# Свет и тьма с подножья Хнокки

Акане

Страница книги <https://selflib.me/svet_i_tma_s_podnojia_hnokki>

часть 1

К вечеру похолодало и поднялся сильный ветер.

Он спустился с синих гор, раскинувшихся цепью далеко на севере, чьи заснеженные вершины были так высоки, что казалось, на них опиралось небо. Он промчался по вересковым степям и нырнул в долину, где болотистые земли и густые леса, уже почти сбросившие свою листву, тщетно пытались его задержать. Достигнув реки, что разлилась среди камней, мхов и скал, ветер разметал и разбрызгал ее хрустальные воды.

Он чуть не сбил Янне с ног, когда тот бежал за растопкой для камина, а на обратном пути вздымал вихри черной пыли, бросал ее в лицо, словно издеваясь, и затем мчался дальше по замерзшим холмам и лугам. Он опрокинул пустые бочки, стоявшие рядом с колодцем, и когда Янне возвращался, со связкой веток и сучьев в руках, он видел, как жрица злобно пинала их ногами. Окна в храме хлопали ставнями, так что пришлось их закрыть, и некоторое время ушло на то, чтобы плотно заткнуть все щели сухой травой для защиты от сквозняка. Это помогло, но не полностью: ветер уныло стонал в подгнивших стропилах, пронизывающим холодом оседал на сыром полу.

Солнце стояло низко: его белый и тусклый, как жемчужина, шар то и дело прятался за тяжелыми тучами. Уже к полудню стало совсем темно, поэтому в святилище, среди веток омелы и вырезанных из дерева идолов, зажгли свечи. В очаге развели огонь, и все воспитанники храма сгрудились вокруг него, зябко кутаясь в одеяла и плащи. Ветер растрепал их волосы, раскрасил лица в оттенки синевы и бледности, пригнал к источнику тепла — и угрожающе завывал снаружи, остерегая от попыток выйти; ветер же привел к их порогу позднего и неожиданного гостя.

Это был невысокий седой человек в епанче, подбитой мехом, из сумки у него торчало нечто, похожее на флейту. Он откинул капюшон, и стало ясно, что несмотря на седые волосы, он вовсе не так стар, как показалось сперва. Гость посмотрел на детей, и хотя взгляд его ничего не выражал и никому не предназначался, Янне ощутил смутный трепет.

— Кто это? — шепотом спросил он, когда человек прошел за жрицей вглубь дома и они скрылись в соседней комнате.

Никто не знал.

— Это пастух, — сказал Половинчатый из темного угла, где сидел весь день, сгорбившись и завернувшись в рваное одеяло.

Янне обернулся к нему и вздернул нос:

— С чего ты взял? Что бы ему здесь делать?

— Он уже приходил сюда как-то раз. Я его узнал.

Половинчатый был самым старшим из детей, и хотя никто в приюте точно не знал свой возраст, по телосложению и росту казалось, что он опережал их по крайней мере на два или три года. Из этого следовало, что в храме он жил дольше остальных сирот, и, возможно, поэтому обладал над ними странным авторитетом. Странным — потому что он становился тем сильнее, чем реже Половинчатый им пользовался. О лунном календаре и о богах он знал больше других, и жрица Зварга иногда доверяла Половинчатому ответственные роли в ритуалах, которые исполнялись в святилище. Наконец, среди всех детей он единственный умел читать, хоть и пока что с видимым трудом. По какой-то необъяснимой причине все это страшно раздражало Янне — именно он придумал Половинчатому такое обидное прозвище, не имевшее ничего общего с его настоящим именем. Длинное слово звонко переливалось на злом языке Янне:

Поло-винка-поло-винчатый —


Справа есть, а слева нет.


Будь с такими поотзывчивей,


Кинь монет!

Половинчатый родился калекой. Выглядел он как обычный человек, но почти вся левая сторона его тела была парализована: он не мог двигать левой рукой и ногой, был слеп на левый глаз и глух на левое ухо. Передвигался он на костылях, медленно и неуклюже, хотя при желании мог недолгое время стоять на правой ноге без дополнительной опоры или удерживать несколько вещей в правой руке. Зварга однажды сказала, что «когда в Начале времен божественный свет лился с небес на все земные существа, чтобы даровать им жизнь, несчастный мальчик, должно быть, лежал наполовину в тени от чего-то». Сам Половинчатый ничего не говорил об этой ужасной несправедливости, но его иногда перекошенное лицо и белое пятно на зрачке левого глаза смотрелись жутко. Неудивительно, думал Янне, что родители бросили его в младенчестве.

В смежной комнате, куда ушли жрица с гостем, было меньше свеч, но сквозь проем приоткрытой двери Янне видел, как они вполголоса что-то обсуждали. Зварга выглядела угрюмой и подавленной — впрочем, оценил Янне, не больше, чем обычно, когда за каким-нибудь скучным занятием вроде молитв или чтения стихов ее морщинистое лицо становилось похоже на гнилую картофелину. Седой пастух доедал миску чечевицы и с любопытством осматривал стены храма. Янне подкрался к двери поближе и заглянул в щель, чтобы расширить себе обзор.

— Прекрати, тебе снова влетит от матушки, — прошептала Хэри из-за спины. Зваргу — заменявшую детям нелюбящую мать и щедрого на побои отца, которых ни у кого никогда не было — некоторые в приюте называли так. Матушка.

— Плевать я хотел на старую каргу, — отозвался Янне.

Хэри вздохнула.

— Тогда подвинься.

Ее кудрявая голова протиснулась под локоть Янне, и Хэри тоже посмотрела в проем. Дверь скрипнула, но никто из взрослых, казалось, не услышал этого. Было в их лицах что-то настораживающее: выражение печальной оцепенелости, от вида которой детям почему-то становилось тревожно.

— Что они делают? — спросил чей-то голос сзади.

— Сидят.

— И все?

— Не знаю, ни черта не видно.

— Дай тоже посмотреть.

— Тсс, тихо!

— Сам тихо! — обладатель голоса подошел сбоку и попытался протолкнуться к месту наблюдения.

Он давил все сильнее, пока Янне не пришлось шире упереться ногами, чтобы не позволить себя оттеснить. Внезапно один из сидящих у камина громко крикнул: «Матушка, они подглядывают!»

Завязалась драка. Янне повалил на пол того, кто кричал, и бил его по лицу, сзади его пытались оттащить от жертвы двое мальчишек. Хэри трясла за плечо Половинчатого, чтобы тот вмешался, но мирным путем было уже ничего не решить. Тогда она вцепилась в волосы одному из детей, который, казалось, скоро выцарапает Янне глаза.

Такие драки были не редкостью для сирот, живших на попечении храма. Зачинщиком не всегда был Янне, но именно он принимал в них самое активное участие, и именно его в конце настигало самое тяжелое наказание. Ссоры начинались от любого пустяка: кто-то крал у другого еду, одежду, трогал или брал без разрешения общие вещи, отлынивал от работы или прятал от других что-то важное. Когда кому-то казалось, что в соседней тарелке больше похлебки, чем в его собственной, начиналась драка — и то, что в итоге обе тарелки опрокидывались на пол, а враждующие оставались без ужина, никого не останавливало. Хэри чаще всего вставала на сторону Янне, а Половинчатый не принимал в драке участие, но мог попробовать примирить дерущихся после ее бесславного конца.

Завершалось все обычно тем, что жрица — маленькая пожилая женщина с удивительно тяжелыми кулаками — грязно ругаясь, обрушивала свой гнев на тех, кто попадется под руку. Иногда участников драки она лишала еды на ближайшие два дня: очень бережливо, говорила она, посмеиваясь. Этот простой способ всегда действовал безотказно: несправедливость со стороны взрослого заставляла детей забыть обиды друг на друга и объединиться в ненависти к общему угнетателю.

В тот день, однако — хотя дерущиеся об этом еще не знали — наказания можно было не бояться. Зварга медленно вышла из комнаты и остановилась у двери, наблюдая драку устало и безразлично. Уже одна лишь ее тень, упавшая на поле боя, заставила детей в страхе замереть — и в этот момент из-за ее плеча появился пастух.

Он широко улыбнулся и сказал:

— Кто хочет послушать сказки?


Десять пар глаз выжидающе обратились к сказителю, но тот не торопился. Он сел на табурет возле очага и начал раскуривать трубку.

— Давай уже, дядя, рассказывай! — Янне пытался стереть кровь с разбитой губы, но только еще больше размазывал ее по лицу.

— И без тебя дышать нечем! — пожаловалась Хэри и сморщила нос. Дым от огня, как это часто бывает с открытыми каминами, лишь наполовину уходил наружу через трубу — остальное шло в дом, скапливалось наверху, и балки под крышей чернели от сажи и копоти.

— Ну так выйди во двор!

— Там холодно. — Хэри зябко обняла себя руками.

Гость затянулся и выпустил изо рта клубы табачного дыма — тонкие белесые завитки, которые сразу же растворились в мутном воздухе.

— Пожалуй, выходить на улицу сейчас, — сказал он, — не самая лучшая идея.

— Это еще почему?

— Как, вы разве не знаете? — пастух удивился. — Ведь после заката по улицам бродит нечисть. Оборотни, упыри, трехголовые лошади-людоеды...

Все замолкли. В тишине послышался шорох — Половинчатый выполз из угла и сел поближе к камину.

— Трехголовых лошадей не бывает, — сказал он.

— Подловил, признаю. Не бывает. А что насчет оборотней? Упырей, гоблинов, кровожадных ведьм, пожирающих маленьких детей?

— Тоже не бывает, — ответил Половинчатый, но на этот раз его голос звучал не так уверенно.

Пастух загадочно улыбнулся.

— Да, много есть историй про разного рода чудищ и уродцев, и далеко не все из них правдивые, — сказал он, выпустив очередную порцию дыма. — Сколько откровенного вранья, например, можно услышать от Горбатого Дзо. Знаете Горбатого Дзо? Нет? Ну и славно... Можете считать, что вам сегодня невероятно повезло. Я расскажу только то, что видел сам, своими собственными глазами, или слышал из надежных источников. Никаких выдумок! Никаких сказок, мифов и легенд, только правда!

Пастух начал рассказывать, а за дверью шелестел ветер, и пламя в очаге беспокойно дрожало от сквозняка. Несмотря на то, что история оказалась совсем не страшной, Янне заметил, как самая младшая из девочек вдруг встала со своего места в противоположном конце комнаты и села рядом с ним, обхватив колени руками и вздрагивая от любого шороха.

Подумав, он снял и надел на нее свою куртку.


— Был у меня один друг, — начал гость. — Просто знакомый, вообще-то, и не очень часто мы с ним виделись. Звали его... ээээ... Черноклюв.

— Странное имя, — сразу перебил один из детей.

— Да ты его выдумал! — выкрикнул другой. — А говорил, правду расскажешь!

— Ничего вы не понимаете, малышня. Имя ненастоящее, да, но этот случай произошел со мной на самом деле. Конечно же, имя ненастоящее, ведь важно соблюдать анонимность! А-но-ним-ность. Это когда... когда истинные имена скрываются намеренно. Специально. Вот вам бы понравилось, если в рассказе, где в качестве главного героя выступали бы вы, я всем бы разболтал, как вас зовут и где вы живете?

— Да, — ответил Янне после недолгого раздумья.

Рассказчик обреченно махнул рукой.

— В общем, виделись мы с Черноносом редко, а потом и совсем перестали. Я его позабыл, и он меня, должно быть, тоже. И вот однажды шел я по тропинке в темном лесу — и, гляжу, идет мне навстречу человек. Вроде знакомый, а вроде нет. Странное меня тогда охватило чувство: смотрю я на его лицо, но вспомнить никак не могу.

А он мне — привет, сколько лет не виделись, как поживаешь, дорогой друг? Это Чернобород и был, тот самый давний знакомый. Неловко получилось, но что поделать. Поговорили мы немного. Я ему о своих делах рассказал, он мне — о себе. И собрался я уже идти дальше, хотел попрощаться со старым товарищем — но тот вдруг замер посреди темной дороги, и локоть мой никак не отпускает.

«А пошли, — говорит он, — выпьем, как раньше? Мой дом здесь совсем рядом — я тебя и ужином накормлю, и на ночь можешь у меня остаться».

Я сразу отказался, по возможности вежливо — неудобно, мол. К тому же, утром вставать рано, овец на пастбище выводить. А Черноглаз все не уступает — пойдем да пойдем!

«Куда ты сейчас в такое время суток, — говорит, — смотри, как темно. А мой дом рядом, в двух шагах».

Но чем больше он уговаривал, тем сильнее я упирался. Кто-нибудь другой бы на моем месте, может, и согласился — почему бы не зайти в гости к давнему другу? Но мне чутье подсказывало: что-то здесь не то. Зачем он так настойчиво меня приглашает? На что я ему сдался?

Долго мы так стояли и спорили. Так долго, что я порядком разозлился, и рука его на моем плече стала как-то странно тяжелой. Попробовал вырваться — не получилось! Дернул еще раз — снова не вышло! Тогда я что было силы ударил Черноклюва по голове фонарем, который нес с собой — и внезапно угольки из фонаря посыпались прямо на него. Одежда загорелась, он закричал и бросился навзничь, чтобы потушить пламя. Я тогда же и убежал от него в страхе, что на шум соберутся люди.

Вижу, вы смотрите на меня с неодобрением — и ничего удивительного. Я и сам был в ужасе от того, что совершил! Несколько дней меня грызла мысль о том происшествии, мучила совесть, спать не мог спокойно. Наконец, я решил пойти извиниться. Узнал у старосты, где живет семья Черношея, купил хороший бочонок меда, пришел. Дверь открыла его жена.

«Где же ваш муж?» — спросил я, когда она впустила меня в дом. А та отвечает: мой муж уже три года как мертв.

Мертв — представьте себе! Мертв, как камень! Мертв, как все мертвое в этом умирающем мире!

Сперва я не поверил ей, конечно же. Что это за шутки такие — я же видел его, он со мной разговаривал и даже локоть отдавил так, что синяк остался! Но жена заплакала, показала мне его могилу на заднем дворе. На обратном пути я расспросил соседей — все они мне отвечали, что Чернолюд умер три года назад.

Вот тут-то мне стало по-настоящему страшно. Кого же в таком случае я встретил той ночью?...


Гость выдержал паузу, полную многозначительной таинственности.

— Кого? — спросила Хэри.

— Одним богам известно, кого. Однако я думаю, что это был оборотень. — Пастух погасил трубку и обвел комнату взглядом.

Кто-то клевал носом и сонно тер глаза, кто-то совсем спал, лежа прямо на полу. Зварга подходила к таким и уносила в спальню, не слишком заботясь об одеялах и подушках.

— Скукотень! — протянул один из детей, широко зевая.

—...и хотел он меня заманить к себе в берлогу, чтобы съесть!

— Ну да, — засмеялся Янне. — А в этого типа он превратился для чего? Если это был оборотень, он мог просто схватить тебя и сожрать прямо там.

— Ерунда какая!

— И это все? — спросил Половинчатый.

Пастух почесал затылок. Он гордился своим умением рассказывать истории, и пренебрежение его талантами, пусть даже со стороны детей, задевало его самолюбие.

— Нет, — сказал он. — Конечно же, нет. Это было лишь вступление — чтобы подготовить вас к самому интересному.


Не так давно — года два или три назад — заходил в эти края путешественник. Бьюсь об заклад, ни один из вас, заморышей, никогда не бывал дальше городских окраин, не видел ничего за холмами на востоке, которые виднеются с бастионов? Кто-то, наверное, и за двор этого храма не выходит, а?

Путешественники — это те, кто большую часть своей жизни проводит в странствиях. Некоторые занимаются торговлей: продают в других странах специи, меха, драгоценности. И получают за это немалую прибыль, надо сказать. Ведь есть места, например, где не разводят овец и не выращивают картофель. Привези туда самый обычный кожух, сшитый из шерсти — и он будет стоить в десять или двадцать раз дороже, чем здесь. Кто-то путешествует специально, чтобы карты составлять и земли описывать, с интересом, так сказать, профессиональным. Есть также паломники, королевские послы, мигранты... А иные люди путешествуют просто так, чтобы мир повидать. И если приходит такой скиталец в какой-либо город и начинает про дальние страны рассказывать, сразу же вокруг него собирается толпа зевак и бездельников. В тот день пару лет назад я совершенно случайно оказался среди них.

Путешественник этот вернулся с запада. Он был стар и говорил странно, с акцентом, словно давно позабыл родной язык, некоторые слова и вовсе было не разобрать. Сказал, что покинул Рикту еще в молодости, а вернулся лишь недавно. Можно лишь предполагать, в каких далеких странах он побывал! Мне уж точно нечего и мечтать о том, чтобы хоть одним глазком увидеть те места, стар я уже.

Рассказывал разное. К примеру, что люди на западе высокие, кривоногие, и волосы у них всех белые — но не седые, а белые, как свежевыпавший снег, понимаете? Борода, брови, ресницы — тоже белые. И что людей там намного больше, чем здесь — настолько, что им места не хватает. Улицы заполнены, сквозь людской поток, бывает, не протолкнуться. Чтобы пройти вдоль переулка, даже широкого, необходимо выстоять очередь — и не в ряд, где один стоит за другим, а все вперемешку. Люди, телеги, огромные желтые лошади — и все кричат, спорят, толкаются. Двигаться по улицам свободно, как у нас — совершенно невозможно! Чтобы подняться по ступеням на второй этаж, рассказывал он, нужно пару раз наступить на чьи-то головы. Даже спать этим людям приходится друг на друге, по трое или четверо — можете представить?

Рассказывал про огромные, прекрасные города, которые ему довелось там видеть. В одном из них все было построено из чистого золота. Здания, дома, мосты — все сияло так, что глазам больно. Вы, наверное, как сперва и я тоже, подумали, что такого не бывает? Но странник вдруг достал из кармана гвозди — по форме и размеру самые обычные гвозди, но из золота. Достал кусок черепицы, провел им по мостовой — золото, настоящее! Зачем же им золотые гвозди и черепица, как не для строительства?

Про другой город говорил, что все там из бумаги. Почва в тех краях сухая, бедная, и после нескольких лет становится совсем непригодной для земледелия. Тогда жители сворачивают свои бумажные дома, складывают их в карман и идут в более плодородные земли. Так этот город перемещается каждые пять лет — и благодаря бумажным зданиям, которые люди всегда носят с собой, им не нужно раз за разом строить все заново. Кроме того, бумага дешевая, и даже если она сгорит или порвется, хозяева не понесут убытки. Слушал я путешественника, затаив дыхание, но тут не выдержал и спросил: но как же, наверное, зимой в таких домах ужасно холодно?... Но тот лишь рассмеялся. Ведь в западных странах климат намного теплее, и зимы — такой, как здесь — просто не бывает! Реки и озера не замерзают, снег не падает. Большинство людей там даже никогда не видели снег и не знают, что это такое.


— Вот повезло! — сказала Хэри, шмыгнув носом.

Она взяла кочергу и пошевелила угли в камине в надежде выжать из них еще хоть немного тепла. Высоко над очагом взметнулся белый пепел, несколько искр с шипением полетели на пол и растворились в густой темноте. Янне сменил положение скрещенных ног. Несмотря на позднее время, спать не хотелось — на этот раз истории оказались интереснее, пусть и совсем не похожие на правду. Однако про то, что в дальних странах бывает теплее или, наоборот, холоднее, чем здесь, Янне слышал и раньше. На мгновение ему в этом показалось что-то неправильное: ведь если, как говорят жрецы храма Сичжи, боги любят и заботятся об этих землях больше всего, почему в других местах теплее? Как такое может быть, что солнце светит там ярче, чем здесь?

Но эта мысль исчезла так же быстро, как появилась. А пастух продолжал.


— Растут там диковинные деревья — название, к сожалению, забыл, но не суть. Высокие, как сосны, но более раскидистые и широкие. Раз в три месяца они цветут, и зрелище это по красоте не сравнится, пожалуй, ни с чем: свисающие с ветвей стебли покрываются ярко-синими крупными цветами, сияющими в темноте... Однако подходить к таким деревьям опасно. Иной человек или зверь, привлеченный яркими цветами, садится в тени дерева, любуется — и тут же его хватают гигантские ветви, поднимают высоко-высоко и с размаху кидают на землю! От удара человек непременно погибает, и из его ран сочится кровь. Корни дерева питаются этой кровью. Конечно, и обычной дождевой водой дерево не брезгует, но все же для того, чтобы создавать такие великолепные цветы, нужно много энергии. Красоте этого дерева часто приписывается мистическая сила. Даже те, кто знает об опасности, порой не могут удержаться от того, чтобы подойти к нему ближе и потрогать.

...Водятся там также огромные ящеры. С кручеными рогами, острыми зубами и двумя хвостами. Воистину размеры их звучат ужасающе, поскольку известно, что один такой ящер может за раз съесть четыре коровы, десяток овец и примерно столько же свиней. Питаются они и плодами растений тоже, а из зубастого рта могут выпускать ядовитый газ, смертельный для всех живых существ, кроме них самих. Известно множество историй про этих ящеров, одну из которых я расскажу вам сейчас.

Итак, появился такой ящер в одной долине, возле людских поселений, и стал у них домашний скот пожирать в больших количествах. То на одну деревню нападет, то на другую. Но людей — не трогал, а даже всячески избегал. Несмотря на сей факт, люди его, конечно же, боялись. Хотя вред хозяйству был значительным, никто не смел ничего предпринять. Так продолжалось некоторое время, и однажды в пещеру к ящеру наведался молодой торговец травами и настойками. Все в деревне считали его чудаком, поэтому нисколько не удивились бы, узнав о такой храбрости. Зашел он в грот, а там чудище сидело и неторопливо обгладывало косточки недавно украденной коровы.

— Ничего себе, — удивился ящер, заметив человека. — Неужели ты меня не боишься?

— Нет, — ответил человек. — А что в тебе такого страшного?

— Ну, — ящер задумался, — все остальные люди меня боятся, хотя я на них не нападаю и ничего им не делаю. Значит, и ты должен.

— Вот еще! Никому я ничего не должен. Что это вообще такое — бояться? Как это?

Ящер подошел к человеку и уселся рядом.

— Видишь ли, — сказал он, — все чего-то боятся. Крестьянин, к примеру, боится засухи. Капитан корабля — шторма или бунта. Убийца — блюстителей закона. Как услышит звон цепей и клацанье решеток, так его сразу в дрожь бросает. И, конечно, многие боятся смерти. У каждого есть что-то такое, чего он страшится.

— У каждого без исключения? — спросил человек. — Даже у тебя?

Ящер на минуту задумался.

— Да, — сказал он, — Пожалуй, я боюсь чеснока. Запах еды, которую готовят местные жители, для меня просто невыносим. Неужели во все блюда они добавляют этот ужасный овощ? Бр-р.

— В таком случае я тоже знаю, чего боюсь! — радостно сообщил торговец травами. — Страшнее всего для меня  — золото и драгоценности. Лишь только увижу их блеск, тут же меня прошибает холодный пот, и ни рукой, ни ногой пошевелить не могу!

— Вот, я же говорил: все чего-то боятся, — с довольным видом сказал ящер.

Через некоторое время человек ушел, условившись встретиться с ящером в той же пещере на следующий день. Вернувшись в деревню, торговец набрал много чеснока, мелко порезал его и наполнил им огромный горшок. С этим горшком он и пошел к ящеру снова.

Приходит и видит — сидит чудище верхом на огромном сундуке, полном золотых монет, рубинов и бриллиантов. Как только ящер заметил человека, сразу же опрокинул сундук, и драгоценности покатились по земле, звеня и сверкая.

Торговец, однако, нисколько не испугался. Он встряхнул горшок с чесноком, открыл его и высыпал содержимое прямо на ящера. Тот, почувствовав запах, сморщился, зарычал и что было мочи бросился вон из пещеры.

Больше этого ящера в тех местах не видели. Когда продавец трав рассказал в деревне о произошедшем, земледельцы вышли в поля и посадили много чеснока, а скотоводы повесили на шеи овцам и коровам по крайней мере по одной маленькой луковице.


— А как же золото?

— Про золото тоже расскажу, и вовсе не обязательно для этого перебивать меня, молодой человек.

Пастух прервался посмотрел вокруг. Почти все дети спали. Те, что еще недавно пинались и вырывали друг у друга клочья волос, уснули рядом, раскинув ноги, сложив ладони под щеки и сонно приоткрыв рты. Тихо потрескивал очаг, огарки свечей капали воском на пол.

— Ну? — снова напомнил Янне. Кроме него, бодрствовали теперь только Хэри и Половинчатый, которые смотрели на рассказчика с таким же едва сдерживаемым нетерпением.

— В течение следующих нескольких лет многие искали ту самую пещеру, где, по словам торговца, лежали монеты и драгоценности, но никто так и не нашел. Может быть, торговец забрал деньги себе и спрятал, а может, никакого золота не было вовсе. А теперь, детишки, пора спать!

Возглас разочарования одновременно донесся со стороны Янне и Хэри.

— Можно еще одну сказку? — спросил вдруг Половинчатый, все это время молчавший.

— Да, пожалуйста! — подхватила Хэри.

Пастух, уже было вставший с стула, повернулся к ним и странно посмотрел на Половинчатого. Большинство взрослых видели в нем лишь досадного калеку, но во взгляде пастуха не было ни жалости, ни отвращения. Гость как будто раздумывал — стоит ли тратить на него свое время.

— Вам же не понравились мои истории!

— А вот и нет!

— А вот и да. Кто тут недавно сидел и некрасиво морщил нос, и жаловался на все подряд?

— Только первая! Только первая сказка была не очень. Потом стало лучше!

— Ах вот как. Значит, вы — аудитория искушенная и все подряд слушать не станете.

Это было не совсем верно: подобно всем другим воспитанникам храма, Янне и Хэри знали лишь истории из священных текстов, которые ученик верховной жрицы по имени Ниммар, иногда приходивший сюда из столицы, рассказывал им по памяти, опуская сложные и скучные философские детали. Многие из этих историй Янне знал уже почти наизусть — но все равно радовался, когда Ниммар наведывался к ним.

— Тогда слушайте, — сказал пастух и закурил трубку снова.


В одной деревне у подножья горы жил человек по имени Яцки. Был он не богат, не обладал ни особым умом, ни талантами, но женился по любви, и родились у него сын и две дочери. Жили они счастливо и нужды не знали.

Однажды младшая дочь Яцки тяжело заболела. Ни один лекарь в деревне, даже самый опытный и умелый, не мог ей помочь. Тогда Яцки принес в жертву богам двух коров и восемь мешков пшена с просьбой о том, чтобы дочь его поправилась. Однако боги не приняли подношение. Коровы, даже с перерезанным горлом, умирали долго и мучительно, а пшено, возложенное на алтарь и подожженное, никак не загоралось. Узнав об этом, лекарь, который почти нашел способ избавить девочку от болезни, в страхе разозлить богов прекратил работу и спрятал свои записи. Но молодой ученик лекаря нашел их и в тот же день пошел в дом Яцки, чтобы рассказать ему все.

— Для лечебного снадобья, — сказал ученик, — нужна особая трава, которая растет высоко в горах. У нее тонкий и короткий стебель, а листья заостренные, светло-зеленые. Если я пойду искать ее, учитель заметит мое отсутствие и перестанет меня учить. Поэтому я только дам вам рисунок этого растения, а в горы вам придется идти самому.

Дело шло к вечеру, но Яцки решил отправиться сразу же. Поднявшись на один из склонов, он начал искать лечебную траву, но не успел оглянуться, как солнце скрылось, и на холмы опустился сумрак. «Скоро наступит ночь, — с отчаянием подумал Яцки, — и в темноте я совсем ничего не смогу найти, даже дорогу обратно».

Сам того не сознавая, он вышел к месту, где склон горы упирался в обрыв и открывался необыкновенный вид на закат, который разгорелся в облаках на западе. Яцки замер в восхищении. Чем ниже садилось солнце, тем насыщеннее становились багрянец и золото, разлившиеся над горизонтом, и тем чернее — небосвод с другой его стороны. Внезапно Яцки понял, что наблюдает заход солнца не один.

Недалеко от него стояла на коленях девушка с длинными волосами, в которые были вплетены ленты и цветы. Осторожно и неуверенно она вытягивала с неба алые закатные лучи и выжимала их в большие кувшины, расставленные на земле вокруг нее. В руках девушки лучи скручивались, как полоски ткани, и сочились густой сияющей жидкостью. Когда кувшин наполнялся этой жидкостью на треть, девушка доливала в него воду из другого кувшина и  добавляла несколько капель из флакона, который носила на поясе. Яцки смотрел на нее и не мог отвести глаз. Заметив его, девушка испуганно вскочила и поклонилась.

— Чем я могу вам помочь, уважаемый господин? — спросила она.

— Что ты делаешь? — Яцки не сдержал любопытства. — Как у тебя это получается?

— Помилуйте, господин, я готовлю этот напиток впервые. Но Соанэйст сегодня ночью, и... кроме меня, некому... все очень заняты.

Яцки заметил, что кожа на ладонях девушки покрыта свежими ожогами.

— Что с твоими руками? — в ужасе спросил он.

— Ох, прошу прощения, — она торопливо спрятала руки за спину. — Это пройдет, ничего страшного. Я еще так неопытна.

— Будь осторожна, — сказал Яцки. — Давай я помогу тебе — с такими ожогами, наверное, неудобно?

— Нет-нет, не утруждайтесь! Я невероятно счастлива, что мне доверили приготовление напитка на Соанэйст, просто немного волнуюсь. Вы не согласитесь попробовать его и высказать свои замечания? Я была бы очень, очень признательна!

Яцки согласился. Девушка поставила перед ним маленькую глиняную чашку, наполнила ее напитком из кувшина и с тревогой смотрела, как Яцки пьет. Хотя напиток не дымился, он был горячим — жар опалил Яцки гортань и, спустившись вниз, разлился по всему телу острым, жгучим теплом. Внезапно Яцки понял, как девушка получила ожоги на руках.

— Вкусно, — честно сказал Яцки, когда дар речи вернулся к нему.

— Правда?

— Это самое вкусное, что я когда-либо пробовал!

Девушка обрадовалась и наполнила чашку снова. Ни один поэт и ни один писатель не смог бы в полной мере передать словами дивный вкус того напитка, даже если им бы посчастливилось его попробовать. Он был сладок, как сон прохладным летним утром, и прекрасен, как огни заката, вспыхнувшие на сером небе. Девушка рассказала Яцки, что когда-то давно напиток для праздника Соанэйст готовился из лучей полуденного солнца — еще более горячих и ярких — но со временем земные духи утратили мастерство, и солнечный свет стал для них невыносимо обжигающим. Теперь используются лучи заката, когда солнце тлеет, как угли в костре, но даже это мягкое угасающее сияние делает напиток похожим на жидкий огонь.

Соанэйст — ночь, когда боги приходят в земной мир, а обитатели лесов и гор встречают их музыкой и танцами, вином и угощениями. До самого утра не смолкают песни и пьяные крики, не гаснут огни и фейерверки на широкой лесной поляне. Для гуляний всегда выбирают место, расположенное далеко от человеческих поселений, но есть несколько историй о том, как люди, привлеченные шумом, случайно попадали на праздник и проводили ночь в компании богов и духов. Вернувшись на следующее утро домой, они обнаруживали, что прошло несколько лет, а то и десятилетий с тех пор, как они ушли в горы. Однако если той ночью человек пробовал еду или вино, приготовленные для богов — пусть даже совсем немного — происходило нечто еще более ужасное.

Яцки этого всего, конечно же, не знал.

Он распрощался с девушкой и поспешил домой, потому что не хотел ночевать в сыром лесу. На пути обратно то и дело оборачивался: сперва ему казалось, что кто-то за ним следует, затем слышал эхо странных голосов и видел отблески огней с вершины. Вернулся затемно, а утром снова поднялся в гору и нашел лечебное растение. Дочь Яцки выздоровела, и стали они жить счастливо, как раньше.

Много лет прошло с тех пор. Сын Яцки женился, дочери вышли замуж и покинули семью. В волосах жены появилась седина, а кожа потемнела и покрылась морщинами. Родился внук, а затем внучка. Мальчика назвали Муцки, девочку — Тоё. Из поколения в поколение похожие имена давались детям в роду Яцки, и даже если бы он захотел,  то не решился бы нарушить традицию. Одним жарким летним вечером умерла жена Яцки — умерла не от болезни, а от старости, с улыбкой на морщинистом лице.

Однако нисколько не постарел сам Яцки, и соседи, не говоря уже о детях и внуках, начали смотреть на него с удивлением. Вскоре его собственный сын стал выглядеть старше, чем он. Тогда Яцки ушел из деревни и отправился странствовать.

Сперва он шел пешком, позже обзавелся лошадью. Побывал во многих городах и странах — в некоторых останавливался и жил недолгое время, некоторые обходил стороной. Зарабатывал на жизнь тем, что пел песни, играл на флейте и рассказывал истории: постепенно его ремесло стало знаменито, и его начали приглашать на праздники и застолья. Однажды, когда он переправлялся через реку на пути к очередным слушателям, его лодка перевернулась, и он, не справившись с сильным течением, чуть было не утонул. Однако даже под водой он не чувствовал недостатка в воздухе и вскоре смог самостоятельно выбраться на берег. В другой раз его укусила ядовитая змея — но яд не подействовал.

«Боги одарили меня долгой жизнью и крепким здоровьем, — подумал он. — Нужно использовать это во благо людей и для процветания наук и искусств».

Много лет Яцки посвятил изучению медицины, философии, арифметики и разнообразных ремесел. В каждой области он добился значительных успехов и стал автором множества открытий, но сколько бы болезней он ни вылечил и сколько бы тайн ни разгадал, это не приносило Яцки удовлетворения. Все люди, которых он встречал, рано или поздно умирали, но Яцки не мог последовать за ними на небеса. Все дома, которые он строил, и все книги, которые писал, были обречены на погибель. Однако он сам за эти долгие столетия нисколько не состарился. Вскоре Яцки стал так тяготиться жизнью, что попытался убить себя, но ничего не вышло. Он пускал себе кровь и протыкал сердце, отсекал голову, сжигал себя в огне — но раны мгновенно срастались, а ожоги заживали.

Тогда он вернулся в родную деревню и вновь взобрался на гору, где когда-то проводился Соанэйст, чтобы поговорить с богами. Дождавшись ночи, он бродил по лесу в надежде увидеть огни и услышать голоса и песни. Так прошло три года, и однажды ему повезло.

— О великие владыки Сичжи и Ринрин, Орра и Наги! — вскричал он, выйдя на поляну. — По неведомым мне причинам обрел я однажды вечную молодость. Много столетий я скитаюсь по миру в поисках своего предназначения, но так до сих пор его не нашел. Если виной тому моя невнимательность, укажите мне путь, поведайте, для чего мне дана столь долгая жизнь. Если же изначально у моего пути не было цели, то позвольте мне закончить его. Прошу, позвольте мне умереть.

— В своем бессмертии ты виноват сам, — сказали боги. — Еда и вино, что духи готовят для нас, не подходят обычным смертным. Кто знает, что произошло бы, выпей ты тем вечером еще пару чашек праздничного напитка? Но мы знаем, как исправить ситуацию. Видел ли ты ту большую равнину к юго-западу отсюда? Вскоре там должно случиться землетрясение, которое унесет тысячи человеческих жизней. Взамен на том месте вырастет гора, которая станет священной и послужит людям местом паломничества и поклонения. Возведи эту гору сам, и тогда не будет необходимости в многочисленных жертвах. Когда гора станет высокой настолько, что с ее вершины в темное время суток ты увидишь десять лун, мы исполним твое желание.

«Десять лун, — повторил про себя Яцки. — Как же я смогу увидеть десять, если луна на небе всего одна?». Но спросить об этом у богов он не решился.

Долго, очень долго работал Яцки без сна и отдыха. Чем больше возвышался холм, который он сооружал, тем сложнее было таскать камни и землю на его вершину. Наконец, гора выросла так, что для восхождения на нее требовалось не меньше дня. Склоны покрылись густой травой и кустами, грибами и деревьями, на деревьях поселились птицы, а в лесу завелись звери. Однажды Яцки понял, что не смог бы отличить свою гору от другой, если бы не провел здесь так много времени. Но даже тогда, глядя с вершины на ночное небо, он видел в окружении звезд лишь одну луну, а никак не десять. «Должно быть, боги жестоко пошутили надо мной», — подумал он в обреченно.

В ту ночь он перестал носить землю на вершину. Вместо этого, усевшись на траву, он впервые обвел взглядом плоды своего труда. Гора была действительно высокой. Березы и кедры шелестели кронами, где-то в глубине леса пела кукушка. По камню рядом с Яцки пробежала серебристая ящерка и скрылась в зарослях. Два светлячка, летавшие над водой небольшого пруда, опустились на широкий лист кувшинки. Яцки так увлекся созерцанием лесной жизни, что не сразу заметил человека, который, выйдя на поляну, окликнул его.

— Вы здесь живете? — спросил человек.

— Да, — ответил Яцки.

— Не видели ли вы случайно траву со светлыми и заостренными на концах листьями, которая лечит лихорадку? Моя сестра заболела, но никакие снадобья не помогают, и лекарь сказал, что это растение можно найти здесь.

Яцки помог человеку в поисках, и вместе они насобирали целую корзину лечебной травы. Вот уже около полувека Яцки не встречался и не разговаривал с другими людьми, но чем дольше он глядел на мужчину, тем больше Яцки казалось, что облик собеседника ему смутно знаком.

— Как вас зовут? — спросил он.

— Хитоцки.

— А вашу сестру?

