Оммит-зы... (~В омут...~)

Это произошло почти полтора века назад, в неделю с шестнадцатого по двадцать третье июня... Родное Солнце — ещё было тем жёлтым карликом. Глядя в ночное небо, человечество ещё видело свою Луну. Рукава Млечного пути ещё лились на угольном полотне, отсекая от далёких просторов. Миллионы звёзд ещё сияли там — в долгих сотнях тысяч световых лет... Но в ту неделю всё это исчезло, а всё, что теперь есть на руках нынешнего поколения — старинные снимки, схемы, характеристики, симуляции. Всё, что видно в телескоп, — звёзды, не исследовавшиеся прежде, глазевшие из чёрного вакуума, будто приглашая человечество в свои окраины. Прошлое ушло, а ближайшее будущее оказалось замкнуто в большом и по-прежнему неизведанном пространстве.

На этом краю обозримой вселенной действительно казалось, будто большая часть многовекового скитания сквозь пустоту уже прошла. Сверхскопления галактик позади змеились в причудливом сплетении, напоминая кровеносные сосуды. Даже отсюда сложно было не заметить огромное чёрное ничто — Великий войд, глобальный пробел, клякса в существовании. Это была старушка Ланиакея, от которой откусили большой кусок...

– Виктор.

Впрочем, как и от него... по-своему. Разница всё же существенна: потерянные конечности с нынешними технологиями можно восстановить, кости — срастить, нацепить на ободранную кожу несколько лоскутов эластичной синтетики сверху... Звёзды же уходят с концами... почти.

– Виктор, Вы меня слышите?

Он слышал одну древнюю историю — греческую — о юноше с крыльями, который пожелал воспарить к Солнцу и разбился. Кажется, его звали Икар... Да, это про него. Или было бы, если бы Икар падение всё-таки пережил. Кошмары об этом не переставали его мучить. Обычно, это тьма — всё, что он тогда видел, но хорошо прочувствовал. То, как кости выворачивало наружу, как нервные импульсы сотрясали каждую клеточку тела, укалывая крохотной иголкой. Эта боль продолжала прибывать, воцаряясь всё чаще и дольше... И в финале — каркас ломало, плоть перекручивало, как ничтожную тряпичную куклу... Боль накрывала всё, будто кроме неё ничего уже нет, и в этом её триумфе не сразу доходило, что лишился рук...

Эта боль по-прежнему невыносима, до реальности, до криков, судорожного дыхания, сердца, в страхе бьющего в грудину-имплант, до того, что не сразу узнаёшь вкус старого-доброго алкоголя... И всё же, он пришёл в себя, и понял — он здесь, в своей колымаге, по-прежнему парит в межзвёздном пространстве. Ему всё ещё поручают находить таких же рухнувших, как и он когда-то...

То самое чувство, когда близким другом тебе стали корабль, сенсорная карта и искусственный интеллект, то и дело пытающийся имитировать озабоченность:

– Виктор, уровень стресса повышен. Рекомендую принять успокоительные...

– Не надо, Злюка... – вздохнул он. Лекарства не помогали, вряд ли что-либо вообще могло избавить от этого...

Оставалось чуть-чуть прийти в себя, унять дрожь по всему телу и сесть за штурвал. Виктор не успевал завести двигатели, как тут же раздавался недолгий звонок от начальника.

– Работёнка есть, – говорил он, – плюс — большая доля в твой долг.

Виктор отвечал, сглотнув в горле ком:

– Принимаю.

Находил он корабль спустя часы после получения заказа. Относило, одни — недостаточно далеко, другие — чуть ли не в соседние звёздные системы. Специфика двигателей — не более, высчитать можно. А пока высчитывал — всё думал кое о чём; он надеялся — не на большую сумму, на нечто другое... но оно всё не наступало.

В тех кругах, где он обитал, Виктора прозвали «Гробовщиком»: за всё время его работы — ни одного выжившего в авариях...

Потом снова посещали кошмары, и он просыпался, дрожа и обливаясь холодным потом. Приходил в себя, и вскоре выслушивал очередное поручение, которое выполнял безукоризненно... И так чуть ли не каждый день. Будто всем кораблям человечества суждено рухнуть, чтобы их нашёл какой-то Гробовщик и доставил то, что осталось, а оставалось немногое. Так всегда будет... Рано или поздно он бы накопил достаточно денег, чтобы откупиться, и начать с чистого листа. А пока-что — работай, как бы тяжело не было...

– Виктор, я засёк радиотрансляцию.

В этот раз поиски продлились дольше. За два дня поисков это была уже сороковая попытка связаться с кем-нибудь извне. Было бы проще, если бы получалось отследить источник этих сигналов, но они были слишком слабыми, чтобы это представилось возможным.

