всегда при привычных человеку двуполых отношениях - добытчик, а самка следит за домашним очагом, так сказать, за редкими исключениями. Но тут не так: за отца и мать отдувается одна особь. Потому  эволюция со временем сделала новорождённых детёнышей всех агонад хорошо развитыми, беспомощные «котята» и «мышата» в массе остались в прошлом. Все зрячие и кусачие, сразу с острыми, хоть и молочными пока что, зубами. И по дому «дежурят» при более-менее сформированном состоянии именно они: скрывают жильё от чужих глаз, чистят его. Так что родителю остаётся лишь принести им еду, а до того – кормить жирным молоком, хотя период вскармливания побочным же образом укоротился до двух-трёх недель. Потом – взрослая пища за редкими исключениями.

Одно такое исключение жило на этом же самом острове: птицеед-прыгун (Ornitophagus jordanus sp.) в честь Майкла Джордана. Это коричнево-серое с белыми крапинками на шкуре жирное животное размером и весом с рысь, прыгает на 3-3,5 метра вверх для ловли любых птиц и попадания на скалы с целью поесть их яйца и птенцов в тёплом чёрном опушении. Оно живёт только на островах и полуостровах покаменистее и питается в 96 % случаев морскими птицами и их яйцами. Его размер позволяет ему без проблем впадать в спячку, когда зима не даёт птицам прилетать в эти места из-за полугодового, ледяного холода.

Вот и теперь, когда птички полетели «чистить» многочисленных рожениц, они немедленно налетели «кавалерией» из 50 зверьков на наименее высоко расположенные гнёзда и не без ворчания друг на друга пожрали всех птенцов без исключения. Некоторым охотникам-охотницам повезло: в некоторых гнёздах ещё были яйца, недавно отложенные. Они и стали положенной в защёчные мешки «детской пищей» для ждущих родителей в утеплённых травой и ветками ежевики норах детёнышей, кушавших ягоды с этих же веток. Они пока не могут есть мясо, лишь ягоды и жидкий яичный белок, так что половина детёнышей была сыта, ведь лактация у их родителей уже подходила к концу.

Когда детёныши чуть подрастут, родители приносят им рыбу-топориков и прочих небольших водных обитателей с птичками, а потом с ними поплывут в открытую воду или же на мелководье, как делает их чёрный двухметровый глазастый родич, жнец-рыболов (Seminamessoremus shellius sp.). В процессе поедания водорослей и путешествий по океану морские млекопитающие облепляются появившимся во время сезона размножения странников и рыболовов спорами водорослей. А затем сами переносят их далеко по всему океану и обнажившимся частям мелководья. Сеют их, так сказать. Отсюда и первая часть названия всего семейства собственно. Вторая идёт от того, что массовое поедание водорослей аналогично сбору урожая.

А, тем временем, в море снова под ночной вой ветра разразилась ещё одна буря, и с ней на поверхность вылетели почти чёрные тени, стройнее и длиннее прибывших на берег рожениц. Стаи из пяти-шести зубастых охотников каждая с неистовой яростью ловили птицу, рыбу. Даже не успевшие доплыть до берега беременные особи странников и жнецов разрывались на части заживо под довольное кряхтение и похожие на грохот щебёнки в жестяной трубе крики торжества тёмных лоснящихся убийц с длинными и острыми на концах с двумя лопастями по бокам хвостами.

Это ларцовые стрелы (Seminamessoremus arreus sp.), глубоководные хищники с нишей касатки и кашалота одновременно. Веся не 3 тонны, а по максимуму 1,5-2, они ныряют на километр-полтора и питаются там крупной океанской рыбой большую часть своей жизни, способные не дышать по часу-два, но в бурю они часто поднимаются на поверхность, неслышимые остальными из-за инфразвукового воя волн и ветра, и под «прикрытием» волн пожирают морских млекопитающих наряду с крупными птицами и рыбой. Креветки всех форм и размеров обычно им мало интересны, но скопления оных они иногда прочёсывают в такие вот месяцы.

Наевшись, они уходят на глубину и там ждут нового шторма, потому редко морские млекопитающие массово плавают в одиночку: большая стая рыболовов и странников нередко прогоняет стрел в глубину восвояси, но чаще победители – именно они. Когтистые и обтекаемые, как стрелы арбалета, тела, а зубы их острее всех за всю историю морского мира. Акулы на их фоне - неуклюжие и тупозубые увальни.

Неоценовое море-океан скоро закроется на полгода непробиваемым льдом. Все готовятся к спячке, а жители моря и воздуха – к кочеванию на новые, «летние» и сытные места.


Глава 4. Моря на высоте Лхасы

«Да, - подумал Чичиков, - видно, что живет хозяин-туз». Избы всё крепкие, улицы торные; стояла ли где телега - телега была крепкая и новешенькая; мужик попадался с каким-то умным выражением лица; рогатый скот на отбор; даже крестьянская свинья

глядела дворянином. Так и видно, что здесь именно живут те мужики, которые гребут, как поется в песне, серебро лопатой. Не было тут аглицких парков и газонов со всякими затеями, но, по-старинному, шел проспект амбаров и рабочих домов вплоть до самого дому, чтобы все было видно барину, что ни делается вокруг его; и в довершение - поверх дома фонарь обозревал на пятнадцать верст кругом всю окольность.

Гоголь Н. В. Мёртвые души, том 2.

Воюющий ветер, словно от боли, разрезаемый горой надвое, завихрял сухой снег на её склоне, и тот подобием пены образовывал в холодном воздухе прихотливые узоры. Особенно необычно они смотрелись в радугу, такой яркой в полдень из-за водяного пара. Ещё бы, море от восточного горизонта до западного и южного с сероватой водой было очень горячим из-за подводного вулкана в пятидесяти километрах отсюда и другого, находящегося на берегу поодаль от этого места.

Насладиться этой красотой было кому: серовато-чёрные некрупные птицы молчаливо летали на бреющем полёте почти около воды. Крылья летунов были широкими и с острыми перьями на концах, так что полёт был почти бесшумным. Привычные, на первый взгляд, к медленному полёту крылья буквально разрезали воздух, и бесшумность вкупе с молчанием имела свою причину.