— Миё, — ответил мужчина.

Тогда Яцки понял, что перед ним стоит его потомок, поднявшийся в гору с той же целью, что и он много лет назад. Он не раскрыл свое настоящее имя, но взял Хитоцки за руку и подвел к пруду.

Мужские имена, которые традиционно использовались в роду Яцки, на языке древних означали луну в количестве от одного до десяти, а женские имена — солнце. «Яцки» означало «восемь лун», а «Хитоцки» — «одна луна». Взглянув на зеркально-гладкую поверхность воды в маленьком пруду, он увидел в отражении самого себя и Хитоцки, а в небе над их головами — настоящую луну. Внезапно ему очень захотелось спать, и, опустившись на землю, он погрузился в глубокий беспробудный сон.

Хитоцки, взобравшись на гору через несколько дней, чтобы поблагодарить Яцки, нашел его мертвым и похоронил.

Впоследствии та гора действительно стала священной. Многие люди со всего мира приходят на могилу Яцки, чтобы вознести молитву и обрести мудрость. По легенде, если подняться на вершину с благочестивыми мыслями, боги исполнят любое желание, исцелят любой недуг и простят любое прегрешение. Поэтому прежде всего это место притягивает разных больных и увечных людей — слепых, глухих, неполноценных как телом, так и душой... Эту историю я, к слову, узнал сперва от одной бабки из Малых Зелнок, которая утверждала, что священные реликвии, закопанные на той горе, исцелили ее от бесплодия, затем — от путешественника, который сам туда не ходил, но видел, как смертельно раненный на охоте лорд вернулся оттуда совершенно здоровым.

Ну-с, как говорится, тут и сказке конец, а кто слушал внимательно и молча — молодец, а кто нет — тот подлец.


— Это место и правда существует? — спросил Янне.

— Да, — пастух прокашлялся и скрестил руки на груди.

— И что, любой может туда пойти, и его желание исполнится?

— Нет, не любой.  Во-первых, эту гору не так-то легко отыскать: если верить бабке, она лежит к северу от Фалуги, вверх по реке Брагве. Путешественник, напротив, наткнулся на нее среди холмов Красногорья, а это намного южнее. Их версии истории тоже слегка расходились, так что думаю, сперва нужно тщательно изучить все детали легенды — но даже тогда это не гарантирует успеха. Возможно, эта гора предстает лишь перед избранными. Теми, кто действительно нуждается в ней. И в любом случае, не перед такими сопляками, как вы. О чем бы вы попросили богов? Чтобы у вас было много игрушек? Завести пони? Стать принцессой и жить в прекрасном замке? Богам нет дела до таких обыденных желаний.

Рассказчик замолк, и беззвучное эхо его голоса прокатилось по углам комнаты, сделало петлю вокруг давно погасших свеч — и исчезло, съеденное оцепенелой ночной тишиной. В темноте неясными пятнами виднелись лица: пастуха — задумчивое, Хэри — сонное и лопоухое, Половинчатого — скрытое накинутым на голову покрывалом, с широко раскрытыми блестящими глазами.

Янне вдруг понял, кому главным образом предназначался этот рассказ, и почувствовал легкий укол обиды. Конечно, он не больной и не калека, в отличие от Половинчатого, но у него тоже есть мечты. Действия богов непостижимы, говорила всегда Зварга. Людям не дано понять, что заслуживает их внимания, а что нет.

Сон настиг его раньше, чем Янне смог облечь хоть одно свое желание в слова, которые были бы достойны ушей богов — и во сне он видел горы. Горы бегали с места на место, толкались и кричали, перепрыгивали реки и зарывались в недры земли. Одна из гор брала гребень и расчесывала на себе траву и кусты, заплетала стебли растений в длинные зеленые косы. У человека, поднимавшегося на вершину, было лицо пастуха: те же белые борода и волосы, те же густые брови и дымящаяся трубка в руках — но потом Янне сам становился им и взбирался по горе все выше и выше, пока сюжет сновидения не растворялся во тьме и не перерастал в другой.

Холодными, сизыми искрами рассвета, просочившимися в щель между ставнями, блекнущими звездами на синем куполе неба, мягким шелестом одеял, далеким криком петуха, стылым сквозняком по дощатому полу и скрипнувшей дверью где-то в прихожей прокралось внутрь дома раннее утро. Сквозь сладкую завесу наполовину прерванного сна Янне слышал, как снаружи, во дворе, поет флейта. Звук затихал, постепенно удаляясь.

— Подожди!

Янне вылез через окно и, чертыхаясь, спрыгнул в запорошенную инеем траву. Вздрогнул от мороза, царапнувшего по рукам и лодыжкам. У него осталось много вопросов ко вчерашнему гостю, но когда он выбежал во двор, откуда ранее слышал флейту, у распахнутой калитки храма было тихо и пусто.


Иней вскоре растаял, и мелкая морось дождя смыла с земли клочья тумана, но теплее не становилось. Лишь дорожная грязь, смерзшаяся за ночь,  размякла от влаги и противно чавкала при каждом шаге. Пастух ошибался, когда предположил, что Половинчатый почти не выходит из дома: всюду, куда бы ни пошли дети из приюта, он шел с ними. Шел, опираясь на костыль и мучительно медленно переставляя ногами — или взбирался на телегу, ехавшую в том же направлении, и в итоге иногда опережал остальных, а иногда, напротив, оставался далеко позади.

В солнечные дни девочки отправлялись к реке, захватив с собой корзины с бельем. Пока они стирали, мальчики, помогавшие нести корзины, скидывали обувь на берегу и бегали по мелководью, брызгались, гонялись друг за другом, пытались ловить водомерок и громко смеялись. Ниже по течению, там, где из огромных круглых валунов, местами позеленевших от ила, была сложена полузатопленная запруда, Янне мог дойти до середины реки, прыгая по скользким камням и чудесным образом ни разу не свалившись. Хэри наблюдала за ним со страхом, остальные — с жадной завистью и возмущением. Половинчатый сидел на поваленных деревьях у воды, молча наблюдая за ними, мокрыми и грязными, и по его лицу сложно было понять, презирает он эти глупые игры или втайне завидует им.

Может быть, думал Янне, ему вообще все равно.

С таким же отстраненным видом Половинчатый смотрел, как Янне воровал капусту из огородов или лепешки с лотков на рынке, как мальчики дрались деревянными палками и досками, подражая сражениям на мечах, стреляли из рогаток в птиц, на спор задирали соседского пса-волкодава или прыгали туда-сюда через широкий овраг. Однажды Янне, вооружившись щеткой и ведром корчажного дегтя, тихо подкрался к господскому дому и старательно разрисовывал стену знаками и символами, похожими на те, что он видел на полу храма во время ритуалов. На свежевыкрашенной белой глине широкие и жирные мазки смотрелись, по его мнению, весьма эффектно.

— Эй, — окликнул он Половинчатого, сдерживая смех. — Что, похоже на закорючки из твоих книжек?

Ответа он не дождался, потому что в этот момент на крыльце появился человек, что-то гневно прокричал и направился к ним. Вероятно, это был слуга или один из приближенных лорда. Пора было бежать. Янне торопливо оглядел результат своего труда и уже метнулся в сторону от стены, но внезапная мысль заставила его остановиться. Половинчатый убежать не успеет, и если его здесь оставить, с орудиями преступления, в спешке брошенными на земле, слуга может подумать, что стену измазал дегтем он, Половинчатый. И накажет вместо Янне.

На все остальное было откровенно наплевать, но авторство рисунков он никому уступать не собирался — он ведь в них душу вложил.

— Что вы тут забыли, паршивцы? — человек подошел ближе и бросил взгляд на стену.  Рот у него потрясенно открылся. — Кто это сделал!?

— Я! — гордо заявил Янне. И, поскольку никто ничего не сказал, добавил: — Неплохо вышло, правда?

Слуга схватил его за ухо, вывернул руки назад и ударил по затылку. После чего свирепо обернулся к Половинчатому, но когда заметил у того в руке костыль, нехотя порылся в кармане и бросил ему пару монет, а затем утащил Янне во двор для дальнейшего истязания. Конечно же, слуга рассудил, что жалкий калека не способен на такую возмутительную дерзость и, более того, заслуживает подаяния. Янне зашипел от досады. Он изо всех сил пинался и пытался вырваться, но мужчина держал его крепко.

Краем глаза Янне увидел, как Половинчатый неуклюже наклонился за монетами, но на лице его при этом не было ни облегчения, ни злорадства. Ничего. Словно бы это не ему только что дали денег столько, что на них можно было уйти из вонючего приюта и прожить целую неделю, а то и дольше.

Идиот несчастный.

Сегодня на Половинчатом была широкополая шляпа, закрывающая его от дождя, слишком большая для его головы, поскольку из-под нее выглядывал только острый подбородок. Похоже, он о чем-то глубоко задумался, потому что Хэри пришлось дважды окликнуть его, прежде чем он заметил телегу, остановившуюся в двух шагах от него.

— Долго еще там? — прохрипел возница. — Я не буду ждать вас вечно!

Половинчатый закинул на край телеги свой костыль, подтянулся за перекладину и взгромоздился туда же сам. Лошадь была старой и шла медленно, поэтому Янне и Хэри, которым не хватило места на телеге, без труда успевали за повозкой. Они  обсуждали события прошедшей ночи — неожиданного гостя и его странные сказки, последнюю из которых, кроме них троих, не слышал никто. Утром, когда обнаружилось, что пастух незаметно для всех исчез из храма, не дождавшись рассвета, Хэри узнала у жрицы, что его зовут Ферка.

— Наверное, ему нужно выводить стадо на выпас, вот он и ушел так рано, — сказала Хэри.

— В такой-то холод? Вряд ли. — Янне, скривившись, сунул руки в карманы и втянул голову в плечи. — И вообще, кажется, овец зимой почти всех забивают.

— Да, но сейчас еще осень!

— Она скоро кончится.

— Хотела бы я жить там, где всегда тепло, — протянула Хэри.

Возница громко чихнул и выругался, когда лошадь поскользнулась в грязи.

Было не много мест, куда дети могли пойти в такую погоду, как сегодня. Многие с удовольствием остались бы в доме, у пылающего очага, где Зварга снова готовила в большом котле безвкусную прозрачную похлебку с плавающими на дне кусочками лука. Но приближалось новолуние, и жрица отправила троих детей в город продавать амулеты. Мешок с деревянными и глиняными фигурками, который Янне нес на плече, был не таким уж тяжелым — но он все равно испытывал непреодолимое желание с размаху швырнуть его в канаву.

Когда тонкий серп луны исчезает с небосвода и мир погружается во тьму, злые духи, обитающие в недрах земли, покидают свои убежища. Вероятно, они думают, что боги не увидят их в темноте и им можно творить все, что вздумается, а может, темнота — необходимое условие их существования, и на свету они бы погибли. Так или иначе, именно в ночь новолуния люди страдали от проделок нечистых сил больше всего. За помощью они обращались к жрицам и друидам. Именно поэтому перед новолунием послушники храма Сичжи изготавливали защитные амулеты — овальные пластины размером с ладонь, с вырезанными в них глазами, носом и ртом. Эти фигурки должны были отпугивать злых духов, поэтому их старались сделать как можно уродливее: у некоторых глаза представляли собой узкие щелочки, а рот был большим и разверстым, иногда глаз рисовали три или четыре, а нос отсутствовал вовсе. Деревянные кругляки после этого покрывали смолой, а глиняные — обжигали в глубоких ямах, на дне которых разводился костер, так что густой дым шел из них с утра до поздней ночи. И те, и другие в итоге получались черными — но все же скорее забавными, чем страшными. Янне с трудом представлял, как злые духи могут испугаться таких вещей.

И тем не менее люди покупали их, поэтому каждый месяц Зварга отправляла нескольких воспитанников на рынок в центре города, чтобы отдельные посетители, приходящие в храм за амулетами, не отвлекали ее от дел. Сегодня она достала из сундука два самых теплых плаща — один надела на Половинчатого, и тот, завернувшись в него, стал похож на нахохлившуюся хромую птицу. Другой жрица отдала Хэри, постоянно мерзнущей и хлюпавшей носом. Теперь холоднее всего было Янне в его короткой и тонкой стеганой куртке, один рукав у которой не так давно оторвался. Он пытался согреться, обхватив себя руками и подпрыгивая на ходу. Дорожная грязь от этого разлеталась во все стороны.

— Эй! — возмутилась Хэри, когда пара капель попала на нее, и попыталась оттереть грязь с юбки на коленях, но безуспешно.

Выпрямившись, она уже занесла ногу, чтобы обрызгать друга в отместку, но тут с повозки прямо в лужу упал мешок с чем-то тяжелым, и водой окатило их обоих.

— Черт, — Янне громко выругался. — Неужели трудно сложить их нормально!? Мы так и оставим этот мешок лежать здесь! Ты слышишь, старик?

Телега остановилась.

Пока Янне ругался и кричал, пытаясь выглядеть по-взрослому, и нехотя помогал вознице вернуть мешок обратно на повозку, Хэри смотрела на него и невольно улыбалась. На носу Янне, все еще сморщенном от ярости, была грязь. Улыбка Хэри стала шире. Крупный комок грязи был у Янне прямо на носу, но тот злился и не замечал этого.

Наконец она не выдержала и засмеялась — и хотя, казалось бы, ничего веселого в этой ситуации не было, от звука ее звонкого смеха всем почему-то стало немного теплее.

Дождь кончился, и из-за туч выглянули слабые лучи солнца.

Повозка проехала по мосту через ров и нырнула под башенные ворота. За городской стеной улицы были узкими и кривыми, дома тесно жались друг к другу по обе стороны дороги, а дверные таблички так низко нависали над прохожими, что едва не царапали их по затылку. Пахло нечистотами, от конских копыт разбегались снующие по земле голуби. На повороте к Аллее Менял, тянущейся через два квартала, Половинчатый спрыгнул с телеги и умудрился не потерять равновесие, балансируя на одной ноге. Хэри и Янне, удостоверившись, что ему не нужна помощь, ушли вперед, чтобы найти и занять место в ряду прилавков.

Был вторник, и торговцев тканями, одеждой и драгоценностями сменили купцы, продающие бумагу, свечи, гусиные перья, лампы и огнива. Толпа шумела, покупатели ругались с продавцами — но все же было намного тише, чем на рынке овощей и мяса, где особо острые противоречия порой перерастали в вооруженную борьбу. Янне огляделся. Летом можно было расстелить кусок полотна прямо на земле и, разложив не нем фигурки, сесть там же, но сегодня для этого было слишком мокро и холодно. К счастью, знакомый торговец игрушками согласился потесниться на скамье, где сидел, и даже сдвинул на край стола свой товар.

— Невелик нынче спрос на побрякушки, вот беда, — пожаловался он и почесал затылок. — Да и детей на улицах что-то не видать. Съели их всех, что ли?

Он плотоядно посмотрел на сирот.

Хэри высыпала из мешка амулеты и равномерно разложила их на прилавке. Поверхность была неровная, вздутая, поэтому пришлось повозиться, но наконец все выглядело аккуратно. Амулеты из дерева следовало продавать по четыре тахо, глиняные — по три. Некоторые фигурки, раскрашенные синей краской поверх обожженной глины, стоили шесть тахо. Хэри расписывала их сама, и ей нравилось, как тонкие лазурные линии смотрятся на черепках — но тем сильнее она хотела, чтобы  именно эти амулеты купили. Тогда матушка оценит ее старания и, быть может, начнет учить ритуалам и грамоте так же, как Половинчатого.

Когда она закончила, Янне рядом уже не было. Он словно растворился в людском потоке, изливавшемся на Аллею со всех сторон, и сколько Хэри ни высматривала его среди телег, корзин и пузатых бочонков, все было напрасно.

Половинчатый доковылял до нее и устало перевел дух.

— Садись, — Хэри встала со скамьи — места на ней хватало лишь для одного — и  с решительным видом отобрала у Половинчатого костыль. — День будет долгий.

— Извини.

Половинчатый рухнул на скамью, вытянув перед собой длинные ноги. Шляпа слетела с его головы и болталась на завязках под подбородком.

— Ты не видел Янне? Он куда-то исчез.

— Не-а.

На его вопросительный взгляд Хэри лишь развела руками.


Таверна называлась «Беззубая Дэки» и пользовалась плохой репутацией. Считалось, что это было местом сборища бродяг, разбойников и пьяниц, и особо мнительные жители города обходили это заведение по большой дуге, а детям из приличных домов строго запрещалось гулять в его окрестностях. Хозяйка таверны от слухов и сплетен несла ущерб больше всех: говорили, что Дэки уродлива, как боров, что на голове у нее залысина, на лице щетина — и еще, конечно, что у нее нет зубов, а если и есть, то все гнилые. Некоторые клялись, что видели ее на улицах, но сразу же спешили убраться подальше — в росте и силе Дэки не уступала мужчинам, и неизвестно, какие черные мысли могли прийти в ее голову при встрече с добропорядочными жителями Лимвика. Строптивые мамаши, никогда не видевшие Дэки своими глазами, наделяли ее всеми известными пороками и устрашали этими рассказами дочерей. Многие осуждали ее в богохульстве, мошенничестве, неуплате налогов и в сговоре против короля. Однажды, когда Зварга снизошла до нравственного воспитания своих подопечных — что случалось крайне редко — жрица выразила надежду, что они «никогда не станут похожи на тех, кто шляется без дела в подворотнях и выпивает в «Беззубой Дэки».

В тот же день Янне и три других мальчика — Ханс, Скит и Арнай — незаметно выскользнули из храма и отправились на поиски злополучного места.

Мало кто знал, что на самом деле настоящей таверны с таким названием никогда не существовало, а Дэки была обтрепанной старой кошкой, жившей рядом с домом кожевенника, у которой действительно не хватало пары зубов. Когда она сдохла, парень по имени Люик закопал ее труп около разрушенного колодца и соорудил из досок и камней нечто вроде надгробия. В колодце все еще оставалась вода, и некоторое время приходившие сюда с ведрами люди недоуменно глазели на могилу с надписью «Беззубая Дэки».

Ни еду, ни напитки здесь обычно не подавали, а те, кто хотел, приносили бочки и мешки с едой сами. Часть скамеек стояла под навесом, но большинство — под открытым небом, и в дни, когда шел дождь или снег, сидящие за столами люди старались на замечать холодных мерзких капель, хлещущих по лицу. Чаще всего играли в кости, реже в карты, шашки или дартс по живым крысам — но лишь тогда, когда их удавалось поймать и привязать к столбу в качестве мишени. Столь же часто здесь дрались между собой, пили, жевали табак и пытались продать украденные вещи. По субботам, если набиралось достаточно людей, на заднем дворе устраивали петушиные бои, где ставки принимал смуглый коротышка по прозвищу Шакал и несколько его подручных. Пару раз в «Беззубой Дэки» выступал театр с похабными пьесами, но это прекратилось, как только артисты поняли, что у завсегдатаев этого места нет ни малейшего желания платить им, а есть — желание обокрасть прямо во время представления, избить или унизить, и их тяга к насилию отнюдь не ослабевала перед детьми, стариками или калеками. Именно такие развлечения были больше всего по душе тем, кто собирался в «Беззубой Дэки».

Но приютские дети об этом не знали.

На них сразу обратили внимание, что было неудивительно: четыре мальчика не старше десяти лет, все с вымытыми лицами и в относительно приличной одежде, выделялись среди местных так, как выделялся бы белый снег в куче навоза. Янне чувствовал на себе взгляды — любопытные, жадные, обозленные, они облепляли его с головы до ног, хотя ни один из окружающих не смотрел на него прямо. От этого становилось не по себе, и Янне ощутил смутное сожаление от того, что не стащил из кухни нож и не взял его с собой, как хотел ранее.

Впрочем, вряд ли бы это здесь помогло, а за кражу ножа Янне уже не раз наказывали. Он упрямо расправил плечи и вздернул подбородок, но это и близко не сравняло его в росте даже с самыми низкими из окружающих. Наблюдавших за ними глаз становилось больше. Казалось, все сидевшие за столами люди оторвались от своих дел для того, чтобы молча воззриться на чужаков, и даже нищий, лежавший на земле, словно труп, приподнялся на локтях и хмуро покосился на детей. Наконец один человек приблизился к ним — у него был маленький поросячий нос на круглом, покрытом оспинами лице и мерзкая улыбка, не обещавшая ничего хорошего тем, к кому она обращена. Он вплотную подошел к Янне, и тот чуть не уткнулся носом в его огромное брюхо. Попытки обойти это брюхо с флангов не увенчались успехом.

— У тебя какие-то проблемы, а? — бездумно выпалил Янне. — Дай пройти!

— Эй-эй, — испуганно прошептал Ханс и попробовал потянуть Янне за локоть назад. — Может, не надо с ними ссориться?

— О, я лишь хотел познакомиться, — сказал человек с брюхом и снова осклабился. — Как вас зовут, мои юные друзья? Где ваши папы и мамы?

— Мы из приюта в храме бога Сичжи, что на севере от крепости, — ответил Арнай. — У нас нет родителей.

Ухмылка человека стала шире, а глаза алчно заблестели.

— Вы говорили кому-нибудь о том, что пойдете сюда?

Он обернулся к людям под навесом, и только теперь Янне заметил мужчину с большим уродливым шрамом на подбородке, сидевшего вполоборота к ним на низком табурете. На нем была кожаная безрукавка, и рукава рубахи, закатанные до локтей, обнажали покрытые татуировками  руки. Маленьким ножом, тускло блестевшем на полуденном солнце, он потрошил мелкую сырую рыбу, ел ее и выплевывал кости на землю.

— Ты слышал, Адиль? — сказал человек с брюхом, обращаясь, по-видимому, к нему. — Это сироты. Мы можем продать их работорговцам, как думаешь?

Дети за спиной Янне плотнее прижались друг к другу. Они наверняка уже успели сотню раз пожалеть о том, что пришли сюда, но Янне было так просто не напугать.

— Только попробуй, жирдяй! — выкрикнул он и со всей силы пнул человека по колену. Тогда на него обрушился первый удар. Он был нанесен тыльной стороной ладони и очевидно не нес в себе и половины потенциальной мощи, но Янне пошатнулся, а из носа потекла кровь.

Тот, кого назвали Адиль, отвлекся от своего занятия и обернулся к детям. Затем он обратил взгляд на Янне, и несколько долгих мгновений смотрел прямо ему в глаза.

— Нет, — сказал он наконец. — От этого светловолосого, — он указал ножом на Янне, — будет слишком много проблем. Работорговцы таких не берут. А если продать только трех остальных, этот сбежит и нажалуется кому-нибудь.

— Почему бы тогда его просто не...

Улыбка не исчезла с лица толстого мужчины, когда он показал жест руками — не требовалось много ума, чтобы понять его значение. Убить. Свернуть мальчишке шею, а остальных продать — и тогда никто никогда не узнает о том, куда пропали четверо воспитанников из храма Сичжи. Адиль отложил в сторону тарелку с рыбой и встал с табурета.

У него был нож — и многие, вероятно, имели при себе что-то, что могли использовать как оружие — но никто этим не воспользовался. Вместо этого в дело пошли кулаки, а потом, когда Янне упал, его стали пинать ногами. Подошвы чьих-то сапог били его по плечам и груди, вдавливали лицом в землю так, что было нечем дышать. Несмотря на изначальное намерение продать остальных детей, их начали бить тоже — и закончили только тогда, когда от крови, мокрой грязи и блевотины под ногами стало скользко. Это продолжалось совсем не долго — но четырем приютским детям так не показалось.

Человек с большим брюхом уже не улыбался. Он рывком поднял Янне с земли, в руке у него сверкнуло лезвие ножа.

— Не надо, Ситч. — Адиль плюнул на свой ботинок и вытер его о траву, которая  от этого стала ярко-красной. — Еще с телами потом возиться. Просто вышвырни их отсюда.

Так он и поступил.

Мальчики добрались до приюта еле как, шатаясь и хромая, поздним вечером, когда на смену сумеркам постепенно приходила темнота. Хэри, игравшая у ворот с котенком, сперва не узнала их. У кого-то был сломан нос, у другого заплыл синяк под глазом, и все четверо были покрыты грязью и кровью.

Ханс не мог говорить и есть, но сначала это не вызывало ни у кого  беспокойства, ведь остальным тоже сильно досталось. Но затем он слег с лихорадкой и через несколько дней умер. Зварга, которая осматривала его незадолго до этого, сказала:

— У него, скорее всего, сломана челюсть. Вот здесь, видите? Нужно было вправить сразу, хотя вряд ли бы помогло. Теперь он умрет.

Она не наказала их и даже не рассердилась, когда мальчики вернулись в храм побитыми. Вероятно, Зварга сочла, что они и без того уже наказаны, но в ее равнодушных словах о смерти Ханса чувствовался упрек. Он умрет, словно бы говорила жрица, и в этом виноваты вы.

Когда с лица Янне почти исчезли отеки, а ребра стали при каждом шаге болеть чуть меньше, он снова пошел в «Беззубую Дэки», на этот раз один. Там его появление вызвало среди компании Адиля особое веселье. Они подвесили Янне за шиворот к торчащему из забора гвоздю и каждый по очереди подходил к нему, чтобы побить или подразнить. Сначала Янне пинался и кричал, но затем ноги ему связали, а в рот засунули кляп, и так он провисел на заборе «Дэки» весь день. Вечером чьи-то руки, за волосы протащив его через двор, вытолкнули мальчика из таверны на дорогу, и тогда он почти решил, что тоже погибнет, как Ханс. Однако судьба оказалась благосклонна к нему, и скоро Янне смог встать с земли и пойти обратно в приют.

Через несколько дней он явился сюда в третий раз, а затем и в четвертый. Людям Адиля нравилось его избивать, а Янне ничего не мог сделать им в отместку. Синяки и кровоподтеки покрывали его с ног до головы, ребра были сломаны. Левый глаз заплыл и не открывался совсем, из ушей и носа шла кровь. Иногда Янне казалось, что даже волосы на его голове болят — болят так же, как земля под ним и воздух вокруг него. И все же каждый раз, когда он находил в себе силы подняться и идти, он возвращался в «Беззубую Дэки» — пока, наконец, Адилю не наскучило его бить. Однажды тот посмотрел на него и коротко махнул рукой — хватит, надоело.

Однажды, переступив незримую черту, за которой начиналась территория «Беззубой Дэки», Янне с удивлением заметил, что никто больше не смотрит на него как на чужака. Он протиснулся к одному из столов, где четверо мужчин играли в кости, а остальные наблюдали. И хотя сначала Янне не понял ничего из происходящего в игре, он простоял там долго, жадно всматриваясь в хаотичные передвижения кубиков и монет и пытаясь разобраться в правилах. На следующий день долговязый парень, который, как и Янне, только следил за игрой, по-приятельски хлопнул его по плечу и угостил яблоком.

Если бы не работа в храме, которую детям поручали жрицы, Янне начал бы проводить в «Беззубой Дэки» все дни напролет. Он знал, что не может рассчитывать на поддержку других сирот, поскольку те сразу же рассказали бы Зварге, куда он ходит — и тогда ничто не помешало бы ей вышвырнуть Янне из приюта на улицу, как она давно уже грозилась. Но атмосфера вседозволенности и жестокости, которая царила в «Дэки», привлекала Янне: несмотря на то, что здесь тоже были свои законы, они нравились ему гораздо больше, чем приютские.

Основное правило гласило «Следи За Своим Кошельком» — но поскольку кошелька у него не имелось, а в карманах всегда лежал всякий мусор, только не деньги, до этого главного закона Янне не было никакого дела. Вместо того он следил за чужими кошельками — и опустошал их, когда знал, что этого никто не заметит. Пьяных и мертвых можно было грабить безнаказанно и особо не таясь, но только если успеешь раньше других. Иногда удача улыбалась Янне, и он находил в уже обшаренных карманах то, что его предшественники по невнимательности пропустили: рыболовный крючок, табак или кусок кремня. В крайнем случае, можно было забрать одежду или обувь: такие вещи никогда не лишние, даже если слишком большие или рваные. Похоже, так считал не только он, потому что с наступлением холодов на улицах все чаще стали находить людей, раздетых и обобранных дочиста.

Приближалась зима.

Монеты и ценные вещи приходили в «Беззубую Дэки» вместе со своими обладателями, но к концу каждого дня успевали несколько раз перейти из одних рук в другие всеми возможными способами. Янне наблюдал.

Из тени, из угла, всякий раз, когда Адиль полагал, что на него никто не смотрит.


Время перевалило за полдень, и туман, который утром, казалось, рассеялся, вновь вернулся и мутно-белой дымкой окутал узкие улицы и соломенные крыши домов. Адиль Хартрам грыз баранью ногу, а потом, когда мяса на ней уже не осталось, кинул ее собакам, а себе налил большую кружку эля. Гул чужих разговоров и чавканье шагов по мокрой земле заглушали более тихие звуки, но Адиль слышал.

Слышал, как руки в перчатках с шелестом откидывают к спине полы теплого хорошего покроя плаща; слышал, как под плащом, в прикрепленных к поясу ножнах, постукивает меч; слышал, как обладатель меча с раздражением щелкает языком, когда к нему пытается приблизиться один из нищих попрошаек на входе в «Беззубую Дэки», и как оруженосец или слуга, следующий за хозяином, вполголоса уговаривает того одуматься и «не ходить в это ужасное место». Слышал, как предложение слуги было осмеяно, а его самого обругали, и как еще более решительно, чем прежде, высокие кожаные сапоги — уже порядком облепленные грязью, но целые и на высокой подошве — зашлепали по осенним лужам. Все это были негромкие, едва различимые звуки, и отчасти Адилю помогло его воображение, но один из них он слышал совершенно отчетливо: звонкое бренчание множества монет в кошельке человека, который пришел сюда, чтобы расстаться с ними.

Точно так же зазвенит драгоценный металл в мешке самого Адиля, когда он отнимет у человека деньги, меч, плащ и сапоги. Слугу, конечно же, тоже. Звонко будут смеяться шлюхи, которых он наймет, рекой польются вино и эль — а потом, кто знает, может, хватит на то, чтобы купить собственный меч или лодку, или даже дом?

Адиль потер старый шрам на подбородке, пригладил спутанные клочья бороды.

Было два способа отобрать деньги у того, кто пришел в «Беззубую Дэки». Первый состоял в том, чтобы выиграть их в карты или в кости — при условии, что оппонент не заметит мошенничества — второй же способ предполагал применение силы.  Это казалось Адилю заманчивым, чертовски заманчивым, и некоторое время он обдумывал второй вариант в подробностях. Вот он подходит к человеку со спины, бьет по голове камнем или приставляет к горлу нож; прежде, разумеется, нужно разобраться с его спутником. Уже само наличие слуги говорит о том, что посетитель — не из бедных, и Адилю придется хорошенько замести следы, если дело дойдет до убийства. Присмотревшись, он заметил, что помимо хорошей одежды чужак носит браслеты из серебра, а на шее, под меховым воротником — золотую цепь толщиной почти с палец. Слуга, как и хозяин, имел при себе меч, что существенно осложняло претворение в жизнь второго плана. Адиль едва не зашипел от досады.

Тем временем двое мужчин прошли вглубь таверны, и рука в перчатке громко хлопнула по столешнице.

— Что, — спросил человек, — у вас тут и вино не подают? Где же корчмарь?

— Подают, — ответила женщина, сидевшая рядом. — И не только вино. Если знаешь, кому заплатить.

Женщина мягко улыбалась. Она осторожно положила свою ладонь поверх руки незнакомца, и Адиль увидел, как взгляд ее скользнул по браслетам, по пряжке ремня, облизал цепочку на шее и устремился дальше вглубь, туда, где мог лежать полный монет кошель. Адиль сжал кулаки, но велел себе успокоиться.

— Заплати мне, — он подошел к ним со спины, и женщина вздрогнула от звука его голоса. — Заплати, и тогда у тебя будет здесь все, чего ты пожелаешь, господин.

Человек рассмеялся.

Непонятно, что насмешило его сильнее — утверждение, что «все желаемое» можно получить здесь, в этой грязной и зловонной дыре, тогда как даже там, откуда он пришел, «желаемое» было вне его доступа — или же то, что Адиль назвал его господином. Похоже, человек слышал о «Беззубой Дэки» и знал, что это слово не пользуется среди постояльцев особой популярностью. Оно обожгло Адилю язык, но он вынудил себя сдержать свои чувства — и, прогнав женщину, сел рядом с незнакомцем сам.

Было время, когда Адиль использовал это обращение постоянно. Он не любил вспоминать о нем, а если все же вспоминал, его охватывала мрачная угрюмость, и окружающие спешили убраться с глаз Адиля долой. Тогда он шел запивать воспоминания вином и пил, пока те не растворялись в пьяном тумане, витавшем в голове, становились далекими и словно бы ненастоящими, а к утру не исчезали совсем. Но в данный момент это было невозможно. Адиль раздраженно почесал левое плечо чуть выше локтя, там, где под одеждой на обветренной коже скрывалось клеймо. Лучше быть грязным мошенником и вором, подумал он, жить на улице и вычесывать блох, чем когда-нибудь вернуться к тем временам. Деньги в кошельке незнакомца звякнули снова, и Адиль продолжил притворство.

— Почему бы тебе не отправить своего слугу на кухню вместе с этой женщиной? — сказал он, когда человек заплатил за выпивку. — У нас есть эль, вино, сидр...

— Мне все равно, — ответил тот.

Слуга ушел, а его резко помрачневший хозяин повернулся к столу и облокотился на него скрещенными руками. Он выглядел молодо, лет примерно на двадцать с чем-то, и хотя молодость не всегда означает глупость, Адиль вновь возблагодарил богов за немыслимую удачу. Он обчистит этого болвана досуха! Пряди темных волос падали чужаку на лицо, из-под них на Адиля угрюмо и брезгливо смотрели покрасневшие глаза. Что-то нехорошее должно было случиться в жизни столь обеспеченного человека, чтобы он направил свои стопы в такое место, как это. Сбежала невеста? Заболела любимая лошадка? Проиграл на рыцарском турнире?

Что бы это ни было, Адиль не испытывал сочувствия. Он считал, что хоть в мире и нет справедливости, иногда судьба подводит тех, кому ранее во всем благоволила — и тогда они наконец-то получают по заслугам. Чем хуже несчастье, тем правильнее. Адиль накинул капюшон — отчасти потому, что снова заморосил дождь, но кроме того в надежде, что тень скроет от собеседника его злорадство.

— Прохладно сегодня, верно? А ведь еще только осень, — сказал он, и вернувшийся с кухни слуга ответил сдержанным кивком. Незнакомец, получив от него кружку с вином, сделал большой глоток.

«Бьюсь об заклад, — подумал Адиль, — что в такой одежде, как у них, ни черта не холодно, а даже жарко».

— А что там? — спросил человек, показав на столы в дальнем конце двора.

Там у самого забора расположился длинный и тощий, как грабли, мужчина, которого звали Эсо Флин. Даже с такого расстояния был слышен его слегка шепелявый голос, и Адиль знал: если он не пытается продать что-то украденное сидящему напротив человеку, то наверняка хочет купить у него что-то, также украденное, — по наименьшей цене, с обменом на что-то другое, а коль получится, и забрать просто так. Товар Эсо Флина, однако, находился не здесь, и посмотреть его можно было только по предварительной договоренности, поэтому речь его всегда сопровождалась жестами, красноречивыми описаниями и настойчивыми предложениями. Не так давно Адиль приобрел у него плащ — тонкий, короткий и безобразного цвета — хотя полагал, что покупает шубу. С тех пор зубов во рту торговца значительно поубавилось, на скулах появились синяки и шишки, но менее болтливым он от этого не стал. Вероятно, шум с соседних столов, где трое человек играли в кости и рьяно оспаривали свои права на выигрыш, мешал беседе Эсо Флина с потенциальным покупателем, потому что время от времени он кричал на игроков, призывая их быть потише, а те в свою очередь кричали ему, чтобы он заткнулся.

Адиль пожал плечами:

— Ничего особенного, господин, они просто препираются. Это обычное дело. Вряд ли дело дойдет до драки. Веришь или нет, но эти люди — лучшие друзья.

Незнакомец презрительно скривился.

— Чем они заняты? О чем спорят?

— Тот костлявый справа, — Адиль указал на Эсо Флина, — бездельник и бродяга, разумеется. Не слушай его, что бы он тебе ни сказал. Люди слева играют в кости. Не понимаю, зачем кричать, когда они так близко друг от друга! Расселись бы подальше. А что насчет тебя, господин — не хочешь испытать удачу? Вижу, что в деньгах ты не нуждаешься, но это очень помогает... отвлечься.

Подумав, человек согласился, и когда предыдущая партия кончилась, они оба — он и Адиль — вступили в игру. Набор костей, которыми пользовались до этого, Адиль велел убрать и достал свои. Они были десятигранные, со скругленными углами, и вместо неаккуратно вырезанных точек, как на прошлых, числа здесь обозначались цифрами. Не существовало способа с точностью предсказать, что выпадет, но Адиль знал несколько других приемов. Сперва он позволил незнакомцу думать, что ему везет, и проиграл довольно много денег — впрочем, было не похоже, что оппонент сильно обрадовался. Двое мужчин, которые исчерпали запасы своих кошельков еще в прошлой партии, ушли, но вместо них к игре присоединились трое других. Выждав, Адиль постепенно и осторожно начал отыгрывать у незнакомца все, что тот получил ранее, провоцируя на более высокие ставки.

Вскоре грязный стол, липкий от засохших капель эля и почерневший от сырости, был заставлен стопками монет и ценными вещами, а вокруг играющих собралось много наблюдателей. Самая высокая стопка лежала напротив Адиля, и ему стоило немалого труда сдерживать свое ликование.