– Очередные помехи? – спросил Виктор.

– Нет.

«...кто-нибудь?.. Моё имя Блейк. Я нахожусь на борту корабля ED-13... доставляющего на Осирис-40 вакцины от... Из-за поломки двигателя мы... крушение... В живых остался только я. Запрашиваю поддержку... Координаты...»

Помехи наступили прежде, чем мальчишка успел произнести своё местоположение.

– Твою мать, – Виктор приподнялся и включил карту. – Ты можешь его отследить?

– Да.

Мгновения спустя прямо перед его носом отобразилась красная точка. С одной стороны, его накрыла некая... радость? из-за того, что не придётся как обычно возиться с трупами. Хоть кто-то живой, хоть кого-то он спасёт... Губы сами по себе дёрнулись в улыбке, а глаза уставились чуть выше и левее метки... Мимика радости обратилась в нервный тик.

Виктор что-то сказал, но понял это, только когда Злюка выдал:

– Активирован протокол цензуры, – и издал протяжный писк.

«Я трачу последние минуты... электричество на корабле, чтобы докричаться... эта дрянь за окном всё ближе, скоро корабль окажется в точке невозврата... Это не... чтобы можно было благополучно... вынырнуть где-нибудь в другом месте. Внутри... сингу...ть, которая разорвёт меня на куски. Страшно представить, что мы используем нечто подобное в уменьшенном варианте, чтобы наши корабли функционировали...

...ышал бред про то, что половина смертей передаётся по наследству... родители работали на станции «Горизонт-3», той самой... Я и впрямь уйду, как они?..»

Он гнал корабль на всю мощность, какую только можно было позволить. Пока разгонялся, Злюка подготавливал механизмы пространственного прыжка. Внутри двигателей начинал нарастать неприятный гул, от которого те оставшиеся целые косточки в его теле — грудные позвонки, от тела до самых отростков — начинает зудить неприятным щекотливым присутствием; таким же, как при мысли о том, что ему доведётся сделать в следующие несколько минут. Будь он кошкой — точно бы ощетинился, выгнулся дугой и сбежал бы прочь. Но ему нельзя было этого сделать.

В кой-то веки дело было не в деньгах и не в том, чтобы очистить своё имя от этого дурного прозвища — «Гробовщик». Это было уже дело принципа. Простого принципа...

Не дать... чтобы кто-то... как он...

Одна-единственная мысль, но её никак не получалось связать в цельное предложение; так и не пришлось: Злюка безучастно выдал, что двигатель готов, а Виктор со всех сил дёрнул рубильник вперёд... Тряска. Во время перемещения не видишь ничего, кроме пляшущих звёзд в надвинувшемся искажении. Они становятся светом, будто все фонари во Вселенной выставили вокруг тебя одного. Но это прекращается быстро, спустя меньше минуты, ибо вскоре перед глазами оказывается оно...

Смерть светила и его перерождение в нечто иное — из «альфы» в «я», из пышущего гласа в сжимающее мёртвой хваткой молчание, настолько мощное и зловещее, что даже сам свет не может из него вырваться. В одних случаях оно тебя изничтожит, в других — закинет так далеко, докуда ты бы добирался на корабле годами. Бездонный рот за вуалью из плазмы и света. То, из-за чего руки, там, где заканчивались ещё родные клетки, свело судорогой... Чёрная дыра. И она намеревалась заглотить очередной корабль. На радаре отразились ничтожные десятки метров до горизонта событий.

Холодом прошибло всё существо, судорога так и не дала двинуться с места, только остановила корабль в припадке. От одной стенки черепа до другой всё заполонили бесы, скребущиеся по костям. До звёзд в глазах. До глухоты, будто под водой. Всё больше и больше мелких когтей, и эмоция, растущая как опухоль, — страх. Мозгам можно приказать отринуть её, но тело по-прежнему помнило... помнило...

И Виктор вскипел. В руках появилась сила, какой он не обладал уже очень давно. Что есть дури он развернул корабль двигателем вперёд и дал задний ход; Злюка что-то запротестовал, но Виктор уже не слышал, натягивая кислородные баллоны, маску и реактивный ранец. Створку ангара он почти выломал, что есть мощности заработали турбины.

