# Имя на моём запястье

Джо Фигвам

Страница книги <https://selflib.me/imia_na_moem_zapiaste>

Тогда

Мама любила рассказывать романтичную историю знакомства с отцом. Когда ей было тринадцать, на её запястье появилась витиеватая надпись: «Осторожно!». И несколько месяцев она гадала, что же такого произойдёт, что её предначертанный обратится к ней именно так. Ещё через год она перестала гадать, а ещё через два — на финальном баскетбольном матче — парень со скамейки запасных команды противника поймал летящий ей в лицо мяч. На его запястье значилось только «ты?».

Талия любила слушать эту историю. Пусть и по тысячному разу. И нежно поглаживала кучерявый росчерк у себя на ладони: «Я Алан». Иногда Питеру казалось, что эта надпись на руке сестры — с самого её рождения.

С Аланом Дитоном они познакомились гораздо позже. Уже после того, как Талия вышла замуж и родила несколько щенков. У самого Дитона нигде не было видно надписи, но он только хитро мерцал глазами на фразу альфы: «И где ты был так долго?».

Когда Дереку исполнилось шестнадцать, у него на спине, прямо между лопаток, появился трискелион. Никто не мог сказать, что это значит, но ясно было только одно: это — тоже метка соулмейта. У Лоры на загривке был какой-то иероглиф — то ли китайский, то ли японский. Питер не разбирался. Эта закорючка сподвигла племянницу отправиться в путешествие по Азии. Коре было семь, когда начали появляться первые нечёткие, пунктирные линии её соул-метки.

Питеру исполнилось двадцать восемь, когда он уже однозначно понял: в мире, где у всех и каждого есть половинка, для него никого не нашлось.

***

Стайлзу уже шестнадцать. Он каждое утро начинает с тщательного осмотра своего тела: изучает руки, грудь, ноги, крутится перед зеркалом под разными углами, даже пытается заглянуть между ягодицами — мало ли, где спрячется метка. Но проходит день за днём, а она так и не появляется. Есть ещё чуть больше года прежде, чем он отчается окончательно: обычно у всех метки появляются до восемнадцати. Крайне редко — к двадцати годам. И нет вообще никого, у кого появилась бы позже. По крайней мере, Стайлз о таком не слышал. А он посвятил вопросу изучения связи очень — очень — много времени. Даже больше, чем он уделил истории обрезания.

Отец рассказывал, что его метка с сакраментальным «смотри, куда прёшь» появилась накануне семнадцатилетия. А на следующий день он сбил Клаудию, когда неудачно вывернул на велосипеде. Её метка была невнятным «извините». У Мелиссы — мамы Скотта — тоже была метка, но она никогда её никому не показывала. Как-то раз только обронила, что выйти замуж и встретить соулмейта — не одно и то же. У самого Скотта — самая странная метка из всех, что Стайлз видел: ажурное «хей». Когда такую же надпись тем же шрифтом Лидия замечает у Эллисон, всё встает на свои места. И теперь бро — самый влюблённый осёл оборотень на свете.

В общем: у всех есть соул-метки. Даже у Финстока и Харриса. Стайлз однажды подглядел (и хочет забыть это, между прочим). Даже у скотинистого Джексона. И у аморфной Эшли. Некоторые метки — яркие, другие — полустёртые. Одни — на всеобщем обозрении, а остальные — спрятаны чуть лучше. Боже, да Стайлз когда-то читал о метке на языке и под волосами. И добавил эти места к ежедневному осмотру.

Вот только: смотри — не смотри, а метка так и не появляется. И Стайлз начинает думать, что в мире, где у всех и каждого есть половинка, для него никого не нашлось.

И, да. Может быть, самую малость — прямо совсем чуть-чуть — Стайлз хочет, чтобы чуть раньше у него появилась крайне романтичная надпись «чего вы тут» (где-нибудь на спине, между лопаток), но прекрасно понимает, что с кем уж точно он нифига не родственная душа — так это с Дереком.

Ну, судя по всему, он вообще ни с кем не родственная душа. Да и кто может составить ему пару? Ему, гиперактивному подростку с паническими атаками и неестественной способностью влипать в приключения. Хотя у мамы вот вообще-то деменция была, и ничего. Нашлась ей пара…

Одно время Стайлз изучал влияние болезней и личностных особенностей на возможность (или способность?) иметь соула. Но так ничего и не нашёл: все учёные сходились во мнении, что вообще у всех людей есть родственная душа. Даже если человек в коме. Или если у него низкий уровень интеллекта. Или если персона — пациент в доме Айкена… или сидит за решёткой в федеральной тюрьме.

Даже у самых отбитых конченных маньяков есть соулмейты. А у Стайлза — нет.

Скотти — прекрасный бро, почему бы тебе не быть моим соулмейтом? — успокаивает, что время ещё есть. Лидия говорит, что у неё тоже ещё нет метки. Отец только похлопывает по плечу. А Дейзи — одна из девочек, с которыми Стайлз познакомился в «Джунглях» — как-то задумчиво теребит локон и размышляет:

— Знаешь, Стайлз… Жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на ожидание сраной метки. Может, тебе твой соул вообще не понравится.

И как же чертовски она права! После этого разговора Стайлз перестает осматривать себя в зеркале. В конце концов: люди вон женятся и детей рожают не от родственных душ. Уж переспать с кем-то он и без связи сможет, верно?

***

Питеру исполнилось тридцать шесть, когда он вырвался — выгрызся клыками и когтями — из комы. И практически первое, что он сделал после полного восстановления — оглядел себя на предмет метки. Мало ли, чем чёрт не шутит?