Рыбка попалась на крючок.

Адиль видел это по тревожному блеску в глазах незнакомца и по тому, как он украдкой стирал пот со своего благородного лба. О нет, какая там рыбка! Целая стая жирных рыб заплыла в сети так, словно плыть было больше некуда! Деньги у чужака, похоже, кончались, но есть еще золотая цепь, меч и браслеты. Теперь, когда он понял, что игра для него убыточна, нужно вытянуть из него как можно больше — схватить за нос и не отпускать, что бы ни случилось.

Однако по мере того, как богатства человека переходили в руки Адиля, маленькие ростки непонятной тревоги пускали корни у него внутри. Важные вопросы оставались без ответа, и Адилю это не нравилось. Кто этот напыщенный юнец? Назвать свое имя он отказался, а ведь люди никогда не скрывают такие вещи без причины. Возможно, он боится поставить пятно на репутации своей семьи. В таком случае, зачем он пришел сюда? Без сомнения, в Лимвике есть и другие места, где люди высшего сословия могут развлечься и отдохнуть. И, что самое интересное — сколько же денег у него вообще? Любой другой бы на месте незнакомца уже рвал на себе волосы от безысходности, но этот, несмотря на размеры потерянных сумм, выглядит лишь чуть более высокомерно и хмуро, чем прежде. Это значило, что он либо хорошо прячет свои эмоции, либо обладает намного большими средствами, чем Адиль может себе представить, и такие вещи, как два золотых кольца или груда монет, для него не так уж и важны. Возможно, Адилю следовало с самого начала действовать по-другому.

Солнце, бледно-перламутровое за скрывавшей его неплотной завесой облаков, клонилось к закату. Становилось холоднее, и игроки, несмотря на азарт, стали втягивать головы в плечи и потирать ладони. Иссякнувший дождь срывался с крыш и столов ленивыми вязкими каплями и оседал на размокшей земле черными лужами, но здесь, под навесом, почва была сухой.

— Все в порядке, господин? — спросил Адиль.

— Уже поздно. — Человек рассеянно огляделся, но среди толпы наблюдавших за игрой оборванцев его слуги не было. Пустой кувшин из-под вина лежал под скамейкой — в свете дрожащей от ветра свечи его тень неистово кривилась.

— До темноты еще много времени, господин.

— Мне нужно идти. Я здесь слишком задержался, — человек снял с пояса за спиной кинжал в ножнах и положил его на стол. — Ставлю это против всех девятнадцати кириней*, что я тебе должен, Адиль. Эта партия — последняя.

Адиль взял кинжал двумя руками, почти бережно вытащил его из ножен, повертел и посмотрел под углом к слабому свету лампы, ибо смотреть было на что. Рукоять, вероятно, из оленьего рога, украшенная вставками из золота и обсидиана, была выполнена в форме обвившейся вокруг чего-то змеи: кольца ее тела плотно примыкали друг к другу в середине, а ближе к гарде расширялись, зубами змея впивалась в лезвие с тупой стороны. Само лезвие было слегка изогнуто и покрыто затейливым узором из золотой насечки, гладко отполировано и хорошо заточено. Адиль понял, что едва ли он за всю свою жизнь держал в руках более дорогую и красивую вещь, чем эта. Он вернул кинжал на стол и сказал:

— Идет. Играем.

Удача отвернулась от него как раз тогда, когда Адиль считал, что победа у него уже в кармане — а может, подвели влажные от пота пальцы. Кости перешли к чужаку, и он бросил их сразу же, едва не опрокинув при этом кружку, стоявшую рядом с его локтем. Вино уже лишило ясности его взгляд, замедлило речь и движения, и Адиль видел, как он пьяно покачнулся, вставая со скамьи. Но удача была на стороне незнакомца, а боги направляли его руку.

— Два, — пробормотал один из наблюдателей, разглядев число на самом ближнем из рассыпавшихся по столу кубиков.

— Два, три и шесть! Одиннадцать! — выкрикнул другой, чья голова выглядывала из-за плеча первого.

— Похоже, я выиграл, — сказал человек и протянул руку за кинжалом. Адиль кивнул.

Его собственный карман оттягивали книзу монеты, полученные от чужака, кошелек у которого был теперь пуст и легок. Адиль смотрел, как человек уходит, нетвердым шагом пересекая маленький двор и спотыкаясь о лежащий на земле мусор, и думал, что сегодняшней добычи ему хватит надолго. Можно будет хоть каждый день платить шлюхам, пить лучшее вино и одеваться, как лорд, в сатин и меха. Еще нескоро его людям придется снова устраивать засады на дорогах и грабить торговые повозки. Со стороны незнакомца уже не слышался звон, который вначале так привлек внимание Адиля — похоже, и меч, и кинжал хранились в идеально подогнанных ножнах. Выйдя из «Беззубой Дэки», незнакомец свернул в переулок, и Адиль, который к тому времени медленно, словно в оцепенении, накрыл ладонью кости, резким движением смел их со стола. Глиняная миска с обглоданными костями разбилась, черепки с плеском попадали в лужу. Кто-то вопросительно окликнул Адиля, но ему было все равно: он дрожал от ярости, до хруста стиснув зубы.

К черту удачу, к черту богов! Этот недоносок вел себя слишком надменно. Если Адиль сейчас не убьет его и не ограбит, он еще не раз пожалеет об этом! Схватив нож, Адиль нарочито неторопливо направился к выходу из таверны, и лишь в переулке прибавил шагу.

Сумрак окутал его внезапно — вылезший из сточных канав и темных подворотен, стылый, бесцветный. Шум таверны остался позади, переулок же казался глухим и безжизненным. От липкого тумана накатила тошнота, рваное дыхание рассеивалось в воздухе белесым паром. Ноги вязли в холодной грязи, поскальзывались и чавкали. Но Адилю было не привыкать, и этот переулок он знал хорошо. Дойдя до конца, там, где дорога упиралась в арку заросшего травой каменного моста, он огляделся — и вдруг то, что он сперва принял за большую собаку, встало во весь рост и оказалось человеком.

— У вас... ужасное вино, — выдавил незнакомец, вытирая губы тыльной стороной ладони. Он был бледен и жалок, но Адиль не дал себе времени на насмешку.

Первый выпад ножом оцарапал человеку плечо, второй вонзился бы в горло, если бы тот не подался назад. Правая рука потянулась к мечу, и пальцы сомкнулись на рукояти, но слишком медленно: Адиль уже успел замахнуться в третий раз. Его нож во многом уступал тому кинжалу, что он видел у человека — в балансе и в качестве металла уж точно — но никак не в размере. Это был большой и тяжелый нож, предназначенный для разделки мяса и заточенный очень остро. Адиль всадил лезвие в грудь незнакомца, слегка повернул его, и кровь, черная в полумраке и горячая, хлынула из раны. Человек повалился на землю.

Он еще хрипел и судорожно загребал ногтями жидкую грязь, но Адиль не собирался ждать его смерти. Стянув с человека плащ и расстелив его сбоку, он принялся обшаривать карманы и снимать с рук браслеты, затем дело дошло до сапог, перчаток и одежды. Все найденное он скидывал в кучу поверх плаща и собирался, когда закончит, связать края между собой, чтобы сделать сверток. Ему и раньше доводилось раздевать мертвых людей, но с этим, похоже, придется повозиться. Шнуровка суконного кафтана была не спереди, а на спине, и чтобы развязать ее, Адиль повернул тело незнакомца лицом вниз. Во внутреннем кармане он с удивлением обнаружил кусок пергамента и перо.

— Боюсь, писать завещание тебе уже поздно, приятель, — усмехнулся он. Собственная шутка показалась ему забавной, он посмеялся еще — и лишь когда шаги за спиной стали слышны совсем близко, Адиль наконец заметил их. Он подобрал с земли нож и резко развернулся.

— А вот тебе зато не поздно! — сказал Ситч. Он был вооружен топором, а мужчина справа от него держал в руках внушительных размеров молот. — Я бы дал тебе время написать его, честно, но вряд ли ты умеешь, а? Да и прочесть будет некому.

Ситч улыбался, как делал довольно часто, и этот оскал, от которого глаза на его заплывшем жиром лице сужались до маленьких линий, означал, что он был уверен в себе. Адиль понимал, что договориться с ним теперь невозможно. Более того, если Адиля одолеют, но он умрет не сразу, Ситч использует эту возможность, чтобы повеселиться. Однако противник был толст и неуклюж, а его приятель выглядел не очень грозно — скорее всего, молот слишком тяжелый для него, и скорость атаки будет небольшой.

— Что ты хочешь? — спросил Адиль и сделал шаг назад. — Я главарь, ты обязан подчиняться!

— ...но тебе ведь даже нечего и некому завещать, не так ли? Что вообще у тебя есть — пара бочонков вина, какой-то хлам, старая собака?

— Деньги, — вставил приятель.

— Их я и так заберу, спасибо! — Ситч рассмеялся. — Главари так себя не ведут, если ты не знал, они не копят серебро в мешках и сундуках, не убивают тайком богатеньких лордов. Главари делятся. Делят добычу ровно на всех. Только не говори, что хотел поделиться этим, я все равно не поверю!

— Да кто в своем уме будет этим делиться?

Адиль снова отступил. Там, сзади, под грудой снятых с незнакомца вещей лежал меч, и он собирался им воспользоваться. Приятель Ситча тем временем отделился от него, чтобы обойти Адиля с другой стороны. Молот волочился за ним по земле, оставляя  неглубокую борозду.

— А как он распинался перед этим парнем, ты видел? «Господин-господин», «Не вылизать ли мне твой благородный зад, господин»?

Оба расхохотались — и в тот же миг Адиль напрочь забыл про меч и ринулся на Ситча. Безумный гнев исказил его лицо так, что толстяк невольно отшатнулся, но, опомнившись, крепче сжал в руках топор.

Несмотря на большой вес, Ситч был серьезным противником: таким оружием он мог запросто перерубить чью-нибудь шею с одного удара, и сквозь застилавшую глаза ярость Адиль видел это. Он бросился на Ситча прямо, но в последний момент ушел вниз, и лезвие топора пролетело над его головой. Схватившись за ногу противника одной рукой, Адиль проскользнул мимо него по мокрой земле, развернулся и с размаху рубанул ножом по икрам. Ситч упал на колени, и Адиль уже занес было нож над его открытой спиной, но в следующий момент ему пришлось увернуться от молота. Он не успел совсем немного, и удар обрушился на плечо — Адиль услышал хруст и почувствовал, как левая рука взрывается болью. Возможно, он не сможет пользоваться ею больше никогда, но сейчас это было не важно. Правым локтем Адиль оттолкнулся от земли и вонзил нож приятелю Ситча в живот. Тот закричал, кровь брызнула Адилю в лицо, попала в рот, и он с отвращением сплюнул. Клинок, застрявший в кишках мужчины, никак не вытаскивался одной рукой, и Адиль уперся в тело человека ногой. Он все еще пытался вытащить нож, когда Ситч, потянув его за щиколотку, повалил на землю. В его руках по-прежнему был топор и теперь Ситч занес его высоко над головой, собираясь обрушить на противника. Адиль перекатился на бок, уклоняясь, высвободил ногу и изо всех сил пнул толстяка в грудь. Мало, слишком мало и слишком слабо. Он пнул снова, и затем еще раз. Ситч выпустил из рук топор, но замахнулся и ударил Адиля кулаком в ответ.

В глазах у Адиля потемнело. Он вспомнил, как однажды Ситч под смех и восхищенные возгласы других членов их шайки расплющил человеческий череп голыми руками. «Еще несколько таких ударов — и я умру», — сказал он себе.

Но Адиль Хартрам не хотел умирать. Он попытался сбросить толстяка с себя, а когда это не вышло, нащупал своей ногой чужую и надавил на нее там, где ранее оставил глубокие раны на икрах. Ситч взвыл, и Адиль боднул его головой. Справа от них, совсем рядом, лежал брошенный топор, и, нащупав древко, Адиль поднялся. Лезвие вошло в шею противника, не защищенную одеждой, перерубило жир, мышцы и уперлось в позвоночник.

Вытаскивать его Адиль уже не стал.

Кровь шла у него из носа и из ссадин на лице, рука болела и почти не двигалась. Голова кружилась. Он спешно проверил труп второго мужчины и забрал из него свой нож, после чего наконец позволил себе перевести дух. Нужно было торопиться. Шум драки мог привлечь внимание людей, а последнее, чего Адиль хотел сейчас — это случайных свидетелей или новых противников. Голое тело незнакомца казалось слишком заметным на фоне черной дороги, и Адиль перетащил его под арку моста, в траву и кусты, где капли дождевой воды, собравшиеся на листьях, были прозрачными и чистыми. Адиль сорвал пучок мокрой зелени и протер ею лицо.

Он не станет завязывать края плаща туго, хватит и одного узла. Если сверток с вещами незнакомца окажется слишком объемным, он выложит оттуда часть одежды; за мечом, скорее всего, придется вернуться позже. С трудом переставляя ноги, Адиль вернулся к месту, где оставил плащ и вещи, наклонился и осмотрел их оценивающим взглядом. Кинжала со змеей не было. Не нашелся он и под одеждой с сапогами, и под кошельком, и под мечом. Может, он остался там, где лежали Ситч и тот еще один мужчина?

Но Адиль не использовал кинжал в бою, только нож.


Боковым зрением он уловил движение справа от себя — что-то черное, маленькое, бесшумное. Слабо колыхнулся воздух, тень скользнула к Адилю, вниз под его окровавленную бороду, и тут же отскочила прочь. Развернувшись, Адиль увидел ее: тень сидела на корточках у дороги, завернувшись в туман, и сжимала в тонкой руке кинжал. Лезвие было измазано в чем-то, золотые клыки змеи тускло мерцали.

— Ах ты...

Но Адиль не закончил, потому что горло у него сжалось в спазме. Потрогав его, он нащупал длинный порез и кровь, стекавшую на грудь и на живот, под пояс и дальше, ниже, больше. Силы быстро покидали его, и Адиль упал на колени. Неужели это смерть? Но он не может умереть — только не здесь, не сейчас, не от руки какого-то...

Он с усилием поднял голову и встретился взглядом с убийцей — бледно-зеленые, огромные глаза на маленьком и чумазом лице, но чистый лоб и собранные в аккуратный хвост светлые волосы. Неудивительно, что Адиль сперва не узнал его: в последний раз, когда он имел дело с этим мальчишкой, тот кричал и скалился, и был похож на щенка, подвешенного за шкирку, теперь же он смотрел на Адиля настороженно и пристально, как удав на жертву.

Если ты не сдохнешь от этого, шипел удав, я укушу тебя снова.

— Надо было все же убить тебя тогда, — прохрипел Адиль. — Гаденыш...

Мальчик усмехнулся.

— Да, надо было! Но ты не убил. Почему?


Ответа на вопрос Янне так и не получил.

Он осторожно приблизился к неподвижному телу, а затем изо всех сил пнул по голове. Но Адиль не схватил его за ногу и не опрокинул на землю, а все так же лежал в луже крови, остекленевшим взглядом уставившись в никуда. Похоже, он и правда был мертв.

Если так, то Янне надеялся, что он попал в обитель теней и уже начал гнить там. Среди чистых душ на небесах не место такому, как он, потому что Зварга и другие жрицы говорили, что чистые души живут беззаботно и счастливо.

Все получилось слишком быстро и легко, совсем не так, как Янне воображал, долгими вечерами мечтая о возмездии. Он размахнулся и ударил Адиля ногой еще раз.

— Это за Ханса! — прокричал Янне и пнул его по подбородку.

— А это за остальных! — пинок.

— А это за тот раз, — пинок, — когда вы подвесили меня к забору!

Он бил и пинал до тех пор, пока лицо лежащего в грязи человека не превратилось в месиво. От силы ударов заболела нога и еще больше порвался заляпанный кровью ботинок. Может, встать на голову мертвеца и попрыгать на ней? Нет, подумал Янне, противно.

— А это! — пинок. — Это за то, что Хэри тогда не разговаривала со мной целых три дня! Три дня, грязный ублюдок!

Позже он обязательно расскажет ей о том, что случилось сегодня — Янне мечтательно улыбнулся, представив, как она отреагирует. Теперь он одержал победу над врагом, и она, конечно, простит его за все те разы, когда он возвращался побитым.

Где-то вдалеке завыла собака. Туман сгущался, и становилось по-настоящему темно, так, что еще немного — и без фонаря не обойтись. Янне понял, что ему нужно спешить, ведь Хэри и Половинчатый, вероятно, уже вернулись в приют без него. Что он скажет старухе жрице, когда та спросит, где он был все это время? История про слепую женщину, которую он довел до дома и помогал по хозяйству, уже не сработает, надо придумать что-то новое. Он пнул мертвеца еще раз, напоследок — за то, что по его вине Янне теперь и к ужину опоздает.

Он быстро обшарил карманы всех троих мужчин, схватил сверток с вещами богатого лорда и тяжелый длинный меч. Некстати вспомнились слова, услышанные от пастуха прошлой ночью — про нечистых тварей, выползающих поохотиться с наступлением темноты. Конец переулка тонул в непроглядном мраке, но у Янне не было времени всматриваться.

Он побежал по обезлюдевшим улицам, перепрыгивая через лужи, огибая дома с острыми крышами и закрытыми ставнями. Редкие огни вечернего города мелькали перед глазами, сливаясь в тонкие полоски света, но темнота пожирала их, превращала зубчатые стены крепости в когти, а теней — в чудовищ. Если повезет, думал Янне, ночные твари не заметят его или примут за одного из своих. Его куртка, штаны и обувь были испачканы в крови, а сверток, который он нес, наверняка хранил в себе запах чужого страха и ненависти. Все это, наоборот, может привлечь упырей и подобных им созданий, но тогда Янне обманет их и скажет... Скажет, что убил и съел человеческого мальчика, а затем принял его облик и надел его вещи, чтобы войти в доверие к другим людям.

Если врать убедительно, подумал он, то должно получиться.

Когда городские ворота остались позади, Янне зашагал по траве рядом с размокшей, как болото, тропой, которая вела к окраинам. Вскоре он почти нагнал две невысокие фигуры, бредущие впереди него так медленно, словно они совсем не торопились по домам. У одной из фигур была странная прыгающая походка и костыль под правым плечом.

— Я думал, вы уже вернулись, — сказал Янне, подбежав к ним сзади и переводя дух.

Хэри вздрогнула и резко обернулась. Янне увидел испуг на ее лице и уже открывшийся для крика рот, но в последний момент она подавила вопль и судорожно выдохнула.

— Это ты, — сказала она с облегчением. — Дурак!! Разве можно подкрадываться к людям со спины, когда вокруг так темно!? У тебя еще и губы черные, на мертвеца похож...

— От холода, наверное, — Янне только теперь осознал, насколько замерз за этот день проведенный на улице: он мелко дрожал всем телом, а скоро, он знал, начнут стучать зубы.

— Докажи, что это ты, — внезапно заявила Хэри. — Что это ты, а не оборотень.

Очевидно, ей тоже не давали покоя истории, услышанные накануне. Янне ненадолго задумался. Половинчатый смотрел на него молча, облокотившись на костыль, и от этого внимательного взгляда Янне стало не по себе. Он не успел смыть кровь не то что с одежды, но даже с лица и рук, и теперь оставалось лишь надеяться, что в темноте она сойдет за грязь. Огромный сверток, который он закинул за плечо, тоже, должно быть, выглядел подозрительно.

— Ну... спроси что-нибудь, что знаю только я.

— Сколько тебе лет? — Хэри скрестила руки на груди. Облако пара вылетело из ее губ и запуталось в кудрявых волосах, тонкими прядями выбивавшихся из-за ушей.

— Девять... может, и больше.

— А вот и нет, меньше. Я знаю, что меньше, мы ровесники!

— А вот и да! — уперся Янне. — Ты ведь тоже не знаешь точно, сколько тебе лет. А то, что мы одного роста, вовсе не значит, что мы ровесники!

— Янне мог бы ответить так, — вставил Половинчатый.

— Да, правда, он мог. — Хэри улыбнулась. — Тогда... что ты засунул в башмаки Матушки, как-то раз, когда она спала?

— Да чего я туда только не засовывал...

Стоять на месте было слишком холодно, так что они двинулись дальше, хотя скорость, с которой Половинчатый ковылял на одной ноге с костылем, ничего особо не поменяла.

— Где ты был все это время?! Мы ждали тебя до полудня, и потом тоже, и распродали все амулеты. — Хэри показала пустой мешок. — Но повозок, идущих из города, уже не было. Пришлось идти обратно пешком.

— Тогда надо было возвращаться без меня на чертовой повозке!

— И что бы я сказала матушке? Что ты исчез сразу же, а мы сидели на рынке вдвоем? Она рассердится и накажет тебя. Половинчатый тоже не хотел этого, ведь ему поручили присматривать за нами.

— Ха! Как будто он может. — Янне неосознанно заговорил тише. — Да он даже за своими конечностями присмотреть не в состоянии, не то что...

— Ты не понимаешь, да? — Хэри резко остановилась. — Матушка не верит всем твоим оправданиям и выдумкам. Заблудился в лесу? Помогал слепой старушке? Ты совсем идиот? Мне она не верит тоже, потому что знает, что я тебя покрываю. Половинчатый теперь единственный, кто может тебе помочь.

Янне нахмурился. Он понял, что из-за него Половинчатому пришлось проделать весь путь от рыночной площади до сюда пешком, и ощутил неприятный укол какого-то странного чувства.

— Мне это не нужно. Я не просил, — он повысил голос и развернулся к бредущему позади Половинчатому. — Мне от тебя ничего не нужно, слышишь? Можете обо всем сегодня рассказать старухе, мне все равно. Сам выкручусь.

Хэри помолчала.

— Она тебя выгонит.

— Вряд ли. — Янне посмотрел вверх, туда, где в небе должны были сверкать звезды, но вместо этого увидел чернильную темноту, а на западе — неясные очертания облаков, слабо подсвеченных с одного края бронзово-желтым. — Скорее всего, просто выпорет. Подумаешь.

— Скоро зима, — сказала Хэри. — А у храма недостаточно припасов. Прошлой зимой нас было меньше, а еды хватало еле-еле. В этом году пришли еще Хивка, Каря и Скит. Ханс умер, но нас теперь все равно больше.

— И что ты пытаешься сказать? — Янне старался унять дрожь хотя бы в зубах, но получалось плохо. — Думаешь, она захочет от меня избавиться? Чтобы всем остальным хватило еды зимой?

Хэри сжала губы и коротко кивнула.

— Да с чего ты взяла? Глупости.

Однако приходилось признать, что в словах подруги был смысл. Зварга уже не раз угрожала выдворить Янне из приюта за драки, проказы и уклонение от обязанностей, и до сих пор он не воспринимал это всерьез, но, возможно, стоило. Нужно было срочно придумать новую отговорку, но все, что занимало мысли Янне сейчас — это как бы скорее оказаться в тепле. От дрожи было слышно, как где-то внутри свертка с чужими вещами звенят золотые монеты.

— П-пошлите уже б-быстрее, я скоро закоченею.

— Что у тебя с одеждой? Ты нырял в сточную канаву?

— Потом расскажу.

— А в мешке что? Оно гремит. Покажи!

— Позже!


Очаг в холле горел высоко и ярко — так же было в спальне, и, судя по дыму из трубы, который дети заметили с улицы, в святилище огонь разожгли тоже. Янне скинул грязную куртку и сел так близко к камину, что раздавил ногой пару выпавших оттуда угольков, протянул к костру замерзшие и уставшие руки. Сухой треск поленьев и искрящееся пламя постепенно прогоняли холод, и к посиневшим пальцам возвращалась подвижность. Скоро к нему присоединилась Хэри — при свете огня стало видно, что кончик носа у нее покраснел, а глаза влажно блестели.

— Расскажешь? — в тихом шепоте прозвучало любопытство.

— Не сейчас, — Янне выразительно посмотрел на Зваргу, считавшую деньги от продажи амулетов на широком обеденном столе. Некоторые монеты она изучала особенно долго, поднося их к свечным огаркам — должно быть, выискивала поддельные.

— Вымойте руки, — пробормотала она, — и только потом будете ужинать.

От ее внимания не укрылось то, что Янне вел себя тише, чем обычно, и разливая по тарелкам горячий суп, жрица с подозрением таращилась на него.

— Где ты так измазался, мальчик? А ну подойди сюда.

— Я упал, на улице грязно. — Из носа текло, так что Янне вытер его рукавом, надеясь одновременно скрыть от Зварги подсохшие бурые пятна.

— Почему тогда у тебя воротник и локти грязные, а колени чистые? — Зварга подошла ближе. — Это что, кровь?

Несколько версий обмана промелькнули у Янне в голове, и пару мгновений он решал, какая из них прозвучит убедительнее. Первая — он порезался. Или же у него выбило зуб, когда он споткнулся, а все из-за неподъемного мешка с дурацкими амулетами. Вторая — порезался кто-то другой, его обрызгало. Мясник промахнулся  и отсек себе ножом палец, а лучше руку... впрочем, нет, палец. Третья — это не кровь вовсе, а грязь, совсем ослепла что ли, старая карга?

Варианта сказать правду среди них не было.

— Я...

— Это из-за меня, — сказал Половинчатый сипло, затем прочистил горло и повторил то же самое ровным и спокойным голосом. — Я изучаю духовные практики по той книге, что ты мне дала, и сегодня Янне помогал мне исполнить жертвоприношение. Мы тренировались на бездомной собаке.

Настал черед Янне таращиться. Жрица тоже, казалось, была удивлена и потрясенно замолчала. Наступившей тишиной воспользовалась Хэри, несколько раз кивнув:

— Да-да, все так и было! Ух и кровищи там натекло! Я тоже хотела попробовать, но Поло... Он мне не разрешил.

— У тебя бы не вышло, — сказал Половинчатый. — Там нужно много силы.

Зварга опустила половник на стол, сердито пожевала губами.

— Почему ты решил начать с жертвоприношений? Они описываются в самом конце книги. Прежде нужно было освоить гадания, простейшие заклинания... Или, по крайней мере, выучить руны.

— Да, матушка. Извини.

Остаток ужина прошел в тишине, если не считать короткую молитву, прочитанную жрицей над пустыми тарелками, и хлесткий подзатыльник, которым она огрела Янне за то, что он передразнил ее, едва она отвернулась. Когда Зварга ушла, Янне встал под дверью в ее покои и прислушался. Некоторое время из комнаты доносился шелест, скрип и едва различимое ворчание, после чего все звуки исчезли. Кто-то громко зевнул позади Янне, и он с негодованием обернулся:

— Не спи! — беззвучно прошептал он и сделал невнятный быстрый жест обеими руками. — Я еще должен рассказать тебе про сегодня!

Хэри сонно потерла глаза, но согласно кивнула и села у камина, подтянув под себя ноги. Половинчатый подполз к ней и тоже устроился для того, чтобы слушать. Янне уже смирился с мыслью о том, что произошедшее в «Беззубой Дэки» так или иначе станет известно Половинчатому, но не знал, как к этому относиться. Стоит ли опасаться, что он расскажет кому-то? В худшем случае, если обо всем узнает городская стража, Янне арестуют и казнят. Однако теперь, когда Половинчатый заступился за него перед жрицей, было бы нечестно скрывать это от него.

Наконец, за дверью послышался храп и сопение. Янне сбегал во двор за мешком, который ранее старательно спрятал под широким пнем, и развернул его у огня. Кинжал был липким от крови, но все таким же красивым. Золотые монеты приятно холодили ладонь. Янне рассказывал, а дети глазели то на него, то на деньги и на оружие.

— Ну? — он самодовольно улыбнулся. — Правда же, я был невероятен?

— Постой, я немного запуталась, — Хэри почесала затылок. — Кто убил кого?

— Я! Я убил этого здоровенного мужика! Он просил пощады, когда понял, кто я такой!!

— Ты это все точно не выдумал? Ты здоров вообще?

— Говорю же, он был ранен... Я воспользовался этим... и...

Кинжал в его руке описал молниеносную дугу в воздухе, а затем Янне едва не потерял равновесие и не грохнулся на пол. Хэри зашикала, приложив палец к губам, Половинчатый с опаской покосился на дверь в спальню.

Позже, когда Янне убедился в том, что ему поверили, а история была описана в уже излишне подробных деталях, они вместе сосчитали монеты и вымыли в ведре кинжал. Было решено ничего не говорить остальным приютским детям, а деньги и вещи на следующий день зарыть за пределами храма, в месте, о котором не будет знать никто, кроме них.

— Это правда, — сказал Половинчатый, — что у храма недостаточно припасов для этой зимы. Денег, которые мы получаем от горожан в качестве пожертвований, слишком мало даже для того, чтобы прокормить кого-то одного, не говоря уже о десятерых. Завтра Зварга заставит нас готовиться к очень большому ритуалу, который состоится в пятницу, чтобы умилостивить богов и благополучно пережить холода. Если это сработает, в дополнительных средствах не будет необходимости.

— Но мы столько всего могли бы на это купить!...

— Хотя бы теплую одежду, — робко вставила Хэри.

— И не только! — Янне сжал кулаки. — Мы могли бы свалить из этого места навсегда! Отправиться в столицу, а то и дальше...

Все замолчали. Половинчатый отвел взгляд, и впервые за все время жизни в приюте Янне показалось, что он догадывается, о чем тот думает. Но ощущение сразу же пропало. Белое пятно на левом глазу Половинчатого не двигалось, и от этого было неуютно — словно вместо человека Янне разговаривал с куклой.

— Конечно, — добавил он, — если ты струсил, никто не потащит тебя насильно. Такой, как ты, в путешествии — обуза.

— Прекрати, Янне! — сказала Хэри. — Тебе обязательно быть таким злым? Мы еще ничего не решили. Давайте подождем и подумаем.

Янне презрительно хмыкнул.

Затем из ножен был вынут меч, и жаркий свет очага отразился от его зеркальной поверхности. В полумраке лезвие выглядело темным, большим и опасным. Янне с благоговением осмотрел его, взял за рукоять двумя руками и поднял перед собой. Меч — тяжелый и длинный — с огромной силой клонился вниз, но Янне держал его на весу до тех пор, пока от напряжения не побелели ногти и не покраснело лицо, и лишь с трудом опустил на пол так, чтобы не произвести много шума.

Он немного устал сегодня, но завтра попробует снова

часть 2

Прежде чем войти в святилище или выйти оттуда — не важно, с какой целью и когда — необходимо было поклониться. Это делалось на пороге, но поклон был обращен к трем идолам, стоявшим на алтаре — небольшим статуэткам, вырезанным из дерева и украшенным росписью. Все три изображали ястребов.

Воспитанники храма хорошо знали это правило, поскольку именно они поддерживали чистоту и порядок в обоих зданиях храмового комплекса, и часто по поручениям или по работе им приходилось бегать из холла во двор, а со двора в святилище и обратно. Перед входом кланялись всегда, но на выходе некоторые забывали об этом — и тогда тот, кто видел ошибку другого, почитал своим долгом сразу же напомнить ему об этом:

— Эй, а поклон?

— Черт, точно!

Янне не забывал никогда. Ему нравилось кланяться, потому что это походило на игру, и если ему случалось заметить, как о поклоне забывали другие, он чувствовал некоторое превосходство над ними, хотя и не отдавал себе в том отчета. Истинный смысл, заложенный в это действие, его волновал мало: с одной стороны, он кланялся богам, которые, как ни посмотри, заслуживали уважения, с другой — никому конкретному.

Три резных статуэтки с алтаря ему нравились тоже. Именно они торчали из его карманов, когда он вприпрыжку подошел к девочкам, работавшим во дворе.

— Что вы делаете? — спросил он.

— Мы красим ткань в черный цвет! — радостно сообщила Каря. Янне нагнулся над большим дымящимся котлом, в котором плавали куски полотна, но тут же отпрянул и закашлялся.

— Фу, ну и вонь!

Хэри сунула в костер очередное полено.

— А ты чем занят?

По его озорному взгляду и улыбке она поняла, что Янне задумал какую-то пакость. На этот раз Хэри была твердо настроена отговорить его — напомнить о том, что они обсуждали на днях и чем чревато непослушание. Но Янне вытащил из карманов статуэтки, и все доводы, которые Хэри собиралась высыпать на него, исчезли из ее головы в мгновение ока.

Священные идолы, с которых жрица с трепетом сдувала пылинки сама, а детям трогать не позволяла, даже смотреть на которые слишком долго было нельзя — те самые идолы, которым все, даже жрицы, почтительно кланялись при входе — находились сейчас в руках Янне, а один из них он сунул под мышку.

— Мне вот что интересно, — он постучал фигурками друг о друга, повертел их, подкинул. — Эта грымза иногда закрывается в святилище на целый день и не выходит оттуда, никого не пускает. И каждый раз после этого — я проверял — эти штуки стоят слегка в ином положении, чем стояли раньше. Что она там с ними делает, а?

— Верни их на место! — Хэри вскочила, чуть не опрокинув котел. — Их нельзя трогать! Вдруг ты теперь будешь проклят?

— Как видишь, нет, все в порядке. — Янне пожал плечами. — Но блин! Ты об этом никогда не думала? Если их нельзя трогать, кто же их тогда вообще сделал? А разрисовал кто? О, смотри, тут краска стерлась.

Он показал ей место в верхней части статуэтки, там, где у идола была голова.

— О великие Сичжи, Ринрин... и кто-то там еще, — Голос Янне стал отдаленно похож на старушечий, нижняя губа оттопырилась, а глаза закатились. — Я ваша верная слуга Зварга, и я прошу лишь об одном. Сделайте меня молодой и красивой, чтобы зубы выросли заново, грудь не обвисала, морщины разгладились, а бородавки исчезли!

Актерский запал так охватил Янне, что он опустился на колени, страшно сгорбился и сделал вид, что целует и облизывает статуэтку — как раз там, где была стерта краска. Хэри против воли заулыбалась и, не выдержав, рассмеялась во весь голос.

Затем, словно этого было мало, Янне начал жонглировать фигурками, и девочки, наблюдавшие за ним, восхищенно заахали. Сперва он попробовал с двумя, и получалось довольно сносно, но каждый раз, когда к ним добавлялась еще одна статуэтка, все три летели на землю.

— У них неправильная форма, — заключил наконец Янне. — Поэтому ловить так неудобно. С круглыми шариками у меня бы вышло, а тут — безнадежно.

Он продолжил только с двумя и подбрасывал их до тех пор, пока из святилища не послышался разъяренный крик. Фигурки снова посыпались наземь, одна из них стукнула Янне по плечу, а сам он испуганно замер.

— Я тебя выпорю, мальчик! — кричала жрица с порога. — Или отрежу тебе руки, чтобы ты ничего больше не смог украсть, и скормлю их свиньям! А потом выгоню отсюда, и ты сдохнешь на улице от голода!! Сейчас же иди сюда, я знаю, что это ты стащил с алтаря идолы!

Янне подобрал статуэтки и бросился наутек. Нужно было спрятаться до того, как Зварга увидит их у него, а позже — вернуть на место, когда в святилище никого не будет. Хэри смотрела, как он убегает: темное пятно на фоне пожухлой травы, белые онучи до середины голени, скачущий на затылке короткий пепельно-русый хвост. На следующее утро после того, как Янне вернулся из города весь грязный и в крови, его заставили полностью вымыться и сменить одежду. Теперь его волосы были светлее, чем обычно, и гладко расчесаны, а от тусклых солнечных лучей казалось, что они слегка блестят. Хэри знала, что это ненадолго.

Длинным шестом она помешала в кипящем котле полотно и приподняла один край, чтобы посмотреть, достаточно ли оно окрасилось. Если да, то она сообщит об этом жрице, когда та проковыляет мимо, и это должно отвлечь ее от погони за Янне. Тогда они вместе снимут котел с огня, после чего развешают ткань во дворе, чтобы она остыла и высохла. Необходимо было спешить, потому что куски черной ткани, а также другие предметы — маски, костяные погремушки, барабаны, глиняные сосуды, смесь сушеных грибов и трав, толченых в ступке — готовились для обряда жертвоприношения, который состоится уже сегодня ночью.

— У нас есть принадлежности, которые используются из раза в раз, — сказала Зварга прошлым утром. — Они лежат на складе. Но в этом году их недостаточно, поэтому нужно изготовить дополнительные. Поторопитесь, иначе обряды пройдут неудачно.

— А почему ритуал будет ночью? — спросил один из детей. — Раньше мы всегда делали это днем.

Зварга не ответила. Может быть, она сама не знала, потому что письмо от верховной жрицы дошло до Лимвика слишком поздно, и Зварга не успела прочитать его полностью. Однако сразу после того, как посланец ускакал, жрица подняла всех на уши и велела сперва клеить маски, затем крутить жгуты из пеньки и резать длинные зигзагообразные полоски из мешковины. Двух воспитанников она отправила в город, чтобы сообщить там о переносе ритуала на другое время и купить некоторые вещи. То, что жертвоприношение пройдет ночью, также означало, что костер должен быть в три раза больше, чем обычно — поэтому мальчики все два дня занимались тем, что пилили толстые бревна, лежавшие в сарае, и рубили их на дрова.

Вечером, когда от усталости дети уже едва не валились с ног, их заставили перетаскать все дрова на широкую поляну недалеко от храма. Там, наполовину зарытые в землю и поросшие мхами и лишайниками, лежали большие и плоские камни.

— Их нужно отскрести до блеска, — сказала жрица и посмотрела на небо. — У вас есть время до захода солнца. Работайте.