Она, причина, проявила себя необычно: из кисловатой на запах и вкус воды, еле высовывая нос, на мгновения стали появляться какие-то небольшие животные с тёмно-серой же шерстью, быстро вдыхали и погружались обратно. И этих всплесков было видимо- невидимо, новые и новые, словно по одной команде, всплывали и после короткого глубокого вдоха погружались обратно. Этого-то момента и ждали птицы: когти ярко-чёрного цвета на манер обсидиана пронзали мелких пловцов, сразу отправляя их в широко раскрытый и чуть зазубренный клюв, а после проглатывания добычи принимались за прежнюю работу. Почти без всплесков и молча птицы пожирали сотни пушистых зверьков, так похожих на миниатюрных серых бобров, затем взмывали в воздух, парили минут десять на стометровой высоте, и затем всё начиналось заново.

Так прошло без малого три часа. Теперь поведение пернатых изменилось, они сами казались вдвое пузатее, чем до охоты. Но это тоже имело смысл, не очевидный с первого взгляда. Птицы больше не реяли над водой, а летели к четырёхметровым, невероятно колючим деревьям с гроздьями из синевато-фиолетовых сливообразных плодов. На верхних ветках, нижние уже не имели такого «украшения». Они были тёмно-зелёными, с узкими и колючими на вид листьями, а зазубренные шипы на ветках надёжно отбивали охоту у всех желающих забраться к плетёным сероватым шарам метрового диаметра, в которые забирались сотни пернатых охотников.

Там отец семейства с радостными криками, похожими на скрежет ржавого механизма, сменял свою половинку на посту по охране гнезда и… отрыгивал ей половину съеденной им добычи. Но не из желудка, а из растяжимого и рассчитанного именно на это зоба. Именно он, зоб, делал птицу «пузатой» с виду после охоты. Вот так мелкие серые зверьки в количестве шестерых были скормлены самке, отличающейся от самца бобролова зобастого (Beravepasser laringophorus) лишь глазными узорами, серыми вместе красноватых. Съев несколько бобровидов (Maus ichtyophormes), юная брачная партнёрша пернатого «рыбака» полетела охотиться вместо него, а сытый самец сел на пять буроватых, в белую крапинку яиц. Огромный зоб экономил птице время и снижал количество необходимых вылетов впятеро.

Но зачем птицам так жёстко экономить энергию и кислород? У этого тоже была причина: море находилось на высоте 4,5 километров, и разреженный воздух не особо помогал частым вылетам. Море Ксутал, размером с три каспийских, появившееся на новом плоскогорье Валузийского хребта, было обширным и горячим у северного берега благодаря вулканической активности. Когда Азия и Северная Америка столкнулись на месте бывшего Берингова пролива, огромные массы материков создали нагорья и горные хребты между ними общей площадью в две Европы, самая огромная горная система в истории Земли. Даже маленький Индостан был частью Африки и, «потеряв» по дороге к Азии Мадагаскар, въехал на последнее свидание с Азией на полном ходу, так Гималаи до сих пор при людях - высочайшая горная система. А встреча древней Азии и Лаврентии, она же Северная Америка в кругах палеонтологов… Очевидно, что горы будут намного больше Гималаев и куда обширнее!

Средняя высота нагорья – 4,5-5 километров, а гор – 6-7 километров, но гиганты типа Эрлика высотой в 9 километров – не уникумы в этих местах. Именно эта гора-вулкан и согревала северный берег моря Ксутал, и растущие сплошным шипастым частоколом терновые деревья (новое семейство неоцена, Prunidendraceae). На равнинах ежевика и сушильная трава с ларцовыми деревьями захватили всё, и там терновник был на вторых ролях. Но там, где жадной, влаголюбивой ежевике плохо, - высокие горы, например, - они стали новыми деревьями и создали высокогорные леса взамен ушедших в прошлое.

Но почему в воде так много млекопитающих, где же рыба? А вот рыбы-то в высокогорных морях нет, как и соли. Дело в том, что эти моря образованы не реками, а непосредственно водой из ледников, так что соли взяться не откуда. И рыбе никак не добраться сюда, так что озёра Валузийского нагорья и не только его одного буквально безрыбны. Но сушильная трава, вездесущее, чем её предок-пырей, стала расти на относительно сухих местах около этих морей, образуя высокогорные прерии с обилием аналогичных степным едоков. А часть сушильной травы стала сушильными же камышами (семейство Etrygiaquaceae), высушив окончательно все мелкие болота по всей планете. Через 6 милилонов лет после вымирания человека - и крупные тоже.

Нет больше комариных болот, как и комаров – их доели с мухами и прочими летающими насекомыми неистовые, размером с ноготь пальца человека пёстренькие на манер цветочниц птички-едулики (Passea panphagus sp.). Они-то и через 2 миллиона лет после вымирания человека положили правлению насекомых конец в воздухе, а после уничтожения своей членистоногой добычи стали питаться прочими, ранее менее основными «продуктами питания»: нектаром цветов и пыльцой, остатками падали и семенами, причём, последним намного чаще. И да, нередко они пьют кровь из ран у животных, когда оно сильно ранено, и мелкое животное вроде травяных теней убивается ими тоже.

Вот сейчас по степи, что на восточном берегу моря Ксутал, идёт раненый горец (Mus vegetarianus sp.). Он-она проиграл битву за территорию, и кровь залила всё его тело. Размером с пони, он напоминает капибару с чёрным роговым гребнем на голове, но с более длинными ногами и густой, седой в любом возрасте шерстью. Его раны привлекли триста пернатых, и они облепили его со всех сторон. Колоть, как комары, они не любят – слишком тонкие клювы могут застрять в густой и вязкой для всего острого, как смола, шерсти, - но это и не надо, они слизывают кровь языком-щёткой.

За пять минут такого кормления все они вполовину нарастили на таком угощении своей вес и понесли добычу в плетёные шары на скалах своим птенцам. А потом прилетели пять раз снова, после чего полетели спать.

Судьба бесполого грызуна не столь ужасна, как кажется на первый взгляд: в неоцене у птиц и млекопитающих стала более совершенная система свёртывания крови, добавился фактор 9-Х у зверей и фактор 9-1-Х у птиц, которых не было в прошлые эпохи. Механизм действия почти один и тот же: фактор реагирует на гистамин и работу прочей системы свёртывания и «сворачивает» не только кровь, но и делает непроницаемым для газов и микроорганизмов «плотным желатином» всю ткань раны и рядом с ней. Это спасает от летальных кровопотерь, кровотечение останавливается почти при любых ранах, а тело спешно образует на его внутренних границах новые ткани, и некротизированный «желатин» сам отваливается от практически зажившей раны через 2-3 дня.