Космос, абсолютная глухота, кроме собственных сердцебиения и дыхания. А чёрная дыра явно издавала какие-то колебания — ощутимые, но не слышимые, отзывавшиеся мурашками по спине. Корабль был всё ближе — мизерное расстояние отделяло его от Виктора, а от дыры — и того меньше. Блеснуло лобовое стекло; мужчина на мгновение уменьшил скорость, сгруппировался, выставив ноги вперёд, и, что есть сил, влетел внутрь, на капитанский мостик. Осколки заплясали перед глазами, укрывая чудовищный вид: множество тел, скрюченных, искорёженных, в пузырях собственной крови, парили над полом. Безликая, сморщившаяся в комки, обёрнутая в белую ткань с синими полосами плоть — всё, что осталось от экипажа.

Корабль был похож на его собственный, потому Виктор оттолкнулся прочь и вылетел из мостика. По коридору сразу налево — запертая дверь...

Тряска. Немногие оставшиеся включёнными панели замигали. Виктор ударил, пытаясь выломать. Про себя стал отсчитывать шесть встрясок — а там уже был горизонт событий.

Два. Удар...

Три. Ещё удар.

Четыре. Ругань. Снова удар — дверь поддалась. Он влетел внутрь...

Пять. Чья-то рука, сжимающая рацию. Черноволосый. Молоденькое личико с закатившимися глазищами за кислородной маской. Процент кислорода почти на нуле, к другой руке наручниками пристёгнут чемодан...

Шесть...

Сигнал «Открыть» — отклонён.

Сигнал «Открыть», вложение «Злюка, впусти, черт тебя дери!» — отклонён.

...

Сигнал «Открыть» — принят.

Два объекта.

Оценка статуса: капитан, неизвестное лицо.

Оценка состояния...

Выполняю экстренную реанимацию.

С того момента прошло чуть меньше года. Каким-таким чудом занесло в те же места, к той же самой чёрной дыре — неясно.

– Навевает воспоминания... – Блейк уже второй час таращился на картину за стеклом. Вдруг он неожиданно выдал: – Эта дрянь с одной стороны меня чуть не угробила... а с другой-то — помогла...

– Это с какого перепугу? – фыркнул Виктор.

– Помните корабль? Когда подорвало реактор, из строя вышли все внешние модули, систему радиоантенны я паял сам... Но одна-единственная солнечная батарея почему-то была выведена, может, отпала... Электричество кончалось, один процент оставался, но слишком уж долго он держался. Вот я и думаю, может, та батарея всё ещё работала, но единственным светилом поблизости была только чёрная дыра...

– То есть, ты мне сейчас намекаешь, – прервали парня, – что пробазарил так долго на её излучении?

– Другого варианта я не вижу... – пожал Блейк плечами.

– Оно у них слабое, в конце концов это мёртвые звёзды...

– И всё же... чисто гипотетически, это было бы возможно?

Виктора этот вопрос действительно озадачил. Он так и уставился на свои руки на панели управления. Осколки прошлого слегка покалывали кончики пальцев...

Он молчал. Долго...

– По опыту горизонтовских станций я бы сказал, скорее, «нет», чем «да»... – медленно произнёс он в итоге. Блейк было разочарованно вздохнул, а Виктор закончил: – Но в твоём случае ответ, скорее, «да», чем «нет».

– Почему?

Виктор откинулся на кресло:

– Ну, лишний раз во что-нибудь ещё поверить не помешает.

Миряцци (~Скорпион~)

Днём бушевала гроза, к вечеру — утихла. По-прежнему моросило, мелкие капельки дождя, похожие на алмазную крошку, оседали на изумрудной поросли травы и обсидиановой глади озера. Выступил паводок, и опушка стала отдалённо напоминать болото, а тропинка в лес — весело журчащий ручей. Деревья, сверкая хвоей, возвышались безмолвными стражами, словно скрывая это место от окружающих. Словно ничто здесь не желало, чтобы им открылась некая важная тайна... Или же — чтобы я сбежала отсюда, так её и не раскрыв.

Странное ощущение — будто у елей вдали выросли глаза. Просто выйти на крыльцо собственного дома тут же становилось неловко, как если бы они и впрямь могли поднять меня на смех за что-то. Тишина закладывала уши, а темнота из-за угольной кляксы над головой всерьёз давила на спину. Это наваждение исчезало быстро, стоило только зажечь свечу, хлопнуть дверью и оказаться на предпоследней ступеньке. Нижняя почти утонула в холодной воде, переливаясь... только в этом блеске не сразу удалось разглядеть на ней насечки: продольные царапины глубиной едва ли не в пару сантиметров, точки, размером с детский кулак, — и такие же следы на земле. Не обделили и перила — они были разбиты в щепки. Я поморщилась, разглядев, что с них ещё и что-то стекало — вязкое, как мёд, прозрачное и пузыристое, как слюна...

Постаралась ли это гроза? Или?..

Всплеск — и от озера к самой лестнице прошла крупная рябь. Как весть. Как приглашение...