Половинчатый разделил детей на группы по количеству камней, после чего тоже сел около одного из них и принялся тереть мох другим камнем, маленьким и острым, который он подобрал рядом. Мох поддавался с трудом. Маловероятно, что им удастся очистить камни полностью за такое короткое время, но важно было показать, что они старались. Вскоре, однако, на поляну стали приходить люди, и это отвлекало сирот от дела, потому что жрецы надевали маски, нацепляли на голову колпаки или оленьи рога, а друиды раскрашивали лица белой краской, поверх которой наносили черную. Каря с любопытством оглядывала их высокие фигуры и зажала рот рукой, когда мимо прошел человек в маске с длинными клыками. Половинчатый объяснил, что только служители культа Сичжи, бога солнца и света, носят темно-красные бумажные маски с овальными дырами для глаз, как у них — другие жрецы используют деревянные коричневые или синие, а, к примеру, люди с юго-востока вместо масок туго обертывают лица бинтами и уже затем покрывают их краской.

— Зачем вообще нужны эти маски? — спросила Каря. — Что будет, если во время обряда их снять?

— Думаю, ничего хорошего не будет, — сказал Половинчатый. — Ты можешь спросить об этом у Ниммара — уверен, он тебе с радостью ответит.

— Дядя Ниммар сегодня здесь?

— Возможно. Но взрослые очень заняты, поэтому не стоит беспокоить их сейчас. Подождите, по крайней мере, пока эта ночь не закончится.

Даже если ученик верховной жрицы и правда пришел сюда и принимал участие в обрядах, была вероятность, что приютские дети так и не смогут с ним поговорить. Все больше и больше людей собиралось на поляне. Многие из них несли с собой еще незажженные фонари и факелы — но некоторые не имели ни масок, ни грима на лице. Это были обычные жители Лимвика, пришедшие сюда, чтобы посмотреть на ритуал издалека, помолиться богам или попросить их о чем-нибудь. Впрочем, все люди, как правило, в это время года хотели одного и того же: благополучно пережить грядущие холода, сохранить семью, здоровье и домашний скот. Именно с этой целью богам приносили жертвы, и именно об этом — хоть и, вероятно, более убедительно — у богов просили жрецы.

Спустя какое-то время уже никто из сирот не чистил камни от мха, вместо этого все сидели, взобравшись на валуны с ногами или опираясь на них спиной, и следили за происходящим вокруг. Приближалась ночь, и в темноте все цвета тускнели, но Половинчатый знал, что скоро разожгут костер, и тогда их останется только два. Черный и красный, тьма и пламя, жар и холод. Костер осветит пространство на много метров вокруг, и его тусклые отблески сделают маски на лицах людей еще уродливее.

— Я замерз,  — сказал один из детей жалобным голосом.

— Попробуй подвигаться,  — ответил Половинчатый.  — Или активнее скоблить камень.

— У меня есть идея получше,  — сказал Янне.

Он достал из кармана кресало. Прежде, чем Половинчатый осознал, что тот может затевать, Янне исчез из поля зрения — и слова предостережения, которые он не успел придумать, остались невысказанными и рассеялись в морозном сумраке. Затем Половинчатый услышал тихий стук, и со стороны костра запахло паленым.

У Янне могло не получиться. Растопки из жженой ткани и древесных стружек, которую он взял с собой, было слишком мало, и от долгого сидения на камнях она отсырела. Он высек на нее несколько искр и дул, прикрыв ладонями от ветра, пока светящиеся круги медленно расползались по волокнам. Казалось, что для огромной кучи дров, вершина которой возвышалась над Янне, этого не хватит. Кроме того, его могли заметить и остановить. Но этого пока не происходило, и искры продолжали пожирать уже не ткань, а щепки. Тонкие нити дыма заструились сквозь пальцы.

— Странно, — внезапно сказал кто-то прямо над его ухом.  — Я думал, что пришел раньше и до розжига костра еще есть немного времени.

Янне медленно повернул голову. Рядом с ним стоял пастух — в поводу он держал двух овец, а в другой руке — длинный деревянный посох. Ферка, вспомнил Янне, — так звали того, кто несколько дней назад приходил в приют и рассказывал им странные сказки. Нижним краем посоха пастух оттолкнул мальчика в сторону, вдавил дымящиеся стружки в землю и слегка разбросал их в стороны. Огонь сразу же погас.

— Всему свое время. Видишь, что ничего еще не готово?

— А мне какое дело? — Янне стряхнул с себя чужую руку и встал, поеживаясь. — Уже темно и холодно.

Но Ферка был прав. На неудавшуюся попытку разжечь костер не обратили внимание потому, что все торопились. Вокруг кучи дров на равном расстоянии друг от друга жрецы расставляли толстые шесты, заостренным концом вгоняя их в заледеневшую почву. Между ними по периметру круга клали веревки и жгуты. Сперва казалось, что сверху на шесты прицепят черепа или таблички с рунами, подобные тем, что иногда вешали на забор храма — но шесты, видимо, были не для этого.

— Странные у вас нынче обряды, — пастух задумчиво почесал подбородок. — Сначала мне сказали привести дюжину овец, потом количество уменьшилось до двух. Время тоже поменяли. Может, ты знаешь, в чем дело? А впрочем, нет, забудь.

Янне тоже все это заметил, но ему было безразлично. Он обошел мужчину сзади и нагнулся над овцами, погладил их по кудрявой шерстке, по мягким ушам и по шее. Овца ткнулась мордой в его ладонь и заблеяла.

— Они же совсем маленькие! — с возмущением сказал он. — У тебя что, не было старых овец? Больных, умирающих?

Пастух вдруг рассердился.

— Думаешь, мне их не жалко? Пошел отсюда, кыш! И скажи вашей жрице, что я привел овец, чтобы она их у меня забрала.

Янне показал ему неприличный жест обеими руками. Он знал, что жертвоприношение будет исполняться на тех самых камнях, которые им поручили чистить, но специально не сказал об этом пастуху — пусть поищет, помучается.

Среди наблюдателей загорались факелы. Люди шептались, переступали с ноги на ногу, с любопытством следили за жрецами. Перед внутренним кругом из шестов и веревок провели линию внешнего, более широкого, за который не допускалось заходить посторонним. Наконец, женщина в синей маске, поднеся к дровам  пылающую головню, разожгла костер.

Ночь, почти поглотившая поляну, отступила перед ярким пламенем, ибо костер, разведенный в самом центре двух кругов, символизировал Солнце. Ритуал начинался.


— Тьма накроет землю, и метель выдует из наших тел жизнь, и мир погрузится в безвременье.

Голос друида был сух, как треск обломившейся ветки, как скрежет камня о камень.

— Во тьме мы не узнаем лиц друг друга, и воцарится хаос. Ночные твари напитаются теплом наших тел, размножатся, разрастутся. Когда им не хватит места здесь, они переселятся в другой мир, а затем и в третий. Зверь съест сверкающий шар, крик бесплотных теней заполнит пространство, и наступит Конец.

Друид был стар. Белая краска покрывала его лицо полностью, но оттенком оно не слишком отличалось от кожи на руках и шее, а когда он ходил, пошатываясь, вокруг огня, казалось почти странным то, что не слышно скрипа костей. На последней фразе он остановился, постоял на месте некоторое время, после чего направился прочь от костра, туда, где рядом с плоскими камнями другие друиды держали овец и коров. В руке у него был большой изогнутый серп.

— Но мы призываем духов огня и пламени, чтобы они были свидетелями, и просим богов об отсрочке. Пусть тьма придет не сегодня и не завтра. Пусть Солнце светит нам сквозь зимние тучи, пусть пребывают в балансе все элементы. Дары наши скромны и ничтожны, но прими их, о владыка. Защити нас от холода, болезней и от несвоевременной смерти. Да будет почитаемо имя твое во всех уголках этого мира.

Перед тем, как перерезать горло, друид смотрел каждому из животных в глаза. Там, во влажных черных зрачках, испуганно мечущихся из стороны в сторону, он пытался разглядеть что-то, недоступное обычным людям — знак, что убивать эту овцу не стоит и лучше взять другую, а возможно, подтверждение того, что все идет как нужно.

Или же ему просто приносило удовольствие наблюдать за чужими страданиями. Янне не мог сказать точно, хотя уже несколько раз видел подобные ритуалы в исполнении других людей. Круглый серп делал на шее глубокий и ровный разрез, и жертва умирала быстро. Было ли это милосердием? Вряд ли.

Три человека в масках, сидевшие на земле, ударили по барабанам, и воздух задрожал от их быстрых звуков. В другом ритме застучали костяные погремушки и бубны; чьи-то руки кинули в костер что-то маленькое, и на короткий миг пламя окрасилось в синий. Основной ритуал был исполнен, но остальные обряды, во время которых жрецы танцевали и пели, читали молитвы или украшали алтарь священными символами, могли занять всю ночь до утра. Вскоре Зварга выгнала сирот за внешний круг и, раздав им пару корзинок, велела собрать подношения с людей, которые наблюдали за обрядами. Если дети будут отлынивать или спрячут часть монет у себя, сказала она с угрозой, боги увидят это и превратят их в кучу навоза.

— Если мы кучки навоза, то она — огромная куча дерьма! — выплюнул Янне ей вдогонку.

— В чем разница? — спросила Хэри.

— Дерьмо смердит сильнее.

Ему было за что держать обиду на жрицу: пусть та и не отрезала ему руки, как обещала, но побила сильно, и теперь — хотя криво склеенная маска это скрывала — на его скулах и на лбу чернели синяки. Хэри попыталась вспомнить последний раз, когда у Янне не было ни синяков, ни царапин, ни фингалов — и ничего не вышло. Проще вспомнить, каким был мир до рождения земли или что сказал первый из людей, когда боги наделили его даром речи.

— Кто соберет меньше денег, тот слизняк! — объявил Янне.

Хэри улыбнулась.

— Ты хотел сказать — куча навоза?

— Нет, кучей навоза будет тот, кто позволит богам спалить его на воровстве. И это сказал не я.

Никому не хотелось собирать подношения — это была унизительная работа,  не приносящая никакой видимой пользы, и даже элемент соревнования, придуманный Янне, не сделал ее интереснее. Однако стоять на месте из-за холода они тоже не могли. Разделившись на две группы, дети начали обход поляны, двигаясь по кругу в противоположные стороны. Хэри несла корзину, а другие  следили за тем, кто из людей уже положил в нее что-то, а кто еще нет. Тем, кто отказывался давать подношения, они уделяли особое внимание.

— Ну же, не будь таким скупердяем! Чтобы боги прислушались к твоим молитвам, нужно сперва доказать им свою преданность. Если ты пришел сюда не за этим, то зачем тогда?

Человек проклинал их, но рылся в своей одежде в поисках денег. Он нервно озирался по сторонам, и его щеки становились багровыми от стыда или злости — детям было не важно, потому что и то, и другое они одинаково ловко могли использовать, чтобы получить от него желаемое.

— Нет денег? Тогда вот, возьми из корзины пару монет, здесь их много. Бери-бери, не стесняйся, боги милостивы и щедры — мне так жрица сказала.

Ничего подобного та никогда не говорила, но Янне каким-то образом знал, что щедрость — это добродетель, а значит, про богов можно говорить и такое тоже. Человек краснел, бледнел, отмахивался от сирот руками, ронял фонарь на землю и, так и не подобрав его, убегал в глухую темноту ночной дороги. Стоявшие вокруг люди оглядывались ему вслед и смеялись.

— Может, у тебя есть поддельные монеты? Дырявые, погнутые? Давай их сюда!

На это горбатый старик с длинной бородой  не отвечал, давясь возмущением, женщины ахали, а дети сгибались от смеха.

Однако таких были единицы. Некоторые кидали в корзину больше, другие — меньше, но так или иначе все соблюдали обычай. Среди тонких медных тахо изредка попадались продолговатые серебряные кирини. Янне брал такие из корзины и вертел в руках — над тем, возвращать их или нет, он подумает позже — и пытался понять, что заставляет людей отдавать так много, ведь на самом деле воля богов не зависит от размера подношений. Он все еще помнил, как в прошлом году на поляне зарезали девять коров и столько же лошадей, но тем не менее зима была холодной, а несколько его друзей умерли от болезней или голода.

Стараться заслужить благосклонность богов — все равно что ловить ветер: сейчас он может дуть сильно, а в следующий момент исчезнуть.

В конце концов Янне решил, что собравшаяся здесь толпа, должно быть, состоит в основном из обеспеченных людей. Никто другой не мог бы себе позволить бодрствовать всю ночь, а на следующий день встать с кровати позже, чем обычно, или же не работать вовсе. Вскоре это предположение отчасти подтвердилось, потому что вдали от скопления людей, в окружении пары слуг, стоял лорд Зендин.

Янне никогда не видел его раньше, но Хэри сказала, что это наверняка он, и Янне вновь с любопытством посмотрел на стареющего мужчину. Лорд Зендин владел почти всеми землями вокруг Лимвика, и именно он управлял вооруженными силами крепости. На нем был длинный подбитый мехом плащ, полы которого волочились по траве,  а лицо скрывалось под тенью от капюшона. На плечах у лорда сидел мальчик. Янне догадался, что с высоты чужого роста было лучше видно, что происходит у костра — мальчик выглядел уже слишком взрослым, чтобы забраться туда для развлечения.

— Нам точно надо идти к нему? — нервно спросил Хивка.

— Конечно, ко всем надо. — Хэри пригладила волосы, заправила за уши торчащие пряди. — Но ведите себя почтительно! Янне, постой в сторонке.

— Еще чего!

Он вырвал корзинку из ее рук и зашагал прямо к высокой фигуре лорда. Остальные в панике побежали за ним. Хэри что-то сердито шипела на ходу, но Янне шел быстро, и от этого монеты в корзине громко звенели. Мальчик, сидевший на плечах лорда, опустил взгляд. В свете факелов казалось, что его глаза и волосы — черные, как смола.

— Подношения? — произнес лорд. — Как не вовремя. Кошелек я оставил дома. У тебя есть деньги? — спросил он мальчика, и тот покачал головой.

— Ничего не поделаешь, — сказала Хэри, когда добежала до них, и неловко поклонилась. — Извини за беспокойство, господин. Ты и так регулярно делаешь пожертвования на содержание храма.

Янне открыл рот, и Хэри тут же больно наступила ему на ногу. Странно — ведь под маской она не должна была видеть его лица. Раньше Янне никогда не интересовался, кто обеспечивает приют деньгами, но теперь внезапно пожалел об этом. Значит, это благодаря лорду Зендину у храма было столько средств, что на них едва могли прожить несколько детей и старуха. Янне почувствовал, как в нем закипает злость, но также он видел, как справа к ним приближается господский слуга. Вид у того был не слишком дружелюбный.

— Они тебе докучают, господин? Я сейчас же их прогоню. — Слуга повернулся к детям. — Пошли прочь! И чтобы я больше вас здесь не видел!

— Сперва дай им денег для подношения, — сказал лорд Зендин. — А я рассчитаюсь с тобой, когда мы вернемся.

Слуга заворчал, но полез за кошельком — он был уверен, что это абсолютно бесполезные траты, ведь деньги оставят лежать на алтаре, пока их не растащат вороны и не разворуют нищие. Янне считал так же, но за брезгливый тон и презрение во взгляде ему хотелось врезать слуге по яйцам. Монета со звоном упала в корзину.

— Этого будет достаточно, — сказал слуга и отвернулся.

Ветер откинул капюшон с головы лорда, и тусклый свет упал на суровое немолодое лицо. Янне никогда не встречал его раньше — и все же смутно различимое сходство с кем-то пряталось в его густых темных бровях, в форме носа и в уголках рта, устало опущенных под седеющей бородой.

— Все в порядке? — Хэри отпустила его локоть, когда они отошли достаточно далеко от лорда и его свиты.

— Тебе они не показались знакомыми?

— Кто?

— Зендин и слуга.

— Нет. А тебе? — Хэри задумалась. — Лорд никогда не приходил в храм лично. Однажды я видела его посыльного, но это была женщина.

Они помолчали, слушая, как вдалеке трещит костер и льется в песне чей-то низкий голос. Янне сдвинул маску на лоб и оглянулся. Он чувствовал, что упускает что-то важное, но было непохоже, что друзья ему с этим помогут.

— Пошли дальше, — сказал Арнай. — Может, если мы соберем все сейчас, нам разрешат вернуться в храм и поспать.

— Ты хочешь спать? В такое время? А не слишком ли многого ты хочешь?

Все засмеялись.

Теперь Янне уже не испытывал неприязнь к лорду Зендину — на ее место пришло что-то другое, похожее на уважение. Он вспомнил два небольших шрама на лице мужчины, под левым глазом и на лбу, и подумал о том, где тот мог их получить. Вероятно, в бою. Янне представил его на коне, с мечом в одной руке и с щитом в другой, кричащего своим людям, чтобы они шли за ним.  Его конь скакал впереди всех, и вместе они сломали вражеский строй, сотни сверкающих копий разили врага с твердой решимостью. А может, это произошло на стене, когда лорд возглавлял защитников крепости и стрелы дождем летели на их неплотные ряды. Одна из них вонзилась ему в плечо, вторая чиркнула по щеке — шшух! Чем-нибудь таким Янне тоже хотел бы заниматься в будущем: стать воином и участвовать в сражениях. Через пару лет, когда он станет выше, можно будет соврать, что ему пятнадцать — и тогда Янне пойдет на службу к лорду Зендину. Гарнизону всегда нужны новобранцы, думал он, и наверняка там их учат обращаться с оружием и стрелять из лука. Янне невольно улыбнулся — такая жизнь намного лучше, чем мыть котлы и чистить камни.

Сбор подношений продолжался. Дети ежились от холода: морозный воздух обжигал гортань, проникал внутрь и разливался по телу противной дрожью. Какой-то старик, размахивая зажатой в руке бородой, гнался за ними — он утверждал, что отращивал бороду много лет, и хотел отдать ее как подношение.

— Мы принимаем только монеты, — сказал Хивка и наклонил край корзины. — Смотри сюда. Видишь здесь что-нибудь кроме монет?

— Но у меня нет денег!

— Ну и черт с тобой!

Отделаться от старика оказалось не так уж легко, но наконец он ушел. Хэри с сожалением посмотрела ему вслед. Почему они не взяли у него эту бороду? Позже можно было бы просто сжечь ее или выбросить — но старик тогда ушел бы от них с легким сердцем. Вдруг Хэри почувствовала, как Янне схватил ее за руку. Когда она обернулась, он приложил палец к губам и отвел ее в сторону от остальных.

— Ты помнишь, где мы вчера закопали деньги и оружие? — спросил он.

Хэри кивнула, и Янне крепче сжал ее запястье.

— Беги туда и возьми... кинжал. Да, только кинжал. Принеси его мне как можно скорее.

— Прямо сейчас? Зачем он тебе?

— Некогда объяснять! Я бы сбегал сам, но мне нужно задержать лорда Зендина здесь. Если они уйдут раньше, чем увидят этот кинжал, такой возможности нам уже не выпадет. Все изменится! Уже завтра мы сможем уйти из приюта навсегда!

Хэри нахмурилась. Они закопали украденные вещи у реки, под большим старым дубом, и путь туда пешком обычно занимал не очень много времени. Но было темно, а если взять с собой фонарь или факел, это ее задержит.

— Что если я не успею?

— Не думай об этом. Просто беги.

Она побежала. Янне тоже сорвался с места и чуть не сбил с ног какую-то женщину, но оборачиваться к ней не было времени. Слуга лорда Зендина показался ему знакомым, и теперь Янне вспомнил, почему. Это был тот же слуга, что приходил в «Беззубую Дэки» вместе с владельцем кинжала — человеком, которого убил и ограбил Адиль.

Слуга не защитил хозяина в тот день, и теперь Янне воспользуется этим в своих целях.


Хэри бежала, и ветер хлестал ее по лицу — словно огромный невидимый плащ взвился в небо над ней и сопротивлялся, когда она пыталась высвободиться из его тяжелых складок. Она бежала мимо черных фигур людей, мимо скачущих желтых огней, рассыпанных по поляне, и на мгновение увидела, как вокруг костра в ее середине танцевали друиды. Это сложно было назвать танцем: друиды возносили руки к небу, неестественно выгибали спины, и их заплетенные в косы волосы кружились и взлетали вверх на оборотах. Тени извивались на земле, кривые и уродливые. Хэри никогда раньше не видела, чтобы так прославляли богов. Образы, возникшие у нее в голове от этого зрелища, походили на злых духов.

Не думай, сказала себе Хэри. Просто беги быстрее.

На краю поляны она резко сменила направление и понеслась по едва различимой в темноте дороге — сухая трава отмечала по бокам ее очертания, но сама дорога была абсолютно черной. Сейчас бы пригодился даже слабый лунный свет — но Хэри вспомнила, что сегодня новолуние. Никто не увидит ее с небес, никто не поможет, если духи решать напасть на нее и забрать в мир теней. Но возможно, это даже хорошо. Если Хэри собирается раскопать оружие и золото — краденное золото, их общий кровавый секрет — ей не нужны свидетели.

Когда небольшая еловая роща осталась позади, вдалеке стало видно горбатые склоны холмов, из-за которых выплывали тучи. Хэри срезала путь сквозь пустующие загоны, перепрыгивая через ограждения. У мельницы она остановилась, тяжело дыша, но тут же упрямо зашагала дальше. В боку кололо, воздуха не хватало, и под ногами все тонуло во тьме — но через какое-то время она снова перешла на бег.

В конце концов, Хэри тоже всегда хотела уйти из приюта. Ей не нужно было говорить об этом вслух, чтобы Янне понял, как она ненавидит холод, грязь и голод, и на что она готова, чтобы никогда больше никого не называть «матушкой». Чтению и письму можно будет выучиться где-нибудь еще. К черту жрецов!

Добежав до дерева, Хэри резко затормозила, рухнула на колени и начала рыть землю руками. Теперь она была рада, что вчера они не закопали вещи слишком глубоко — но в кромешной тьме и без лопаты ей все равно придется тяжело. Пальцы болели от каждого соприкосновения с твердой почвой, пар от дыхания мешал обзору, хотя в черной дыре, которую она уже успела вырыть, ничего не было видно и так. В другой ситуации это бы остановило ее — и может, даже заставило бы расплакаться. Хэри вспомнила, как Янне улыбался, как горели уверенностью его глаза, когда он сказал ей бежать. Она достанет для него кинжал, чего бы ей это ни стоило, даже если придется разрыть здесь все вокруг.

Внезапно в месиве рыхлой земли она нащупала что-то, похожее на мешковину. Неужели получилось? Вместо того, чтобы вытащить мешок полностью, Хэри ослабила на нем узел и сунула внутрь руку. Глупо — ведь она уже не чувствовала в пальцах ничего, кроме ноющей боли, и найти кинжал на ощупь у нее вряд ли выйдет. Она схватила первую попавшуюся вещь и потянула. Ей повезло.

Пока Хэри бежала обратно, сжимая в руках гладкие ножны кинжала, пошел снег. Его крупные хлопья таяли на ее раскрасневшемся лице, падали на лохматые луга и на дорогу, высвечивая все неровности и кочки. Казалось, даже ветер стих, чтобы понаблюдать, как снег летит вниз медленно и ровно — ведь сколько бы несчастий ни приносила с собой зима, приходила она всегда красиво.


Вернувшись на поляну, Хэри с тревогой заметила, что людей стало меньше. Вероятно, некоторые ушли из-за снега, а другие — потому что было поздно и завтра им предстоял очередной рабочий день. Однако никто из служителей культа не покинул это место, и теперь казалось, что музыка звучит громче, чем раньше, а пламя костра тянется выше. Неподвижные маски жрецов смотрели на Хэри с осуждением, словно знали, куда она бегала и зачем. Хэри показала бы им язык, если бы не опасалась, что кто-то действительно это увидит.

Здесь света было достаточно, и Хэри внезапно поняла, что ее пальцы в крови. Кинжал запачкался тоже — земля, смешанная с кровью — а юбка почернела ниже колен. Стоило бы попробовать оттереть по крайней мере кинжал — ведь Янне сказал, что покажет его лорду — но Хэри решила не тратить на это время. Если завтра они уйдут из приюта, она сошьет себе варежки. А может, одолжит их у кого-нибудь или купит. Прошлой зимой Янне достал где-то теплые шерстяные перчатки и подарил ей, но недавно Хэри отдала их Каре, самой младшей из приютских детей. Ее маленькие ладони утонули в толстой ткани, но девочка выглядела счастливой. Будет ли Каря вспоминать о ней, когда Хэри покинет приют? Если перчатки помогут ей пережить зиму, остальное не имеет значения.

Хэри натянула рукава пониже и побежала туда, где в последний раз видела лорда Зендина. Янне стоял там — заметив ее, он радостно помахал рукой. Каким бы ни был его план, это значило, что она успела.

— Спасибо! — выдохнул Янне, когда Хэри отдала кинжал, и его глаза удивленно  расширились при виде крови. Хэри пожала плечами: объяснять не было сил.

Еще не успев восстановить дыхание после долгого бега, она огляделась. В нескольких шагах от них стояли лорд Зендин и трое из его людей. Похоже, ее вмешательство прервало их с Янне разговор — не особо приятный для лорда, судя по гневному выражению на его лице.

— Вот доказательство того, что я говорю правду. — Янне подошел к лорду и передал ему кинжал.  — Все остальные вещи мы спрятали, но если ты выполнишь мое требование, господин, — Янне выделил последнее слово, стараясь, чтобы его речь звучала более вежливо, — то мы вернем все до последней мелочи. Кроме того, тогда я расскажу, кто еще повинен в смерти твоего сына, помимо человека по имени Адиль.

Хэри никогда еще не слышала, чтобы Янне говорил с кем-то так почтительно. Признаться, до этого момента она даже не подозревала, что он на это способен. Однако несмотря на форму, в которую Янне облек свои слова, их смысл был настолько дерзок, что становилось страшно. Он рассказал всем этим людям о том, что произошло, и об украденных деньгах тоже?  Более того, Янне что-то требовал от лорда Зендина?

Возможно, Хэри застудила голову, пока бежала сюда, и теперь ей слышится то, чего на самом деле нет. Или так, или Янне совсем помутился рассудком. Похоже, слуги лорда считали так же, потому что один из них сделал шаг вперед, и в его словах прозвучало возмущение:

— Ты маленький грязный воришка! Твое место — в тюрьме или на виселице. С чего ты взял, что можешь ставить нам условия?

Он занес руку для удара, но лорд Зендин остановил его жестом. Некоторое время он молча рассматривал кинжал, и наконец сказал, не глядя на Янне:

— Мой сын превосходно владел мечом. Как получилось, что его одолел какой-то бандит?

— По-видимому, он выпил много эля, господин, — ответил Янне. — Или вина. Он довольно сильно шатался, когда уходил из таверны.

— Зачем ты последовал за ним в тот переулок? Ты хотел ограбить его сам, не так ли?

— Вовсе нет! Я следовал не за твоим сыном, а за Адилем. У меня было к нему личное дело.

— Какое дело?

Янне вздернул подбородок. Хэри знала, что он делал так каждый раз, когда не хотел признавать разницу в росте или силе между собой и тем, кого не считал другом. Обычно сразу после этого он выкрикивал что-то грубое и оскорбительное, а затем его наказывали или начиналась драка. Хэри немного нравилась эта его черта — самоуверенность и готовность бросить вызов кому угодно. Но теперь перед ними стояли четверо вооруженных людей, и ей не хотелось увидеть, как Янне заберут в тюрьму.

— Что за дело? — повторил лорд Зендин, и Янне нахмурился.

— Он меня бил. Из-за него умер мой друг. Я хотел сделать так, чтобы он пожалел об этом.

— Вот как. — Лорд слегка сощурился. — И ты утверждаешь, что Адиля убили двое других бандитов, после чего все они умерли? Никто из них не выжил?

— Да, господин.

— В твоей истории много пробелов, мальчик, и я тебе не верю. Почему бы мне просто не заключить тебя под стражу за воровство, клевету и убийство? Тюремная камера в одной из наших башен — это место, где все становятся болтливыми и честными. Я мог бы просто подождать.

Янне усмехнулся, но его улыбка не выглядела веселой — скорее зловещей.

— Потому что тогда я тебе ничего не скажу, а голый труп твоего сына будет лежать там же, где Адиль его спрятал, и гнить. Возможно, он уже сейчас изменился так, что никто из твоих людей его не узнает и не найдет. — Он замолчал, словно раздумывая, что еще к этому добавить. — Может быть, его уже съели собаки.

— Ах ты крысеныш...

— А еще потому что другой человек, который тоже виновен в смерти твоего сына, находится здесь и слышит все, что мы говорим. Если ты дашь ему время, он сбежит. Ты все равно сможешь найти его и наказать, но есть небольшой шанс, что он уйдет от тебя. Разве ты не хочешь, чтобы он получил по заслугам?

Лорд Зендин окинул своих людей быстрым взглядом, и его лицо потемнело.

— Я хочу... Откуда тебе знать, чего я хочу? — Он подошел ближе, и Хэри съежилась от звука его тяжелых шагов. Лорд посмотрел на Янне с высоты своего роста, и когда он снова заговорил, его голос был ровным, но страшным. — Я бы хотел, чтобы мой сын был жив. Чтобы оказалось, что ты лжешь, и он вернулся бы ко мне завтра на рассвете — или позже, но вернулся бы. Чтобы тебя можно было вздернуть на виселице за эту гнусную ложь, и жить дальше, забыв о тебе, словно ты был просто пауком, которого я раздавил. Я бы хотел, чтобы люди перестали решать за меня, как мне следует поступать и чего следует желать — особенно такие сопляки, как ты.

Янне вздрогнул, но не отвел взгляд.

— Мы не сделали тебе ничего плохого, господин, — тихо сказала Хэри.

Ее колени тряслись. Она не знала, что заставило ее вмешаться — сочувствие к чужой утрате, страх или обида: «такие, как ты» могло относиться к ним обоим. Это правда, что Янне вел себя дерзко, но он не заслужил столько ненависти, сколько было в словах этого человека. Хэри заставила себя тоже посмотреть лорду в глаза.

— Мы можем тебе помочь, — добавила она.

Лорд Зендин потер переносицу. Снег собирался на меховом отвороте его плаща, превращаясь в подтаявшую льдистую массу, но он не замечал этого. Теперь он выглядел старше, чем показалось сначала, и Хэри задумалась о том, каково это — потерять члена семьи. У нее не было кровных родственников, но она знала, кого бы назвала своей семьей, если бы у нее спросили.

— Говори, — наконец рявкнул лорд. — Ты хочешь, чтобы трое из вас работали на меня и жили в моем доме? Это легко устроить. О плате за труд мы договоримся позже. Но не жди, что она будет высокой, ведь у меня не так много работы, которую я мог бы поручить детям. Что-нибудь еще?

— Нет, — ответил Янне.

— Тогда говори.

Сын лорда Зендина пришел в «Беззубую Дэки» не один — его сопровождал слуга, и оба были при мечах. Янне намеренно умолчал об этом в первый раз, чтобы украдкой наблюдать, как мужчина, стоявший позади лорда, беспокойно озирается и смахивает пот со лба. Ему не могло быть жарко — только не в такой холод — и хотя сам Янне ужасно замерз, его грела мысль о том, что в душе слуга наверняка проклинает его и не находит себе места от страха.

То, что он не защитил своего господина, когда тот оказался в опасности, а затем скрыл это от лорда Зендина — уже серьезный проступок, но Янне смотрел глубже. Он вспомнил, как женщина в «Беззубой Дэки» отвела слугу на кухню для того, чтобы налить там эль для гостя, и ухватился за этот факт как за конец узла, который необходимо распутать. Ведь на самом деле никакой «кухни» в «Дэки» не было. Янне сам убедился в этом, когда однажды решил разведать территорию вокруг таверны и чем-нибудь поживиться. За рядами столов находился лишь поваленный забор и обросшие плющом кусты орешника, которых было не видно из-за каменной стены. Конечно, два дня назад Янне не проверял это место: какое ему дело до того, куда постоянно ходил этот противный слуга и где брал выпивку? Возможно, что-то вроде склада там действительно появилось, и когда слуга в очередной раз направился туда, чтобы наполнить кувшин из бочки, кто-то ждал его там с ножом или дубинкой. Однако Янне достаточно смотрел на то, как люди играют в кости, чтобы понять: если хочешь выиграть, нужно идти на риск. Он поставил на то, что за каменной стеной было по-прежнему пусто.

На то, что слуга предал своего господина сразу же, как только решил, что об этом никто не узнает.

— Обыщи его, — сказал Янне, — или проверь его дом, его вещи, может быть, погреб под полом. Там ты наверняка найдешь то, что раньше принадлежало твоему сыну. И тогда ты увидишь, что я прав.

— Осторожнее, щенок. — Лорд грозно сверкнул глазами. — Разве ты ходил в его дом? Смотрел, что у него в погребе? Даже если он и правда был в тот день вместе с Ридриком, но не смог защитить его, это не значит, что позже он обворовал его.

Янне выпучил глаза: ему бы никогда не пришло в голову, что лорд может оказаться таким тупицей. Снег теперь шел сильнее — факелы шипели от того, что ветер бросал снежинки в огонь.

— Как тебя зовут, мальчик? — спросил лорд.

И Янне ответил.


Утром в храм прискакали двое всадников. Коней привязали к забору, и жрица ворчала, что они покусают траву у калитки, хотя Янне считал, что это глупо — травы там и так почти не осталось, и даже та, что была, уже засохла. Он погладил одного из коней по горячему и гладкому боку.

— Собирайтесь, — сказал лорд Зендин. — Покажете, где лежит тело, а после этого мы поедем за деньгами и оружием туда, где вы их зарыли. Тогда, если не возникнет проблем, мы заберем вас отсюда. Как я и обещал.

По пути он рассказал, что в доме слуги действительно нашли вещи, принадлежавшие его сыну, и теперь он будет казнен за предательство и воровство. Янне самодовольно улыбнулся. Они с Хэри сидели в седле впереди всадников, и в ушах гудело от того, как быстро кони скакали по заснеженной дороге. Янне с восторженным видом озирался по сторонам — похоже, он давно мечтал прокатиться верхом, и его ни капли не волновало то, что лорд Зендин позади него выглядел мрачнее тучи, словно мог в любой момент разразиться громом и молниями. Хэри изо всех сил вцепилась в луку седла, чтобы не упасть. Меховой полушубок и варежки, которые спутник лорда надел на нее перед тем, как посадить на лошадь, были мягкими и теплыми. Улыбка, с которой он это сделал, тоже показалась теплой, и теперь, сидя впереди незнакомого человека, Хэри боролась с желанием повернуться и посмотреть на него снова. Не привиделось же ей, в самом деле?

— Как твое имя? — спросил человек.

— Хэри.

— Сокращенно от Хэриэн?

— Н-нет, господин. Просто Хэри.

Человек рассмеялся.

— Не зови меня господином, это лишнее. Я всего лишь старый друг лорда Зендина, вот и все. Вы ему очень помогли, ты знаешь?

Хэри знала, что они сделали лишь то, что другой бы на их месте счел своим долгом, и поэтому промолчала. Ей было неловко от того, что этот человек так добр к ней, но Хэри не хотела, чтобы это прекратилось. Его руки, держащие уздечку под самым ее носом, выглядели надежными и сильными.

— Лорду повезло, — сказал человек. — Отхватил такую красавицу! Если бы ты была рабыней, за тебя пришлось бы отдать немаленькую сумму, а он получил тебя бесплатно. У вас в приюте все девочки такие? Может, и мне туда наведаться?

Хэри зарылась лицом в воротник полушубка, и мех защекотал ее порозовевшие щеки.

— Подумай над этим еще, — сказал лорд, — и ты поймешь, что оно того не стоит.

— А что насчет третьего ребенка? Это девочка?

Янне с Хэри быстро переглянулись.

— Мальчик, — ответил Янне. — Но он отказался.

— Почему?

— Он калека, господин. — Хэри вспомнила короткий разговор, который был у них с Половинчатым вчера ночью, по возвращении в приют. — В храме его могут научить обрядам и заклинаниям, а в любом другом месте он будет бесполезен.

— Вот видишь, — сказал лорд. — Это сиротский приют, а не бордель. Больше половины детей там либо уроды, либо увечные, и всех нужно долго учить манерам и откармливать, прежде чем они станут пригодны для работы. Посмотри на этих — они даже палку с земли поднять не смогут.

— Что ты сказал?! — взвился Янне. — Да такого старикашку, как ты...

— Молчать!! — взревел лорд. — Хочешь, чтобы я скинул тебя с коня?

— Ну попробуй! Тогда ты никогда не узнаешь, что стало с телом твоего сына!

Спутник лорда тихо усмехнулся, а Хэри, до этого с волнением смотревшая на друга, вздохнула и отвернулась. Заснеженные холмы на юге оттаивали под серым светом дня, и из-под снега проступала грязь.

Были вещи, которые не менялись несмотря ни на что — и Хэри почему-то чувствовала благодарность им за это.


В господском доме они оказались к полудню, и уже вечером обоим выдали новую одежду, еду и место в комнатах для слуг. Молодая наложница лорда, которую звали Рáсуна, помогла им вымыться, а после этого долго сидела с ними возле пылающего очага в середине огромного холла. Хэри расчесывала непослушные кудри и ждала, пока под действием теплого воздуха из них испарится влага. Расуна спрашивала у них о приюте, гладила Хэри по мокрой голове и улыбалась так, словно была рада их появлению.

— Тебе нужно отрастить волосы, — сказала она, когда Хэри наконец отложила гребень. — Они замечательные, так зачем обрезать?