Так у животных неоцена пропали постоянные мелкие шрамы и почти полностью – сепсис из-за попадания заразы в рану. Сепсис, конечно, иногда бывает, но не часто. Сам же «желатин» стал новый пищевой ресурс для травяной живности, заменившей собой менее совершенных насекомых.

Так что горец пьёт воду прямо из моря, кисловатую из-за вулканического пепла и газов, не соленую, а вынесенные волнами на берег бобровиды, заменившие собой рыбу, стали ему небольшим обедом. Одной сушильной травой и сушильными камышами, хоть ты трижды травоядный, сыт не будешь! Корнеплоды ещё не в сезоне, так что мясо – очень приятный дессерт.

Но бобровиды, которые последовали в воду за полностью водным пыреем (Etrygiaquatic benthus), круглогодично пасутся на нём, как ламантины на водорослях. А его потомок, пырей Тьмы (Etrygiaquatic anfotus sp.) и вовсе пошёл дальше всех растений в истории. Фотосинтез вообще необходим для расщепления воды энергией света и созданием в клетке кислой среды для всей остальной биохимии растения. А тут - кислая среда в воде, на уровне лимонада, pH вод из моря Ксутал в среднем около 4,5 против обычных 6,5-7,5 в водоёмах! Пырей адаптировался делать среду клетки кислой благодаря не свету, а кислоте в воде, так что свет ему стал не нужен, зависимость от фотосинтеза исчезла совсем.

Семена у него вместе с простым водным пыреем за ненадобностью пропали, размножение лишь вегетативное, и в трещинах на морском дне многие кусочки корневищ попали в подземные реки, так что все горные пещеры и подземелья Валузии, как и у всех горных систем мира, аналогично заросли растениями, не зелёного, серого цвета. Нередко растительная масса высушивает своды пещер, куда попадает через трещины на дне морей, и они становятся долговечнее, чем в прошлые времена при такой исходной сырости, аммиака и плесени там почти нет. И местные животные, пещерные странники (Maus lhasus sp.), похожие на больших чёрных сусликов, живут там и питаются этой новой биомассой, а также залетающими птицами, ищущими место для гнезда подальше от хищников. пещеры с не нуждающимися в фотосинтезе растениями - плохое место для пернатых.

Да, такое растение само по себе уже не производит кислород, но производит много биомассы, так что боброиды вскоре породили вид-потомок, который не показывается на поверхности в целях, кроме подышать. Он быстр, похож на более обтекаемого бобра с когтистыми ластами, покрытого чёрной шерстью, размером с человека, и называется он китоидом-травоедом из нового - в него входят и боброиды тоже, - семейства китоидов (Cetomausaceae). Они пасутся на новом глубоководье, как ламантины на мели, но бобровиды, их предки, - также любимая пища китоида веслохвостого (Cetomaus sailorus sp.), так что крупные звери порой плывут вечерком на охоту наверх и цедят воду с добычей в защёчных мешках на манер морских странников, своих дальних родичей.

И благодаря такому новому изобилию биомассы на прежде недоступном для растений дне моря глубиной 233-400 метров, китоиды и решили расстаться с сушей насовсем. У них всех есть и иной повод, довольно весомый, и он бродит большой стаей по берегу, вкушая по дороге и сочную камышовую зелень. Размером с манула и агрессивнее него, плотно сбитый чёрно-серый зверь с вытянутой мордой, этот десятикилограммовый бесполый охотник наелся два дня назад до отвала тем раненым горцем вместе с сородичами. Но такой обед не част у них: горцев ловить трудно, они когтисты и кусаются, не то, что копытные. А мелкие боброиды ловятся в меньшей массе, но не так опасны в бою.

И хищники делают нечто необычное: неистово грызут стебли и срывают початки сушильно камыша, часть съедают сами и большую часть кидают прямёхонько в воду, после чего неподвижно ложатся на землю. Не вязкую, каменно твёрдую на всех пресноводных берегах мира благодаря корням выше упомянутого околоводного растения. Тут в воде раздаются всплески, вкусные початки привлекли пловцов и знающих о причинах их появления в воде зобастых пернатых.

И начинается настоящая вакханалия: звери с неестественно широкими благодаря увеличенным защёчным мешкам зубастыми ртами кидаются на всплески, ловя мелких водных грызунов и процеживая воду на манер кита. Только в отличие от китов, ханды (Agonada vulpocetaphormes sp.) перемалывают их мощными коренными зубами заживо и глотают так. Шерсть, косточки, для пищеварения ханды это, как для человека - кожура от яблок и груш. У них желудок стал «жевательным», как у кур, и они так же глотают мелкие камни для улучшения перемалывания добычи.

Пернатые терпеливо ждали своей очереди, так сказать, ведь они сами – очень лакомая закуска для стайки охотников, так что в этот день они удовольствовались лишь разлетевшимися по воде куда угодно выжившими паникующими пловцами. Чёрно-серые свирепые млекопитающие были перед сезоном размножения очень злыми и голодными, лучше зря не связываться. Вчера вот они полезли на терновые деревья, и спасло птиц лишь наличие сливообразных плодов, коими звери наелись изрядно, так что на плетёные гнёзда больше особо не смотрели. Вот, когда горцы порой переплывают морские проливы и не обращают внимания на шипы, доедают все сливы начисто, тогда разорённое таким образом дерево - магнит для голодных ханд, многие летуны не успевают спастись. Но там, где начинают расти новые терновые деревья, а горцев народилось много, место потомков терновника занимает менее питательная для этих грызунов сушильная трава.

Впрочем, птицы знали, чем помочь себе с пропитанием: мёртвый горец, которого звери пару дней назад не доглодали из-за очень толстых костей, теперь был их. Они привычно взяли камешки покрупнее с относительно скалистого берега и скидыванием их на кости быстро раскололи источник питательного костного мозга, коим и попировали. И старый, недоступный из-за скальной заводи китоид, разбитый бурными волнами на мясные лохмотья с осколками костей о береговые утёсы, поедался как ими, так и бобровидами.