Как оказалось, ничем. Ничем чёрт не шутит. Видимо, у него вообще нет чувства юмора.

Или волчьи боги сочли отсутствие пары достаточным наказанием за убийство родной племянницы. Которая, кстати, в Азии соулмейта так и не встретила. А встретила в дерьмовом районе Сан-Франциско. Он был нелегальным иммигрантом из Японии. Волком он не был, вроде бы.

Да, Питеру исполнилось тридцать шесть. И, как оказалось, он всё ещё на что-то надеялся.

***

Стайлзу исполняется семнадцать, когда он чувствует… абсолютное ничего. Всё, как раньше. И никакой метки. Даже намёка нет.

Сейчас. Стайлз

На летних каникулах, уже после того, как Скотт и Эллисон приняли ужасно травматичное решение о расставании, Стайлз с отцом отправились к деду по материнской линии — на ферму в Польшу. И, если не считать бесконечного тарахтения деда на жуткой смеси кривого английского и шепелявого польского, то это — лучшее время в семье Стилински за последний год.

Отец в честь отпуска отъедается вредной национальной кухней, которая на первый взгляд смотрится более безопасной, чем бургеры. На самом деле, все эти штуки с не выговариваемыми Стайлзу названиями — крайне коварны. Но он обещал отцу: в отпуске — можно. За это Стилински-старший обещал гулять по два часа в день и общаться с людьми.

Стайлз настолько проникся жизнью в глуши, без оборотней и трагических любовных драм, что упросил отца остаться с дедом до конца каникул. Шериф немного повздыхал, пошлёпал губами в молчаливом негодовании, но согласился. За это Стилински-младший обещал слать сообщения каждый день с отчётами о прочитанном.

Да, возможно, Стайлз сбежал. Возможно, он даже сам это понимал. Но в конечном счёте он же всё равно вернулся в Бейкон Хиллс? И уже даже чуть меньшим девственником, чем уезжал.

Его звали Милош (можно просто Мило, если тебе сложно правильно сказать). Ему было девятнадцать. Он был высоким, широкоплечим трактористом с восхитительными голубыми глазами и лукавой улыбкой. На спинке тонкого, немного длинного носа, можно было разглядеть светлые веснушки. А ещё у него были восхитительные сильные руки с рельефными венками на кистях. Всё время, проведённое с Мило, Стайлза не отпускал другой, смутно знакомый образ, но он так и не понял, чей.

Дальше нелепых тисканий в перегретой кабине не зашло, потому что. Ну, во-первых, это же Польша, бога ради. В ней гомофобов больше, чем сверхъестественного дерьма в Бейкон Хиллс. Тем более в такой глуши. Мило говорил, что даже соулмейтов разлучают и насильно выдают замуж или женят, если вдруг что. И это — явный прогресс вообще-то. А во-вторых… ну, Стайлз был, наверное, слишком романтиком или слишком брезгливым. Или слишком брезгливым романтиком: он не хотел отдаваться кому бы то ни было в тракторе. В сраном белорусском тракторе в польской глуши. Неа, не в этой жизни. Он ещё не до такой степени отчаялся. Не убьют же его за то, что он всё ещё девственник, не правда ли?

Как оказалось уже в первый месяц учёбы, могут и убить…

В последний день пребывания Стайлза у деда, они с Мило валялись под странной изогнутой сосной (вид которой навевал мысли о всяких дриадах, «ле-ших» и прочей нечисти) и лениво ласкались. Мило стянул майку, обнажая красивую длинную вязь, которую Стайлз так и не сумел прочитать:

— Что у тебя за фраза?

— Ну… — Мило немного помялся, — если переводить на английский, то получится что-то вроде «ебанись». Или как-то так.

— Очень… высокие отношения у вас будут, — Стайлз засмеялся и поджал губы. Первый раз за все каникулы он вспомнил, что у него-то нет никаких надписей.

— А у тебя что написано? Имя?

— А у меня, Мило, ничего не написано. Вот такой я уникальный. Скоро уж совершеннолетний, а до сих пор нет соул-метки.

Мило непонимающе моргнул и развернул Стайлза к себе спиной, одновременно снимая с него футболку:

— А это что тогда? — он обвёл кончиком пальца какую-то закорючку, тянущуюся от одной лопатки до другой.

— Я не знаю, чувак, — от волнения Стайлз начал тараторить быстрее, чем Мило мог его понять, — я не видел! Покажи! Срочно покажи мне!

Он пихнул Мило в руки свой телефон, чтобы тот сфотографировал надпись. И долго потом не мог успокоить свой истеричный смех, потому что изящными каллиграфичными буквами на его теле было написано только одно имя:

— Дерек, чувак. Там написано «Дерек».

***

Возвращение в Бейкон Хиллс было наполнено страданиями и мольбой. Страданиями Скотта и мольбой в его глазах. И, конечно же, Стайлз решил отложить сложный (из разряда «хэй-бро-у-меня-появилась-метка-с-именем-дерек») разговор на потом. На после отвлекающей тусовки на дне рождения Хизер.

С которой Стайлз ушёл все ещё девственником. Ну, что за непруха.

А потом завертелось. Какие-то стрёмные животные, рассказы Скотта о стае альф и пропаже Бойда и Эрики, встречи с Дереком (слава богам, что не с его стрёмным дядюшкой), тренировки по лакроссу, домашние задания, копошения в мозгах Айзека. Почему это говно не могло происходить не в учебном году?