Не думая ни секунды, я ступила в воду.

Когда это началось? С чего?..

У старого охотника, прежде жившего в этом доме три года назад, не было близких, мои родители были единственными, с кем он дружил. После его кончины этот дом и всё его имущество перешли им. Хотели продать, но так и не нашли покупателей... Видимо, оно было к лучшему. Не знавшие охотника по-настоящему считали его отталкивающим и мрачным старикашкой, и то же самое говорили про его дом. Перешедший отныне в моё владение, мне он казался настоящей крепостью, уютнейшим и теплейшим местом на свете. Даже беспокоившая последнее время бессонница вдруг отступила.

Во время переезда, у входа встретился неизвестный мне прежде человек. Мой ровесник, высокий, загорелый. Чёрные волосы, янтарные глаза... О чём-то поговорил с отцом и поспешно ушёл.

Две недели мы не пересекались, а после он оказался вечером на летнем празднестве. Тот самый случай, когда ночью было так же светло, как днём. Город становился ещё ярче, задорней, с этими круглыми домиками с черепичными крышами, очень похожими на грибы. Возле каждой двери — самодельные фонарики с каким-нибудь орнаментом или гирлянды. Мостовая, вымощенная круглой галькой так, что через каждые тридцать кружочков попадался квадрат или восьмиугольник, сияла и пестрила цветочными лепестками. Украсили даже здоровенный фонтан, то и дело норовивший облить водой кого-то из прохожих; казалось, что из него лилась радуга. На площади собралась огромная толпа, но тут же расступилась, когда заиграла музыка и замелькали танцующие парочки.

Незнакомец же, на удивление, держался в сторонке, прижавшись спиной к стене... Кого-то он мне уже тогда напоминал, но я не могла вспомнить, кого же.

– Это Фрегу́, – пояснила мама, проследив мой взгляд, – замечательный парень. Приехал сюда недавно.

– Небось воздыхательницы уже обступили? – фыркнула я.

– Нет, отбивается пока... – Она вдруг обрадовалась: – Он сюда идёт!..

Не прошло и пяти секунд, как меня украли на танец. Мама испарилась, а ей на смену пришла толпа зло косившихся на меня девушек. То ещё удовольствие... впрочем, рядом с новым знакомцем быстро стало всё равно. Пара типичных фраз: привет, привет, как дела, очень приятно — пока мы пробирались к площадке для танца.

– Чудный браслет, – оценил Фрегу, взяв меня за руку. – Сама сплела?

– Нет, – я нахмурилась, глядя на украшение. Плетёный из нескольких нитей красный жгут с тремя продолговатыми синими бусинами, завязанный в узел так, что оставались длинные концы. Они в свою очередь тоже сплетались в жгутик с петлёй на конце. В неё продевался безымянный палец. – Я его в лесу нашла...

– Он тебе очень идёт.

Медленный танец — единственный, заставивший меня полюбить танцы в принципе. Единственный, тут же разнёсший по округе последние свежие сплетни. Через десять минут начинали даже поговаривать о свадьбе...

В дальнейшем мы встречались достаточно часто. Подолгу разговаривали о чём-нибудь, иногда он гостил дома у родителей, иногда мы менялись книгами и пластинками с музыкой. Мне это нравилось, нравилась его улыбка, нравилось, что с ним так легко... а маме нравилось, что мы проводили вместе время...

Странно, что я не поняла раньше.

Это была не первая наша встреча... Первая была, когда я нашла браслет...

Мне было семь. Другой край озера, где была густая роща и огромная ива у самого берега. Среди её листвы я не сразу заметила, что на широкой ветви висел и дёргался кто-то. Он кряхтел, зло рычал, осыпая проклятьями. Мальчик, моего возраста... он запутался в сетке и не мог выбраться...

– Чего уставилась?! – прошипел он, испепелив меня гневным взглядом... Впрочем не настолько — в зрачках больше билось отчаяние. Изо всех сил он скрёб толстый канат... Но больше поражала вовсе не эта ситуация... а то каким был этот мальчик. Папа как-то рассказывал про мифических людей, у которых вместо ног была лошадь, — кентавры... но я не знала, как можно было назвать кентавра, у которого вместо лошади снизу был...

Скорпион?.. Самый настоящий скорпион?.. Худая загорелая спина ближе к пояснице чернела, перетекая в гладкое угольное тело с четырьмя парами тонких острых лапок, то и дело пытавшихся дотянуться до земли. Клешни заключило в тугие узлы. Длинный гибкий хвост вился из стороны в сторону, будто хлыст. Жало на его конце вонзалось в толстую верёвку, пытаясь перерезать, но лишь пропитывая её чем-то — желтоватым ядом.