А в 340 километрах от берега моря Ксутал, на закате самая высокая гора неоцена, Лхаса, - 11230 метров высотой, - сияла слюдой в закатном, таком чистом, как мысли настоящего учёного, небе.


Глава 5. Рыбка-вредина - хозяин садов из губок

А сверху, от туннелей, до него донеслась мысль, холодная и насмешливая: «Не забудь: вы создали нас, вы сами!».

И вслед за тем на него хлынула волна беспамятства.

…Очнувшись от странного головокружения, он с удивлением посмотрел на листок, лежавший перед ним. Что значили слова на листке - он не мог вспомнить и, разорвав листок на мелкие части, выбросил их за окно. Ветер Мертвой Долины подхватил белые клочки, и они разлетелись в разные стороны…

Годвин Томас. Вы создали нас.

Пасмурное, серо-фиолетовое от молний, небо выло ураганным ветром, а на каменистой оконечности одного из бесчисленных островов курился и пылал живительно- смертоносным багрянцем молодой и одетый в жидкие лавовые янтарные одежды в багряную прожилку вулкан. Гул от него казался отдельным живым существом и нередко с яростной жизнерадостностью заглушал даже вечный ураганный ветер, а хлопья буро-серого пепла сливались в дождевой водой в пенную кисловатую жижу. Она-то непрерывно и окрашивала белые барашки на волнах в грязно-бежевый цвет.

Шторм не давал никому пощады, и измотанные перелётом сероклювые сероглазые крупные птицы с красными у основания и серебристыми на кончиках упругими перьями беспорядочно искали сушу для аварийного приземления. Многие летуны обессиленными комками окровавленных перьев падали в волны и больше никогда не показывались на поверхности ярившегося моря.

Но в происходившей драме не было вины самих поспешивших или опоздавших пернатых: виновато было исключительно вулканическое безумие, вызванное рождением новых островов и расхождением уже имеющихся крупных скальных массивов, заросших по давности лет своего существования ежевичным лесом.

Этот ад на земле и в море имеет имя. Ларцовые острова. Самый большой архипелаг из известных в истории самой Земли. Там, где раньше была Восточная Африка, теперь во все стороны на 5 тысяч километров простираются штормовые – круглые сутки без перерыва на сон и отдых с обедом! – мелкие моря, образующие благодаря бесчисленным течениям одну единую мелководную систему. Ларцовые лабиринты, и они оправдывают своё название полностью. Течения а-ля Мальстрем на площади чуть больше площади целой США и половины Канады, и вызванная ими водная эрозия, вызванная уже жёсткой вулканической активностью, сделали материковый шельф около бывших кусочков восточной части канувшей в небытие Африки настоящим лабиринтом из подводных пещер, гор, плато и похожих на речные русла трещин.

Но процесс расхождения остатков восточной части Африки не завершился, и тектоническая активность в регионе выше, чем даже в новых горных районах Земли. Вообще, срединно-океанические хребты всегда активны и насыщают воду глубин Океана питательными веществами, но все они находятся за редкими исключениями глубже 4-5 километров ниже уровня моря. А на местах раскола материков они близки к поверхности, и потому там море частенько напоминает котёл с непрерывно  перемешиваемой, кипящей во многих местах водой.

Не сахар при таких условиях и погода. Постоянные шторма, ураганы, смерчи, колебания зимне-летних интервалов в наличии. Потому-то морские странствующие кровоносцы (Neopasser sanguinolithus sp.) серьёзно рискуют каждый май и февраль, летая тут. Немногие птицы переживают возраст в 5 лет! Стихия губит их безо всякой жалости.

Но они имеют вескую причину летать тут, и её подскажут огромные, тёмные горловые мешки под крупными клювами. Когда шторм уляжется, и выжившие птицы размером с крупного орла каждая смогут подняться на крыло, всё станет ещё яснее. В море огромными стаями роятся синевато-фиолетовые тени, и летуны кидаются прямо в морскую воду, готовясь открыть клювы с не очень частыми щетинками на внутренних крепких краях и горловые мешки. Но они не ныряют глубоко, а плывут под самой поверхностью воды и поглощают тысячами морских ракообразных. Потом, после каждой «порции» пернатые всплывают отдышаться и процедить лакомство через упоминаемые выше щетинки в клювах.

У них есть ещё одна особенность, отличающая их от типичных морских птиц: нет привычных перепонок на лапах, как ни странно, но мощные и не очень длинные для птиц такого размера крылья возмещают этот вроде бы как недостаток при подводном плавании.

Да, у перелётных морских птиц крылья часто длинные и узкие для меньшей затраты энергии от дальних перелётов. Маневрировать-то особо не надо, благо для маневренного полёта в лесу нужны крылья короче и шире, для парения на одном месте – аналогично.

Так вот, крылья странствующих кровоносцев куда больше пропорциями напоминают крылья орла и его потомка, скопы, и вид их в целом очень «сухопутный». Но это - не дефект, а особенность образа жизни. Живут на островах, расстояние между которыми не очень большое, им «альбатросные» длинные крылья не нужны, а маневрировать при постоянно меняющемся из-за вулканического «безумия» ветре куда как более важно. Они гнездятся от голодных и неистовых агонад подальше, на самых колючих ветках ежевичного леса, где перепонки на лапах по итогу мешают и только сильно повреждаются колючками. А обилие биомассы из-за вулканического же пепла вызывает неистовый рост биомассы рыб и креветок, которые больше не гибнут от вырабатываемых водорослями токсинов. А главное правило эволюции «где еда, там едок» быстро создало «водносухопутных» кровоносцев, которые на одних только креветках нагуливают 80 % массы своего тела. Средний вес летуна – 4-5 килограмм.