Апофеозом стала попытка разработать план по спасению волчат-переростков (которые, между прочим, сами были во всём виноваты) из лап кровожадных монстров. Совместно с Дереком, Скоттом и Питером. Вот от последнего Стайлз бы точно отказался. Да этот зомби-дядя даже не поздоровался. Вообще-то он так ничего и не сказал в принципе: сидел тихо на лестнице, пока Стайлз объяснял схему строения банковского хранилища и рассказывал свой план. Надо бы написать жалобу в администрацию города: почему они вообще позволяют существовать таким зданиям, в которых стрёмные взрослые могут мучить стрёмных детей?!

В общем-то, по меркам Стайлза всё шло хорошо: его никто не перебивал, Питер не отсвечивал, Скотт хлопал глазками, а Дерек только пыхтел и не пытался никого убить. Но рано было радоваться. В азартном кураже собственных объяснений Стайлз как-то пропустил тот момент, когда Дерек решил продемонстрировать силу удара (да-да, все знают, какой он крутой оборотень-альфа) и доказать, что сможет проломить стену.

Боль в руке от удара этого инфантильного засранца была такая, что аж в ушах шумело, поэтому большую часть выступления Питера Стайлз пропустил. Вторую часть он не слушал принципиально, сверля глазами какой-то ржавый болт на лестнице. Прямо рядом с плечом волка. Пробубнил только по привычке:

— Кто-нибудь, убейте его снова.

А следующую фразу, которую Питер бросил, глядя прямо Стайлзу в глаза, парень не пропустил бы никогда. Она была выжжена у него на спине, спрятана под двумя слоями одежды.

— Дерек, — и, отведя глаза, Питер продолжил, смотря уже на племянника, — серьёзно? Не стоит рисковать.

Кровь зашуршала, заплескалась где-то между ушами, заполняя собой всё пространство и лишая способности думать. Эхом отбивалось в пустом разуме только: «может, тебе и не понравится твой соулмейт» и «Дерек-Дерек-Дерек-Дерек». Как было бы просто, если бы это было просто именем соула, а не первой услышанной — по-настоящему услышанной — фразой от своей пары. Но когда в жизни Стайлза всё было просто?

***

К счастью, у Стайлза совершенно нет времени, чтобы думать об этом слишком много. Он думает об этом (даже про себя Стайлз не называет вещи своими именами) всего-то пару раз в день. Пару десятков. Пару десятков тысяч раз в день: во время ожидания вестей от Скотта и Дерека и во время отлова Бойда и Коры, на уроках и на переменах. Даже во время маленьких похорон Эрики.

Но так и не находит ответа на один-единственный вопрос: почему? Почему именно сейчас? Именно так? Ведь они с Питером знакомы уже год. И Стайлз абсолютно уверен, что первыми словами, с которыми Питер обратился к нему, точно не были именем племянника.

Стайлз ищет ответы в сети и в книгах, обсуждает этот вопрос с отцом (не в подробностях, конечно), даже хочет спросить у Дитона. Но в итоге очкует, что тот всё поймёт даже по пространным описаниям, поэтому забивает. Случилось — и случилось. Чёрт с ним. К Питеру Стайлз не пойдёт. Да этот крипи-волк ему даже не нравится.

Опровержение этой установки приходит неожиданно. Мило присылает мейл с подробным описанием своего знакомства с соулмейтом. Им оказался парень по имени Ян (какие славные родители, назвали сына просто и со вкусом), с которым Мило не разъехался в городе. В итоге они друг друга знатно обматерили, а потом долго смеялись над всей этой ситуацией. Во вложении была ещё их совместная фотография. Мило ещё больше загорел, волосы стали отдавать каким-то цветом жженой соломы, но всё равно… он был очень похож на Питера. Такие же скулы, линия челюсти, разрез (и даже цвет!) глаз. И эта чёртова лукавая улыбка.

Стайлз бессильно застонал и уронил голову на клавиатуру. Это будет трудная, очень трудная жизнь…

Сейчас. Питер

Иногда Питер задаётся вопросом: как так всё повернулось, что он оказался буквально нянькой для перекачанных гормонами подростков. Впрочем, размышления его не длятся слишком долго: если не можешь изменить ситуацию — измени к ней отношение.

И он меняет.

Не только отношение, но даже собственную дислокацию. После всей беготни с собственным воскрешением и поимкой Джексона, Питер покупает себе квартиру в центре городка (и не называет адрес никому. Даже племяннику. Тем более — племяннику). На какое-то непродолжительное время он обосновывается там. Балует себя ленивыми завтраками в кафе напротив, лёгким флиртом с официантками, чтением бестолковых «гениев» современной литературы. В общем, навёрстывает выпавшие из его жизни шесть бесконечно долгих лет.

А потом, после очередного телефонного разговора с Дереком в стиле: «я тебя ненавижу, но мне нужны твои знания», — просто собирает небольшую сумку, покупает первую попавшуюся тачку и срывается прочь из города. Даже не зная, куда. Самое главное: как можно дальше от Бейкон Хиллс.

***

Лос-Анджелес встречает его шумными и яркими ночными улицами, пафосными отелями и переполненными дорогами. И Питеру ужасно это всё нравится. Лос-Анджелес подходит ему по всем фронтам: он наполнен жизнью и драйвом, манит энергией и возможностями, красуется неоновой рекламой и стеклянными небоскрёбами. Питер тоже подходит этому городу.

Конечно же, нарисовывается целый список проблем, которые надо немедленно разрешить, но все они настолько… обыденные, что Питер даже наслаждается. Покупкой очередной недвижимости и движимости, игрой на бирже, заключением договоров, открытием собственного фонда помощи детям с онкологическими заболеваниями. И нет, он не очень-то трепетный или заботливый дядюшка, просто у него есть глобальный план, который он очень хочет попробовать воплотить вполне… официально.