— Так надо было, — вмешался Янне. — Нам говорили, что в слишком длинных волосах появляются вши.

Он сидел дальше от огня, чем Хэри, и когда Расуна протянула ему гребень, Янне резко помотал головой и отвернулся. Он почти поверил в то, что наложница добра к ним без умысла, но у него все еще не получалось расслабиться. От нового дома Янне ожидал разного: сырого темного подвала, допроса или изнуряющей работы — но никак не того, что высокая пышногрудая девица в длинной юбке будет гоняться за ним с мылом и щеткой.

Хотя у очага было тепло и уютно, на одном месте ему не сиделось. Долгое время Янне ходил по залу и рассматривал флаги и щиты, развешанные на стенах и на балках крыши — он догадался, что это военные трофеи, потому что оружейная, конечно, находилась не здесь. Холл предназначался для приема гостей, проведения праздников и пиршеств, крупных встреч и советов. Этим вечером в нем было темно и пусто.

— Здесь всегда так мало людей? — спросил Янне.

— О нет, — ответила Расуна. — Обычно здесь не протолкнуться. Но сегодня большой отряд воинов уехал на восток, и лорд Зендин тоже отправится туда завтра утром. Его не будет несколько дней.

— На восток? — удивился Янне. — Но там же...

— Да, там граница с альтами. Но лорд не рассказывает мне о своих делах, поэтому я не знаю, зачем они туда едут.

— Может, они уехали, чтобы напасть на Альтегу? Будет война?

— Ты хочешь войны, Янне? — ехидно спросила Расуна, и золотые серьги в ее ушах ярко сверкнули. Янне скинул наваждение, проведя рукой по лицу. Наложница лорда была красивой — когда она улыбалась, на ее щеках появлялись ямочки, а синие глаза словно светились изнутри, как два больших сапфира.

— А что в этом плохого? Я слышал, наши предки воевали с Альтегой и были повержены, а они заняли земли, которые когда-то принадлежали нам. Пусть альты уберутся оттуда — и тогда достаточно будет просто убить всех их солдат, чтобы мы были в расчете.

Расуна рассмеялась.

— Ах ты маленький злобный шкет! Я расскажу о твоих кровожадных планах лорду, и возможно, он возьмет тебя с собой в следующий раз, когда они поедут в поход.

— Правда? Он может взять меня?

— Почему бы и нет? — Девушка потянулась, разминая плечи. — Он брал своего внука однажды, когда тому было всего шесть лет. Теперь ему восемь.

— Как и нам, — сказала Хэри. — Внук лорда... Мне кажется, мы видели его вчера на поляне. Помнишь?

Янне вспомнил черноволосого мальчика, сидевшего на плечах лорда Зендина, который потом ревел, уткнувшись носом в плащ одного из слуг, и лорд велел отвести его домой. Если это был внук лорда, то выходит, убитый приходился ему отцом или дядей. Янне уперся подбородком в кулак и надулся. Тот мальчишка показался ему плаксой, но он успел побывать в походе, и Янне не нравилось чувство, которое в нем пробуждала эта мысль. Жалкий хнытик! Пусть даже он действительно потерял отца — но разве это повод пускать сопли, словно девчонка?

Хэри зевнула и энергично потерла руками лицо, но сонная усталость не исчезла из ее глаз. Янне тоже ощущал это — как веки тяжелеют и смыкаются вопреки его воле и желанию, сами по себе. Им так и не удалось поспать прошлой ночью, и теперь, хотя время было еще не позднее, сонливость настигла их у тихо тлеющего очага, подкравшись по сгустившимся теням в углах зала, проникая внутрь вместе с теплым сбитнем, который Расуна налила для них из котелка. Завтра будет трудный день, сказала она, и Янне заметил что-то похоже на тревогу в том, как она  при этом бросила взгляд на дверь и слегка сжала губы.

— Почему трудный?

— Потому что когда лорд уезжает, его обязанности ложатся на его сына, а теперь он оставляет все на меня. Мне будет... сложно.

— Но это же здорово! — сказала Хэри. — Это значит, что ты сможешь приказывать всем этим людям, всей прислуге. Поручи им всю работу, а сама отдыхай.

Расуна мягко улыбнулась.

— Ты права, я могу так сделать. И сделаю. Вам я тоже найду занятие, так что даже не надейтесь на поблажки!

Она встала со скамьи, и ее серьги снова блеснули в темноте, качнувшись из стороны в сторону. Завтра ей предстояло сделать что-то неприятное, но она не хотела делиться переживаниями с такими, как они. Янне почувствовал досаду. Когда Расуна ушла, накинув на плечи шерстяной платок, они некоторое время сидели молча, слушая, как снаружи шелестит ветер, а затем пошли спать.

Котелок со сбитнем они забрали с собой, и никто не наказал их за это ни тогда, ни позже.

часть 3

Толпа, что собралась перед домом лорда Зендина, скучала. Со двора, огороженного глинобитной стеной, было хорошо слышно звуки ее недовольства: шепот многих голосов, слившийся в неясный гул, кашель, мокрые плевки, скрежет зубов, шарканье ног о землю — шум ожидания. Все эти люди пришли сюда вовсе не для того, чтобы смотреть, как узник, привязанный к столбу на высоком помосте, возносит глаза к небу и беззвучно молится, плачет и трясется от холода. Они уже обкидали его тухлыми яйцами, гнилыми овощами и всем, что принесли с собой специально для этой цели, а теперь хотели увидеть, как он умрет. Но узник молился, палача не было, а солнце стояло высоко.

— Что ты делаешь? — спросил Янне у мальчика, и тот вздрогнул от неожиданности. Его напуганные черные глаза забегали еще быстрее, но остановились, когда нашли того, кто к нему обратился. Янне и не прятался — а у забора кроме них не было никого.

— Тссс! Тихо! Молчи! — мальчик сделал ему знак рукой, чтобы он шел прочь, но Янне присел под забором рядом с ним. Сквозь просветы между досками виднелись ворота, а за ними — помост, на котором должна была состояться казнь. Янне повернулся к мальчику снова.

— Так что ты делаешь?

— Прячусь, разве не видно? — кисло ответил тот. — Я могу тебе доверять, что ты никому не скажешь, где я?

— Конечно, — кивнул Янне. — Но зачем? Ты сделал что-то плохое и сбежал от наказания?

— Нет!

Мальчика звали Кирос, и это был внук лорда Зендина. Янне намеревался избегать встречи с ним так долго, насколько это возможно, но любопытство одержало верх над осторожностью. Маловероятно, подумал он, что этот плакса сразу же станет раздавать приказы и пользоваться своим положением, чтобы унизить его или оскорбить. Если повезет, их отношения можно пустить по совершенно иному руслу.

— Мне нужно исполнить казнь, — сказал Кирос, — а я не хочу и поэтому прячусь.

— Тебе? — удивился Янне. — Казнить преступника? Но почему?

Кирос грустно посмотрел на него.

— Может, ты не знаешь, но этот человек предал моего отца, и его убили бандиты из-за этого. Мой дед уехал, а по обычаю, когда дело касается кровной мести, казнить предателя должен самый близкий родственник или друг. Кроме меня некому.

Янне задумался. Он слышал об этом обычае, но ситуация казалась странной — ведь казнь могли отложить до того времени, когда лорд бы вернулся. Вместо этого о ней объявили в городе, и все те, кому было нечего делать, собрались перед господским домом для зрелища. У малолетнего наследника титула не оставалось выбора, кроме как казнить преступника собственноручно.

Вслух, однако, Янне сказал совсем другое.

— Похоже, его преступление и впрямь ужасно. Почему же ты не хочешь казнить его? Из-за него погиб твой отец, но ты его прощаешь?

— Вовсе нет, — ответил Кирос. — Но...

— Но — что?

— Почему я вообще должен перед тобой оправдываться? Ты слуга, знай свое место!

— Вот как, — Янне злобно улыбнулся. — Значит, я могу пойти и рассказать всем тем людям, что ты прячешься вместо того, чтобы исполнить свой долг? Ты не умеешь держать оружие или боишься крови? В любом случае, моя обязанность как слуги — доложить об этом.

Кирос замер, и его глаза потрясенно округлились. Вряд ли кто-либо из ровесников хоть раз говорил с ним в таком тоне, подумал Янне. Он сделал движение, собираясь встать, но мальчик схватил его за руку.

— Подожди. Не надо. — Кирос помолчал, глядя на ворота, за которыми стоял помост, а затем тихо проговорил, не оборачиваясь:  — Мой отец не хотел бы, чтобы его слуга умер.

— Почему?

— Он ведь тоже человек. Как и мы с тобой.

— И что?

— Ну, — Кирос помедлил, подбирая слова. — Я хочу сказать, у него ведь тоже есть чувства, ему больно и страшно, и может быть, у него есть семья, как и у всех. Представь себя на его месте. Ты совершил ужасный поступок и раскаиваешься в нем. Но тебя все равно убьют, а твои жена и дети будут расплачиваться за твое преступление до конца жизни. Это неправильно. Должен быть другой способ...

— Но я не на его месте, а на своем. И ты тоже! Он предал твоего отца! Разве ты не должен  ненавидеть его за это?

Кирос опустил голову, и когда он поднял ее снова, его глаза влажно блестели.

— Убийца моего отца уже мертв, — прошептал он. — А этот человек всего лишь не пришел ему на помощь, потому что ему угрожали бандиты — это не повод, чтобы казнить его. Он был слугой в нашем доме много лет. Конечно же, я презираю его теперь, но я не должен позволять эмоциям затуманить рассудок.

— Ты странный, — сказал Янне.

— Меня не волнует, что ты обо мне думаешь. — Кирос шмыгнул носом, и его лицо стало сердитым. Внезапно один из слуг, стоявших во дворе, увидел забор, за которым скрывались дети. Видимо, он решил, что это хорошее место для того, чтобы спрятаться, и поэтому уже мгновение спустя шел по направлению к ним, а Кирос застыл, прижав руки ко рту.

— Вот ты где! — сказал мужчина. — Все тебя ищут, господин. Расуна совсем выбилась из сил, усмиряя толпу перед помостом. — Он с сочувствием посмотрел на мальчика и добавил уже слегка другим голосом: — Чем скорее начнешь, тем быстрее это закончится, господин. Пойдем.

Когда они ушли, Янне тоже вылез из-за забора. Он уже выполнил работу, которую Расуна поручила ему с утра, и теперь мог идти куда угодно и делать что захочет. А хотел он посмотреть, как внук лорда опозорится перед толпой. Люди за воротами ожидают увидеть грозного палача, а получат заплаканного мальчишку. Может быть, он расскажет им ту же чушь, что услышал Янне: встанет перед ними на помосте и закроет предателя от камней собственным телом. Или расхнычется.

В любом случае, будет весело.

Янне прошел через ворота, но не стал присоединяться к толпе: даже если он сможет что-то увидеть оттуда, из-за чужих высоких спин, то уж точно ничего не услышит. Вместо этого он остановился у стены за помостом, и хотя пришлось немного запрокинуть голову, это было самое удобное место, чтобы наблюдать за происходящим, не привлекая к себе лишнего внимания. Человек, привязанный к столбу, был ему знаком, и в мыслях Янне пожелал ему долгой и мучительной смерти. Действительно ли он этого заслуживал? Даже если нет, Янне никогда не придавал таким вещам особого значения. Два дня назад узник смотрел на него свысока: он был слугой знатного лорда, а Янне — всего лишь грязным сиротой, досадным недоразумением, вставшим на его пути. Теперь слуга дрожал от страха, а Янне пришел посмотреть, как он умрет. Умрет потому, что был малодушным, неосторожным и жадным.

Справа от него стояла стража, и Янне мог слышать разговор двух мужчин в кольчугах и с мечами. Один из них явно не горел желанием находиться здесь, когда его бывший товарищ будет казнен мальчишкой.

— Это тяжелое испытание для обоих, — сказал он убежденно, — и для преступника, и для палача. Он же все еще ребенок. Представь, что будет, если у Кироса не хватит сил убить его ни с первого, ни со второго удара.

Второй стражник неприязненно сморщился.

— Нужно было привязать его сидя или лежа, чтобы была открыта шея или голова. Легче же сразу бить в голову. Кто вообще поставил этот странный столб наверху? У меня не было выбора, кроме как привязать его стоя.

— Спорим, половина всех зевак убежит после первого же крика?

— Они уйдут еще раньше, если палач не появится в скором времени. Где он может пропадать?

Другой стражник пожал плечами. Он был прав в отношении одного: мальчику придется нелегко исполнить свою задачу из-за разницы в росте. Помимо физической силы это требовало твердой решимости, ненависти или жажды отмщения. Янне прикинул, что он сам мог бы сделать это с одного удара даже маленьким ножом, но у Кироса такой уверенности не было. Топор дрожал в его руке, когда стражник вытолкнул его на помост и ободряюще похлопал по спине. Кирос посмотрел узнику в глаза, и тот начал бормотать что-то невнятное, умоляюще-жалобное — капли слюны летели изо рта, сальные волосы спутались, на опухшем лице темнел кровоподтек. Однако это был все тот же человек, который еще недавно жил в их доме и служил лорду Зендину.

Он просил прощения, и от этих слов Кирос отшатнулся, попятился назад и споткнулся о торчащий из досок гвоздь. В толпе кто-то засмеялся. Стражники переглянулись, и один из них выругался.

— Кажется, вы забыли завязать предателю рот.

— Я завяжу! — тут же вызвался Янне.

У него не было ни веревки, ни платка, но это не имело значения: он сказал так лишь затем, чтобы оправдать свое вмешательство и без препятствий залезть на помост. К счастью, стражники даже не пошевелились, чтобы его остановить. Деревянное сооружение, на котором проходила казнь, было не таким уж высоким, но вид отсюда все равно нравился Янне больше, чем снизу. Он подошел к Киросу и протянул ему руку, чтобы помочь встать.

— Снова ты! — удивился мальчик. — Зачем ты здесь? Разве не видишь, что...

— Я вижу, — перебил Янне, — что ты не в состоянии убить этого червяка! — Он ткнул пальцем в сторону узника, и тот испуганно вздрогнул. — Люди смотрят. И репутация твоего деда среди горожан падает.

— Это не твое дело, — буркнул Кирос. — Кто ты вообще такой, чтобы разговаривать так со мной? Я никогда не встречал тебя здесь раньше.

— А я вот тебя видел. На поляне во время жертвоприношения.

Кирос поднялся с досок сам, проигнорировав протянутую руку, и тогда Янне обошел его со спины.

— Я тот, кто зарезал убийцу твоего отца, — сказал Янне вполголоса, чтобы эти слова не услышала стража. — Главаря бандитской шайки по имени Адиль. Он был ранен, и я разрезал ему горло во-от здесь, чтобы кровь вылилась из него почти вся, и он захлебнулся ею.

— Ты врешь, — заявил Кирос, отряхиваясь и поправляя на себе одежду.

— Этот человек меня знает, — Янне снова указал на бывшего слугу. — Так ведь? Эй ты!

Узник подтвердил его слова. Появление на помосте еще одного человека, кроме палача, могло означать отсрочку или отмену казни, и похоже, у него появилась призрачная надежда пережить этот день.

— Что ты намерен делать? — спросил Янне. — Люди ждут, и я тоже. Преступник должен быть казнен, ты сам это знаешь.

Кирос молчал. Ему не нравились слова Янне, но он признавал их правоту. Теперь, когда он вышел на помост и взял в руки оружие, он не мог сойти с него, пока приговоренный еще жив. Люди, стоящие внизу, должны убедиться в том, что закон тверд и нерушим. Они должны увидеть кровь и услышать вопли — именно так лорд Зендин поступает с теми, кто предает его доверие.

Отец бы знал, что делать, подумал Кирос. Но его отца здесь не было.

— Если ты не можешь убить его, дай топор мне, — сказал Янне, которому наскучило его нерешительное молчание. — Мы скажем, что ты почувствовал себя плохо, что ты болен — и поэтому поручил казнь мне. Я мешкать не стану.

— Как ты можешь так говорить?!

— Как ты можешь жалеть этого человека — вот что меня действительно удивляет. Что насчет Адиля, того бандита? Ты рад, что его убил я, а не ты? Чувствуешь облегчение от этого?

Кирос ничего не сказал, но хотя он смотрел не прямо перед собой, а вниз, Янне видел ответ в его глазах.

— Тогда ты должен принять мою помощь и сейчас. Дай топор.

Это был не большой топор, предназначенный для того, чтобы отрубать головы, а маленький, с узким лезвием на крепком и коротком топорище. Янне уже представлял, как будет рубить им связанного человека: особой чести в этом нет, так что лучше сделать все быстро. Кроме того, если казнь будет слишком уж кровавой, этот неженка еще чего доброго лишится чувств — или передумает и велит остановиться. Янне оценил в руках вес топора и сделал шаг к столбу, но внезапно другая мысль заставила его обернуться.

— А ведь он виноват в смерти твоего отца не меньше, чем тот бандит, — бросил он словно бы невзначай.

— Почему?

— Тебе интересно? — удивился Янне. — Я был там и видел все своими глазами. Но кого это теперь волнует?

— Меня. Почему ты так сказал? Отвечай!

— Время не ждет, и если бы ты действительно жалел этого червяка, ты бы дал мне убить его сразу.

— Будь ты проклят! Говори сейчас же!

Так уже лучше, подумал Янне с ликованием. Он немного помолчал, добавляя к своей истории последние детали, но в целом сюжет очередной шалости уже сложился в его голове и просился наружу.

— Я бывал в том месте довольно часто, — начал он. — В таверне «Беззубая Дэки», я хочу сказать. В основном я сидел в углу и наблюдал — просто смотрел на то, что происходит. И знаешь, этот ваш бывший слуга тоже однажды туда пришел. Но пришел один. Без твоего отца, без красивой дорогой одежды, даже без оружия. Теперь я вспомнил, что он сидел за одним столом с Адилем в тот день. С тем самым убийцей, да.

— Это ложь! — выкрикнул узник. — Я никогда там не был до того дня! Ты врешь!

— Молчи, — Янне понарошку замахнулся топором. — Смотри-ка, он запаниковал. Как ты думаешь, что бы это могло значить?

— Они действовали заодно?

— Именно. Почему твой отец не смог защититься от грабителей сам, ведь у него был меч? Потому что он был пьян. А кто приносил ему эль?

— Не может быть...

Кирос медленно подошел к столбу и посмотрел на узника. Тот умолял его и плакал, как прежде — но теперь в нем было что-то еще, теперь он выглядел совсем иначе. Кирос внезапно заметил, что ему некуда деть свои руки, и он быстро сложил их на груди.

— У тебя есть доказательства?

— Нет, — Янне погладил лезвие топора. — Но ты сам подумай. Как твой отец оказался в том месте? Знатные господа вообще часто ходят по низкосортным тавернам и грязным подворотням? Он не говорил тебе, что собирается посетить это замечательное место? Нет? Так может быть, это слуга обманом завел его туда? Другого объяснения я не вижу.

— Он сам решил туда пойти! — воскликнул узник. — Понятия не имею, зачем! Я пытался его остановить!

— Причин может быть тысяча, мы просто их не знаем, — растерянно проговорил Кирос. — И теперь уже никогда не узнаем.

Янне зашипел от раздражения.

— Да ты просто посмотри на него! Он же подлый, скользкий, гадкий червяк! Вспомни, хорошо ли вы с ним обходились, когда он служил у вас? Может, он нуждался в деньгах, а твой отец не дал ему взаймы?

— Неправда, — забормотал слуга. — Я бы никогда не...

— Замолчи, — сказал Кирос.

— Господин...

— Заткнись!!

Кирос смотрел на слугу широко раскрытыми глазами и тяжело дышал. Его лицо побледнело, плечи сильно дрожали. Что-то темное и уродливое вылезало из глубин его сердца наружу — что-то, похожее на гнев и ярость. Янне мог догадаться, о чем он думает: все эти годы слуга жил в их доме и делил с ними кров, а однажды  задумал убить своего хозяина и обокрасть его. Будь это действительно так, тяжесть его преступления выросла бы в несколько раз: он стал бы не просто трусом и вором, но соучастником гнусного убийства.

— Мой отец тебе доверял, — прошептал Кирос.

Он забрал топор и как будто заново посмотрел на его острое лезвие, потрогал пальцем холодный металл и взвесил оружие в руке. Некоторое время Кирос стоял неподвижно, а затем нанес первый удар. Значительная часть толпы к тому моменту уже разошлась, но те, кто остался, дождались зрелища, и оно их не разочаровало — узник стонал, а доски стали красными от крови. Кирос кричал тоже, но не от боли — от бессильного, отчаянного, невыносимого горя. Горячая кровь забрызгала его лицо и одежду, и от нее шел едва заметный пар.

Когда все закончилось, палача стошнило, и Янне пришлось помочь ему спуститься с помоста, туда, где ждали слуги и стража. Янне не сомневался, что они расскажут обо всем Расуне и лорду Зендину, когда тот вернется, но его это не пугало.

Солнце садилось, и его багровые отблески на чистом небе выглядели зловеще. Янне улыбался.

часть 4

Когда Половинчатому было семь, в храм пришел Ниммар — ученик верховной жрицы с длинными волосами, заплетенными в много маленьких кос. Стоял теплый солнечный день в середине лета. Ниммар посадил мальчика на тачку и отвез в поля, туда, откуда не было видно ни одного дома, хижины или дороги, проложенной людьми, — только холмы и луга, островки хвойных деревьев и бескрайнее небо. В пути Ниммар жевал травинку, а Половинчатый смотрел по сторонам. Мягкий ветер щекотал его по лицу, шелестел в высоких стеблях полевых цветов, срывал с них лепестки и уносил куда-то в далекое, недосягаемое место.

— У тебя нет имени,  — сказал Ниммар. — Тебя никак не назвали ни при рождении, ни позже, когда ты попал в приют. Хочешь узнать, почему?

— Да.

— Я расскажу тебе. — Ниммар остановил тачку и огляделся. — Мы на месте. Вставай.

Половинчатый поставил ноги на землю и взял костыль. Для этого ему пришлось согнать бабочку, сидевшую на перекладине, и та улетела прочь, махая бледно-желтыми крыльями. Ниммар положил тачку на траву и сел рядом, скрестив ноги перед собой.

— Знаешь, в чем отличие между жрецами и друидами?

Половинчатый не знал.

— Жрецы поклоняются богам. Молятся им. Приносят им жертвы. А друиды используют знания о богах и духах для того, чтобы сделать мир лучше. Понимаешь? Мы призываем духов неба, чтобы они ниспослали нам дождь. Или призываем духов ветра, чтобы они разогнали тучи и дождь прекратился. Мы смотрим в прошлое и в будущее для того, чтобы все существа, населяющие этот мир, жили в гармонии и согласии друг с другом.

— Ты говоришь так, будто сам стал друидом.

Ниммар улыбнулся.

— Так и есть. Я изучаю магию друидов уже некоторое время. Но я буду тебе признателен, если это останется между нами. Здесь, в этой части страны, друидов не любят.

Половинчатый хотел спросить, почему, но что-то заставило его промолчать.  Ниммар указал на место в траве, и мальчик осторожно опустился на землю напротив него. Пахло вереском и теплой, нагретой солнцем землей. Левое запястье Половинчатого безвольно упало рядом с коленом,  но он не чувствовал этого — только видел.

— Духи наивны, — продолжал Ниммар. — Нет, не то слово. Духи... слишком чистые. Они никогда не обманывают и не идут против своей природы, поэтому и в других существах они не могут заподозрить ложь или неискренность. Когда мы говорим с духами, мы называем себя их именами, чтобы они ответили на призыв. Притворяемся, что мы их родня, и они верят. Только так работают заклинания.

— С помощью лжи?

— Да. Люди лгут. Люди делают это очень часто. Как окружающим, так и самим себе. Это заложено в нашей природе с самого начала.

Помолчав, Ниммар поднялся на ноги. Он вдохнул воздух, наполненный золотистым солнечным светом, глубоко, полной грудью, а затем выдохнул его.

— Имя мне — Торо, камень. Услышьте меня, сородичи, парящие высоко в синем небе, над горами и скалами, под облаками и звездами. Земли в здешних краях пересохли, растения страдают от жажды. Пришлите же сюда тучи, чтобы дождь оросил водой иссохшие луга и поляны и смыл с меня грязь, принесенную пыльными ветрами.

Ничего не произошло. Воздух сочился сквозь растопыренные пальцы друида, но небо оставалось синим и ясным, без единого облачка.

— Обычно нужно сделать еще много всего, чтобы они откликнулись, и даже тогда срабатывает не сразу и не всегда. Но смотри! — Ниммар показал на небо. — Видишь?

Половинчатый видел. Облаков по-прежнему не было, но небо теперь выглядело по-другому. Каким-то необъяснимым образом он понял, что к вечеру пойдет дождь.

— Это потрясающе! А что еще умеют друиды?

— Кроме изменения погоды? Дай-ка подумать... например, лечить людей и животных. До определенной степени, конечно. Помогать растениям, предотвращать природные бедствия. Некоторые могут видеть будущее, но для этого нужен врожденный дар. Также есть заклинания, которые позволяют воздействовать на сознание других живых существ — даже людей. Это сложно, но я встречал очень талантливых друидов, когда путешествовал по стране.

— Ты расскажешь мне о них?

— Когда-нибудь ты и сам сможешь познакомиться с ними, но да, я расскажу, если тебе интересно. Один из них был слеп — он родился таким и никогда не видел ни дневного света, ни солнца, ни собственных рук и ног, ничего. Его зовут Огвин, но еще он известен как Всеслышащий. Он не может видеть, но зато слышит голоса духов лучше, чем все, кого я когда-либо знал! Понимаешь? Боги забрали у него зрение, но вместо этого наделили другим умением, намного более ценным.

Ниммар погладил мальчика по голове, слегка взъерошив его темно-каштановые волосы.

— Я тоже могу стать друидом? — спросил Половинчатый.

— Конечно. Если захочешь.

— У меня есть выбор?

— Ты можешь просто жить в храме и со временем стать там жрецом, никто не осудит тебя за это. Учиться духовным практикам очень непросто. Но мне почему-то кажется, что ты не упустишь возможность стать чем-то большим — научиться тому, о чем многие люди даже не могут мечтать. Я прав?

Половинчатый запрокинул голову и посмотрел вверх, в ярко-синее, бесконечное небо. Где-то на севере, там, где синий цвет слегка темнел, поднималась буря — он чувствовал ее запах и слышал ее шепот, который скоро, он знал, перерастет в рокот. Если бы кто-то другой посмотрел на то же небо, он бы не увидел ничего, но Ниммар, казалось, разделял с ним это знание. Точно так же Половинчатый подумал по дороге, когда друид остановил тачку перед лежавшим на земле прозрачным и бесплотным существом, а затем обогнул его. Любой другой бы прошел прямо насквозь — Половинчатый был уверен, потому что за всю свою жизнь он не встречал никого, кто, как и он, видел этих странных существ. У мальчика было много вопросов, которые он хотел задать друиду — позже, если когда-нибудь они станут друг другу ближе и на смену вежливого дружелюбия, возникшего между ними сейчас,  придет доверие.

— Хочешь знать, почему у тебя нет имени? — продолжал Ниммар. — Потому что когда ты попал в приют, брошенный своими родителями, ты уже был обездвижен с левой стороны — и жрица увидела в тебе потенциал. Она решила оставить тебя безымянным, потому что с духами намного легче взаимодействовать, если у друида нет собственного имени.

Половинчатый помолчал, обдумывая то, что услышал.

— Но у тебя есть имя, Ниммар. И у других друидов тоже.

— Да, это так. И оно нам мешает. Когда мы называемся чужими именами, теми, которые носят духи, наше человеческое имя вступает с ними в противоречие. Мы стараемся отбросить человеческую сущность и забыть ее, но имя не позволяет нам это сделать.

— Почему? Потому что вам приходится лгать?

— И поэтому тоже. Но кроме того потому, что люди — это полная противоположность духам. Человеческая сущность слишком... сложная. И противоречивая. Она состоит из очень многого — характера, привычек, чувств, желаний. Не всегда эти элементы согласуются друг с другом, чаще они имеют разную природу и разную направленность. Если люди жадные или честолюбивые, они лгут. Если они любят тех, кому лгут, они чувствуют сожаление и раскаяние. Раскаяние затем превращается в жалость к себе — или в ненависть. Видишь? Всему этому не место там, где происходит общение с духами, и именно поэтому для обычного человека, который не владеет магией друидов, невозможно найти с духами общий язык. Ведь духи — это природная стихия. Это вода в ручье, листья на деревьях, молния во время грозы. В них есть всегда лишь что-то одно, и они верны только этому. Они не лгут, не чувствуют ни грусти, ни радости и не хотят ничего, кроме как исполнить предназначение, данное им богами. Ты понимаешь?

Половинчатый неуверенно кивнул.

— Но разве можно отбросить человеческую сущность полностью?

Ниммар отвел взгляд и посмотрел вдаль, туда, где горизонт терялся за зелеными холмами и острыми верхушками еловых полулесков.

— Конечно, нет, — тихо ответил он. — Не до конца. Но я хочу, чтобы ты все равно попытался. У такого, как ты, это может получиться лучше, чем у других.


Ниммар приходил в Лимвик каждые полгода и оставался в храме Сичжи примерно на неделю. Он не приносил с собой никаких вещей из столицы, и в течение этих нескольких дней все ритуалы в храме исполнялись так же, как обычно. Раньше Половинчатый предполагал, что это было просто способом для верховной жрицы следить за деятельностью культа в отдаленных уголках страны, однако тот разговор на цветочной поляне заставил его сомневаться. Путь от Циева до Лимвика был нелегким — особенно зимой — и мог занимать от двух недель до месяца. Ради чего Ниммар так часто совершал столь долгое путешествие? Чтобы рассказать сиротам истории о богах, которые те слышали уже много раз, наколоть дрова и разжечь во дворе большой костер, сварить суп из лебеды или кашу, поговорить со Зваргой поздно ночью при тусклом свете одной-единственной свечи, погулять по окрестностям, а затем снова ехать обратно?

Каждый раз Ниммар проводил все больше времени с Половинчатым и все меньше — с остальными детьми. Они брали тачку и шли в лес, где даже днем было темно и где корни старых деревьев выступали из-под земли, переплетаясь между собой, как змеи. Иногда вместо леса они шли к речным заводям, к покрытым светло-зеленой ряской водным зеркалам, из которых выскакивали лягушки, или к озеру, что находилось к югу от города — и там, сидя в позаимствованной у рыбаков лодке, Ниммар рассказывал о том, как устроен мир духов. Половинчатый не спрашивал, зачем он это делает, потому что боялся узнать ответ. Если Ниммар действительно приходил в приют ради того, чтобы обучать его, то это, конечно, прекратится сразу же, как только Половинчатый научится читать.

Так прошло три года. Костыль Половинчатого стал слишком коротким для него, и Зварга дала ему другой. Когда однажды в его волосах завелись вши, жрица сбрила их полностью — и впредь он всегда ходил с бритой головой, а не стриженной. Это выглядело уродливо, и у Янне появился еще один повод посмеяться над ним, но Половинчатый решил так сам.

Уродливой была вся его жизнь. Бритая голова — это по крайней мере удобно.

Каждый месяц он встречался с друзьями на городском рынке, и пока Янне работал, помогая людям лорда Зендина разгружать товар на прилавки, Хэри делилась новостями, спрашивала у Половинчатого о приютских детях и рассказывала — со слегка виноватой улыбкой — о том, как живется в доме богатого человека.

— Вы оба заслужили это, — говорил Половинчатый. — И я рад за вас.

— Спасибо.

— Как будто мне не плевать на то, что ты рад. — Янне стряхивал со лба волосы и бесцеремонно втискивался на скамью между ними, сметая с досок снег. — Ну и дубак! Когда уже потеплеет?

— Послезавтра, — отвечал Половинчатый. — Но только после полудня.

— Откуда ты знаешь? Вот откуда он всегда все знает, а?

Хэри улыбалась, и Половинчатый замечал, что в последнее время она стала выглядеть по-другому — более красивой, хотя дело было не в том, как она заплетала волосы и какого цвета носила юбку. В ее светло-карих глазах блестело что-то похожее на счастье, однако Половинчатый не так часто видел счастье на других лицах, чтобы сказать наверняка.

— Что, интересно, будет с приютом, когда старая карга умрет?

— Она говорит, что я должен остаться там вместо нее.

— Ты этого хочешь? — Хэри нахмурилась.

Половинчатый покачал головой.

— Не важно, чего я хочу. Детям — таким, как мы — нужно пристанище, и кто-то должен обеспечить им его.

— Но это не обязан быть ты! В Лимвике есть другие жрецы. Есть храм Орры, в конце концов.

— Орра? — Янне заинтересованно обернулся к Хэри. — Это не тот случайно, который зарезал какую-то девочку и носил браслет из ее ногтей?

— Сестру богини Ринрин, точно.

— Тут есть его храм?

— Есть, — сказал Половинчатый. — Но Орра не разрешает своим последователям заботиться о других людях. Поэтому никакого приюта там нет и быть не может.

— Это правильно. — Янне закончил есть яблоко и кинул огрызок в толпу, целясь кому-то по макушке. — Лучше совсем никому не помогать, чем немного и нехотя.

Хэри собиралась возразить, но передумала.


Иногда после рынка они находили телегу, которая направлялась из города, и ехали на ней до пастбищ, погребенных под снежными сугробами, а затем пешком ковыляли до хижины пастуха рядом с большим крытым загоном для овец. Ферка ругался. С недовольным видом он доставал из чулана котел и, ворча, начинал варить в нем суп, а затем так же недовольно резал на куски черствые овсяные лепешки.

— Вы же не останетесь здесь на ночь? Посидели и хватит. Совести у вас нет, нахлебники!

Однако каждый раз дети все равно ночевали в его хижине, потому что к вечеру уже невозможно было найти повозку или телегу, которая бы ехала обратно в сторону города. Ферка рассказывал им те же сказки на второй раз и на третий, и несколько новых, до тех пор, пока все трое не засыпали. Тогда пастух укрывал их одеялом, а сам еще долго сидел, шевеля угли в маленьком камине и вслушиваясь в их тихое дыхание. Сквозь пелену сна Половинчатый видел его неподвижную широкоплечую фигуру, темным силуэтом выделявшуюся из мрака, иногда с трубкой в руках, из которой исходил слабый свет. Пастух подносил трубку ко рту, и мерцание огня в ней становилось ярче, высвечивая острые грани его лица, а затем снова затухало. Дым, невидимый в темноте, исчезал в душном воздухе над тлеющим очагом.

Половинчатый задавался вопросом, зачем люди курят трубку — что такого приятного в том, чтобы дышать дымом? — но его сонный разум уже не хотел думать об этом дальше. Трубка поднималась ко рту пастуха, свет становился ярче, и все повторялось.


Огонек тот вдруг разрастался — сначала медленно, робко выглядывая из чаши с табаком, затем смелее, и желтые языки пламени лились из трубки на пол, на грязные соломенные циновки, на накрытые тканью корзины и горшки. Оттуда они забирались на стены, карабкались по кривым деревянным полкам, словно пожирая комнату изнутри — но Половинчатый не чувствовал жара. Когда он попытался сесть, пламя съежилось до размеров человека и повисло в воздухе напротив него, корчась и извиваясь, как ленты на ветру. Свет, исходящий от него, казался мягким, и Половинчатый вдруг подумал, что ему не будет больно, если он коснется этого пламени левой рукой.

— Кто ты? — спросил демон.

— У меня нет имени, — ответил Половинчатый, когда у него наконец получилось сесть. — Я могу назваться кем захочу, и это будет правдой.

— Неужели?

— Ты мне не веришь? — Половинчатый на мгновение замешкался. — Я твой хозяин. Я призвал тебя в этот мир. Ты должен слушаться меня и верить всему, что я говорю.

Демон рассмеялся, и от его хохота стало горячо и страшно.

— Ты нахальное человеческое отродье, вот ты кто. Даже не думай, что сможешь обдурить меня, как вы поступаете с наивными духами. Впрочем, в одном ты совершенно прав. Я сбежал из обители теней благодаря тебе — и до тех пор, пока не наберусь сил, мое пребывание здесь будет целиком зависеть от твоего настроения.

— От моего... настроения?

— Человеческие негативные эмоции — вот моя пища. Чем они сильнее, тем лучше. Тебе плохо? Страшно? Грустно?

— Нет. — Половинчатый сглотнул.

— Тогда ты разгневан? О, гнев — это прекрасное чувство. Самое чистое и искреннее из всех. Скажи мне, кто разозлил тебя, и я сожгу его. Он сгорит, как соломинка.

— Нет!!

Половинчатый вскочил на ноги — и удивился тому, как легко ему это удалось. Левая сторона его тела свободно двигалась, но когда он задрал рукав, чтобы осмотреть руку целиком, она вспыхнула пламенем. Запах гари ударил ему в нос, от дыма защипало глаза. Демон снова рассмеялся.

— Прекрати это! — закричал Половинчатый.

— Сам прекрати! — зашипел кто-то прямо над его ухом. Чья-то ладонь грубо обшарила его лицо и зажала рот так, что дышать стало трудно. — Ш-ш! Замолкни!

Это был голос Янне, и ладонь тоже принадлежала ему. Половинчатый открыл глаза, но ничего не увидел — лишь темноту. Значит, огненный демон ему только приснился.

— Что там у тебя, ночной кошмар? Или крыса укусила?

— Кошмар, — с облегчением выдохнул Половинчатый.