Раздались шаги, крики, собачий лай. Мальчик подтянулся повыше, так, чтобы его было не видно в листве. Ко мне подбежали папа, охотник и ещё несколько человек. Все были с ружьями...

– Видела его? – папа схватил меня за плечи.

– Д-да... – пролепетала я.

– Куда побежал?

Рука сама указала куда-то... прочь. Все кинулись в чащу, отец сказал мне бежать домой.

Но я не могла, так и застыв то ли в изумлении, то ли в страхе. Перед глазами висело его лицо... эти янтарные глазища. Я всё-таки набралась смелости и подошла ближе.

– Ты в по?.. – я осеклась. Его там уже не было; сетка висела разорванная в клочья, измазанная в крови и липком яде. А под нею, на земле лежала толстая красная нить с тремя бусинами...

На берегу валялась мокрая до нитки одежда, а на причале оказались такие же следы, но гораздо глубже, кое-где — пробив дерево насквозь. Всё же эта конструкция подо мной удержалась, а вот я на ней — нет. Запнувшись на торчащем гвозде, я рухнула на колени; треск отрывающейся подошвы показался каким-то слишком громким. Подсвечник вылетел из рук и с громким бульканьем исчез в воде.

Я замерла в полумраке. Тёмная гладь тут же пришла в движение со всех сторон, и меня окатило волной по локти. Впереди, там, где заканчивался причал и начиналось озеро, в воде начал проясняться иной цвет, чуждый этому смоляному переливчатому мареву. Цвет загорелой кожи плясал под поверхностью, уменьшившись, уйдя на глубину, и затем поднимаясь выше и ближе. Во все глаза я смотрела, как моё едва видимое, бледное отражение заполняет чужое лицо — лицо обладателя прекрасных янтарных глаз. Он выплыл, медленно, едва не приблизившись вплотную, и опёрся руками о жалобно заскрипевшее дерево.

– Держи, – сказал Фрегу. Перед носом повис утопленный минуту назад подсвечник... болтаясь на кончике распахнутой клешни. Я молча приняла потерянное, а Фрегу двинулся в сторону, игриво поинтересовавшись: – Как тебе зрелище?

Он перевернулся набок, так, чтобы его скорпионье тело, гладкое, чёрное, будто отлитое из чистейшего обсидиана, тоже стало видно. Со времени нашей первой и последней встречи я и не задумывалась, насколько огромным оно могло вырасти. Фрегу оказался в два раза длиннее причала и в три раза шире. Клешня была настолько огромной, что запросто могла напополам переломать меня, а четыре пары длинных лап казались копьями, способными проткнуть насквозь лося.

Я сглотнула, разглядев, что правая лапка в последней паре была сломана, и выдала:

– Думала, русалки немного иначе выглядят...

– Люблю воду, – блаженно улыбнулся Фрегу, подложив руки под голову. – Впрочем неудобства она доставить может... – криво усмехнувшись, добавил он.

– Почему?

– Я могу превращаться сам, – начал парень, погрузившись в воду по подбородок, – но стоит мне сильно промокнуть — нырнуть или попасть под дождь — и преображение происходит само. Я работаю над этим, но чаще всего не всегда ведаю, что творят мои "ноги"... – Его рука нырнула под причалом, в одной из пробитых дыр показались пальцы; Фрегу виновато вздохнул: – Прости за это всё.

– Ничего, – вырвалось у меня. Как ни в чём не бывало. Меня и саму от этого передёрнуло. – Починить можно, наверное...

Выражение лица парня вдруг изменилось. Он сощурился, глядя с неверием, граничившим... со злобой. Знакомое выражение лица — он казался родителем, готовым за что-то отругать своего ребёнка... И вполне было, за что. Стоило мне это осознать, как в мыслях тут же что-то начало путаться, роиться, как пчёлы.

– Не понимаю я тебя... – произнёс он с укором. – Перед тобой плавает какая-то штука в пять раз больше, чем ты, — и ноль внимания. Любой на твоём месте либо бы с ума со страху сошёл, либо в меня дробь выпустил, либо...

– Ну, вообще-то, по мне не видно, но я паникую... – прервала я.

Брови и веки на мгновение дёрнулись в изумлении, потом — опустились, скрыв сияющий янтарь его глаз. Губы сложились в лёгкую полуулыбку, наморщился нос. Фрегу виновато отвернулся, отодвинулся, собираясь уплыть прочь.