Но биомасса потребляется не только креветками и опосредованно самими красно- серыми птицами, но и подводными организмами. Из-за течений и мутности воды бурым водорослям вроде неоценовой ламинарии там трудно жить, но не трудно жить другим. Губки лучше всех селятся в таких местах, и неоценовая фиолетовая губка (новое обильное на биомассу и число сходных между собой видов семейство Neospongiaceae) стала чемпионов в этом. Везде скалы покрыты лабиринтами из фиолетовых раскидистых и иногда красно-оранжевых конических губок высотой до 3-4 метров. Они цедят планктон всех видов со скоростью станкового пулемёта, потребляющего патроны при беглом огне, на чём и набирают массу. А постоянные сотрясения воды им не беда: губки самые жизнестойкие организмы, и губка даже в людское время может восстановиться в целую особь даже из кусочка размером с булавочную головку при перемалывании в мясорубке в фарш. В неоцене эта способность лишь усилилась, ибо условия благоприятствуют.

Но едок есть и на них: вот потому вечером и хрустит фиолетовой «мочалкой» острозубая короткотелая рыба размером с сазана, ярко-красная. Похожая на зубастое лезвие топора, она ударяет по губке, а затем состригает зубами-лезвиями расшибленную массу. Сила её лобового удара равна силе удара среднего мужчины-легкоатлета молотком по дереву, причём, со всей силы! Съедает водный пловец - весом с новорожденного младенца-человека - небольшую губку, всю целиком. Но в большой губке рядом им прогрызено и регулярно «подновляется» отверстие полуметрового диаметра, в которое красный с оранжевыми краями чешуек пловец неспешно заплывает поспать.

Это неоценовый топорик-губкоед (Sternoptychis spongophagus laridus), потомок глубоководных рыб-топориков, а ныне – настоящая гроза губок и обитатель самых крупных из них. «Норы» объёмом до трети комнаты в средней коммуналке помогают ему скрываться от рыб крупнее него, ставшими ластоногими агонад, а также заманивать прячущихся от других рыб креветок.

Порой ему незачем вообще выплывать из сделанного в губке жилища, но не приходится ему лениться. Вот и причина этому. На рассвете мимо его норки проплыл его же красно-оранжевый собрат покрупнее, весь в давних и заживающих шрамах от зубов. Это – прямой вызов, и наперерез нахальному нарушителю границ с инфразвуковым воем вылетает сытый обитатель фиолетовой губки. Жаберные крышки открыты, фотофоры горят, бывшие чешуёй и густо расположенные по всему телу рыбы маскировочные глаза для отпугивания хищников сверкают наравне с настоящими, острые зубы сверкают. Вызов принят, и чужак начинает вертеться в подобии танца, исполнять сложную «арию», напоминающую гудящее «бе-бе-бе-бе».

Минута, две, пять, десять, оба пловца никак не унимались. Казалось, бой жёстко территориальных водных жителей неизбежен. Кровав и смертелен для кого-то из них, как часто бывает, вот агонады и птицы рады будут с фиолетовыми хищными креветками!. Но не в этот раз, сейчас песня обитателя норы сменилась, и гулкое «бе-бе-бе-бе» стало еле слышным «бе-бе-бе».

Чужак вскоре сменил свою песню на менее громкую «бе-бе-бе-бе» и без опаски подплыл к более мелкому обитателю норы. Вернее, обитательнице: это была самка, а чужак был самцом. У них было время, за которое они покружили друг вокруг друга, самец мигал фотофорами на брюшке и говорил «бе-бе-бе-бе» тише и чаще, а самка говорила «бе-бе-бе» чаще и не так гулко.

В итоге губка приютила 23000 икринок, и пара на всю жизнь – топорики-губкоеды, они же гамбургеровые рыбки-вредины, строжайше моногамны, - охраняла их до вылупления, отгоняя охочих до свежей серой икры сородичей помоложе, иногда даже поедая их при нежелании уплывать. Природа, что с ней поделаешь!

Вот и сами губки «засоряются» порой планктоном и остатками водорослей, что мешает им фильтровать воду, и многие могут от этого погибнуть. Биомасса «мусора» огромна. Но им не стоит долго страдать, ведь у них есть неожиданный симбионт. Бывший хищной океанской креветкой, он почти разучился плавать за ненадобностью, вырос до размеров месячного котёнка, отрастил 6 длинных ходильных ноги и 4 не очень массивные сборочные клешни-корзины.

Крабовидная креветка (Neoshrimpus craboides racshasus), названная в честь четырёхруких ракшасов, и такая же зверски агрессивная нравом, употребляет в пищу всё, что налипает на губке, плодится необычайно, кормя и агонад с морскими птицами, и рыб. Это надолго отвлекает внимание хищников от вредничающих рыбок, благодаря чему они рад в 6- 7 лет плодятся так, что нередко с голодухи пожирают все пригодные для обитания губки, губя всю экосистему.

Другими словами, пика численности крабовидных креветок приводит к гибели «леса губок» через год или, как максимум, два. Снова всё вырастет лишь через 10 лет, и красные губки ненадолго занимают место фиолетовых гигантов, наглухо пожираются креветками и освобождают место для новой «волны» фиолетовых лесообразующих фильтраторов мелководного океана.

Виновные в происходящем бездомные рыбки-вредины ищут новые леса из губок, сражаясь со всеми подряд и пожираясь ими на 99 % или больше. Так природа поддерживает сама себя, «волнами» истребляя тех, кто расплодился сверх меры.


Глава 6. Горные растения, которым больше не нужен свет, осваивают царство Деро

Альфа-аманитин обладает необычно сильным сродством к ферменту РНК- полимеразе II. РНК-полимераза I нечувствительна к нему, а РНК-полимераза III

чувствительна слабо. Попадая в клетку, аманитин связывает этот фермент, блокируя его работу, что, в свою очередь, приводит к прекращению синтеза белков и к разрушению клетки (цитолизу). В человеческом организме при отравлении больше всего страдают клетки печени и почек.

Википедия. Альфа-амантин.

Пещера с зеленовато-сероватыми стенами выла от сквозного зимнего ветра, и вой этот казался стоном сотен мучеников, умиравших от голода и болезней сразу. Снег, постоянно залетавший снаружи, таял и оставлял лужицы, которые делали любой проход по тёмному каменистому полу смертельно опасным. Упасть и сломать себе шею в сырой пещере – одна из главных причин смертей спелеологов, «поехать» по скользкому спуску и переломать себе все кости – аналогично. И стать едой местным.