— Тогда это не повод, чтобы так орать! Если мы бы все еще жили в приюте, ты бы разбудил некоторых, а утром старуха выпорола бы всех виновных в ночном шуме. Меня, скорее всего. — Половинчатый не видел его лица, но явно представил, как Янне морщится и неосознанно касается места, пострадавшего от порки больше всего.

— Прости. Этот сон казался таким... настоящим.

— Да без разницы. — Его шепот стал тише. — Я спать.

Послышался шелест, возня, и одеяло слегка натянулось. Оно было довольно большим, но детям все равно приходилось лежать очень близко друг к другу, чтобы его хватало на троих. Хэри заняла место у стены, Половинчатый — посередине. Он знал, что если хоть немного подвинет свою правую руку, то упрется локтем в чужую спину, и что этот кто-то снова зашипит — как капли воды на раскаленном железе. Зашипит, обругает, пригрозит — и к утру даже не вспомнит об этом.

Половинчатый также знал, что будь на его месте кто-нибудь другой, Янне бы пнул его пяткой по коленям, возможно, с размаху, а если богиня удачи отвернулась бы от этого несчастного — ткнул локтем в глаз, и тогда без драки бы не обошлось. Но за свои глаза и колени Половинчатый не переживал. Янне мог высмеивать его и оскорблять на словах, однако никогда не бил, не пытался сбить с ног или отнять костыль. По какой-то причине вместо облегчения это вызывало у Половинчатого досаду.

Он тихо вздохнул и попытался устроиться поудобнее на жестком полу, посыпанном соломой и накрытом шкурами. Где-то в другом конце комнаты, с деревянной скамьи, стоявшей поперек двери, слышался храп пастуха. Демон, который приснился ему сегодня, мог подавиться, потому что досада Половинчатого была неловкой и острой — как кость, застрявшая в горле. Утро пришло и принесло с собой холодный серый свет из-под закрытых ставней, но досада никуда не делась.

— Спасибо за ночлег, Ферка! — поклонилась Хэри, и пастух удивленно повернулся к ней.

— Я тебе не господин, и распинаться передо мной не надо.

— Ты просто старый ворчун. — Хэри сощурилась. — Вчера ты жаловался, что у нас нет манер и что мы не проявляем к тебе достаточно уважения.

— Ты уж определись, сколько уважения тебе нужно, чтобы мы знали, — подхватил Янне. — Если ты стар, то так и признайся, а если молод — тогда зачем тебе столько чести?

— С такими мелкими поганцами, как вы, бесполезно о чем-то спорить. — Ферка с грохотом поставил на стол ведро с молоком. — Собирайтесь живее и идите уже отсюда. Можете больше не приходить. Ах да, дней через десять будут готовы тулупы для приютских детей, их надо будет забрать. Не забудьте.

Пока они пили молоко прямо из ведра, по очереди наклоняя его к себе, пастух вычищал золу из камина и заново наполнял его дровами. Хэри завязала шерстяной платок на голове Половинчатого и принялась за пуговицы на его куртке. Ее пальцы двигались аккуратно и быстро; Половинчатый привык к этому, но сегодня ему хотелось оттолкнуть ее руки, забиться в угол и исчезнуть.

— Так нормально? — спросила Хэри. — Не слишком туго?

— Сойдет.

— Хочешь, дам тебе еще один платок? У меня с собой два.

— Нет, спасибо.

— Уверен? Там холодно.

Она смотрела на него внимательно, и Половинчатый перестал прятать от нее свой взгляд.

— Уверен.

Мало кто осознавал это, но передвигаться с костылем по снегу было тяжело, и даже той силы и выносливости, что Половинчатый накопил за годы, хватало не на весь путь через пастбища, а лишь на треть. Он устанет и вспотеет, но точно не замерзнет.

Снег хрустел под ногами и поблескивал на вершинах сугробов. Детям повезло, что за ночь не выпал новый: это значило, что протоптанная вчера тропинка не исчезла. Пастух проводил их, некоторое время стоя перед дверью, и скрылся в своей хижине, которая вскоре осталась далеко позади. Чтобы не поскользнуться, Половинчатому приходилось вбивать костыль в снег и закреплять его там, надеясь, что он не провалится глубже. Примерно на середине пути послышался треск, и костыль опасно изогнулся.

— В чем дело? — спросила Хэри, обернувшись.

Половинчатый поднял костыль к лицу и осмотрел надломившуюся палку у самого основания. Янне тоже подошел к ним и состроил гримасу недовольства.

— И что теперь делать? — спросил он.

— Если продолжать идти, эта штука отломится совсем. — Хэри нагнулась и потрогала костыль. — А так можно было бы починить потом.

Янне буркнул что-то в ответ, потопал ногами на одном месте, чтобы согреться. Половинчатый молчал. Он тяжело дышал, воздух выходил из его рта влажным белым паром, и казалось, что вместе с ним наружу пыталось вырваться что-то еще, тоже влажное — но безобразное. Он не знал, что делать. Без костыля идти дальше было невозможно.

— Ударь меня, — сказал Половинчатый и поднял глаза на Янне. Тот перестал топать и посмотрел на него как на умалишенного.

— А?

— Я сказал, ударь меня. Прочисти уши!

— Хэри, что это было, ты слышала? Звучало как писк насекомого.

— Он сказал... — Хэри испуганно сжалась и шмыгнула носом. — Он... он попросил ударить его.

Янне оттеснил ее и опустился на корточки рядом с Половинчатым, сидевшем на снегу. Затем он высвободил рот и нос из шарфа, туго намотанного на лицо, и стало видно, что Янне не злится, а удивлен и растерян. Он протянул Половинчатому руку, но тот резко оттолкнул ее.

— Ударь меня, ну же! Ты ведь меня ненавидишь, разве нет?

— Нет. С чего ты взял?

— Я слишком медленный и всегда задерживаю вас. Меня не заставляют работать, а дают еду просто так. Жрица относится ко мне хорошо, а тебя она постоянно ругала и била. Я мешал тебе спать сегодня ночью. Этого мало?

Янне нахмурился — и если бы взглядом можно было убивать, Половинчатый бы уже не дышал.

— Я не буду тебя бить, — сказал наконец Янне. — А ты заткнешься и залезешь мне на спину. Помоги ему, Хэри.

Он развернулся, все так же сидя на корточках, и Хэри сделала шаг к Половинчатому. Внезапно  с ее губ сорвался крик. Костыль, который она все это время держала в руках, вспыхнул пламенем и загорелся. Хэри сразу же выронила его, но даже на снегу огонь не погас полностью, и талая вода зашипела, испаряясь.

— Что за черт?! — Янне вскочил.

— Не знаю! Он просто загорелся, сам по себе!

— Ты обожглась?

Хэри стянула почерневшие варежки и покачала головой. Вдвоем они забросали костыль снегом, пока последние языки пламени не исчезли, оставив после себя лишь обугленные палки. Все молчали. Было ясно, что обычный огонь не загорается ни с того ни с сего посреди холодной зимней пустоши — а значит, что-то заставило его загореться. Янне пристально оглядел все вокруг: заснеженные поля и ряд голых деревьев впереди, но не увидел ничего подозрительного. Он хотел взять остатки костыля с собой, чтобы показать их кому-нибудь в городе, но Хэри отговорила его.

— Он может загореться снова, и тогда пламя перекинется на что-нибудь еще. Брось его и пойдем отсюда скорее.

Половинчатый все еще не хотел лезть на спину Янне, но теперь, выйдя из оцепенения, он с мучительной ясностью понимал, что у него нет выбора. Когда Янне встал с колен, немного покачнувшись под чужим весом, Половинчатый в ярости стиснул зубы.

Он чувствовал гнев, но не мог определить, на кого он направлен. На себя? На сломавшийся костыль? На богов, сделавших его калекой? На Янне, который отказывался смотреть на него как на равного? Половинчатый бросил взгляд на обугленные палки, лежащие в луже мутно-серой воды, и тусклым воспоминанием в его голове прозвучал чей-то безудержный смех.

Смех и трещание огня, и гул яркого пламени, что приснились ему ночью.


Половинчатый вспоминал, как однажды утром пару лет назад, когда все обитатели приюта еще спали, он взял свой костыль и незаметно вышел из храма. Он не стал дожидаться, пока мимо проедет телега, а заковылял сам, все больше удаляясь от дороги. Там, куда он направлялся, никто никогда не нашел бы его. Мальчик шел так быстро, как мог, и скоро трава под его ногами стала высокой и густой — ее более светлые верхушки клонились в сторону, и Половинчатому приходилось пробираться сквозь нее короткими, тяжелыми шагами. Когда он почувствовал, что больше не может идти, он упал, и трава смягчила удар о землю.

Там, посреди влажных от росы лугов, его застал рассвет. Он увидел, как небо посветлело с востока, и первый луч солнца протиснулся сквозь стебли травы, чтобы коснуться его мокрого лица. Он позволил себе полежать еще, вслушиваясь в тишину и ласковый шелест ветра, а затем встал и заковылял дальше.

Солнце поднималось высоко, а он все шел, иногда отдыхая, иногда лежа ничком на сырой земле и давясь слезами жгучего горя. Он знал, что никто в приюте не станет искать его за пределами храма, но ему все равно хотелось уйти как можно дальше, чтобы лишить себя возможности вернуться. После полудня он дошел до реки, медленно несущей свои воды по неглубокому низовью. Земля впереди резко обрывалась; чтобы спуститься к реке по крутому каменистому склону, даже здоровому человеку пришлось бы постараться — Половинчатый же понимал, что у него нет ни шанса. Он сел и свесил ноги с обрыва.

Здесь, думал он, должен кончиться его путь. Падение с такой высоты не будет смертельным — возможно, он сломает что-нибудь или просто обдерет колени и локти об острые камни, но вскарабкаться обратно уже не сможет. Он убедил себя, что не боится боли, но по какой-то причине все никак не мог прыгнуть вниз. Тогда он взял костыль и, размахнувшись, бросил его с обрыва. Теперь пути назад не было,  и Половинчатый почувствовал себя беспомощным и одиноким.

— Ты всегда был беспомощен и одинок, — сказало ему журчание реки. — Костыль и окружающие люди всего лишь вводили тебя в заблуждение.

Через некоторое время Половинчатый уснул, а когда он вновь открыл глаза, солнце уже садилось и светло-розовый закат отбрасывал длинные тени от кустов и деревьев. Кто-то нес Половинчатого на спине, и на поясе у него болтался костыль, добытый, должно быть, со дна низовья, пока мальчик спал.

— Проснулся? — спросил незнакомый голос, и Половинчатый насторожился.

Человеком, что шел вдоль речного берега и нес его за спиной, был Ниммар. Он выглядел по-другому: более смуглым, высоким и мускулистым, чем Ниммар, от него не пахло травами и дымом, и звали его наверняка тоже по-другому, но несмотря на все это Половинчатый узнал его. Под чужой телесной оболочкой, где-то внутри, он чувствовал присутствие своего наставника и друга.

— Это ты, Ниммар?

— Да, это я.

— Почему ты выглядишь так странно? Что это? Такое ощущение, словно...

— Словно я одновременно здесь и меня здесь нет? Мой разум овладел телом этого человека, но сам я нахожусь очень далеко отсюда.

— Ого! — Половинчатый зажмурился и поморгал, прогоняя остатки сонливости. — Но если ты можешь так делать, то зачем тебе ехать сюда самому каждый раз? Ты мог бы...

— Поверь, это отнимает намного больше сил, чем долгий путь из столицы. Мне пришлось сделать так из-за чрезвычайных обстоятельств, которым ты стал причиной.

Ниммар замолчал, и некоторое время они шли в тишине, прерываемой лишь стрекотом кузнечиков и звуком его шагов по мягкой траве.

— Извини, — сказал Половинчатый, и Ниммар слегка повернул к нему голову.

— Все хорошо. Я понимаю.

Ниммар отнес его в лес и показал куст морозника, растущий среди зарослей крапивы и чертополоха. Это был странный морозник, потому что, в отличие от других цветов, к началу июля он еще не расцвел, а только выпустил бутоны — продолговатые, остроконечные, с желто-зелеными лепестками, видневшимися из приоткрытых чашек. Ниммар присел около куста и погладил его по тонким стебелькам.

— Посмотри внимательно на эти цветы — можешь даже потрогать их — и сосредоточься. Каждый бутон — зародыш будущей жизни. Не все из них раскроются, знаешь ли. Некоторые так и останутся бутонами, а затем засохнут и умрут. Можешь сказать мне, какие?

— Это испытание? — с трепетом просил Половинчатый.

— Что-то вроде того. Я не смогу приехать к тебе в ближайшее время, но все равно хотел бы показать нечто важное. У каждого живого организма есть сущность. Голос. Аура. Друиды видят и слышат это лучше, чем обычные люди. Попробуй угадать, какой из этих бутонов не раскроется.

Половинчатый посмотрел на цветы и нахмурился.

— Этот, — сказал он и показал пальцем.

— Верно. Все раскроются, кроме этого. Знаешь, почему?

— Потому что он... слабый. В нем недостаточно сил.

— Молодец. — Ниммар с улыбкой похлопал мальчика по плечу. — Если ты видишь все так ясно, то должен был почувствовать кое-что еще. Этот цветок не такой, как все, это правда. Ему никогда не распуститься, никогда не дать жизнь другим кустам — но он не грустит об этом. Я не ощущаю в нем ни печали, ни сожаления. Он смирился со своей судьбой и живет дальше таким, каким его создали боги. Чего хочешь ты?

Половинчатый растерялся, и Ниммару пришлось повторить свой вопрос.

— Я?

— Да, ты. Чего ты хочешь, мальчик? У тебя должно быть то, чего ты желаешь больше всего. Что это?

Половинчатый долго молчал, и Ниммар ждал терпеливо. Его взгляд был добрым, мягким и пронзительно-голубым, хотя Половинчатый мог поклясться, что еще недавно глаза человека были серого цвета. Большой жук сел на его колено, но Ниммар не прогнал его.

— Умереть, — ответил Половинчатый, и его голос задрожал. — Я хочу умереть.

— Нет, — сказал Ниммар, — ошибаешься. Умереть хочешь не ты. Этого хочет та часть тебя, которая мнит себя лучше и выше других — более умным, более достойным. Можешь считать это уязвленной гордостью... жирной и скользкой личинкой, которая обижена на весь мир за то, что тот обошелся с ней несправедливо, и хочет отомстить ему за это. Но если ты посмотришь вокруг, по-настоящему посмотришь, то ты увидишь, что нигде в этом мире нет справедливости. Ее просто не существует. Люди выдумали справедливость, потому что так им легче оправдывать свои эгоистичные желания. Чего хочешь ты, а не та жирная личинка? Чего ты хочешь на самом деле?

Половинчатый хотел стать нормальным. Свободно двигать рукой и ногой, самостоятельно ходить и бегать, видеть обоими глазами, слышать с обеих сторон. Неужели это желание настолько эгоистично? Он думал об этом в тот день и потом, когда пастух рассказал ему легенду о священной горе, и после, когда Янне нес его на спине почти всю дорогу до храма. Ниммар говорил, что ему нужно сдерживать свои желания и чувства, но теперь Половинчатому казалось, что для него это будет труднее всего на свете.

Через пару дней Хэри забежала в приют, чтобы отдать ему новый костыль, но жрица не пустила ее внутрь. Половинчатый лежал в углу под двумя одеялами — лихорадка, мучившая его две ночи, медленно отступала, но он цеплялся за нее, проклиная тот лечебный отвар, которым его поила Зварга.

Он словно вновь оказался на краю обрыва — снова одинокий и беспомощный — но на этот раз никто, даже наставник, не мог прийти и забрать его оттуда.

часть 5

Стая черных птиц пересекла небо, затянутое густыми облаками — издалека они казались уродливыми кляксами, осквернившими белизну небес, беспорядочно хлопающими крыльями и кричащими. Когда последняя из них скрылась за верхушками домов с противоположной стороны, колокол на сторожевой башне издал оглушительный звон. Янне никогда прежде не слышал, как в него звонят, но вместе с восторженным удивлением в его голову пришла и другая мысль. Птицы, что вили свои гнезда на стенах крепости, улетели бы оттуда сразу же после первого удара колокола — но не до него. Значит, это были другие птицы, и потревожило их нечто иное.

Со всех концов города, побросав работу и оставив свои теплые дома, к башне потянулись люди, и в толпе, которая шла по одной из улиц, с увлечением спорили о том, что могло стать причиной внезапного звона.

— Это война, — сказал мужчина в тонком заплатанном плаще, шагавший справа от Янне. — На нас напали, и лорд собирает ополчение.

— Тогда бы колокол звонил на восточной стене, а не здесь, дурень! — возразил ему другой мужчина. — С севера на нас нападать некому.

Хэри догнала Янне почти у площади, и вместе они протиснулись сквозь толпу туда, где человек, спустившийся со стены, объяснял людям, в чем дело. Колокол все так же звенел, и речь человека вмещалась в промежутки между ударами; брызги слюны летели из его рта, а голос надсадно дребезжал.

— На окраинах за стеной пожар! — кричал он. — Большой пожар! Каждый житель города должен набрать два ведра воды и принести туда, где горит огонь. Тот, кто не сделает этого, будет наказан штрафом!

— Зачем нам вода, если повсюду лежит снег? — воскликнул кто-то.

— Верно, верно! Почему не забросать огонь снегом?

Человек осекся, и его лицо побагровело.

— Лорд Зендин приказал — нести воду! Кто это кричал? Ты? Иди сам спроси у него, раз такой умный!

Хэри и Янне встревоженно переглянулись. Им не требовались слова, чтобы понять друг друга, потому что оба подумали об одном и том же. К северу от крепости был расположен храм бога Сичжи и сиротский приют, где до сих пор жили многие из их друзей. Если пожар горел там, это значило, что их друзья в опасности.

Толпа вытеснила детей из середины площади к краю, туда, где над головами людей возвышалась толстая каменная стена. Янне внимательно осмотрел ее — если бы они стояли снаружи, нечего было бы даже мечтать о том, чтобы забраться наверх, однако с внутренней стороны стена имела стрелковую ступень. Он подергал за рукав человека, стоявшего впереди.

— Подсади меня, — попросил он, когда тот обернулся. — Хочу залезть туда и посмотреть.

Это был высокий рыжеволосый парень, у которого едва начали расти усы на веснушчатом лице — подбородок его скрывался под туго намотанным на шею шарфом. Янне встал ногами на его плечи и осторожно выпрямился во весь рост. Теперь кончиками пальцев он мог достать до стрелковой ступени, но каменный выступ был холодным и скользким. Янне выругался и, нащупав более подходящее место, ухватился за него; через несколько мгновений он уже стоял на стене и отряхивал колени, а снизу доносились одобрительные возгласы толпы. Чтобы выглянуть наружу, ему пришлось подняться на носки и расчистить снег между зубцами — но еще раньше, чем он это сделал, Янне увидел в небе дым.

Темно-бурые столбы дыма поднимались от окраин города вдалеке, а под ними горели дома. Там, где пожар еще не перекинулся на соседние здания, Янне заметил людей, в панике снующих туда и обратно — вероятно, они таскали снег или пытались спасти свои самые ценные пожитки. Ветер относил дым в сторону, но сквозь него все равно было никак не разглядеть высокую крышу святилища с резным деревянным коньком, которую при других обстоятельствах Янне предпочел бы не видеть больше никогда.

— Ну, что там? — крикнул кто-то снизу, и Янне пришлось обернуться, чтобы ответить.

Он нашел в толпе обеспокоенный взгляд Хэри и неопределенно пожал плечами. Храм находился почти в самом конце поселка, а с такого расстояния было трудно понять, насколько далеко распространился пожар. Янне снова посмотрел за стену — и увиденное заставило его вжаться в каменные зубцы, невзирая на холод, и напрячь зрение. По дороге, что вела от окраин к воротам, ехал всадник.

Сперва он походил на темное пятно, медленно движущееся по белому снегу, но скоро Янне смог различить тонкие ноги гнедого коня, а затем и человека. На нем был кожаный доспех поверх короткой меховой накидки, на поясе слева висел меч; низко пригнувшись к шее коня, всадник погонял его ударами пяток. Когда до ворот крепости ему оставалось всего несколько десятков метров, Янне наконец узнал его.

— Дорогу! — крикнул стражник с башни и замахал руками людям, стоявшим на площади. — Расступитесь! Дорогу!

Аса, близкий друг и помощник лорда Зендина, с грохотом проскакал по мосту и въехал в распахнутые ворота. Его конь захрапел, когда он резко натянул поводья, и затормозил, едва не сбив копытами зазевавшихся девиц. Многие в городе знали Асу, и участники недавнего разногласия тут же устремились к нему за советом, остальные же просто собрались вокруг, чтобы узнать, что происходит.

— Несите воду, — ответил он им. — Водой легче потушить пожар, чем снегом. И поторопитесь! Огонь еще не добрался до амбаров с зерном, но если его не остановить в ближайшее время, всем нам будет нечем прокормить себя и свои семьи до конца весны.

Услышав это, толпа начала стремительно редеть. Люди спешили в свои дома за ведрами и горшками, однако некоторые остались на площади: в упрямой неподвижности их фигур ощущались протест и возмущение.

— Там ведь стоит храм Сичжи, разве нет? — громко сказал мужчина с густой бородой на красном обветренном лице. — Ходят слухи, что в нем живет по крайней мере один друид. Почему бы ему не прочитать какое-нибудь заклинание или не нарисовать свои закорючки на земле, чтобы пожар прекратился?

Аса направил коня к нему — и оказавшись достаточно близко, смерил мужчину спокойным, но отнюдь не дружелюбным взглядом.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Тальзин. Сын Таллика.

— Я запомню твое имя, Тальзин, сын Таллика. Запомни и ты кое-что. В храме Сичжи нет друидов, но даже если бы они там были, они не стали бы тушить пожар. Знаешь, почему? Потому что такие куски дерьма, как ты, могут набрать два ведра воды и притащить их туда, где они нужны!

Он грозно оглядел людей на площади и только теперь, похоже, заметил Янне, который пытался слезть со стрелковой ступени, не переломав при этом ноги.

— Никто из вас не знает ничего о магии друидов! Ничего! Если вы считаете, что они могут творить чудеса из воздуха, вы глубоко ошибаетесь. Несите воду к окраинам — или, клянусь, вы пожалеете о том, что не сделали этого! — Аса подъехал к стене и обратился к Янне уже другим голосом. — А ты поедешь со мной.

Янне упрямо сложил руки на груди — как бы ни льстило ему подобное внимание со стороны приближенного лорда, сейчас у него были дела поважнее.

— Мои друзья живут в храме, — коротко объяснил он. — Я не могу.

— Ты ничем не поможешь им, даже если побежишь туда сейчас, — сказал Аса и протянул ему руку. — Лезь в седло. Мне и лорду нужно поговорить с тобой. Это касается твоих друзей.

Аса выглядел таким же старым, как и лорд Зендин: седина сделала его короткие волосы полностью белыми, морщины избороздили высокий лоб — но в седле он держался уверенно, а подзатыльники от него ощущались сильнее, чем от руки молодого прыщавого конюха. Из разговоров слуг Янне узнал, что когда-то давно Аса был женат и имел детей, однако все они умерли, и с тех пор самый близкий друг лорда жил в своем доме один. Почти каждое утро Аса собирал воинов на расчищенной от снега поляне за западной стеной и следил за их тренировкой с мечами. Иногда вместо мечей они использовали копья, а иногда стреляли по мишеням из лука. Всякий раз, когда Янне удавалось улизнуть от своих обязанностей, он шел вместе с ними и наблюдал за тренировками с нескрываемым интересом. Насколько он мог судить, еще никому не удавалось победить Асу в бою на мечах, пусть даже это было не настоящее сражение и противники сдерживались.

«Он кажется хорошим человеком, — однажды сказала Хэри. — По крайней мере, я ни разу не видела, чтобы он всерьез злился на кого-нибудь из слуг, даже на тебя» — добавила она, и Янне, подумав, согласился с ней.

Он забрался в седло впереди всадника, и они доехали до господского дома так быстро, как позволяли им узкие многолюдные улицы. Там Аса поручил Янне привязать коня, но не расседлывать его, а сам в спешке пересек двор и скрылся в дверях большого зала. Янне взял коня под уздцы и с удивлением огляделся: за то короткое время, что его здесь не было, широкий двор перед домом лорда Зендина стал оживленным и шумным. У коновязи стояло по меньшей мере пять незнакомых лошадей. Снег был стоптан и усеян следами так, словно по нему недавно прошла половина всех войск крепости. Некоторые слуги почти бегом мчались в сторону оружейной, а те, кто возвращался оттуда, несли в руках мечи и кольчуги. Тусклое полуденное солнце отражалось в сплетениях колец и обитых железом ножнах; деревянные щиты пестрели узорами, нанесенными серым и желтым — теми же цветами, в которые лорд красил и свое знамя. Лошади протяжно ржали, торопливые шаги стучали по крыльцу, а шум людских голосов здесь был ненамного тише, чем снаружи, на улицах переполошенного города.

Несмотря на это, изнутри дом казался опустевшим.

— Иди сюда, мальчик, — сказал лорд Зендин, когда Янне приоткрыл дверь в его личные покои. — Возьми кольчугу, она лежит там, у входа, и принеси мне. Как тебя звать, напомни?

Янне сделал то, о чем его просили, но на вопрос не ответил — и когда он подал лорду кольчугу, тот грозно уставился на него с высоты своего роста. Окно находилось у него за спиной, и бледные солнечные лучи падали на мужчину сзади. Свеча, приросшая восковыми потеками к столу, еще горела, но от сквозняка ее пламя дрожало и давало совсем мало света. Лицо лорда Зендина тонуло в тени, и из провалов под бровями свирепо блестели черные глаза.

— Ты знаешь мое имя, господин, — с вызовом сказал Янне. — А даже если ты забыл, Аса бы напомнил тебе, потому что он был здесь только что. Я видел.

Лорд отвернулся, чтобы надеть кольчугу — и в тот момент, когда его голова вынырнула из прорези, на его губах мелькнул и исчез след улыбки. Янне озадаченно похлопал глазами. В комнате было темно — возможно, ему просто показалось.

— Теперь неси нагрудник. Знаешь, куда его крепить?

Янне кивнул. Он помог лорду застегнуть ремни доспеха, а затем принес два меча — короткий и длинный.

— Для чего ты собираешь своих воинов, господин? — спросил он наконец, устав сдерживать любопытство. — И почему одеваешься, как для сражения? Пожар за стеной...

— Это просто пожар. Иначе бы я не отправил туда жителей города тушить его.

Лорд прикрепил к поясу ножны и покрепче затянул ремень.

— Этим утром один из моих подчиненных ездил за стену по поручению и был там, когда пожар начинался. Он вернулся оттуда в спешке и рассказал мне то, что я сперва счел невероятной чепухой. Однако с этим человеком я знаком давно и доверяю ему. У тебя есть те, кому ты доверяешь, Янне? Стал бы ты подвергать сомнению их слова, пусть даже они звучали бы совершенно неправдоподобно? Тот человек рассказал, что огонь на севере Лимвика разгорался не постепенно, а резко и поглощал дома целиком. Так, словно все здание — один большой смазанный маслом фитиль. От нескольких очевидцев он также узнал, что все это происходило по вине какого-то мальчишки — калеки, если быть точнее, который ходил с костылем и мог опираться лишь на одну свою ногу.

— И что же? — спросил Янне. — Он поджигал те дома? У него был факел?

— Нет. — Лорд Зендин сел на скамью и уперся руками в колени. — Он даже не касался их, но дома вспыхивали сами, словно по его желанию.

— Сами?

Янне попытался представить это, и в памяти всплыло раннее утро несколько дней назад: длинная тропа, ведущая от хижины пастуха до дороги, и внезапно вспыхнувший костыль, сгоревший почти дотла, который они бросили там, на снегу. Глаза Половинчатого, распахнутые широко и испуганно — и то, как бесформенными бликами в них отражался огонь.

— Ты жил в храме, поэтому должен был слышать о друидах, — внезапно сказал лорд.

— Конечно, — фыркнул Янне. — Я даже видел друидов! Мы все их видели во время обряда жертвоприношения прошлой осенью! Но что ты хочешь сказать, господин? Причем здесь друиды?

— Друиды могут управлять стихиями, в том числе огнем. Если кому-то под силу поджигать предметы одним лишь взглядом, то это им.

— Не знаю, господин, каких друидов ты имеешь в виду. Те друиды, которых видел я, рисовали странные картинки на камнях и по-идиотски танцевали. — Янне развел руками, и лорд мрачно усмехнулся.

— Именно поэтому их здесь и не любят. Слышал ли ты когда-нибудь о городе под названием Чергат? Этим событиям уже много сотен лет, но о них до сих пор помнят и рассказывают каждый раз, когда речь заходит о друидах. Война с Альтегой была проиграна, и Чергат стал последним городом, который альты захватили и намеревались сделать частью своих новых территорий. Однако друиды не позволили им этого. Никто не знает точно, почему: одни говорят, что альты каким-то образом осквернили те земли, а другие — что у друидов там хранились свитки с информацией, которая не должна была попасть к врагу. Так или иначе, Чергат, что стоял внутри широкой излучины реки, оказался под водой. Не было ни землетрясения, ни дождей — просто река, текущая по равнине медленно и спокойно, вдруг изменила свое русло и затопила город. Ее прорывная сила была так велика, что не одно и не два поселения вниз по реке в тот же день пострадали от сильнейших паводков. Впечатляет, не правда ли? Друидам подвластны реки и озера, ветра и горы, но они отказываются применять свои способности на пользу людям. Они могли бы спасти нас от голода и болезней — вместо этого друиды уходят в лес и прячутся, и вяжут амулеты, и рисуют на скалах свои каракули, которые никто, кроме них, не может прочесть. Неудивительно, что люди ненавидят их. Ты спрашивал, зачем я собираю воинов — вот тебе ответ. Если пожар за стеной и правда дело рук друидов, одного или нескольких, маленьких или взрослых, я хочу быть готовым отразить их атаку. Пусть я не владею магией, но у меня есть меч, а у моих людей есть копья и стрелы.

Янне слушал, нахмурившись. Разговор принимал странный оборот, и он чувствовал, что не понимает мыслей лорда до конца. Даже если тот верит рассказу очевидца и слышал что-то о друидах, разве этого достаточно, чтобы сразу же начать собирать войско? Зачем друидам сжигать дома на окраине Лимвика? Должно быть что-то еще, подумал он — неизвестные или намеренно сокрытые детали истории, без которых разобраться в том, что происходит, казалось невозможным. Ожидать от лорда Зендина откровенности было глупо, и Янне мысленно стукнул себя по лбу. Теперь он жалел, что не пошел вслед за Асой сразу же. Стоя за дверью или снаружи под окном, он мог незаметно подслушать, о чем они с лордом говорили, пусть даже это оказались бы пара слов или обрывки фраз — частицы  разговора, который, вероятно, был начат не сегодня.

— Зачем ты рассказываешь все это мне, господин? Я ничем не смогу помочь тебе, если друиды и впрямь такие опасные.

— Прежде чем идти в бой, — сказал лорд, — я хочу узнать, кто мой противник и каковы его слабости. Информация — ценный инструмент, почти такой же, как количество людей или качество вооружения, и ты можешь оказаться полезен, если дашь мне ее. Ты упоминал, что ваш друг из приюта — калека. Полагаю, он твой ровесник, не так ли? Есть вероятность, что именно он стал причиной пожара. Если так, то мы постараемся не навредить ему — но мне необходимо знать, как его остановить.

— Вряд ли это он, господин, — с сомнением в голосе сказал Янне и прибавил: — В городе много калек. Это может быть любой из них.

— Ты встречался со своим другом с тех пор, как покинул приют?

— Да, несколько раз. Мы ходили к...

— Что у него за увечье?

Янне сглотнул. Как назло, в голову не шло ничего кроме больных ног и костылей, но если он ответит так, это вызовет у лорда еще больше подозрений. Времени на раздумья не было совсем.

— У него горб, господин, — соврал Янне. — Огромный и уродливый. Ты бы сперва обратил внимание на его спину, и только потом на ноги, поэтому я не думаю, что он тот, кого видели на пожаре. Нет, господин, вряд ли.

— И все же это возможно. — Лорд встал и сделал пару шагов к окну. — Расскажи мне о нем больше. Почему он предпочел остаться в храме и обучаться там ритуалам? Этот горб мешает ему ходить? Или выполнять работу, как всем остальным?

— Да. Нет, не то чтобы мешает. У него нет костылей, но он ходит очень медленно. Откуда мне знать, зачем он остался? Он всегда был странным. Мало того, что урод, так еще и с придурью. — Янне почесал затылок, словно задумавшись, и лорд Зендин посмотрел на него, не мигая.

— Когда ты видел его в последний раз?

— Три… нет, четыре дня назад.

— В его поведении было что-нибудь необычное?

— Не знаю... нет, пожалуй, не было. Ты только зря потеряешь время, если продолжишь спрашивать меня о нем, потому что...

Янне замолчал. С улицы доносились звуки чьих-то разговоров, лязг металла и окрики. Было трудно представить, что все эти люди скоро наденут броню, сядут на коней или пойдут пешком — и направятся за стену, чтобы остановить Половинчатого. Однако чем больше Янне думал об этом, тем сильнее он укреплялся во мнении, что воспламенение костыля в тот день как-то связано с сегодняшним пожаром. Он сцепил руки за спиной и перекатился с носков на пятки, пытаясь выглядеть беззаботно. Черта с два он расскажет лорду хоть что-нибудь из того, что тот надеется услышать. Старый пердун! Нельзя требовать от кого-то искренности, не заслужив сперва его доверие.

На желтоватом, словно воск, лице лорда промелькнуло раздражение.

— Ты прав, — сказал он и резко сдвинулся с места. — Я мог бы вытрясти из тебя все, что ты знаешь, и отделить правду от вранья, но у меня нет на это времени. В следующий раз я возьмусь за девчонку.

Шлем в его руке переместился под локоть, кольчуга зазвенела, и в торопливом ритме по полу загрохотали тяжелые шаги. Янне дождался, пока лорд отвернется, и вышмыгнул из комнаты раньше, чем тот успел бросить ему обозленное «проваливай».

Первое, что он обязан был сделать после устроенного ему лордом допроса — найти во дворе Хэри, только вернувшуюся с площади, и рассказать ей все. Они говорили на ходу, замолкая только тогда, когда кто-то мог услышать их, и Хэри переспрашивала у Янне то, что заглушал скрип снега и гул чужих голосов. Пряди ее кудрявых волос, короткие возле ушей, дрожали от ветра, в слегка опущенных уголках рта притаились тревога и смятение. Янне сжал ее руку и осторожно выглянул из-за угла сарая. У входа в конюшню стояли четверо одетых в стеганки мечников.

— Что ты делаешь? — Хэри в панике потянула его назад.

— Хочу взять лошадь. Без нее мы будем бежать до храма целую вечность! — Янне вырвался из ее хватки и снова посмотрел на конюшню.

Воины повернулись спиной к выходу и согнулись над неисправным седлом; один из них шагал из стороны в сторону и нервно поглядывал на ворота. Янне видел этих людей раньше, на тренировках с мечами, но не знал имен, и едва ли хоть однажды кто-то из них обратил на него внимание. Скорее всего, рассудил он, если оседлать лошадь и вывести ее под уздцы, они увидят это, но не придадут особого значения, а может быть, даже не заметят.

Так и получилось. Он выбрал самую маленькую кобылу — пегую, с длинным, почти до самой земли черным хвостом — закрепил на ней подпругу и слегка погладил по крупу, когда они вышли из конюшни на грязно-белый, утоптанный копытами и немного скользкий снег. Из дрожащих ноздрей лошади шел пар. Они без препятствий дошли до ворот, и Янне неловко забрался в седло, после чего помог Хэри сделать то же самое. Кобыла попятилась назад, дернула головой и заржала.

— Ты же сказал, что умеешь управлять ею! — упрекнула Хэри, передразнив слова Янне без особого веселья: — «Чем, как ты думаешь, я занимался все эти три месяца в конюшнях?» Думаю, ты валял дурака и ковырялся в навозе.

— Молчи! Мне всего один раз удалось избавиться от конюха, чтобы попробовать самому! — Янне сильнее сдавил бока лошади и хлопнул ее по шее. — Обхвати меня сзади и держись крепко. Не отпускай ни за что.

Хэри просунула руки ему под мышки и сомкнула их, повернув голову набок, чтобы не уткнуться носом в затылок.


Оказалось, что наездник из Янне был никудышный, и Хэри начала подозревать, что дело тут не в отсутствии опыта и не в том, что ноги не доставали до стремян, а вес их обоих едва ли мог сравниться с весом взрослого всадника. Трижды лошадь чуть не сбросила их на землю, и каждый раз на кобылу обрушивался поток ругательств, злые удары пятками и попытки выдрать клок волос из гривы на пятнистой холке. Янне вертелся и ерзал, и порой Хэри казалось, что это не он помогает ей удержаться в седле, а наоборот. Когда она ехидно поинтересовалась, кто дал лошади кличку «тупое животное», Янне фыркнул и несильно пихнул ее локтем.

Ворота города были настежь открыты. Шумная теснота грязных улиц внутри стен сменилась не менее шумной, но уже прямой и широкой дорогой, по которой с ведрами в руках шли люди. Хэри рассеянно провожала их взглядом, когда лошадь рысью скакала мимо — согнувшихся под весом коромысел, выдыхавших белый влажный пар из-под капюшонов или намотанных на голову платков. Она думала о том, что все, кто идет к пожару, подвергаются опасности, и что Янне осознает это, даже если делает вид, что ему безразлично. Он мог поехать один и ничего не объяснить — как тогда, в случае с бандитами из «Беззубой Дэки» — однако он рассказал Хэри обо всем и взял ее с собой не задумываясь. Она смотрела на его плечи, отплевывалась от взлохмаченных ветром волос, и леденящий страх у нее внутри уступал место другому чувству — теплому и немного радостному.