– Я не знаю, как правильно на тебя реагировать, – поспешно добавила я, и Фрегу замер, прислушиваясь. – С одной стороны — да... ну, что ты сказал... а с другой — ты мой друг, и мы хорошо общались... – Последние слова давались с трудом, готовые так и утонуть в горле и не быть произнесёнными никогда: – И ещё — ты мне нравишься.

Фрегу обернулся, внимательно посмотрел на меня.

– Плюс, я к... членистоногим... – Я побоялась, что его обидит это определение, однако он не отреагировал, – отношусь спокойно, в основном: у отца было много книг про них и несколько рамок с засушенными пауками и скорпионами — вот, наверное, привыкла уже ко всяким ужасам... – Парень усмехнулся, а я, осмелев, заключила: – Так что я склоняюсь к мысли, что всю порцию страха исчерпала ещё в тот, первый раз.

Фрегу вдруг исчез под водой. Я подумала было, что мои слова его не убедили, но потом он выплыл, оказавшись сбоку:

– Значит, ты никому про меня не расскажешь?

Хвост, увенчанный острым жалом, размером с мою голову, возник с противоположной стороны, то ли угрожая, то ли просто указывая на меня.

– Ну, хочешь — расскажу? Мне не трудно, – фыркнула я, улыбнувшись.

– Я ничего не забыл, – прозвучало грозно, но затем тон смягчился, – но с твоим отцом хорошо общаюсь. Не хотелось бы всё портить... – он осёкся, увидев, что моя рука потянулась к жалу. Фрегу одёрнул меня:

– Не трогай — острое.

– А, ладно, – подчинилась я. И как бы невзначай спросила: – И, в таком случае, ты мне уже дважды должен, да?

– Допустим. Чего ты хочешь? – Фрегу склонил голову набок.

– Починишь всё, что раздербанил, — это раз. И я уже неделю не могу затащить тебя на чай, так что придёшь — это два, – выдала я свои требования.

– Договорились.

– Тогда... спокойной ночи.

Когда я отошла чуть поодаль, выжимая намокшую сорочку, до меня донёсся очередной смешок. Обернувшись, встретила его сияющий взгляд.

– Спасибо. За всё.

– Не стоит... – Я потупилась, взгляд упал на браслет: – Ты хочешь вернуть его себе? Он ведь когда-то был твоим, вдруг это какая-то важная вещь?..

– Браслет? Не-е, – покачал головой Фрегу, – он теперь твой. – Парень немного помолчал, потом покосился в сторону, будто вспомнив что-то: – Знаешь, с такими браслетами есть одно поверье. Если ты его потеряешь, значит, его найдёт тот, с кем тебя связала судьба... Так что, – вдруг он воскликнул, так, что на всю округу разнеслось эхо, – благодарю судьбу за то, что привела меня к тебе!..

– Плыви домой уже, а?! – крикнула я ответ, смеясь. – Омар!..

Потерянная (часть?..)(или искра?..)

Краски под веками казались благодатью: немного чёрного и перемежающийся, текучий, переменчивый, непредсказуемый свет. Белизна, струящаяся пеной, золотые искры, перекрёсты алмазов, алые, лазурные, зелёные узоры, порой совсем вытеснявшие собой черноту, напоминавшие дорогие шелка. Никогда не угадаешь, во что он вылился бы в следующую секунду — в букет цветов, в чужой силуэт, близкий или удаляющийся, в стаю птиц... А, может, — в просвет между тёмных створок, распахивавшихся с трудом, едва ли не со скрипом старых дверей.

Сквозь эту несчастную щель было видно то немногое, что окружало на самом деле, — больная, холодная реальность. Жидкий обсидиан,  струившийся вокруг, то вздымаясь вверх, то спадая вниз. Мелкие волны переливались серым от одной стороны горизонта до другой, куда ни глянь. Изредка виднелись скалы — глыбы на тонкой ножке, готовые рухнуть в любую секунду, чёрные, отбрасывавшие глубокую густую тень. Вселенским грузом на спину начинало давить небо — ни дневное лазурное, ни ночное алмазное, ни даже сумрачно-агатовое — дымчато-кварцевое с мутной жилой солнца...

Родное место, схлопнувшееся до размеров маленькой шлюпки без вёсел с давно облупившимся, пузырившимся лаком и убитыми в щепки бортиками. Одно из сидений занимала вещь, ставшая близким другом, — резной фонарь из дерева и тоненького стекла, увенчанный толстым кольцом. Тёплое мерцание, необычно яркое, до рези в глазах, заставляло отвести взгляд в сторону, невольно глянуть на очередной всплеск...

И, наклонившись чуть ближе, оказаться лицом к лицу. С трудом, но в волнах напротив удавалось различить девичье, бледное худое лицо, чёрные глаза, почти не блестевшие, нетугой пучок рыжеватых волос, с то и дело выбивавшимися прядями... Единственная живая душа в округе.