Питер даже радуется переговорам с представителями разных стай. В конце концов, Лос-Анджелес — недостаточно большой город, чтобы одинокий волк мог спрятаться. Но он не претендует ни на чьи территории или статус, не собирается вырывать глотки альфам, даже в стаю чью-то вступать не планирует. Он тут так, гастролирует, можно сказать.

Сверхъестественные сущности Лос-Анджелеса — более цивилизованные, нежели в Бейкон Хиллс. Они всё решают при помощи бумаг, подписей и печатей, не доводя до ненужного (и вполне преследуемого полицией) кровопролития. И это Питеру тоже безумно подходит: тонкие игры, изящное оружие. Например, подпункт соглашения или мелкий шрифт в договоре. В этом ему никогда не было равных.

Наконец-то после всего, что происходило в родном городишке, Питер может вздохнуть полной грудью.

Он заводит себе привычку каждый день знакомиться с новыми людьми (и нелюдями), очаровывать их и наслаждаться лёгкими, но бурными ночами не в одиночестве. Это не всегда даже секс. Иногда это кровавые баталии на шахматной доске или же ожесточённые споры с пеной у рта о влиянии рекламы на современных подростков. Уж он-то об этом что-то да знает.

И всё идёт просто замечательно.

А потом он знакомится с Ирэн.

Она учится на фотографа, но интересуется всем на свете: от политики до размножения ехидн. Она невысокая, но крайне подвижная и активная. Она болтливая, но никогда не рассказывает о своей жизни, если не спросить. Она сострадательная, но способна постоять за себя. Она увлекается мифами и легендами (и всяким «сверхъестественным» культурным мусором), но она бесконечно человечна. У неё смешливый рот, тонкая белая кожа и немного раскосые чёрные глаза. И пахнет она, как корица и солнечный день на морском побережье.

Ей скоро двадцать, у неё на шее — уродливый след от содранной, вырванной ногтями и лезвиями, соул-метки. Питер никогда не спрашивает. Как и она не интересуется, почему у него абсолютно чистая кожа.

На второй неделе знакомства Питер начинает называть её «моя Ирэн». А она в ответ заливисто смеётся и кусает за нос. К концу лета она остаётся ночевать у него пять ночей из семи.

А в начале сентября звонит Дерек.

Ирэн не спрашивает ни о чём слишком личном. Только в последний вечер, накануне отъезда Питера обратно в Бейкон Хиллс, сидя у его ног на полу и рассматривая фотографии на своём новеньком айфоне (и нет, это были не отступные), она тихо интересуется:

— Кто такой Скотт? — на недоумевающий взгляд, она проводит ноготком по его ступне, легонько царапая, — на твоей метке. Ты его уже знаешь?

Питер не уверен, что правильно её расслышал. Или, что понял. Или, что вообще способен соображать. Медленно, будто сквозь желе, он садится ровно на диване, укладывает ступню на колено и изучает витиеватую надпись. Она на самом деле там есть. Ему уже почти сорок. Больше половины жизни он прожил с осознанием, что у него нет пары. А теперь вдруг есть.

Его шок до такой степени силён, что Питер нелепо не может связать двух слов и бестолково хлопает глазами. И шлёпает губами, как золотая рыбка в передаче на канале Дискавери, который не так давно включила Ирэн.

Вспомнив о девушке, Питер переводит потрясённый взгляд на неё и хрипло шепчет:

— Но её не было.

Ирэн только пожимает плечами и тараторит:

— Вообще-то была, Питер. С самого начала нашего общения. Помнишь, мы ходили в аквапарк? И плавали там на надувных подушках и всё такое? Я тогда и приметила её, но не стала спрашивать — ты никогда сам не затрагивал тему твоего соулмейта, поэтому я и не интересовалась. А теперь почему-то не сдержалась. Прости, пожалуйста, если не хочешь — не отвечай.

И Питер не отвечает. Ему надо подумать обо всём этом самому. У Питера теплится надежда, что это всё-таки не МакКолл. Вроде бы у того была пара, от которой паренёк растерял последние мозги… А о невзаимных соулмейтах Питер не слышал никогда. Как и о том, что метка может появиться на четвертом десятке. Так что Питер готов расписаться в собственной несостоятельности по вопросу соулмейтов.

***

Бейкон Хиллс встречает Хейла жутким унынием, педантичностью и практически полным отсутствием ночной и культурной жизни. Всё ещё есть вероятность, что это — только иллюзия после яркого и такого восхитительного Лос-Анджелеса.

А ещё родной городишко приветствует Питера запахом опасности и ссыкливых детишек. И хмурой рожей дражайшего племянника. Как ни странно, Питер до сих пор питает тёплые родственные чувства к Дереку, несмотря на полную невзаимность: в конце концов, племянник — всё, что осталось от некогда большой семьи и стаи.

Конечно, Питер ему поможет, чем сможет. Надо влезть в голову к кучерявому щенку? Влезет. Надо разработать план по спасению двух зарвавшихся бет? Постарается отговорить. Ну, или внесёт коррективы, чтобы попытаться сделать мероприятие не таким самоубийственным.

В этом даже есть некоторая прелесть — в том, как кучка детишек пытается придумать действительно хороший план. Питер на самом деле наслаждается, наблюдая, как Стилински, эмоционально размахивая руками, вещает о банковском хранилище и дряблом кулаке Дерека. Определённо, Стайлз — самое забавное создание из всех, что когда-либо попадались Питеру. И он очень похож на Ирэн — такой же подвижный, эрудированный и немного (самую малость) интересный.