Но обманчиво звучал вой ветра, ведь голодных в горной пещере не было совсем. И не было вони аммиака с гниющей органикой типа навоза летучих мышей, за отсутствием таковых. Многочисленные сероватые коренастые звери размером с телёнка, полные сил, с аппетитом и громко хрустели… стенами пещеры. Только хруст был не от камней или плёнки из плесени, которую можно ожидать в любой большой пещере, а напоминал хруст травы от пасущихся на пастбищах травоядных.

И верно, серый с зелёным цвет стен объяснялся не горной породой или плесенью, а настоящей травой! Зеленовато-серой и более мягкой, чем обычная. И не только это отличало её от травы снаружи. Более сакраментальное отличие придавало этим первопроходцам в царстве Деро запах гордости, растения эти смогли отказаться от ограничения своих степных и горных предков. Им стал больше не нужен солнечный свет!

Собственно, все знают, что растению нужен солнечный свет для фотосинтеза, но не все знают детали, что именно свет делает полезного для растения, каким именно реакции контролирует. Просвещу вкратце: квант света или даже гамма-излучения, как у густо растущих прямо в полной темноте ядерных реакторов цианобактерий, с помощью крайне сложного кислородоотнимающего комплекса ферментов вызывает фото(радио)лиз воды.

Кислород как побочный продукт уходит наружу на радость животным, включая человека, а гидроксоний, в сокращённом варианте ошибочно называемый протоном, делает среду клетки кислой, Восстанавливая АТФ и NADP до собственно восстановленной АТФ и NADPН+, а уже они участвуют в дальнейших реакциях синтеза всех веществ, нужных для жизни растения и неистребимой цианобактерии.

Так что, если каким-то образом сделать растение способным создавать внутри клетки кислую среду – во времена голоцена они этого ещё не умели, - то свет ему станет не так, чтобы необходимым, и оно сможет расти в полной темноте. Правда, кислород такое растений выделять не будет, но живой биомассы будет не меньше, чем при световом фотосинтезе.

Так случилось и с потомком сушильной травы, травой Деро (Etrygia Dero sp.). Окончательно порвав со светом, этот бывший пырей освоил все пещеры неоцена, с приносимыми птицами и зверями прямо в пещеры семенами. И подземелья изменились навсегда и так же сильно, как изменились равнины с появлением травы 20-23 миллиона лет до написания этой книги. Пещерный аммиак, плесень, гниль, всё пошло траве Деро в пищу.

Это с одной стороны значительно замедлило эрозию пещер благодаря отсутствию агрессивной химии, с другой стороны, хоть и малой степени, ускорило из-за появления неогумуса, удерживаемого корнями самой травы Деро.

И лишь необходимость в кислой воде изрядно ограничивало ареал нового, продвинутого растения.

Теперь полы и стены пещер всего мира неоцена стали зеленовато-серым ковром, и больше спелеологи бы не рисковали слишком сильно. Только их тут нет, а есть медведи Деро (семейство Agonadoderaceae), которые по главному правилу эволюции «где еда, там едок» за первые десять миллионов лет после вымирания человечества заняли новую нишу подземных травоядных, да так в ней и остались. Они стали более массивными, чтобы переживать спячку, связанную не с сезонами, а с тем, что они имеют привычку съедать всю траву Деро на своей территории - они живут группами по 5-6 животных весом в 130 килограммов каждое и очень территориальные из-за стеснённого пространства сети горных пещер. Во избежание голодной смерти и боёв с сородичами они просто засыпали на полгода или чуть больше, пока восстанавливается вся густая и сочная флора горного подземелья, а по завершению процесса пробуждаются и принимаются за старое.

Правда, иногда им приходится покидать свои подземные дома: землетрясения на высокогорье часто сводят на нет свою же деятельность по созданию сети-лабиринта пещер, хоронят их под массами горной породы. И серые звери покидают подземелья, непривычно щурясь от света Солнца. Пещера, куда они пришли сто лет назад, теперь засыпана камнями, и травы там не поесть. Тем более, протекавший рядом ручей теперь проложил русло прямо туда. Попив, полные пятнадцать литров за три минуты, все пятеро зверей с недовольным фырканьем пошли дальше. Землетрясение и пробуждение вызывавшего его вулкана осыпало всё вокруг серым пеплом, хрустевшим при каждом шаге. Тихо не пройти

Хуже потери дома для них было то, в кустах ежевики притаилось двое тёмных остроухих зверей, поджарых и опасных для всякого сухопутного обитателя огромного хребта Ахерон. Они были зеленовато-чёрного цвета пильчатых листьев неоценовой горной ежевики (Rubus luthus Melania sp.) и при долгом неподвижном лежании на засыпанной пеплом горе не отличались от растения ни размером, ни очертаниями. Вот пятеро серых животных с хрустом от камней и пепла шли к следующей пещере, которую заприметили ещё давно. Да, иногда все медведи Деро по очереди выходят раз в день наружу и осматривают окрестности, а не сидят безвылазно круглые сутки в многокилометровых лабиринтах пещер!

Смысл этого поведения очевиден, и животные, все беременные, пошли на новое место. Могут есть они не только траву: кусты ежевики и их ягоды также им приятны, как и горцам из высокогорных морей неподалёку.

Вот они с радостью повернули морды к кусту ежевики высотой в три метра, и на них сразу кинулось двое охотников. Острые, как бритва, когти, и самые острые за всю историю мира зубы бушли (Agonadha bushlya sp.) мгновенно перекусили шейные позвонки обоих серых грызунов, а их самих звери оттащили в кусты. Остальные трое выживших медведей Деро отреагировали странно для травоядных голоцена: с боем кинулись на хищников и жестоко кусали их, били мощными лапами.

Чёрные звери размером больше серых травоядных отбивались храбро, скрипели и вставали на дыбы, но после получения серьёзных ран с ворчанием отступили и смогли спастись от разгневанных жителей пещер на охраняемом всю жизнь крутом утёсе, куда травоядным было не забраться, лишь с одним убитым ими зверем. Сто килограммов мяса ещё и с десятью эмбрионами в утробе - недурное лакомство для двух хищников, тем более, скоро беременность у них обоих. Бесполое размножение даёт много потомства и без вырождения породы от скрещивания на ограниченном пространстве, так что надо есть, и есть побольше!.