На развилке дороги Янне потянул за удила, и с большим трудом детям удалось сперва заставить лошадь замедлить шаг, а затем остановиться. Одного взгляда на последствия пожара хватило, чтобы их надежды разбились о жестокую реальность: храм Сичжи не только не избежал огня, но сгорел полностью, как и все дома по соседству. Обугленные палки и бревна торчали из земли там, где раньше находились приют и святилище. В некоторых местах их продолжали лизать остатки пламени — словно голодный пес, грызущий обглоданные кости. Воздух был серым и мутным, и хлопья пепла плавали в нем, похожие на снег. Пахло гарью, как от лесного костра, и чем-то еще, что Хэри пока не могла определить — одновременно приятно и тошнотворно.

Что-то врезалось в нее сбоку и едва не сбило с ног — Каря обхватила ее за талию и разревелась, пряча измазанное сажей лицо в складках ее одежды. Маленькие плечи судорожно вздрагивали от рыданий, и Хэри обняла девочку в ответ. Она была готова заплакать тоже, но сдержалась. Приютские дети один за другим выходили из-за пожарища и обступали ее со всех сторон, их движения казались заторможенными, глаза — покрасневшими и потерянными. От холода они горбились и прятали руки в карманах. Никто не знал, что делать дальше, и Хэри поняла, что к ним двоим, приехавшим на коне из господского дома, теперь обращены все надежды и ожидания.

Не найдя, к чему привязать лошадь, Янне потянул ее за собой через почерневший и покосившийся забор туда, где стояли остальные.

— Что здесь произошло? — спросил он. — Где старуха и Половинчатый?

Теперь и другие дети жалобно всхлипывали, на что Янне цокнул языком и неприязненно сморщил нос. Он вполне мог наорать на них, не догадываясь, что сделает только хуже — но Скит предупредительно схватил его за рукав и отвел в сторону.

— Половинчатый ушел, — проговорил он сипло. — Вон туда.

Скит показал рукой в направлении, где пожар еще не закончился и люди толпились вокруг домов, тщетно пытаясь потушить их. Янне проследил за его взглядом, и некоторое время они молча смотрели на то, как клубы дыма разворачиваются в облачной белизне неба над пылающим городом.

— Давно он ушел? — спросил Янне, и Скит кивнул с затравленным выражением лица.

— Еще когда там ничего не горело.

— А жрица?

Скит заговорил тихо, нервно теребя край своей стеганой куртки и иногда оглядываясь на других детей. Янне слушал его внимательно и почти не перебивал.

— Утром все были во дворе, а я сидел в доме один: Зварга сказала мне чистить камин от копоти, но там все въелось намертво, сам понимаешь. Половинчатый болел с того самого дня, когда вы вернулись от пастуха, но сегодня ему вроде бы стало лучше, и я слышал, как они со старухой говорят о чем-то. Мне было неинтересно, и я особо не вслушивался, но потом... — Скит передернул плечами. — Потом они поругались.

Я подошел ближе и успел услышать всего пару фраз, но теперь мне кажется, что там, в этих фразах, было что-то очень важное. Зварга говорила про какие-то защитные амулеты. Что, мол, здесь, в приюте, все обвешано этими амулетами, поэтому здесь безопасно, а там, где вы ночевали в тот день, в хижине у пастуха — нет, и что нельзя было идти туда с ночевкой, не предупредив ее. Что теперь уже поздно. Половинчатый возразил ей, и тогда старуху словно прорвало. Она ругалась, но не на него — в основном на тебя. Это ты виноват, сказала она, в том, что вы заночевали у пастуха и не сообщили ей. Она еще много всякого о тебе говорила, но ты, наверное, догадываешься, чего именно.

— Старая мымра, — усмехнулся Янне. — Чтоб ей сдохнуть. Ну а дальше?

Скит побледнел. Он молчал, словно собираясь с духом — приоткрыл было рот, чтобы продолжить, но снова закрыл его и сжал губы в тонкую дрожащую линию. Его застывший взгляд уперся куда-то вниз, и ухмылка Янне поблекла.

— Ну же! — он встряхнул друга за плечи. — Что было дальше?

Скит поднял на него глаза, в которых стояли слезы.

— Она сгорела, Янне. — Свистящий шепот сделал эти слова страшнее, словно Скит боялся, что, произнесенные вслух, они обретут силу и станут явью. — Она... сначала она закричала. Громко. Я отшатнулся от двери, и она вывалилась из нее, вся в огне. Кричала, стонала, натыкалась на стены и на... на разные вещи, а они загорались вслед за ней. От нее.

Янне выпустил его плечи. След предыдущих эмоций остался на его лице — нетерпение, злость, досада — но стремительно таял, оставляя после себя зияющую пустоту. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем он смог сдвинуть взгляд с одной точки и посмотреть на остов сгоревшего храма.

— Все это видели? — тихо спросил он, и Скит помотал головой. — Они не видели, как она горела?

— Нет. Не знаю. Но думаю, что все слышали.

Янне почувствовал, как по спине пробежался липкий холод — и сразу рассердился на себя за малодушие. У него не было времени скорбеть, дрожать и размазывать сопли. Он дослушал Скита до конца — о том, как мальчикам не удалось потушить пожар и как, похватав лишь все самое нужное, они выбежали из храма во двор — и задал вопрос, не дававший ему покоя все время, с того самого момента, как лорд Зендин рассказал ему о друидах.

— Как ты думаешь, Половинчатый... опасен? Это ведь он делает так, что вещи загораются сами собой?

— Мне тоже так показалось, — кивнул Скит. — Но даже если это правда, я не думаю, что он делает это нарочно. Когда он вышел из дома, я хотел спросить у него, что произошло, но он накричал на меня и сказал не подходить близко. Он не выглядел злым, нет, скорее — напуганным.

Задумавшись, Янне на мгновение выпустил из рук поводья и закусил губу. Он помнил, что когда загорелся костыль, Половинчатый тоже испугался. Осознавал ли он в тот момент, что возгорание произошло по его вине? Вполне возможно, что нет. Что-то случилось той ночью, которую они провели в хижине пастуха, и теперь предметы и люди вокруг Половинчатого загораются, когда он расстроен или рассержен. Янне снова схватил лошадь за поводья и быстрым шагом направился к группе детей, в окружении которых стояла Хэри.

— Возьми лошадь, — сказал он ей. — Возьми их всех и отведи к дому лорда Зендина. Если ты найдешь там Расуну и попросишь ее приютить сирот на недолгое время, она не откажет. Черт, да даже сам лорд не вправе отказать, ведь он обязан заботиться о жителях города!

Пусть только попробует, с мстительным злорадством подумал Янне. Лорд Зендин, выгнавший на улицу восемь бездомных детей — вот будет новость! Он снял с себя куртку и надел на Карю: дорога до середины Лимвика всей толпой может занять много времени, а теплее сегодня уже не станет. Хэри помогла подруге завязать шнуровку на боку и подвернуть рукава.

— А ты куда пойдешь? — она сердито потерла глаза костяшками пальцев, другой рукой прижимая к себе Карю. — Искать Половинчатого? А если найдешь, что потом?

— Побью, — сказал Янне и со злостью погрозил кулаком тучам дыма, поднимавшимся от пожара. — Выбью из него все дерьмо и притащу к вам, вот увидишь!

Пусть он не понимал Половинчатого, пусть до недавнего времени его не волновало, что тот думал и чувствовал, одно Янне знал точно. Не нужно было просить дважды, чтобы получить от него хорошую взбучку.

часть 6

Боги бессмертны.

Так написано в самом первом стихе самой первой из священных книг Генев — однако это правдиво лишь отчасти. Боги действительно живут невероятно долго по человеческим меркам, но умирают они, как и люди, от ран или болезней, от старости или от тоски. Когда какой-либо бог погибает, небо плачет слезами безутешного горя, а земля ворочается и стонет.

Затем боги возрождаются. Они могут появиться на свет вновь маленькими детьми или вернуться в том же возрасте, что и умерли, но так или иначе, какая-то часть их сущности навсегда остается там, на самом дне обители теней, там, где черная темнота соседствует с непроглядным мраком, там, где нет ничего — и оглушительный крик этого ничего не прекращается ни на мгновенье — там, откуда ничто никогда не возвращается.

Поэтому нельзя сказать, что боги абсолютно бессмертны: смерть приходит к ним чаще, чем к людям, смерть сопровождает их повсюду, и больше, чем любые другие существа во всей огромной вселенной, они скормили частиц себя той голодной пустоте, что обитает во тьме.

Когда-то давно боги вели подсчет своим смертям — и тот, у кого это число было меньше, чем у остальных, объявлялся царем, богом богов, владыкой всего сущего. Но много времени прошло с тех пор, и боги сбились со счета, и наступил беспорядок, прекратить который теперь не в силах никто.


Однажды у Геньвы спросили, что произойдет раньше: переполнится ли обитель теней от тех частиц, что боги оставляют там каждый раз, когда умирают — или бесконечные жизни богов исчерпают себя, и боги уже не смогут возродиться снова, и миру наступит конец?  Геньва сел на камень и задумался. Но думал он так долго, что сотни лет прошли для него как один миг, а ответ так и не явил себя. Когда Геньва попытался встать, чтобы размять затекшие ноги, оказалось, что сам он обратился в камень и не может пошевелить ни пальцем.

Теперь думать над вопросом — все, что ему остается.


Орра был единственным из всех богов, который к моменту Великого оборота ничего не сделал для простых смертных. Другие боги учили людей земледелию и скотоводству, показывали, как развести огонь, открывали им свои тайны и делились мудростью, но Орра не любил людей и не хотел, чтобы те обращались к нему за помощью. Ни одного храма в то время еще не было построено в честь Орры, однако он смеялся над этим и говорил, что почитание со стороны низших существ будет лишь оскорблять его. С остальными богами он вел себя грубо и надменно, за что те презирали его.

Большую часть времени Орра проводил в одиночестве, но однажды ему стало скучно и захотелось компании. Он развел костер, зачерпнул немного пламени и слепил из него круглый шарик с руками и ногами. Повертел его так и сяк, подровнял, поставил на землю — но тот не ожил. Тогда Орра решил поделиться с шариком своей жизненной силой. «Все равно у меня ее много, — подумал Орра, — а это жалкое создание, если получит от меня жизнь, будет благодарно, развеет мою скуку и останется со мной до скончания веков».

Так из пламени божественного огня родился Демон.

По характеру и привычкам он был очень непохож на Орру, и чем больше Демон рос, тем сильнее эта разница проявлялась. Когда они ссорились, Орра попрекал Демона тем, что тот не выказывает ему достаточно признательности, не понимает, чем бог пожертвовал для того, чтобы даровать ему жизнь. Чувство вины и осознание собственного несовершенства жгли Демона изнутри: он любил своего создателя, но не мог избавиться от своих недостатков, чтобы Орра был доволен им и любил Демона в ответ.

Когда они поссорились в очередной раз, Орра прогнал Демона, а тот возненавидел бога и поклялся отомстить ему.

Он шел по лесу, не разбирая дороги, и думал, как унизить Орру перед другими богами, однако ничего не приходило в голову. Слезы текли из его глаз — и там, где они падали на землю, трава загоралась, а палые листья превращались в пепел. Демон сел под большим раскидистым дубом, чтобы отдохнуть, и ствол охватило пламя. Скоро от дерева не осталось ничего, кроме угольков и сажи.

— Зачем ты сжег мой дом? — послышался свистящий голос откуда-то сзади, и, обернувшись, Демон увидел змею — маленькую и черную, с черными глазками на черной голове. — Теперь мне придется искать другое место для жилья, а во всем виноват ты.

— Извини, я не специально, — ответил Демон и расплакался снова. Змея спросила, в чем причина его слез, и Демон рассказал ей обо всем, что с ним случилось.

— Почему бы нам не убить Орру? — прошипела змея. — Я слышала, что тот, кто убьет бога, сможет заполучить его силу и вечную жизнь.

— Но ведь боги бессмертны. Как же мы убьем одного из них? — удивился Демон.

— Есть один способ, — сказала змея. — И я поведаю тебе о нем, если ты пообещаешь поделиться со мной силой Великого Орры после того, как он умрет.

Демон согласился, и змея раскрыла ему свой замысел. Сперва нужно было отравить жертву, чтобы та погрузилась в глубокий сон, и змея нацедила много яда со своих маленьких заостренных клыков. Вместе они подстерегли Орру у водоема, из которого тот наполнял свою флягу — и как раз перед тем, как Орра это сделал, Демон вылил яд в воду вверху по течению ручья.

Вечером Орра упал на землю и крепко заснул.

— Я знаю одно место, где мы точно сможем отнять у него жизнь раз и навсегда, — сказала змея. — Взвали его на плечи и пойдем.

Демон послушался, и они отправились в путь. Идти пришлось так долго, а  спящий Орра был таким тяжелым, что к концу дороги Демон совсем обессилел, но змея бодро скользила впереди и подгоняла его своим шипением. Наконец они пришли к подножью огромного вулкана, из которого брызгала раскаленная лава. Забравшись на вершину, Демон скинул бога в самое жерло, туда, где даже он сам, созданный из пламени, сгорел бы в мгновение ока.

— Отлично! — похвалила змея. — Теперь Великий Орра мертв.

Однако Демон смотрел вниз — и не мог поверить своим глазам. Ярко-красная, сияющая, бурлящая магма сделала тело Орры темно-багровым, волосы вспыхнули, кожа покрылась волдырями и полопалась, куски мяса слезали с него и плавились в огне, но Орра не кричал. Он нырнул в магму с головой, набрал ее в рот, прополоскал и выплюнул — вместе с почерневшим языком. Затем Орра подплыл к краю пылающего кратера и вылез на скалы. Демон попятился, но рука Орры, обожженная до костей, крепко схватила его за ногу.

Когда Орра оправился от ожогов, он заточил Демона в обители теней, а змею посадил себе на плечо и подружился с ней. Впредь Орра никогда не заботился ни о ком, кроме себя самого, не дарил ничего безвозмездно, а если изредка и делал что-то во благо других, то только в том случае, если был уверен, что позже это обернется для него выгодой.


В то время как храмы, посвященные Орре, возводились в мире людей, а жрецы восхваляли его за жестокость и суровое величие, Демон оказался заперт в обители теней, как ему казалось, навсегда. Орра поленился — и вместо того, чтобы бросить его на дно, туда, где бесчисленные фрагменты божественных жизней были заперты навеки, он оставил Демона у поверхности. Здесь, на самом краю черной бездны, эхо звуков с обратной стороны дробилось и затихало, а едва различимые проблески света создавали причудливые иллюзии. Это постоянно напоминало Демону о том, чего он лишился — и терзало хуже самого темного мрака. Часто ему приходило в голову, что Орра поместил его сюда вовсе не из лени, а специально.

Иногда он общался с другими тварями, жившими в обители, а иногда целые столетия проводил в одиночестве и забывал, как облекать мысли в слова. Постепенно язык богов стерся из его памяти, и он стал пользоваться языком теней. Столетия пролетали одно за другим, превращаясь в тысячи и сотни тысяч лет. Однажды с обратной стороны бездны Демон услышал пение.

Он с трудом мог разобрать слова, но понял, что это поют люди и что в  музыке и в стихах заключен магический шифр — тот, что открывает двери в темноту и призывает силы древних, чтобы обеспечить человеческим семьям богатство и достаток. Демон дернул прутья своей клетки, но они не поддались, и тогда он дернул снова. Снова и снова он ломился наружу — а пение затихало и становилось все дальше. Тогда Демон оторвал свои руки и ноги и протиснулся сквозь тонкую, едва заметную щель, образовавшуюся в его темнице. Эта щель привела его в мир смертных.

Он оказался на поляне, в центре которой горел большой костер. Жрецы толпились вокруг огня, одетые в маски, и Демон с любопытством смотрел, как  они танцуют и кривляются, исполняя обряды и восхваляя богов. Он нырнул в костер и попробовал сделать себе из пламени новые руки и ноги, однако из этого ничего не вышло.

«Что ж, — подумал Демон, — сперва нужно набраться сил и освоиться в этом мире. Благодаря безмозглым людишкам я выбрался из ада; они же и помогут мне развлечься, прежде чем я сожгу здесь все дотла».

Ему пришлось выжидать почти всю зиму — однако по сравнению с долгим заточением в обители теней это время показалось Демону ничтожным. Три месяца прошли, как мгновение, но без рук и ног Демон не не мог ничего, кроме как наблюдать. Мир смертных предстал перед ним во всей своей наготе — холодный, бедный и уродливый — и такими же уродливыми оказались люди, населявшие его. Занятые своими убогими делами, они не замечали Демона, а тот был слишком слаб и ничего не мог сделать им в отместку.

Однако он ждал терпеливо — и однажды Демону подвернулся шанс. Его жертвой стал мальчик-калека, что обладал внушительной духовной силой, но был еще слишком молод и глуп, чтобы осознать ее. Телесная неполноценность причиняла ему страдания, и Демон воспользовался этим. Сначала он проник в сны мальчика, затем подчинил себе его таланты — при желании мальчик был способен и на большее, чем просто поджигать предметы, однако вид ярко пылающего пламени доставлял Демону наслаждение.

Конечно, это был не тот божественный огонь, из которого Демон появился на свет, утраченный им так давно, что он уже не мог вспомнить его цвет и запах — но плоть и материя горели в этом пламени ничуть не хуже.


Демон поджигал людей, и мальчик-калека кричал вместе с ними — а когда из-за спаленной гортани и легких люди не могли кричать дальше, он кричал вместо них.

— Смотри.

Демон подводил объятое огнем тело к мальчику, и тот в страхе отшатывался, жмурился и прикрывал рукой свое правое ухо.

— Смотри, — повторял Демон. — Я знаю, что ты слышишь меня, маленький человеческий выродок. Если ты не успеешь увидеть, как горит этот труп, я просто покажу тебе новый. Знаешь ли ты, что пламя очищает? Люди прячутся за своими телесными оболочками. Они думают, что черты лица и способ завязывания волос, голос и цвет кожи делают их особенными, не такими, как все остальные — но в конце концов, когда пламя постепенно отбирает у них жизнь, их истинная сущность обнажается. Смотри же! Внутри все вы, жалкие людишки, одинаковые.

— Зачем ты это делаешь? — всхлипывал мальчик. — Почему я?

— О, не обольщайся. В тебе сокрыта сила, которую я хочу заполучить, вот и все. Я мог бы сжечь тебя, но тогда эта сила исчезнет.

Пламя обгладывало труп — он становился все меньше и все тоньше, пока от кожи и плоти не осталось ничего и из сияющего вихря огня не проступил скелет.

— Жаль, — досадливо вздохнул Демон. — Ты не успел.

Мальчик с трудом встал и, пошатываясь, заковылял прочь из города. Демон не останавливал его, но все, что попадалось им на пути, вспыхивало и загоралось по его воле. Шлейф из дыма, пепла, обугленных досок и мертвых тел тянулся за перекошенной спиной мальчика, но тот оказался не таким уж глупым: осознав, что сделает лишь хуже, он остановился. Демон потешался над его растерянностью. Вот так, думал он, спотыкайся и падай, захлебнись своей болью, вспомни, сколько жизней ты уже отобрал, почувствуй ужас и агонию! Свобода и мощь переполняли Демона, и было так легко, и казалось, что теперь, с этой почти безграничной силой, он способен стать кем угодно. Возможно, он обратится в великана, что будет метать молнии с небес на землю, и люди падут ниц перед его могуществом. Или превратится в огнедышащее чудище, подобное тому, что поверг свои копьем Сичжи. В огромного крылатого змея, в разрушительный ураган, в эпидемию смертельной болезни... Или ни во что конкретное, ведь форма ограничивает. Демон не хотел ограничений, больше никаких и никогда. Он мечтал напиться свободой, растянуться в пространстве и времени, насытиться чужими страданиями — и устремиться дальше.

Скорчившись на земле, мальчик не слышал, как за завесой дыма в паре сотен шагов от него одетые в кольчугу воины выстраивались в стену щитов и как седой старик верхом на коне властным голосом отдавал им приказы. Один из воинов, в круглом шлеме и с золотым браслетом на предплечье, обратился к нему, и старик кивнул. «Идите», — коротко сказал он. Четверо человек отделились от оцепления и двинулись вперед, прикрываясь щитами и держа наготове мечи. Как это глупо, подумал Демон. Неужели они и впрямь считают, что деревянные щиты защитят их от огня и пламени, а оружие поможет против силы, столь же древней, как и весь их мир?

Он подождал, пока четверо воинов пройдут половину пути — чтобы их крики были хорошо слышны и мальчику, и старику.

часть 7

Издалека дым казался похожим на соцветия древесных грибов — такой же мутно-серый, вспучившийся ядом, разрастающийся в высоту и вширь, словно пытаясь объять собою небо — вблизи же он был прозрачным и бесплотным, до слез щипал глаза и жгучей горечью оседал во рту. Янне безуспешно отмахивался от него поначалу, но вскоре перестал; снег проваливался и хрустел под его торопливыми шагами. Опустевшие улицы щерились черными обугленными балками, бревнами и развалинами не до конца сгоревших лачуг. Где-то неподалеку кричал ребенок, но его плач звучал глухо из-за дыма и сугробов. Сколько людей сегодня стали бездомными по вине пожара? А сколько погибли? Янне думал об этом с отстраненным равнодушием: не было никакой выгоды в том, чтобы знать ответ.

Он спешил, но приходилось смотреть под ноги, чтобы не поскользнуться: из-за пожара снег начал таять, а теперь, когда дома сгорели почти дотла и погасли, водянистое месиво снова застывало, превращаясь в неровный слой льда. Скоро впереди стали видны строения, объятые пламенем, и фигуры людей, обступившие остатки пожара тесным кольцом. Сквозь марево дыма они казались высокими и темными, застывшими в одном положении, словно статуи. Когда Янне подошел ближе, стало ясно, что это воины лорда Зендина — все люди были вооружены и держали в руках серо-желтые щиты, повернутые в сторону огня. Янне выругался и присел на корточки, спрятавшись за куском полуразрушенной стены. Отсюда он видел, как несколько жителей старались прорваться сквозь строй воинов — вероятно, чтобы попытаться потушить дома или спасти свои вещи — но их грубо оттесняли назад. Все ссоры и ругань тут же обрывались, стоило кому-нибудь из воинов обнажить меч. Пройти здесь незамеченным никак не получится, подумал Янне. Однако строй тянулся в обе стороны слишком далеко, и неизвестно, сколько времени ушло бы на дорогу в обход.

Подождав, пока все отвернутся, он побежал, надеясь воспользоваться эффектом неожиданности. Вряд ли его смогут поймать и задержать, а как только Янне окажется по ту сторону оцепления, никому уже не будет до него дела. Люди в кольчугах и шлемах не стояли на месте. Они сдвигались влево, растягивая строй, пока кто-то невидимый в клубах дыма не крикнул им оттуда «Стоп!» — и тогда воины сделали несколько шагов обратно вправо, чтобы расстояние между ними выровнялось. Янне не успел подумать о том, что означали их действия, потому что внезапно кто-то схватил его за руку и потянул вверх за спиной, выворачивая ее под неестественным углом. Плечо и локоть заломило, но он сумел развернуться прежде, чем человек поймал его вторую руку.

— Куда это ты собрался, а? Не видишь, что там пожар?

— Пусти! — Янне пнул воина по ноге, но тот лишь крепче сжал его предплечье. — Какая тебе разница? Куда хочу, туда иду!

— У меня приказ.

— Мне плевать на твой приказ! Отпусти меня!

Бородатое лицо под шлемом оскалилось, и человек резко дернул Янне за плечи, развернув лицом к огню.

— Хочешь задохнуться дымом? Или сгореть заживо? Все, кто идут туда, — воин махнул рукой на горящие хижины, — вспыхивают и горят, как соломенные куклы. Думаешь, почему мы окружили это место, но не пытаемся потушить дома? Никто не может подойти ближе!

— Вы просто боитесь! — не унимался Янне. — Сами поджали хвост и других не пускаете! Отстань от меня, дрефло, пусти, пусти!

Ладонь в жесткой перчатке ударила его по лицу, и в ушах зазвенело. Голову резко отбросило в сторону — и внезапно взгляд Янне зацепился за предмет, торчавший у воина из-за спины. Он был совсем маленьким, но это выглядело как рукоять клинка. Янне потянулся к ней свободной рукой и выхватил из чехла длинный зазубренный нож. Человек разжал пальцы на его запястье, но в следующее мгновение взялся за меч.

— А ну отдай!

— Дрефло! — кричал Янне, уклоняясь от неуклюжего выпада. — Трусишка!

Хруст снега под ногами коня приближался к ним со стороны строя, и воин, подняв глаза на источник звука, в растерянности опустил меч.

— Что здесь происходит? — послышалось сзади, и Янне тоже нехотя обернулся.

Лорд Зендин сидел на коне, отблески огня сверкали на его отполированном шлеме. Он кашлянул  в кулак — дым становился все гуще — и оглядел участников конфликта с усталым презрением. Казалось, он хотел что-то сказать, но внезапно его окликнули, и лорд вскинул голову. Вдоль рядов к нему скакал другой конный воин, и когда его лошадь поравнялась с конем лорда, тот утратил интерес ко всему, помимо доставленных сведений.

— Ну?

— Мы окружили зону горящих домов со всех сторон, господин — доложил мужчина. — Но с севера ситуация такая же: все те, кого мы отправляли внутрь, вспыхивали сами по себе. И умирали... не сразу. Это словно какой-то невидимый колдовской круг, господин. Любой, кто пытается пересечь границу, сгорает.

Воин вздрогнул и судорожно смял в кулаке поводья. Лорд Зендин повернул голову вбок, и Янне проследил за его взглядом — там, за рядом ощетинившихся мечей и копий, среди огня и пламени была смерть, настигавшая людей внезапно и беспощадно. И именно там, подумал Янне, почти наверняка находился Половинчатый.

— Из-за дыма трудно понять, что там происходит, — сказал наконец лорд. — Однако эти дома не будут гореть вечно. Рано или поздно они сгорят дотла, сравняются с землей, и мы увидим то, что в центре. Распределите лучников равномерно по всему периметру, привезите из крепости больше стрел. Когда препятствия исчезнут, мы сможем дать залп.

Воин кивнул и ускакал выполнять приказ. Конь под лордом Зендином храпел и неистово махал хвостом — должно быть, дым разъедал ему глаза — и хозяин с мягкой настойчивостью погладил его по шее. Казалось, что он забыл про Янне, и тот, недолго думая, сорвался с места — но был вновь остановлен тем же самым бдительным мечником, который поймал его в первый раз. Стало досадно до скрежета зубов: если бы не скользкий лед и не рваные ботинки, ни один из этих увальней не схватил бы его так просто.

— Ты так ничего и не понял, несмотря на все, что сказали лорд и разведчик? Там опасно! — Человек повалил его и прижал к земле. — Похоже, ты либо глух, либо у тебя дерьмо вместо мозгов.

Снег набился Янне в рот, подбородок, которым он стукнулся о лед, ныл, и вместо ругательств и проклятий, которыми он хотел осыпать обидчика, у него вышло лишь сдавленное мычание. Лорд, не спешиваясь, спросил у мужчины о чем-то, но Янне не расслышал его слов. Ответа не последовало.

— Зачем тебе туда, мальчик? — сказал лорд Зендин уже громче, обращаясь к Янне.

Тот вывернул шею, но посмотреть лорду в глаза так и не смог — конь стоял слишком близко, и облепленные снегом копыта застыли в метре от его головы. Кинжал все еще находился у Янне в руке, и он сжал пальцы крепче.

— Я жил в этом районе раньше, господин, в приюте. Там, — он попытался кивнуть в сторону пожара, — в одном дворе живет кот. Он наверняка сейчас окружен огнем и не может выбраться. Я только возьму его и сразу же уйду, честно.

— Какая чушь! Этот кот уже давно сбежал. У животных хорошие инстинкты, они чуют опасность заранее. Ну, — голос лорда захрипел, и прокашлявшись, он продолжил с раздражением, — выдумаешь еще какую-нибудь ложь?

— Это правда!

— О, боги...

— Он не может ходить, господин. Одной лапы у него нет, еще одна больная. Этот кот все еще там. — Янне помолчал. — Я уверен в этом.

Некоторое время не происходило ничего, и придавленное к земле ухо онемело от пронзающего холода. Затем внезапно воин отпустил его, и поднявшись на ноги, Янне вопросительно посмотрел на лорда.

Тот кивнул, и Янне побежал.


Несмотря на огонь и дым, Половинчатый нашелся быстро.

Он сидел на краю каменной ограды — на словно бы недостроенной кем-то низкой стене, сложенной из булыжников и гальки, отделявшей один двор от другого — и в руке держал обломок деревянной палки, заостренный с одного конца. Когда Янне окликнул его, Половинчатый обернулся и поспешно спрятал палку вниз, под согнутые колени. Взгляд у него был осмысленный, и сперва это обрадовало Янне. Затем он вспомнил — для того, чтобы отнимать у людей жизнь, вовсе не обязательно терять рассудок. Прятаться или бежать было уже поздно, и он решительно направился к ограде.

— Что ты здесь делаешь? — закричал Половинчатый. — Уходи!

Янне поймал себя на мысли, что никогда не слышал, как Половинчатый кричит. Он зашагал быстрее, и мальчик в панике отпрянул, цепляясь ладонью за обледеневшие камни.

— Стой! Не подходи ко мне! Да что с тобой такое, ты человеческих слов не понимаешь?! Уходи!

— Заткнись! — заорал в ответ Янне. — Я буду делать то, что хочу, и идти туда, куда захочу. Что ты мне сделаешь? Побьешь?

Рука Половинчатого дернулась назад в замахе, и палка, которую он прятал, полетела Янне в лицо. Тот почти сумел увернуться — но на лету деревяшка внезапно вспыхнула, прочертив в воздухе огненную дугу, и ее пламя ослепило Янне, чихнуло искрами ему в глаза. Где-то над левой бровью кожу обожгло, невыносимой болью взорвался висок, и мир вокруг на мгновение потемнел. Потеряв равновесие, Янне рухнул коленями в сугроб.

— Придурок!

— Я ненавижу тебя! — отчаянно выкрикнул Половинчатый. — Убирайся!

Янне не собирался спускать ему это с рук. Горсть снега, размазанная по лбу, притупила боль от ожога, и он с разбега набросился на Половинчатого, столкнул его с ограды на землю и дважды ударил по лицу. Ударил со всей силы, так, что рука засаднила и на ободранных костяшках пальцев показалась кровь. Потом ему пришло в голову, что Половинчатый мог ничего не почувствовать с левой стороны, и Янне ударил справа — чтобы уж наверняка. Воздух вырывался из груди рывками и со свистом. Бледное лицо Половинчатого, лежащего на снегу, покрылось красными пятнами там, куда врезался кулак, сморщилось; жалобно искривились и задрожали губы.

— Я тебя ненавижу, — повторил он, но на этот раз сипло, еле слышно.

Сейчас он заплачет, с удивлением понял Янне. Неожиданно ему захотелось отвернуться, чтобы не видеть этого, забрать назад все удары и начать по-другому. Вместо этого он встряхнул Половинчатого за плечи, перевернул набок и ткнул носом в снег. Правая рука жертвы высвободилась из захвата  и начала бить его по спине и по ребрам.

— Да послушай же! — выдохнул Янне, прокашлявшись. — Надо бежать! Воины лорда окружили весь этот участок, и они знают, что пожар устроил калека с костылем. Если мы не уберемся отсюда прямо сейчас, тебя убьют!

— И пусть, — Половинчатый устало и как-то обреченно откинулся на снег. — Так будет лучше.

— Лучше для кого?

— Для всех!

Две тонкие блестящие дорожки тянулись от ресниц Половинчатого. Он прижал ладонь к лицу словно в попытке спрятать, задавить рыдания и затолкать их обратно внутрь. Слезы мешались с кровью и стекали вниз по губам и дрожащему подбородку. Янне отпустил его воротник, сел рядом, развернувшись так, чтобы не видеть чужую слабость — и некоторое время не говорил ничего, в растерянности слушая полузадушенные всхлипы. Дым стлался по земле серыми клочьями, и от него кружилась голова, а в горле было сухо и горячо, как в печи с закрытой заслонкой. Ожог на лбу болел.

— Если ты это из-за старухи, то брось, — буркнул наконец Янне. — Она заслужила. Никто не будет по ней скучать, можешь мне поверить.

— Это не я... — Половинчатый тяжело сглотнул. — Я не хотел...

— А кто тогда?

Ответа не последовало. Янне решил, что позже расспросит друга обо всем, что происходит, но сейчас было необходимо бежать. В отдаленном шуме, за трещанием и воем огня он слышал лязг металла и едва различимые, слившиеся в один шелестящий ропот голоса людей. Вскочив, он решительно схватил Половинчатого за ноги и поднял их над землей.

— Если ты не пойдешь со мной добровольно, я потащу тебя вот так! Понял? — он крепче сжал лодыжки и, несмотря на попытки вырваться, сумел перехватить их у себя за спиной.

— Оставь меня в покое!

— Нет.

— Это опасно! Все люди, к которым я приближаюсь, могут умереть.

— Ты задолбал уже! — Янне со злостью рванул вперед, и голова Половинчатого подпрыгнула на кочках. — Сделай так, чтобы стало безопасно, это же твоя сила! Вы с Ниммаром чем-то занимались все эти годы, ты читал какие-то стремные книжки — разве он не научил тебя, что надо делать, чтобы все прекратилось?

Из удрученного молчания Янне сделал вывод, что нет — и продолжил уже на ходу, слегка громче, чтобы Половинчатый у него за спиной все слышал:

— Значит, он дерьмовый наставник. Найди себе нового.


Половинчатый безвольно волочился по земле, но ему не было ни больно, ни страшно — голову защищал натянутый кое-как на затылок капюшон — и лишь колкий зимний воздух кусал его за влажный нос и лицо, пробирался под одежду и заставлял мелко дрожать от холода. Янне шагал быстро, и иногда комья снега сыпались на Половинчатого, но тот не жаловался. Он смотрел в небо, и сквозь пелену слез оно казалось бесконечно далеким, льдисто-белым, своей ровной стылой серостью словно говорящее ему: все одинаковы перед богами. Сколько ни проси, ни умоляй, ни желай, все останется по-прежнему. Рыдания то отступали, то захлестывали его с новой силой, и Половинчатый уже не пытался заглушить их — но постепенно, незаметно для него самого, пламя горящих домов по обе стороны от дороги ослабевало. Хижины рушились, сочились черным дымом, крыши проваливались внутрь, и огонь затихал.

Демона тоже нигде не было видно. Половинчатый в очередной раз хлюпнул носом и вытер лицо рукавом.

— Зачем ты это делаешь? — спросил он у Янне.

— Делаю что?

— Рискуешь своей жизнью, чтобы... куда-то меня отсюда тащишь... Зачем?

Пока Половинчатый кашлял и выравнивал дрожащий голос, Янне молчал, и даже когда спустя пару десятков шагов они миновали последнюю из пылавших хижин, продолжал молчать. Половинчатый видел, как пар от дыхания поднимается над его головой, как устало согнулась его спина и сгорбились плечи.

— Знаешь, — Янне остановился и присел на корточки рядом с Половинчатым, пытаясь отдышаться, — я, кажется понял, почему ты сейчас плакал. Ты просто конченный придурок.

— Сам ты придурок. — Половинчатый пихнул его в плечо, и Янне покачнулся.

— Нет, я серьезно. У тебя куча друзей, все в приюте тебя любят. Если бы ты не был таким напыщенным идиотом, ты бы играл с ними, а не сидел в углу. Жрица во всем верила тебе и тоже по-своему... любила. Она хоть раз тебя била? Наказывала? Лишала еды на трое суток? Нет! Ниммар говорил, что у тебя какой-то особенный дар, который в будущем поможет тебе стать великим друидом — наверное, она уважала тебя за это, да? Черт, ну замечательно вообще! — Янне зябко обхватил колени руками: без куртки ему явно было очень холодно. — А сегодня из-за тебя лорд Зендин вывел из города всех своих людей. Взял с собой все оружие! Это огромное грозное войско боится тебя и твоего огня. Представь, на что ты будешь способен, если научишься управлять им?

— Ты ничего не знаешь! Много людей сегодня погибли из-за меня. Все наши улицы сгорели! Что теперь будет с жителями города, которые остались без крова?

— Это не мои проблемы. И не твои.

— Да действительно!

— Они отстроят дома заново. Лорд Зендин и другие обеспечат их едой и припасами. — Янне вдруг весело улыбнулся. — А потом жрецы из других храмов выйдут на центральную площадь и объявят, что произошедшее сегодня было божественным наказанием, или как-то так, и что огонь покарал нечестивых. Все обрадуются тому, что голодных ртов стало меньше.

— Это не смешно, — уныло проговорил Половинчатый.

Янне перевел взгляд вниз, куда-то на рассыпанные по земле угли и их собственные следы на снегу, серовато-бурые в свете угасающего огня.

— Ты прав, я мало что знаю о твоих... о ваших друидских штуках. И не хочу! Больно нужно! Но если ты думаешь, что это твое увечье с тобой навсегда и ничего с этим нельзя будет сделать, то ты просто олух. Помнишь, Ферка рассказывал нам про гору?