До того момента, как этот слишком болтливый рот бубнит что-то, подозрительно похожее на:

— Кто-нибудь, убейте его снова, — хотя кого Питер пытается обмануть? Именно из-за такого отношения Стайлз и интересен: он не боится.

А потом происходит что-то совсем уж странное. Хейл замечает это не сразу, уже после своей длинной тирады о бесплодности попыток спасти Эрику и Бойда: Стилински затих и как-то отрешился от происходящего. Даже запах его изменился. Это какая-то непередаваемая буря эмоций: тут есть и гнев, и радость, и удивление, и даже щепотка страха. Но это все ещё не страх Питера, что-то другое. Позже, когда Стайлз нервно грызёт ногти у окна, а потом тараторит без умолку, генерируя сотни предположений, одно нелепее другого, за раз, — от парня пахнет даже немного возбуждением и адреналином. И определённо Питеру нравится этот запах. И тот факт, что из них двоих получился прекрасный тактический дуэт.

Стилински — мальчик-загадка и мальчик, любящий загадки. Чем больше Питер проводит с ним времени, тем больше убеждается, что Стайлзу не место среди стаи Дерека. Для Стайлза нужно что-то более внушительное, что-то более… своё. К сожалению, из альтернатив в Бейкон Хиллс — только слабоумные беты и Ардженты. Была бы у Питера сила — сам бы снова альфой заделался. Не за счёт племянника, конечно. Но способ нашёл бы. Однако внушительная часть его волчьей маны ушла на то, чтобы вернуться из мёртвых. И пока что — не восстановилась. А Питер Хейл всегда чётко осознавал свои возможности.

Наличие в городе ритуальных убийств и стаи альф во главе с немного съехавшим Девкалионом только укрепляет Питера во мнении, что нужно уезжать из этого городка. Хватать самое дорогое — и валить: рысью, галопом, аллюром… Из самого дорогого у Питера только упёртый Дерек и внезапно обретённая Кора. И немножечко — Стилински, потому что он смешной. Только ходит последние дни смурной и задумчивый. И что-то подсказывает Питеру, что дело не в альфах (или не в них одних), но докапываться до истины нет ни сил, ни желания. Не в свете последних событий.


Сейчас

Окей. То, что стая альф на деле оказалась жуткими истеричками с проблемами контроля гнева и слабой коммуникацией в итоге сыграло на руку. По крайней мере, они никого не убили насмерть. Кроме Эрики, конечно. Но про это все забыли. И Скотт — бро, ты слишком уж мягкий, чувак — отпустил Девкалиона. Было в этом что-то такое человечное и очень тупое. Всё, как Скотт любит. Окей, да.

Что не окей? Что отец Стайлза практически стал жертвой недобитой в прошлом друидки.

Что ещё не окей? Что отец Стайлза узнал о всяком этом сверхъестественном дерьме. Что Дерек лишился силы альфы. Что близнецы остались в городе. Что Питер — всё такой же мутный, но сексуальный крипи-волк. Что Девкалион на свободе (и это возвращает Стайлза к размышлениям о том, что Дженнифер тоже когда-то не убили, и вот к чему это привело). Что между лопатками всё ещё есть соул-метка.

А ещё совершенно точно не окей, что Стайлз — тот самый Стайлз, который так ждал этой метки, — боится её. И того, что может за ней последовать. Но Питер никак не проявляет свою заинтересованность в собственном соуле. Может быть, он не рад паре в виде гиперактивного подростка? Разумеется, не рад. Он же ненавидит всех, кто не способен оценить его тонкий юмор и гениальный сарказм на грани фола.

Проблема в том, что Стайлз может оценить.

***

Вообще-то, когда Питер уезжал из Бейкон Хиллс обратно в Лос-Анджелес, прихватив — как и планировал — остатки семьи, он не собирался стать пособием для начинающих охотников. И не очень начинающих — тоже. Питер собирался спокойно обосноваться в квартире, возобновить отношения с Ирэн, купить племянникам по жилплощади, устроить Кору в колледж, а Дерека — куда бы тот ни пожелал.

Однако не срослось. Вообще ни разу.

Во-первых, Кора решает отправиться в Южную Америку и затеряться в какой-нибудь столице, найти альфу и попроситься в стаю. Во-вторых, Дерек её в этом поддерживает. В-третьих, Питер вынужден тоже согласиться. А в-четвертых, на обратном их пути нарисовываются Калаверас во главе с Араей. И теперь Питер висит, как курёныш на вертеле. Вот что за несправедливость? Дерека вон как сексуально прицепили к ржавой рабице… Или Арае не нравятся парни среднего возраста, или ей не нравится лично Питер Хейл.

Но Питер не унывает. Он занимает свой разум размышлениями о вечном, построениями коварных планов, припоминанием текста арии Мистера Икс — такие умственные экзерсисы помогают ему пережить адскую боль от разрядов тока, пробегающих каждую секунду по его телу. Кажется, он никогда не исцелится достаточно, чтобы вернуть хотя бы свою прежнюю силу беты, не говоря уж о поползновениях на мощь альфы.

Что ж, не очень-то и хотелось.

***

В том, что происходит дальше, есть некоторая зловещая предопределённость. Дитон же предупреждал, а мудрые друиды всегда оказываются правы. Вот только… Только Стайлз не жалеет о содеянном. Несмотря на то, что цена оказалась безумно высока, он бы снова умер — только бы спасти отца.