Тут обитатели подземелий показали свою истинную сущность, совершенно перестав обращать внимание на двух хищников на утёсе. Они синхронно впились страшными зубами- камнедробилками в тело убитого собрата-сестры, и через пять минут от серого зверя весом в центнер остались лишь кожа да небольшие кости с кишечником, полным кала. Довольно урча, они пошли в новую пещеру, теперь после заполнения желудка на половину собственного веса они могут уснуть в новой пещере, пока там не вырастет трава, и новорождённые смогут пить густое молоко матери-отца без пищевых ограничений. Ещё бы, зрелость в год после рождения и жизнь всего 20 лет, при жизни предка-мыши в год-два, - не мёд и не сахар!

Бушли также поели ягод ежевики и попили воды из ручейка, обмылись и поскребли единственными в неоцене втяжными когтями о его дно для их же заточки. Двухмесячная беременность начиналась через неделю, и оба зверя были беспокойны.На утёсе росли кусты, скрывающие их, и вход в их нору, которую они делили между собой. Из-за привычки маскироваться под большие кусты они и есть бушли, «bush» ведь и означает «куст».

Но остатки съеденного ими, а также живыми сородичами медведей Деро смогли стали пищей, хоть и куда более мелким обитателям гор: вот над двумя кровавыми лужами снижались десятки серых птиц с пильчатыми клювами. Их крылья были средней длины, но очень тёмные и широкие для зависания в потоках воздуха, а лапы их были массивными. Головы не лысые, но тёмные и очень пёстрые перья покрывали её водонепроницаемым слоем, как и всё тело. Приземлившись, они с криками немедленно проглотили целиком всё, что осталось от убитых, после чего дочиста обмылись в воде из ручейка, с фырканьем попили воды и улетели, как будто их тут и не было.

Единственные следы их деятельности – немного перьев, да их собственный белесый помёт. Кал из кишечников убитых зверей они на манер вымершего комодского варана просто вытряхнули на посыпанную пеплом скалу, так что вместе с кровью и их помётом он стал первым питанием для нового ежевичного куста, который прорастёт из перенесённого в помёте падальщиков семечка. Ягоды ежевики всех размеров в неоцене едят все!

Сами падальщики, орлиные уборщики (Falcopasser cleanerus sp.), поглотали немного мелких камней, чтобы все мелкие косточки и питательный костный мозг с прочей пищей перемололись в птичьем желудке в цельную кашицу. И, целиком переварившись ещё, она станет пищей их птенцам, новое птичье молоко.

Так прошёл ещё один зимний день холодного июня в неоцене на юге грозного и холодного Ахерона.


Глава 7. Пустыня с адской травой

Вид выбирающегося из глубины заливчика чудища ошеломил Найла, оно напоминало крупного скорпиона. Но Симеон не растерялся; когда омар выбрался на гладкий камень, он взмахнул мачете и резко, со всей силой рубанул. Упавшая к ногам Найла отделённая клешня судорожно впилась в камень, моментально треснувший, будто орех. Симеон опять взмахнул мачете, на этот раз примеряясь к глазам; но омар уже бросился наутек.

Симеон оглядел свою правую голень: сорванная кожа болталась лоскутом, обильно текла кровь. Однако более близкое изучение показало, что рана не так уж и опасна. Клешня защемила и надорвала только кожу, недостаточно поверхностно. У Симеона, как видно, все было предусмотрено для такого оборота дел. Он вынул из кармана рулончик бинта и сноровисто обернул себе лодыжку. Найл тем временем зачарованно разглядывал клешню, которая всё ещё смыкалась и размыкалась. Длины в ней было почти метр, а силы, видно, достаточно, чтобы отсечь человеческую ногу. Когда она окончательно успокоилась, Найл попытался её поднять; на это понадобились обе руки. Симеон мрачно ухмыльнулся:

- В суму её. Приготовим на завтрак.

Уилсон Колин. Дельта.

Холодный ветер заставлял бело-серые барханы петь песню, сводившую с ума задолго до этих времён очень многих. Похожую на крики бесчисленных мучеников и страдающих. Непрерывную и монотонную, ибо неживой певец не знает усталости. Ни жар солнца, ни заброшенность пустыни не останавливали его, помогала же ему вечная сухость воздуха, мешающая песку слипаться в одно целое. Птиц, даже перелётных, тут нет - их нечем заманить сюда.

Жар заставлял небольшую серую скалу потрескаться под солнечными лучами, но трещины бывали каждый раз совсем небольшими. Лишь теперь это очень изменилось: скала пятиметровой высоты и напоминающая сгорбленного старика на обочине дороги, раскололась пополам и упала на раскалённый песок. Кусок весом в десятки тонн, раскололся с грубоватым и резким треском на бесформенные обломки, и затих совсем.

Тем не менее, у этого события был живой свидетель. Вернее, свидетели: незаметные из-за ярко-белой шкуры на фоне почти белых барханов черноглазые массивные звери медленно шли огромной толпой мимо скалы, используя её как ориентир. Их широкие лапы - с мозолями для предотвращения перегрева и обваривания кожи - Один спереди пофыркал, стряхнул с яйцевидной морды пыль и песок от раскалённого воздуха пустыни и подошёл к скале. Понюхал её и после заточки втяжных когтей, которые помогают ему лазать по деревьям для поиска пищи и спасения от плотоядных, недовольно вернулся к стаду. До воды ещё сто километров, знал он, хоть и не в тех терминах, что знает человек.

Эти звери каждый раз проходили эту пустыню в центре, в мае перед июньской зимой. Но пустыня Зара в этот момент даёт знающим её обитателям то, что не заметишь с первого взгляда. Когда ледники подтаивают летом, все подземные резервы воды заполняются, и стадо пустынных беляков (Agonada albus dero) знало это. И причина преодолевать такое большое расстояние, от родных мест побережья рек Каттурия и Лэнг, была видна в раздутых животах каждой особи: Все они беременны, и роды скоро, а разродившаяся особь плохо защищена от хищников. Потому рожать надо там, где их мало. В подземных многочисленных пещерах, заросших более не нуждающимися в свете травами, например.