И та — была ею самой...

Раскатистый рокот, эхом ударивший по ушам. Сердце совершило в груди тугой кульбит, голова рефлекторно повернулась на бок, уставившись на полосу горизонта. Буря дышала вслед, укалывая холодным ветром по самые кости. Нависала плотным чёрным капюшоном вдалеке, безликая, изредка мигавшая глазами-молниями. В основном — молчала, изредка подавая голос. Иногда казалось,

что к нему примешивался далёкий шелест крупных капель дождя... и что-то ещё. Кто-то ещё, от чьего рыка сводило внутренности в мучительном спазме. Истинная причина, почему выглядывать за спину становилось жутко... Одно утешало в этой ситуации: эта буря была слишком далеко; она мчалась следом уже очень давно, но всё никак не могла догнать.

Усталый вздох на повороте прочь. Усталая мысль, укутываясь в чёрную накидку, — ей ещё ничего не угрожало...

С ней всё пока-что было в порядке...

Море окружало её... Девушка забыла, с каких пор. Далёкий рокот за спиной, качка на волнах, жёсткое дерево — всё это давно стало

ей колыбелью. Крепкий цветной сон норовил оттянуть это бесконечное небытие на чуть дольше...

○○○

Но когда она проснулась вновь, то сразу осознала, что что-то не так.

Тишина застыла вокруг. Тяжёлая, глубокая, почти ощутимая. Глухота, словно под водой.

Напряжение, ползущее от макушки и вниз по позвоночнику, словно под чужим взглядом...

Распахнув веки, девушка тут же подскочила в лодке. Крупные блестящие капли стучали по дереву, накидка и волосы промокли насквозь. Небо заволокли густые тучи, накрыв плотным капюшоном. Вспышка извитой молнии — и оглушительный рокот: болезненный, до крика, до звона в зажатых руками ушах.

А волны — застыли, заледенели в простые, незатейливые формы с тоненьким кружевом изморози на краях. Множество абстрактных гладких фигур... и, по виду, к тому же — твёрдых...

Простая мысль. Простой инстинкт.

Бежать!

Босые ступни целовали иглы холода. Девушка мчалась, куда глаза глядят, так быстро, как могла — до протяжного свиста в ушах, до сбивающегося дыхания. В груди всё болело: холодный воздух застревал в лёгких комками, сердце билось о грудину, желая убежать дальше, будто могло это сделать намного быстрее. Ногти впились в ладони, оставляя алые следы. Ноги и плечи болели — от ударов, от постоянных

спотыканий, от постоянных тупиков, перед которыми не всегда удавалось затормозить.

Буря кричала над головой. А волны, казалось, оживали с каждой вспышкой, норовя запереть девушку в ловушку. Но она продолжала бежать, лихорадочно ища выход.

Как в бреду.

Как вне себя.

Вне... она не сразу заметила этого...

Очередной тупик... В ужасе девушка вгляделась в водяную стену перед собой, коснулась, поднесла фонарь — но толка никакого...

Её в воде не было.

Не только на этой стене — вообще нигде... Отражение исчезло.

Была только чернота, влажный блеск, очередной ослепительный свет, заливший на мгновение всё. Рокот позади, который, скорее, можно было ощутить, нежели просто расслышать. Застывшие волны рвало на кусочки, словно мешавшие на пути замки из деревянных кубиков. Девушка обернулась, медленно, на негнущихся ногах, с дрожащей рукой. Фонарь качнулся на кольце, тёплый свет, казалось, впервые за долгое время мелькнул... Внутри всё сжалось, когда вверх начала змеиться полоса всепоглощающей тьмы. Чудовище с воротом из плавников вокруг головы... и алое сияющее око...

И рёв...

И распахнувшиеся челюсти...

И Зверь, мчавшийся цветком смерти прямо на неё...

○○○

Из-за пробравшего насквозь холода она не сразу ощутила на себе странное давление. Её должно было разорвать, перемолоть, но вместо этого — сжало в тисках. Подумала было, что у Зверя от старости попросту затупились зубы, сначала вышло слабо улыбнуться...

А потом с титаническим трудом осознать, что оказалась она вовсе не в челюстях, а в чьих-то руках. Сквозь пелену в глазах вырисовывалось небо — другое, непривычное, заставившее нахмуриться. Да, одну его половину покрывали тучи, знакомые, плывшие плотной чёрной завесой, а затем превращавшиеся в редкую пену... Вторая же половина была чистой, насыщенной, ярко-лазурной. Очередная волна окатила ноги, и на смену воде пришёл песок. Почему-то не золотистый, а зольно-чёрный. Под чужой вскрик негодования девушка вывернулась, плюхнулась на колени, дыша тяжело, дрожа от холода, сжимая до побелевших костяшек кольцо фонаря. Лихорадочно углядела за спиной маленький дом, похожий на спичечный коробок, крутые скалы, возвышавшиеся над ним гигантскими стальными щитами... и густую живую зелень прямо на них.