Иногда он задумывается: может быть, именно это было истинной целью Дженнифер? Пробуждение Неметона таким образом, чтобы он не просто дал ей огонёк силы, достаточной для уничтожения альф… Иначе чем можно объяснить, что из всех родителей и опекунов в городе она выбрала именно охотника, шерифа и маму оборотня, ставшего истинным альфой? Конечно, возможно, так проявлялось её стремление к самоуничтожению, но Стайлз в это не верит. А вот в вариант с пробуждением Неметона в качестве маяка для сверхъестественного — вполне…

Как бы то ни было, а с последствиями приходится сталкиваться ежедневно. И еженощно. Сны, которые он видит, в большинстве своём не соотносятся с его представлением о нормальных снах подростка. В большинстве. Те сновидения, которые не наполнены ужасами сонного паралича, языком жестов и бесплодными попытками проснуться, очень даже соотносятся. Эти, вторые, сны забиты до отказа прикосновениями, тёплым шёпотом и холодными глазами. И, к сожалению, Стайлз точно знает, что снится ему не Мило.

***

Если откинуть все сантименты и трезво взглянуть на ситуацию, то Питер вынужден признать: его племянник — конченный. Можно крест на нём ставить. А сам Питер — трепетная фиалка, что идёт у него на поводу. Иначе как объяснить то, что они в итоге возвращаются в Бейкон Хиллс. И это после всего, что было?

Питер негодует. Но негодует молча. И он даже сам себе не может дать внятного объяснения, почему едет вместе с Дереком. Может, он стареет и превращается в тревожную наседку? Ответом вспыхивает где-то в затылке почти стёршийся за это время образ: бледная кожа, россыпь родинок, болтливый рот. Ирэн? Но нет. Глаза… они совсем не её: оленячьи, медово-карие. И запах: тягучий маслянистый аромат леса, свежесть горного озера, сладость фруктово-мятной жвачки.

Питер не наседка. Он — одержимый.

И его всё устраивает. За все те годы, что он прожил левой рукой альфы, затем — овощем в клетке собственного тела, а после — машиной для убийств и в итоге — трупом, Питер научился принимать себя во всём великолепии. Даже такие, на первый взгляд неприглядные, свои стороны он любит и холит. Потому что всё это значит только одно: он жив.

А раз он жив (и пока что не планирует повторно умирать), то ему нужен хороший план, чтобы одержимость тощим подростком переделать во что-то более… социально приемлемое.

***

Решение Скотта и Эллисон взять перерыв в отношениях заканчивается полным провалом и разбивается о свершившуюся дружбу между последними Арджентами и сверхъестественным, что весьма позитивно влияет на бро и на его успеваемость. Это, на самом деле, круто. И Стайлз радуется за лучшего друга. И немного завидует: хотел бы он таких же отношений со своим соулмейтом.

Хотя постойте. Нет, не хотел бы. Он хотел бы соула, с которым можно построить такие отношения. Но судьба намекает на что-то другое, подсовывая ему в пару зомби-волка. И не то, чтобы у Стайлза было много времени, чтобы размышлять об этом.

На него сваливается катастрофический объём проблем, которые не спешат разрешаться сами. Тут и сложности с учёбой из-за полной неспособности к чтению, и истерики Лидии от собственной силы, и несостоятельность Скотта как альфы, и сбежавший преступник, и обесточившая весь город кицуне, и попытки близнецов набиться в стаю.

Маленькая отрада — флюоресцентная вечеринка в лофте Дерека — превращается в витиеватую тропку самокопания после игривого разговора с Кейтлин:

— Тебе же нравятся девушки? — Стайлз точно помнит, с какой любовью Кейтлин рассказывала о своей погибшей подруге.

— Да. А тебе?

— Конечно… но тебе и парни нравятся?

— Конечно. А тебе? — Кейтлин кокетливо улыбается, намекая, что вопрос задан просто в качестве подколки и окончания разговора. Но мозг Стайлза уже мчится на скейте по очень наклонной, которая состоит сплошь из рук-пальцев-глаз-губ-щетины. Нравятся ли Стайлзу парни? В целом — не особо. Нравится ли Стайлзу один конкретный мужик? Похоже на то. И парню совершенно не хочется докапываться до ответа на вопрос: это началось до того, как он узнал, что Питер — его соулмейт или уже после?

***

Если бы бестолковые детишки сразу пришли к нему, Питер бы многое рассказал об этих демонах, Они. Но детишки не пришли, а помогать там, где не просят — себе дороже. Питер вообще не из тех, кто догоняет и причиняет добро. Поэтому он запасается метафорическим попкорном и наблюдает за тем, как кучка подростков и один охотник пытаются разобраться с этим дерьмом. И делает ставки (да, сам с собой, но кто же ему помешает): когда именно раздастся телефонный звонок в духе «спаси-помоги-умираем».

***

Собственная охота на свою же тень приводит Стайлза сначала в кабинет химии, затем — к школьной доске, на которой его почерком написано послание, после чего — в больницу Бейкон Хиллс. А затем — в какой-то подвал с мумией (который, на самом деле, был только в его голове. Ведь так?) и в дом Айкена.

Единственная приятная новость: он наконец-то не девственник! Девчонка, которую Скотт обратил обратно в человека из койота, — Малия — оказалась той ещё горячей штучкой без тормозов. Хотя какие у неё могут быть тормоза, если она восемь лет прожила койотом. А те размножаются каждый год так-то. Но Стайлз пытается об этом не думать: если он начнёт погружаться в особенности репродуктивной системы псовых, то обязательно скатится к вопросу наличия узла у Скотта. Или у Дерека. Или, да… или у Питера. Поэтому Стайлз не думает, и просто получает свою порцию удовольствия. Наконец-то.