Но в пустыне есть хищники, малочисленные и произошедшие от самих беляков. И, когда беременные бесполые самки – все, кроме двух упавших в пустыне от теплового удара, - пришли в пещеры, старый экземпляр седого волчка (Agonada albus pseudolupus) заметно оживился. Вообще-то, он живёт поодиночке или малыми группами, и приход рожениц ему в радость. Крупнее и острозубее них, один во всём неоцене со втяжными острыми когтями на манер кошки, он один на один может победить взрослого шестидесятикилограммового беляка, но не нападёт на компанию. Серо-белый зверь подождёт, пока улягутся они все, и под их предупреждающее скрипение обойдёт своих предков на максимальной дистанции. Не они его цель, а павшие в пустыне. Этого он ждал почти полгода, перебиваясь подземной травой и тёмными мышами-тенями (Agonada psammus melanus sp.), которые питались этой же растительной пищей.

Тем более, они были бесценным помощником в поиске подземных клубней, Бывший пырей, корневик пустынный (Etrygia rutus desertius) отрастил корневища, как кладовые для воды. Аналоги клубней голоцена. Их много, и они небольшие. Мышам-теням такой пищи достаточно. Если в пещерах кто-то умер, они тут как тут, и скоро от павшего костей не останется.

В общем, крупный зубастый зверь нашёл павших и уволок прямо в глубину пещер, чтобы не заметили вовсю рожавшие беляки. Они тоже могут позариться на любую падаль всех степеней свежести! Трава и вода помогут обильной лактации, и почти все детёныши будут выращены в должном уходе. Лишь немногие детёныши, которые зазеваются или забредут очень далеко в пещеры, будут обедом волчка.

Ночь была холодной, как всегда в пустыне, и подземелья обеспечивали относительное тепло. И подземная река Ирем, в которой водились жирные рыбы размером от аквариумных голубых и красных неонов до обыкновенного вымершего с человеком речного карпа, рыбы- зеркальщики (семейство Reflexaceae), потомки гольяна, тоже могла накормить особо ретивых, которые хотели именно мясной пищи. Лето короткое, и заполнение реки до шестиметровой глубины спровоцировало их собственный сезон размножения. Их икра с рыбкой станет пищей и белякам, и волчкам, и рыбе покрупнее, как всегда бывает на нересте. Временное перемирие зверей и крупной рыбы, невозможное в иное время, цветёт и пахнет в конце мая неоцена. Тем более, что волчки тоже готовятся рожать, ранения в стычках с сородичами им сейчас совсем-совсем не нужны..

И не только им в радость короткое лето малого континента Зара: на поверхности пустыни песок летел по ветру и время от времени обнажал нечто типа ярких золотых шаров размером с детскую голову. Это одно-двухлетние потомки терновника, бутылочные водоносы (Prunus ovus), и их корни проникают на 10-15 метров в породу и питаются подземными водами. Страннику по ним безошибочной можно найти, где протекает та или иная подземная речка, или обретается озеро, заводь. В своих ярких, как золото, плодах они копят воду с сахарами и даже белками для своих распространителей. Да, сливки у них слились в соплодие, это не единый плод. Отрастили корку и уменьшили косточки.

И такой плод-бутылка до последнего кусочка съедается странствующими беляками и волчками. Лишь выходящие на поверхность ночной пустыни мыши-тени вредят растению, разгрызая его и пожирая без остатка мелкие косточки. Но водоносы не унывают: съеденного и разбросанного по окрестностям для размножения вида завсегда более, чем достаточно.

Такова в конце мая Зарга, самая сухая в истории Земли пустыня неоцена. Более сухая до самого южного ледника, чем стерильная в центре нынешняя Атакама, но полнее жизнью, чем в голоцене.


Эпилог

Может быть, потому, что почти всю жизнь он провёл в чужих краях. Мальчиком отец послал его в школу в Англии, затем в колледж в Штатах - сначала в Гарвардскую школу бизнеса, а затем в Станфорд. Его жизнь была странным образом спланирована для него ещё до рождения. Так как он был первым кузеном правящего эмира и единственным наследником по мужской линии, то естественно, что они должны были доверять ему, когда он вёл их дела. Когда обнаружились нефтяные залежи, деньги так и потекли к ним. И инвестиции семьи были вручены Бадру потому, что они не доверяли людям с Запада.

Роббинс Гарольд. Пират.

Вот и описан неоцен в варианте без насекомых. Необычно, но вполне возможно. В конце концов, описаны же другие варианты, многие из которых бредовы и нереальны, как вариант с птицами размером с жирафов вместо млекопитающих, вымерших с непонятного «желания левой пятки» автора, и сорокаметровой океанской (!) амфибией и заменивших рыб потомками каракатиц. Про сухопутных кальмаров и осьминогов из «Дикого мира будущего», летающих рыб вообще молчу.

Нет вечных групп организмов, и при вымирании одних другие меняются, занимают место вымерших и создают новые ниши. Нет вечного места в природе, которое просто сменяет участников, а в целом всё неизменно. Пример: недавно появившийся в Южной Америке муравьиный лес, упомянутый Игорем Краем, и известный ранее выраженный симбиоз акации с муравьями – растений, защищаемых подкармливаемыми специально для этого специализированными насекомыми, до плейстоцена просто не было. Как и самой саванны, это - нововведение эволюции недавнего, неогенового периода.

Да что говорить, трава, которая нам кажется естественное и неотъемлемой частью природы, появилась 20-23 миллиона лет назад, и это круто изменило экосистемы всего земного мира. До этого почвы в нашем понимании не было, была смесь песка и по факту ила. Никаких горизонтов черно(серо)зёма, и так далее. потому сказки про мегавысокие и густые леса времён динозавров, девона-карбона-перми, – миф от начала до конца, они бы не могли достаточно хорошо питаться и держаться в илисто-песчаной почве где бы то ни было. И эрозия из-за отсутствия держащих «почву» корней была чудовищной, реки и моря были полны ей, цветения воды были нормой жизни по всей Земле. Биомасса водной жизни превосходила поэтому нынешнюю в разу. И трава, создавшая почву, уменьшила приток минерально-органического удобрения в воду, и сразу на суше стало больше разнообразия жизни!

Вот такое может случиться по масштабу преобразования природы в любой момент. А все спекулятивные биологи за редкими исключениями этого не учитывают.

Надеюсь, мой пример вас научит, как надо писать такие вещи, если есть желание и интерес, возможность.

Вы сможете вырвать из лап жадного мира причитающуюся вам мудрость.


Страница книги Неоцен Absenta insecta в интернете