Буря чернела, несколько раз мигнула белыми ветвями, так и не издав ни звука.

– Он тебя чуть не проглотил... – обратил на себя внимание спаситель, устало вздохнув и выпрямившись. Высокий, светлый, вымокший до нитки. Кривая ухмылка воцарилась на его лице, когда он принялся выжимать рубаху: – Или не совсем тебя... Эй, тише, тише!

Девушка вдруг подорвалась вперёд, когда очередной прилив кинулся ей навстречу... и вздохнула от облегчения.

– Отражение при тебе, не бойся, – усмехнулся мужчина, подал ей руку, чтобы помочь подняться.

Но вместо этого:

– Оставьте меня... – сорвалось само собой с тонких губ. Сиплое, она давно не разговаривала...

– Зачем?..

– Оставьте... пожалуйста...

– Замерзнешь, и тварь ещё... – косой взгляд льдистых глаз на горизонт... и про себя что-то решив, мужчина изогнул бровь, а затем повернулся к домику: – Пойду, полотенце принесу...

●●●

Девушка больше не сводила глаз со стены дождя перед носом. Ночь наступила быстро, не удалось углядеть момент, когда именно... Она упорно верила, что в этой жизни больше не было ничего светлого. Она не сразу увидела лик полнолуния, выплывший из-за пелены туч. Такой яркой луны не было никогда, всё вокруг заливалось холодноватым, но приятным сиянием. Песок под ногами мерцал, блестел звёздной пылью, каждая песчинка — по-своему...

А фонарь в руках угасал с каждой секундой. Раньше смотреть на него было невозможно, а теперь — девушка видела, как тлеет последний воск внутри... Она пережила с ним многое. Но всё заканчивалось... Мерцание мигало, отбивая последние куплеты этой долгой мелодии... Крупные хрусталики слёз обожгли щёки, упали на холодеющее стекло... Ком рыданий так и застрял в горле, когда скалы больно подпёрли спину, а впереди раздалось шевеление.

Перед ней застыл Зверь.

Девушка не сразу осознала, насколько огромным он был. Всё, что она видела, — блеск огромной чешуи, обрамлявший алый глаз с извитой трещиной зрачка. Абсолютная живая тьма. Необъятная. Зловещая. И бледное отражение себя в ней... однако... почему-то, её осенила мысль...

Вопрос в глазах. Взгляд на фонарь. Снова на Зверя.

Секунды...Секунды...

Одно, второе, третье веки на пару мгновений заслонили алый глаз, а затем распахнулись вновь: «Да» — без слов.

Слёзы наполнили глаза вновь, падая градом. Бесшумные рыдания. Шевеление — и вместо глаза оказались зубы-скалы, огромные, острые, покрытые продольными бороздами. Один из зубов — клык, размером с её руку, выбивался из общего ряда, обнажая тонкую, чёрную, бездонную щель... как приговор... как последний выход...

«Отпусти»

Руки дрожали, слёзы заслонили обзор, а из горла сорвался слабый всхлип, когда полупотухший огонёк утонул в звериной пасти... ноги уже не держали, и девушка повалилась на колени, утопая в песке... Рычание оглушило. Чешуя перед глазами пришла в движение, превратившись в бесцветное марево, одним слитым взмахом исчезла в пене и блестящих волнах. Девушку окатило водой с головы до ног, распуская рыжие локоны, спустив накидку, обнажая белое платье... смыв слёзы, оставив только пустоту...

Шорох шагов позади.

– Он тебе был и не нужен... – Её спаситель приземлился рядом: – Сама вон — светишься, – и кивнул на неё.

Девушка не сразу поняла его, измученно потупилась...

Он был прав. Песок вокруг окрасился из разноцветно-искристого в бледно-янтарный. Девушка оглядела свои руки... кожа слабо сияла, местами оставляя алую нечеткую тень от костей... будто она была свечой.

– Звать-то тебя как, чудо? – мужчина улыбнулся, склонив голову набок. С удивлением девушка обнаружила, что он тоже сиял...

Страница книги Ермьениланну в интернете

Table of Contents

Оммит-зы... (~В омут...~)

Миряцци (~Скорпион~)

Потерянная (часть?..)(или искра?..)

О книге