И если бы у Стайлза было время остановиться и поразмышлять, он задался бы вопросом: почему из всех людей в городе Они пришли только за ним? Ведь эти демоны проверяли только сверхъестественные задницы. Но у Стайлза больше не было времени подумать. Как не было и способности.

Была только тишина, белый свет и го.

***

Эти идиоты приходят, когда становится поздно. Не слишком, но всё же. Могли бы и пораньше попросить о помощи. Питер бы не отказал. Тем более — Стайлзу. Наверное, надо было как-то сообщить о своих добрых намерениях, чтобы деткам было проще? Но Питер никогда не был добрым или простым.

Ну, ладно. Из некоторой любви к малышке Лидии и красивым женщинам он решает всё-таки напомнить о своём существовании. Просто, чтобы знали: добрый дядюшка всё ещё тут и готов помочь. Может быть, не совсем бесплатно. И хотя обучение юной банши — не совсем то, что он хотел дать, начало положено: когда Лидия полностью осознает, как использовать свои способности, всем станет гораздо проще жить.

— Что ты хочешь взамен? — Эллисон, притащившаяся в качестве моральной поддержки, сейчас очень похожа на свою тётушку: так же размахивает электро-стеком и выпячивает подбородок.

— Небольшое обещание. Если вы захотите попробовать исцелить нашего тощего Стайлза от злобного духа, позовите меня. Страсть как люблю видеть на практике то, что знаю лишь в теории… — судя по тому, как блестят глаза Лидии, она прекрасно понимает его очень тонкий намёк.

***

Стайлз размышляет над очередным ходом, пристально изучая доску, когда слышит громкий зов, отдающийся дрожью в стенах и мурашками на коже. Голос зовёт какую-то Лидию, но ощущение, будто он пытается дозваться именно его, Стайлза.

Оторвав взгляд от игры, Стилински натыкается на оскал серебристых клыков и грязные бинты. Ногицуне. Скалится и хрипло смеётся, клацает зубами и, кажется, изучает все реакции Стайлза. А он только вздрагивает и оглядывается: стерильную белизну нарушают лишь два образа, кроме Неметона и психованной лисицы в бинтах, — Скотт и Лидия. Они пришли. Они пришли за Стайлзом.

***

— К тому же, шахматы — это игра Стайлза, это не игра японской лисы.

Конечно, очень мило, что Дерек пытается хоть как-то разобраться во всём этом бардаке с Ногицуне, но делает это так неумело и топорно, что плакать хочется. Ну почему бы не спросить совета? Почему бы не попросить помощи?

К счастью, у Стайлза есть и более толковые друзья. Например, Дитон. Мудрый, мутный Алан Дитон. Интересно, как он себя чувствовал и чувствует после гибели Талии? Хотя нет, не интересно. Или Лидия Мартин. Умненькая девочка-банши, которая догадывается (или просто сдерживает обещание?) позвонить Питеру и позвать его на помощь. Уж что-что, а кусать тощих подростков Питер умеет: из одного получился истинный альфа, из другой — банши. А что получилось у Дерека? Два трупа и ядовитая ящерица…

Ногицуне в образе Стайлза смотрится настолько жалко и болезненно, что Питер не решается кусать. Но находит другой, более приемлемый вариант помощи: отправить дорогих для подростка людей прямо ему в голову. Они смогут найти Стайлза и вывести его обратно…

И всё проходит довольно неплохо. Несмотря на сложности с Лидией, всё получается. Возможно, стоило подыскать кого-то более близкого для Стайлза, но Питер не представляет, кого. К тому же, банши всегда беспроигрышный вариант: эти сучки найдут даже на том свете, не говоря уж о чьем-то разуме. Как бы то ни было, а всё удаётся. Скотт и Лидия находят настоящего Стайлза и помогают ему выбраться.

И теперь он сидит на полу и выблёвывает грязные бинты. И выглядит это настолько мерзко и удивительно, что Питер таращится во все глаза: не каждый день видишь, как подросток избавляется от злобного демона внутри себя. Который тут же рвётся кого-нибудь сожрать.

Отпихнув Лидию и Мелиссу за спину Дитону, Питер и Скотт кидаются к Ногицуне, пытаясь удержать его. Но уже через несколько секунд Скотт понимает, что это не лисица перед ними… Обмотанный грязными бинтами, в затёртой кожанке, с покрасневшими от слёз глазами, Стайлз испуганно переводит взгляд со Скотта на Питера и обратно. Его пальцы сжимаются всё сильнее, притягивая Питера за руку ближе, теснее. Силится что-то сказать ему: губы шевелятся, но на выдохе нет ни звука, как бы Питер ни пытался уловить его слова.

Наконец, сфокусировав взгляд и собрав все силы, Стайлз недоверчиво уточняет:

— Скотт?

И в этот момент для Питера всё встаёт на свои места.

Потом

События скручиваются в тугую спираль, затягивая время и пространство к одной-единственной точке — заброшенному корпусу Дома Айкена, куда стягивается маленькая подростковая стая. Питер поспевает только к концу битвы, когда юная принцесса Эллисон уже лежит бездыханным телом в объятиях безутешного Скотта. Крис, бегущий следом за Хейлом, попёрхивается воздухом и буквально врезается в спину оборотня, цепляясь тому за рукав пуловера.

Хейл не отталкивает. Это странно, но кажется уместным. В конце концов, кто, как не Питер, знает это удушающее чувство потери, которое постепенно пробивается сквозь сознание.

Хейл оглядывает всех участников событий, но не находит Стайлза. Где-то в подвале заходится визгом банши, и, отцепив всё-таки от себя Арджента, Питер бросается туда. Лидия стискивает Стайлза в объятиях и готовится защищать его от чего бы то ни было (и Питер умиляется краем сознания такой преданности), но, видя Хейла, подпускает его к другу и передаёт бессознательное тело в руки оборотня. Все вместе они выбираются из подвала к тому моменту, когда Крис повторяет подросткам инструкции: что и как нужно сказать полицейским. Лидия даже успевает попрощаться с лучшей подругой до приезда копов, а Питер — скрыться вместе со Стайлзом на руках.

Он относит парня к себе в квартиру, укладывает на диван и принимается вытягивать боль из этого маленького тощего тела. Питер успевает сделать нехитрый травяной отвар и приготовить лёгкий ужин, когда Стайлз приходит в себя. Он хмурится и явно пытается сообразить, что произошло и как он тут оказался, и Питер, сжалившись, вводит его в курс дела…

***

Нормально поговорить они могут только после похорон Эллисон, после проводов Криса и Айзека в аэропорт на самолёт до Парижа.

На обратном пути Стайлз смотрит в окно и теребит край толстовки. Кажется, он старается даже не дышать. Но у Питера другие планы на эту дорогу до города, поэтому он выключает радио и интересуется:

— Когда ты планировал дать знать?

— О чём? — Стайлз всё ещё усиленно смотрит в окно и говорит предельно ровно, но его сердечный ритм сбивается и частит. Поняв, что оборотень легко разгадает его манёвр, он всё-таки продолжает, — ах, ты, наверное, о метке… Вообще-то не планировал никогда. В том смысле, что ты же не особо проявлял интерес к гиперактивному соулу, так? Поэтому я и не стал ничего говорить. Ну, чтобы не навязываться. Тебя же и так бесит Скотт и все вокруг, так что я подумал…

— Стайлз, — перебивает его Питер, плавно сворачивая на обочину и останавливаясь, — я не знал, — парень по-совиному хлопает глазами, но не выказывает хоть какой-то убеждённости, поэтому Питер продолжает, — я почти сорок лет жил с осознанием, что в этом мире нет моей пары. И когда мне сказали, что у меня всё-таки появилась метка, я сначала не мог поверить, а потом не знал, кто именно…

— Не знал?

— Не знал, — Питер усмехается и продолжает, — на моей метке значится «Скотт». И ты представить не можешь, как я молил богов, чтобы это не был твой ушибленный на голову дружок…

Стайлз тихонько смеётся и отворачивается обратно к окну. Посчитав разговор оконченным, по крайней мере на данный момент, Питер включает поворотник и выруливает на дорогу. Однако долго в тишине Стайлз сидеть не может:

— Как думаешь, почему у нас всё… вот так? Почему не до первой встречи? У меня метка вообще появилась только на летних каникулах, хотя я её и не ждал. И, между прочим, на ней — тоже имя. Там написано…

— Дерек. Я догадался уже. Помню тот момент, когда мы обсуждали план по спасению Эрики и Бойда. Тогда я не понял, почему ты вдруг скуксился и перепугался. Но потом всё встало на свои места.

— Да. Так вот, — Стайлз хмурится и трёт переносицу, — ты сбил меня, крипи-дядя. Почему именно так? И, кстати, когда ты понял…? Ну, ты-сам-знаешь-что…

— Понял? Когда мы отделили тебя от Ногицуне, — Питер не отводит взгляда от дороги и голос его звучит спокойно, почти равнодушно, — ты тогда сначала что-то пытался сказать мне, а потом, бегая глазами от меня к МакКоллу позвал того по имени. Тогда-то у меня картинка и сложилась…

— То есть… буквально меньше недели? И ты сразу решил это обсудить?

— Конечно, — Питер только лукаво улыбается, — я не бегаю от проблем. Тем более — от симпатичных мне проблем. И, отвечая на твой второй вопрос, про который ты уже забыл: я не знаю, почему так. Есть у меня только предположение…

— М?

— По сути мы уже не те, кем были раньше. Как бы я ни пытался делать вид, что остался прежним, смерть и воскрешение изменили меня. Не знаю, последствия ли ритуала или самого факта такую роль сыграли, но… Что есть — то есть. И ты тоже. После вашей жертвы, после психованной лисицы в твоём теле… можешь ли ты сказать, что остался всё тем же, Стайлз?

Парень угрюмо бросает взгляд исподлобья на Питера и, прикусив губу, утыкается в телефон. Вот сейчас точно разговор окончен.

***

Много позже, сидя на проклятом вокзале в ожидании несуществующего поезда и обнимая парня за плечи, Питер подумает, что в принципе его соулмейт — ещё не худший вариант. По крайней мере, вместе они найдут выход.

— Хэй, Питер? — Стайлз проснётся и поднимет голову от плеча Хейла, — я тут подумал: а как бы ты назвал книгу, если бы писал роман о нас? И наших соул-метках?

Пожонглировав в уме разными словосочетаниями, Питер выберет одно, которое, как ему подумается, лучше всего отразит всю суть:

— Имя на моём запястье…

— Но…

— Я знаю, детка. Знаю… В этом-то вся интрига.

Тихо рассмеявшись, Стайлз снова уткнётся носом в воротник кожанки Питера и задремлет. Им ещё надо будет придумывать, как вырваться из этого унылого ада, а для этого будут нужны силы и ясная голова…

Страница книги Имя на моём запястье в интернете