Половинчатый с нетерпением кивнул.

— Да, только это все неправда. Он выдумал эту историю, или ему рассказал ее кто-то, кто выдумал.

— А вот и нет! В доме лорда Зендина я еще раз слышал ее, не в точности такую же, но близко. — Янне сделал паузу. — Когда я вырасту, я хочу путешествовать. Я научусь обращаться с оружием, буду наниматься в войска разных лордов и правителей. Если кто-то из них пойдет на запад, в Красногорье или хотя бы в том направлении — я примкну к нему и буду искать эту гору, пока не найду.

Половинчатый смотрел, как все ярче горят глаза Янне, как исчезает складка на переносице, между обычно нахмуренных бровей, и внутри у него разрасталась не обида, не зависть, а странное тепло. Он представил Янне с мечом, во главе атакующего отряда, с неистово трепещущим на ветру знаменем, которое он отнял у врага.

— Звучит замечательно, — сказал он искренне.

— Хэри говорит, что это звучит неправдоподобно и ужасно. — Янне нервно хмыкнул. — И что боги вряд ли позволят такому, как я, найти это место и взобраться туда. Но знаешь что? Если мы возьмем с собой тебя, у нас все получится. Ты поможешь нам отыскать гору, я помогу тебе подняться на нее — и тогда ты излечишься! Здорово, да?

Он снова вскочил и потащил Половинчатого за ноги, и хотя тот хотел сказать, что был бы уже не против передвигаться другим способом, ему не дали вставить ни слова. Янне воодушевленно шел впереди, и снизу Половинчатый видел лишь его спину в тонкой кожаной безрукавке и затылок, с запутавшимися в волосах хлопьями пепла, издалека похожими на снежинки. Вскоре они пересекли пустырь и дошли до леса, где острые вершины сосен и елей вгрызались в облака, как копья, а припорошенные снегом кроны клонились к земле. Свет, проникавший сквозь ветви, был здесь тусклым и слегка зловещим, а черные стволы деревьев в глубине леса тонули в морозном тумане. Янне тяжело оперся о широкую корягу, выпустил лодыжки Половинчатого и развернулся.

— Подождем здесь, — сказал он, — а вечером вернемся в город.

— А потом? — Половинчатый невольно поежился, представив, как холодно будет прятаться в лесу без костра. Он понимал, что дым от огня, разведенного так близко к опушке, притянул бы ненужное внимание и навлек бы на них неприятности.

— Потом я договорюсь с лордом, чтобы ты жил с нами. Мне кажется, он заинтересован в друидских тайнах и колдовстве, хоть и не говорит об этом прямо. Когда я шел к тебе, все там окружили его люди и не пускали никого внутрь, туда, где горел пожар. Но лорд почему-то пропустил меня. Может, он еще и отозвал своих людей сзади, чтобы мы смогли уйти.

— Зачем бы ему это делать?

Янне шмыгнул носом и потер руками друг о друга, чтобы согреться.

— Черт его знает! Сегодня он позвал меня к себе, рассказал какую-то байку про реку, вышедшую из берегов, а потом выгнал, когда понял, что я не стану тебя выдавать.

Половинчатый сглотнул комок в горле и закрыл глаза. В темноте за плотно сомкнутыми веками мельтешили неуловимые всполохи и искры. Он в очередной раз попытался представить, каково это — оказаться по ту сторону, в обители теней, где мрак поглощает душу и от нее остается зияющее ничто — но как всегда, ничего не вышло. Когда он открыл глаза снова, Янне стоял совсем рядом и, похоже, собирался растолкать его или растрясти.

— Ты что, спишь? Не вздумай! Ты мне еще должен рассказать, что это были за выходки с огнем!

— Если ты узнаешь, — сказал Половинчатый, — ты начнешь меня презирать.

— Я уже тебя презираю! — Янне со злостью топнул ногой. — И именно поэтому я навешал лапши на уши лорду Зендину, когда он спрашивал меня о тебе, и потом тоже, и искал тебя среди пожара, и тащил досюда я тоже из презрения, ага.

Комок в горле все никак не хотел уходить, и Половинчатый шумно втянул воздух — чтобы медленно и осторожно его выдыхать. Какая-то птица слетела с ветки над их головами, нарушив звенящую тишину зимнего леса, и снег посыпался на них сверху.

— Кстати! — Янне мгновенно забыл свое раздражение и улыбка засияла на его лице, как солнце. — Я сказал лорду, что у тебя горб. Огромный, мол! Так что тебе придется изображать горбатого все время, пока ты будешь с нами жить. А еще надо будет прямо сегодня найти где-нибудь хромого кота без ноги... либо взять обычного и покалечить его!

часть 8

В Лимвик пришла весна.

С яркими солнечными лучами, расплескавшимися по земле и по небу, со звоном капели, что срывалась с крыш и журчала в сточных канавах, с серебристым блеском тающего снега, с оживленным щебетом птиц, с громкой руганью на переполненных улицах и неуловимым запахом в чистом воздухе весна прорвалась сквозь ворота города и вытеснила из его стен злую старуху-зиму. В глубоких лужах, под которыми проступала прошлогодняя трава, отражалась, как в зеркалах, ее озорная улыбка. По дороге к пустырю повозки застревали колесами в грязи, возницы проклинали весь свет — и это тоже была весна.

Лорд Зендин снял кожух, закатал рукава рубахи и продолжил ошкуривать бревно, орудуя крепким изогнутым скобелем. Он занимался этим с утра, и шестнадцать очищенных от коры бревен лежали поодаль, готовые к тому, чтобы спустя несколько дней из них построили стену нового дома. Еще одно или два дерева, подумал лорд уныло, — и либо спина, либо плечи, либо все тело целиком не сможет двигаться. Пора было заканчивать. Кто-то подошел к нему сзади, и несмотря на треск лопат и топоров, раздававшийся со всех сторон, он услышал звук шагов и обернулся.

— Если ты собираешься сказать, что я слишком стар для такой работы, то избавь.

Аса беззаботно улыбнулся.

— Ты сам определяешь, чем тебе стоит заниматься в твоем возрасте, господин, а чем нет. Всю последнюю неделю мы оба были слишком заняты, но сейчас я пришел поговорить.

Лорд спустил рукава обратно, сел на бревно; затем, подумав, встал и вытащил из лежавшей на земле сумки бурдюк. Внутри бурдюка было вино. Он сделал глоток, сладкая жидкость хлынула в горло, и желание придушить всех вокруг в радиусе ста шагов слегка притупилось. Аса тоже отпил из бурдюка, после чего закупорил его и вернул владельцу.

— Зима в этом году была хорошей, — сказал он, глядя на высокие груды срубленных сосен. — Плодотворной.

Аса не ошибался: за три зимних месяца в лесах и степях вокруг Лимвика наловили столько дичи, сколько город не видел весь прошлый год. Кожевенникам не хватало рук, и теперь лорд Зендин с предвкушением думал о том, сколько выгоды получит от продажи шкур и пушнины. Лютых морозов не было, и река не замерзла; почти каждый день лесорубы ездили в лес и привозили оттуда дрова и древесину. Жаль, что теперь все бревна уйдут на отстройку окраин после пожара — а возможно, их даже не хватит. Однако лорд не жалел о том, что провел осенью тот опасный ритуал с участием друидов. Опасный — потому что вместе с добрыми духами, благосклонными к людям и способными принести пользу, ритуал мог призвать и других существ, совсем не добрых. И все же лорд посчитал убытки, сравнил их с прибылью и установил, что первое оказалось меньше второго.

— Мы знали о рисках. — Он с раздражением вытер взмокшую от пота шею и почесал подбородок. — В следующий раз мы будем знать о них еще больше.

— Ты собираешься нанять друидов снова?

— Непременно. И этой осенью, и следующей, и той, что наступит после нее. Ты имеешь что-то против?

— Нет. — Аса пожал плечами. — Я верю в то, что ты знаешь, что делаешь.

— Тогда почему я слышу в твоих словах неодобрение?

Дети, которые чудом спаслись из сгоревшего приюта, играли на поляне, и вместо ответа Аса повернул голову влево — туда, где двое мальчишек вели в поводу вьючную лошадь. Ежедневно около полудня им поручалось привозить сюда из господских кладовых хлеб и зерно, чтобы затем доверенный лорда раздавал их потерпевшим, однако сегодня что-то в облике и поведении этих двоих неуловимо изменилось. Аса сощурился, и лорд Зендин, проследив за его взглядом, тоже посмотрел на детей. Один из мальчиков бежал впереди лошади, весело смеялся и тянул за поводья, другой шел сзади и хлопал ее по крупу. Сироты, прыгавшие по лужам в другой части поляны, заметили их и с криком побежали навстречу. При более пристальном наблюдении стало ясно, что лошадь была вовсе не вьючная, а поперек седла вместо поклажи лежал еще один мальчик. Он испуганно молотил по воздуху одной ногой, другая же висела неподвижно.

— Это опасно, — сказал Аса, махнув рукой в сторону детей.

Лорд вздохнул. Надо было пойти и наказать гаденышей, но полдня напряженной работы оставили его без сил, и он лишь сердито сдвинул брови.

— Друид разговаривал со мной в понедельник. Он сказал, помимо всего прочего, что мальчик больше не причинит нам беспокойств.

— Беспокойств?! — Аса картинно выпучил глаза. — Господин, из-за этого калеки умерло тринадцать человек и сгорело втрое больше хижин. Откуда нам знать, не спалит ли он нас с тобой прямо сейчас, и всех этих людей на пустыре заодно?

— Я же говорю: друид обещал...

— И ты ему веришь?

— Да. — Лорд упрямо сжал губы. — А даже если нет, что еще мне оставалось? Убить мальчишку? Тогда друид по имени Ниммар стал бы нашим врагом.

Аса хмыкнул, нехотя соглашаясь. Он был знаком с Ниммаром давно, и хотя их никогда не связывали дружеские отношения, лорд знал, что его товарищ, как и он сам, ни в коем случае не хотел бы обзавестись противником в лице друида. Врагов у них и без того хватало.

Небо вспушилось облаками, и внизу, ближе к горизонту, светлело, становясь бледно-голубым. Снег стремительно таял. Уже завтра пустырь превратится в болото, и работу придется приостановить; куски льда будут плавать в воде, белые над поверхностью и полупрозрачные на глубине, с примерзшими к ними нитями пожухлой травы. Дети полезут в это болото, поскальзываясь, и попытаются дойти до середины, и кто-нибудь из них обязательно застудит задницу из-за того, что мокрые штаны и обувь после этого будет негде просушить. Нужно придумать им другое занятие, размышлял лорд Зендин, — и лучше, если оно окажется совмещенным с наказанием.

Порывшись за пазухой, Аса вытащил оттуда маленький предмет и протянул его лорду Зендину.

— Я забрал это у Янне пару дней назад, — сказал он в ответ на удивленный взгляд. — Похоже, он хранил его все это время, с тех самых пор, как...

— Маленький засранец! Ни проходит ни дня, чтобы я не жалел о том, что взял его на службу!

— Он еще докажет нам свою ценность, господин, — рассмеялся Аса.

— Или вытворит такое, что тот пожар покажется нам сущей мелочью. Если ты начинаешь чувствовать какую-то привязанность к этому мальчишке, то перестань. Или по крайней мере постарайся, чтобы этого не было заметно. Дети ощущают такое подсознательно. — Лорд угрюмо рассматривал свои руки. — Дети...

Амулет слабо блеснул в загрубевших пальцах. Это была фигурка змеи с затейливо переплетенным хвостом, отлитая из серебра, но потемневшая от времени, с въевшимся в углубления бурым налетом засохшей крови. Когда-то давно лорд Зендин подарил ее своему сыну. Он продел шнурок сквозь кольца завитых линий и повесил амулет мальчику на шею, скупо потрепав по черноволосому затылку. «Носи его всегда, — сказал лорд, — но не потому, что Орра поможет тебе в трудной ситуации, спасет от унижения и от страданий, или от боли. И не для того, чтобы обращаться к нему с молитвой. Орра не ответит тебе, а наоборот, отвергнет».

На вопрос сына, зачем же тогда нужен этот амулет, лорд ответил невнятно, что таков обычай. По правде говоря, он и сам не понимал, почему его предки выбрали культ Орры, а не какой-либо другой. Его заповеди в устах жрецов звучали разумно, их количество не исчислялось сотнями свитков, но на этом преимущества кончались — а лорд Зендин был расчетлив и корыстен. Богиня Ринрин славилась мудростью и наделяла людей умом; Сичжи покровительствовал слабым и больным; Наги дарила истинное, как утверждали ее жрецы, счастье, в чем бы оно ни заключалось.

Орра же не давал своим последователям ничего.

— Я не знал, что Ридрик носил эту штуку при себе, — тихо сказал лорд.

Аса похлопал его по плечу.

— Можно не соблюдать заповеди и не участвовать в обрядах, но все равно чтить богов. Посмотри на это! — Он развел руками. — Орра запрещает помогать другим людям бескорыстно, а что устроил здесь ты?

Люди, которым лорд заплатил серебром, обложили всю поляну бревнами. Оглушительно стучали топоры, скрипела пила, звенел гул голосов, солнечный свет катился и прыгал по вспотевшим спинам. Вдалеке стояли, плюясь кипятком, большие котлы, в которых варился обед, и две женщины отважно отгоняли от них голодных мужчин.

— Пожар произошел из-за меня. Я всего лишь исправляю последствия собственной ошибки, — пробурчал лорд.

— А еще ты приютил детей из храма.

— Знаешь, может быть, продать их альтам? Как ты считаешь? Я слышал, они дают по три кириня за голову, независимо от возраста и здоровья.

Аса с серьезным видом кивнул, и где-то в его седой бороде спряталась ухмылка.


Возвращаясь домой, лорд Зендин думал над словами, которые Аса произнес случайно и слегка в другом контексте. Спину ломило, в плечах копилась ноющая боль, от яркого света сдавило виски, но до определенного момента он не обращал на это внимание и ехал на коне ровно, застывшим взглядом уставившись в никуда. Можно не разделять чьих-то убеждений, порицать человека и судить, но все равно уважать его и любить. Можно ли?...

Лорд не знал.

часть 9

Всю неделю Половинчатому казалось, что по какой-то тайной договоренности друзья стараются не оставлять его одного ни на мгновение. Утром на следующий же день после пожара Янне повел его сперва к колодцу, чтобы умыться, затем на задворки большого зала, где можно было позавтракать свежим хлебом и гороховой кашей, затем — к забору, высокому и деревянному, с гладко отшлифованными досками, на которых, Половинчатый помнил, с обратной стороны была узорчатая резьба.

— Все взрослые сегодня будут заняты, — сказал Янне, — даже женщины и старики, поэтому им нужно, чтобы кто-нибудь один из нас стоял на страже у ворот дома. Или сидел. Не важно. Но есть еще много других обязанностей, и это самое легкое из всего. Остальное — полная дрянь.

— Я мог бы постоять на страже! — выпалил Хивка, за что тут же получил от Янне подзатыльник.

— Все хотят, не только ты. Мы решим это честно.

Когда к забору подтянулись остальные мальчишки, условия были обговорены и согласованы между всеми. Претендующим на пост сторожа предстояло висеть, ухватившись за край забора одной рукой — и тот, кто продержится дольше всех, сможет стоять у ворот весь день, а завтра состязание должно было повториться. Половинчатый смотрел, как его приятели шутливо переругиваются, как Янне оттягивает пальцем кверху свой и без того вздернутый нос и показывае кому-то язык — и не знал, как себя вести. В приюте, где все обязанности распределяла между детьми Зварга, самое легкое всегда доставалась ему, и за это не нужно было ни с кем бороться.

— Ты тоже участвуешь, — бросил ему Янне и сразу же отвернулся к остальным. — Готовы? Раз, два, три!

Не всем удалось подпрыгнуть и ухватиться за забор с первого раза, и отсчет пришлось повторить; пока мальчики висели, Хэри ходила позади них и бдительно следила за тем, чтобы никто не нарушал правила. Половинчатый висел на правой руке, щекой прижавшись к деревянным доскам, и слышал лишь ее голос — высокий, веселый, легкий, как шелест травы на пастбищах теплым солнечным летом.

— А кто-то мухлюет, — говорила Хэри этим своим голосом. — Менять руки нельзя, а он поменял. А я все видела! Ах негодяй! Спрыгивай, не позорься, и тогда я никому не расскажу, что это был ты. Честно.

Совсем скоро Половинчатый почувствовал себя увереннее: большинство участников, обессилев, попадали на землю, и остались лишь они с Янне. Рука почти не устала — ведь именно ею Половинчатый опирался на костыль, подтягивался и отталкивался, когда нужно было взобраться на повозку, ел, застегивал пуговицы и совершал все остальные действия, для которых другим людям требовались обе руки. За одиннадцать лет таких «тренировок» его правая рука стала очень сильной. Янне наконец повернул голову обратно к Половинчатому — его лицо покраснело, ожог на лбу почернел, вытянутое вверх плечо мелко дрожало. Было ясно, что он держится из последних сил.

— Ты хочешь выиграть? — спросил у него Половинчатый.

— Заткнись!

Половинчатый вздохнул и на какое-то время замолчал.

— Мне нужна эта работа, — пробормотал он чуть позже, но тихо, словно ни к кому не обращаясь. — Никакая другая мне не подойдет.

— Тогда заткнись и держись. — Янне внезапно ухмыльнулся. — Хотя в этом нет никакого смысла, ведь все равно выиграю я!

— Это мы еще посмотрим.

Похоже, что ответ потребовал бы от него слишком много усилий, и вместо этого свободная рука Янне пихнула Половинчатого куда-то в левый локоть.

— Это нечестно, Янне! — тут же выкрикнула Хэри. — Вторую руку за спину!

Они висели так еще некоторое время — до тех пор, пока пальцы Половинчатого не разжались вопреки его желанию и он не спрыгнул на землю с проклятием, готовым сорваться с языка. Янне спрыгнул мгновением позже и тут же осел на снег, вытянув  уставшую руку перед собой. Половинчатый пытался представить, каких нечеловеческих усилий стоила ему эта победа, но получалось плохо. Ни в то утро, ни на следующий день — ни разу за всю неделю ему не удалось выиграть у Янне, и в итоге он шел на кухню вместе с Хэри, туда, где она сама лишь помогала хозяйке, выполняя разные поручения — почистить овощи, замесить тесто, натаскать воды с улицы, подмести пол. Половинчатый сидел рядом с печкой и время от времени подкидывал в огонь тонко нарубленные поленья. Горячий воздух неприятно обдавал его жаром. Хэри бегала по комнате с ведром в руках, ее кудряшки подпрыгивали над головой, и иногда Половинчатый ловил взглядом ее ободряющую улыбку.

Иной раз она садилась рядом, обнимала его за плечи и упиралась лбом в шею.

— Жарко, — сетовал он, делая слабые попытки высвободиться. — Пусти.

— Нет.

— Так и будешь сидеть, пока не позовут?

— Да!

Она отстранялась только тогда, когда Половинчатый в очередной раз клялся, что никуда не исчезнет и не уйдет — а если уйдет, то ненадолго, и скоро после этого вернется.

Мальчики, приходившие на кухню после полудня, распихав по карманам все, что удавалось незаметно стащить со стола, хватали Половинчатого под руки и уносили гулять. В первый вечер они обвязали его веревками и подняли на городскую стену, откуда Половинчатый впервые в жизни увидел горы. Река тонкой серебристой лентой выползала из-за склонов, совсем крошечная на фоне исполинских горных вершин — и Половинчатый усомнился в том, что на такую высоту может забраться хоть кто-нибудь. Хэри, словно прочитав его мысли, крепко сжала его руку, а затем снова обняла.

В следующий раз дети затащили Половинчатого на крышу амбара и кидались оттуда в прохожих мокрым снегом, пока Арнай не провалился сквозь кровлю вниз и не вывихнул лодыжку. Прибежавшая на шум и плач девушка накричала на них, погладила пострадавшего по ободранной коленке и унесла к знахарю. Всем почему-то стало стыдно перед девушкой, хотя никто не знал даже ее имени, и перед прохожими — тоже. Тем не менее, уже вечером Янне смеялся над этой историей, а когда он предложил на следующий день прокатить Половинчатого на коне, все — за исключением самого Половинчатого — согласились с тем, что это отличная идея.

Спали приютские дети вместе, в одном из помещений для слуг, где в отличие от храмовых помещений всегда было тепло и сухо. Иногда Половинчатый просыпался среди ночи — в темноте он не мог видеть лиц друзей, и ему снова, как в тот день, когда сгорели дома на окраине, становилось страшно. Сердце колотилось в груди, словно молот в кузнице, кровь приливала к вискам, и где-то в дальнем углу комнаты из жирных смолянистых теней его воображение сплетало очертания невысокой горбатой фигуры. Эта фигура не светилась, как раньше, не пылали и не искрились огнем ее зубастый оскал и закрученные рога — а когда Половинчатый жмурился и вновь открывал глаза, видение исчезало. И все же еще долго после этого он судорожно хватал ртом воздух и никак не мог успокоиться. Мрак вокруг него пульсировал, густой и черный, однако больше всего Половинчатого страшила не темнота, а то, что где-нибудь рядом с ним вспыхнет огонь и темноту разрежет пламя.

Этого нельзя было допустить. Больше никогда, ни за что на свете.

Ниммар говорил, что духовные силы могут стать нестабильными, когда человек испытывает сильные эмоции — и сперва Половинчатый пытался следовать его наставлениям. Он вслушивался в звуки, доносящиеся с улицы — это должно было помочь ему подавить тревогу и расслабиться. Ровный ветер шумел едва слышно, и он представлял, как огромное облако, гонимое шквалом, проплывает над городом, накрывая землю своей широкой тенью. Ворон срывается с ветки, мягко хлопают в воздухе его большие лохматые крылья. С тихим скрежетом трескается лед под окном — холодный и неуютный звук, но Половинчатый знал, что это оттого, что лед тает и скоро наступит весна. Облако двинулось дальше, лунный свет упал на мокрые улицы, крыши домов окрасились в темно-серый. Половинчатый повернулся на бок, спиной к углу; советы Ниммара помогали ему редко.

Тогда он забывал о внешнем мире и вслушивался в то, что происходит внутри комнаты, совсем рядом с ним: сонное дыхание друзей, шелест ткани и скрип половиц под соломенными тюфяками. Справа, как ему казалось, лежала Хэри, и он воображал, как ее волосы рассыпались по плечам, как тени притаились за бархатом ресниц под ее сомкнутыми веками. Янне, где бы он ни спал, наверняка извертелся так, что тонкое одеяло стало похоже на жгут, раскинул в стороны руки и ноги и во сне видел что-то необыкновенно яркое и эпичное. Если бы Половинчатый сейчас протянул к нему руку, Янне бы сжал ее? Хотелось верить, что да.


Никто в городе не знал о том, что он имеет отношение к недавнему пожару — никто, за исключением сирот из приюта и лорда Зендина — однако слухи ползли, и несколько раз Половинчатый замечал на себе подозрительные взгляды со стороны живущих в господском доме слуг. Иногда взгляды были испуганными, страх в них мешался со злобой и ненавистью. Половинчатый спросил об этом у Хэри, но та лишь неуверенно пожала плечами.

— Наши бы никому не проболтались, — сказала она и, подумав, добавила: — разве что Хивка, но он все это время чистил крыши от снега, почесать языком там было особо не с кем и некогда.

— Если обо всем этом станет известно посторонним, проблемы будут не только у меня,  — сказал Половинчатый. — У лорда Зендина тоже.

— Наверняка он знал, на что идет, когда принял тебя. — Хэри махнула ногами в воздухе, и Половинчатый вцепился в канатные стропы.

Сидеть вместе с ней в большом гамаке из рыболовной сети было удобно и даже весело, но гамак висел высоко под ветками старого дуба, и Половинчатый плохо представлял, как потом без посторонней помощи отсюда спустится. Тень, отбрасываемая гамаком на землю, чертила на стоптанном снегу ярко-синий орнамент. Солнце светило в глаза, и Хэри щурилась.

— А что, — спросила она, — эти слуги на тебя сильно глазели? Можешь описать, как?

— Ну...

Он рассеянно почесал затылок и ничего не ответил.

— Нехорошо это, конечно. — Хэри качнулась снова. — Но если чужие люди тебя боятся и ненавидят... возможно, это лучше, чем если бы они тебя презирали и жалели.

Половинчатый откинулся на сетку и закрыл глаза. Это было не тем, что он ожидал услышать от Хэри — ее слова звучали слишком по-взрослому, с несвойственным ей цинизмом, но не согласиться он не мог. Слепящий свет проникал сквозь веко, и темнота казалась оранжевой. С дубовых веток капала вода, и время от времени Половинчатый чувствовал, как легкие брызги падают ему на плечо. Пока они сидят здесь, думал он, пока живот не скручивает от голода, а в плотной меховой жилетке не чувствуется пронизывающий ветер, пока солнце светит так радостно, обещая совсем скоро потепление и весну — ему, если честно, плевать на то, как на него смотрят люди.

Они с Хэри поговорили еще — о том, кто из мужчин на кухне самый добрый, о том, как противно ощипывать зарезанных гусей, о том, что внук лорда, с которым они уже дважды встречались в большом зале, кажется совсем не таким, каким его описывал Янне, и хорошо было бы с ним подружиться. Насчет того, стоит ли рассказывать ему о пожаре и об огненном чудище, их мнения разошлись: Половинчатому казалось, что дружба должна строиться на полном доверии, но Хэри была решительно против. Спорить не хотелось, и Половинчатый согласно кивнул.

Пока они висели в гамаке, Скит и Хивка прошлепали по грязи мимо, и Половинчатый заметил у них в руках большой моток веревки. Он не придал этому особого значения, но скоро из соседнего двора послышался крик, кто-то протяжно засвистел, и мальчики, переглянувшись, торопливо натянули веревку поперек улицы. Хэри нахмурилась, когда увидела, как они прячутся в кустах по обе стороны от дороги, и требовательно поинтересовалась, что они задумали. Скит в ответ замахал ей руками, Хивка прижал палец к губам. Свист повторился, на этот раз уже громче и ближе.

— Снова они сейчас что-то натворят, — пожаловалась Хэри, — а расхлебывать потом нам всем! Скажи им, чтобы перестали, это же ужасно!

Никаких попыток слезь с гамака и вмешаться она, впрочем, не сделала, а вместо этого, вытянув шею, стала с любопытством всматриваться туда, где улица сворачивала вправо и откуда слышался свист. В просветах между кривыми палками, из которых был сложен забор, Половинчатый видел, как кто-то пронесся по дороге, спотыкаясь и поскальзываясь. Когда этот кто-то добежал до поворота, Половинчатый наконец узнал его: это был Винья, старший сын женщины по имени Дана, у которой неделю назад погиб муж. Волосы у мальчика взмокли и растрепались, прыщавое лицо побелело от испуга. Он припустил вниз по улице, не подозревая, что в кустах прячутся Хивка и Скит — а те вдруг туго натянули веревку над землей, и Винья, зацепившись за нее, с размаху шлепнулся в лужу. Мальчики дружно расхохотались и вышли из своих укрытий. Через пару мгновений к их смеху присоединился третий голос: из-за угла к ним неторопливо шел Янне. Даже на расстоянии Половинчатый видел, каким ликованием сияет его улыбка.

— Что же ты убегаешь, — протянул Янне, прекратив смеяться. — Я, может, просто поговорить с тобой хотел, а ты сразу бежать!

— Оставь меня в покое. — Винья поднялся с колен, вытирая рукавом запачкавшийся в грязи подбородок. — Пожалуйста.

— Но мы хотим тебе помочь. Правда ведь, да? — Янне с почти искренним недоумением похлопал глазами, и мальчики весело закивали. — Смотри, какой ты неуклюжий и рассеянный. Вчера забыл деньги, сегодня не узнал меня, а завтра поди собственное имя забудешь... Ну-ка покажи, что у тебя в карманах?

Винья неохотно вывернул карманы, и их содержимое посыпалось на землю. Издалека Половинчатый не мог рассмотреть, что это было, но зато увидел, как Хивка сгребает предметы в кучу, поднимает их и показывает остальным.

— Моя мать сказала продать это и принести деньги домой. — Винья отчаянно шмыгнул носом, но слезы и сопли все равно потекли. — Отдай. Если не отдашь, я... м-моя мать расскажет об этом лорду!

Хэри цокнула языком, и Половинчатый повернулся к ней.

— За что они так с ним?

— Я не знаю, — ответила она, покачав головой. — Может, и просто так, ни за что. Ты правда думаешь, что Янне нужен повод для того, чтобы издеваться над слабыми? Представь себе, оказывается, этот бедняга все последние дни сторожил ворота вместо Янне, а сам он где-то гулял и развлекался...

Хивка замахнулся и швырнул вещи далеко в кусты — Винья дернулся было за ними, но Янне подставил ему подножку, и тот снова упал. Высоко взлетели комья жидкой грязи, мальчики засмеялись еще громче прежнего. Когда они начали пинать его, все еще лежавшего на земле, Хэри спрыгнула с гамака и сердито зашагала в их сторону. Половинчатому оставалось лишь наблюдать, как его друзья ругаются — о том, чтобы слезть отсюда самостоятельно, ему уже думать не хотелось. Хэри загородила Винью от мальчишек и кричала на них, а Янне молчал, скрестив руки на груди, и смотрел на нее с удивлением.

— Верни ему все деньги и вещи, которые отобрал, и извинись!

— С чего бы мне это делать?

— С того, что если он нажалуется лорду или кому-нибудь еще, нас всех отсюда выгонят. — Хэри с раздражением топнула ногой. — И что тогда? Где мы будем жить?

Янне с недовольством сморщил нос.

— Он никому ничего не скажет, потому что он трус и хнытик. Ты ведь знаешь, что будет, если настучишь на нас, да, вонючка? — Он внезапно оттеснил Хэри, вытащил из-за пояса нож, схватил Винью за воротник и прижал лезвие к горлу. — Я найду тебя, отрежу тебе все пальцы, насыплю горячих углей в рот и выпотрошу, как свинью! А потом то же самое я сделаю с твоими братьями и сестрами!

— Хватит, прекрати! — Хэри попыталась оттащить его, но тут рядом с Виньей сел на корточки Скит и с силой щелкнул его по лбу.

— Смотрите-ка, похоже, он обмочился, — радостно объявил Хивка, и все трое снова рассмеялись.

Хэри растолкала их в стороны и помогла мальчику подняться. Глаза у нее яростно блестели, губы были сжаты, но на мгновение Половинчатому показалось, что за негодованием и злостью она пытается спрятать улыбку. Она снова осыпала мальчишек упреками и увела Винью собирать рассыпанные по земле вещи. Хивка и Скит зачем-то побрели следом и понуро наблюдали за тем, как она утешает его и гладит по плечу. Янне презрительно скривился и закатил глаза — только после этого он заметил Половинчатого.

— Привет. — Он вскарабкался наверх, зацепившись за ветку, и в один прыжок оказался в гамаке. Половинчатому пришлось крепко вжаться в сетку, чтобы не упасть, а Янне поерзал, устраиваясь поудобнее, и лишь потом посмотрел на друга.

— Хэри права, — сказал Половинчатый. — Этот мальчик ничего вам не сделал.

— Ну все, хватит! Нашлись мне тут нравоучители...

— Его отец умер в том пожаре. — Ссутулившись, Половинчатый остановил тяжелый взгляд на своих потрепанных ботинках. — Демон сжег его заживо, как и жрицу.

— И что с того? — Янне хмыкнул. — Его отец был воином и мог умереть в любой другой день от стрелы или от меча. Вся их семья могла подохнуть от голода этой зимой. Да и вообще, мне-то какое дело? Ты можешь пускать сопли, что, мол, это твоя вина и так далее, но я-то здесь ни при чем, я его отцу ничего не делал.

Это было правдой, и Половинчатый с трудом подавил в себе приступ зависти: вот бы он тоже, как и Янне, мог не чувствовать за собой ни вины, ни обязательств.

— Все равно этому сопляку суждено быть всеобщим посмешищем. Ты видел его лицо? «Я р-расскажу об-бо всем маме»! — Янне передразнил Винью и согнулся от смеха. — Если не мы, его бы задирал кто-нибудь еще. Но лучше же мы, так ведь?

Половинчатый промолчал. Вспомнилось, как еще недавно он сам подвергался насмешкам со стороны Янне — все обидные шутки и прозвища, которые тот в него кидал, оставляли саднящие раны где-то глубоко внутри, ложились поперек тех, что были там изначально. Несмотря на то, что теперь эти следы почти зажили, Половинчатый прекрасно понимал, что чувствует Винья. На том месте, где только что стоял он — за спиной у девочки, покрытый грязью и позором — мог стоять сегодня Половинчатый, если бы обстоятельства сложились чуть иначе. Он искал в себе сочувствие и жалость, пытался подобрать слова и убедить Янне в том, что так делать нельзя — но не нашел ничего.

И это было даже хуже.


Вечером, под покровом сумеречной хмари, он прокрался вместе с Янне к низким бревенчатым домам купален, из которых слышались голоса и плеск воды. Раскаленные камни печей шипели, когда на них сыпались брызги, приоткрытые окна дымили наружу густым белым паром. Янне встал под одним из них, пригнувшись, и напряженно вслушался — голоса были мужские, незнакомые. Он коротко мотнул головой:

— Не здесь. Проверим следующую.

Половинчатый неуклюже поплелся за ним, лелея надежду, что им не придется обходить каждую из купален, что их не застукают, что все это не продлится слишком долго и до наступления темноты они уже будут сидеть в маленькой комнате за господским домом и греть ноги у горячего очага. В крайнем случае, думал он, можно сказать, что они пришли сюда по ошибке — просто заблудились, с кем не бывает. Однако огромный череп быка, который Янне тащил в руках, с отпиленными рогами и не полностью истлевшей шкурой, грязный и вонючий, мог вызвать неудобные вопросы.

— Что ты с ним намерен делать? — прошептал Половинчатый, и Янне с раздражением обернулся.

— С чем? А, ты про череп... Я собирался надеть его, как маску, чтобы выглядело устрашающе, но закрепить его на голове будет нечем. Да и вообще, — Он брезгливо приподнял череп повыше, — как-то мне уже не хочется.

— Если ты просто положишь его под дверью, уже неплохо, — сказал Половинчатый. — Кости и скелеты, особенно свежие, часто бывают вместилищем умершей души. Смотри.

Он коснулся черепа, и внутри, под потрескавшейся лобной костью, отчетливо прозвучало мычание. Янне изумленно округлил глаза, повертел череп в руках и всмотрелся в него с обратной стороны — но ничего, конечно же, не увидел.

— Это ты сделал? Серьезно?! А еще раз можешь? — Половинчатый повторил, и Янне восторженно присвистнул. — А если громче, как-нибудь более сердито и грозно?

— Напрямую это от меня не зависит. Звуки издает та корова, которая мертва. — Он сглотнул. — А с коровами я разговаривать не умею.

Но Янне все равно остался под впечатлением, и когда он одобрительно похлопал Половинчатого по плечу, тот не удержался от радостной улыбки. Влажный туман поднимался в небо от натопленных изб — и в него, как в шаль, кутались розовые отблески заката. Шаги чавкали по растаявшему снегу, в голых кронах рябины чирикала птица. Половинчатый подумал, что это, наверное, лучший день в его жизни, и что ничему уже не испортить его — даже если их обоих сейчас поймают и накажут слуги господина. Янне настороженно замер возле следующей купальни и сделал невнятный жест рукой: судя по всему, объект его очередной шалости был здесь.

— Ты помнишь план? — спросил он шепотом. — Сначала я выманиваю их наружу, а потом...

— Я сейчас чихну, — признался Половинчатый.

Янне налетел на него всем телом, едва не сбив с ног, и зажал рот рукавом. Зеленые, как болотная тина, глаза впритык уставились на Половинчатого: только попробуй, мол. Костыль выскользнул из руки, при падении громко стукнувшись о стену купальни, и Янне приглушенно выругался — однако, похоже, никто из находившихся внутри людей не обратил на этот звук внимания. Когда приступ прошел, Янне отстранился, и Половинчатый смог вздохнуть с облегчением. Кто-то окликнул их сзади, и обернувшись, они увидели двоих, идущих к ним от калитки: один из них был Винья, другой — Кирос, внук лорда Зендина, с которым еще недавно Половинчатый хотел подружиться. По рассерженному выражению его лица сразу стало ясно, что в покое он их не оставит и что о плане, в чем бы он ни заключался, можно забыть.

— А, это ты, — с досадой бросил ему Янне. — Чего надо?

Винья отстал от Кироса и в нерешительности остановился поодаль, а внук лорда широкими шагами пересек лужу, отделявшую его от мальчишек, гордо расправил плечи и сжал кулаки.

— Издеваться над слабыми — это подло и низко, — начал он. — Я уже давно слышал о том, как ты со своей компанией обижаешь ребят в городе. Но то, что произошло сегодня, положило конец моему терпению!

Янне прислонился к стене и с ленивой небрежностью сунул руки в карманы, всем своим видом пытаясь показать, как мало его волнуют эти обвинения.

— Сейчас же попроси прощения у Виньи! — заявил Кирос, размахивая руками. — И до завтрашнего утра верни ему все вещи, которые отнял!

— А то что? Пожалуешься на меня?

Кирос повыше задрал подбородок, но «взгляда свысока» у него не получилось, потому что на пологом участке земли между избами и калиткой он стоял ниже, чем Половинчатый с Янне.

— Лорду Зендину на службе не нужны такие, как ты. Я помогу ему это осознать.

— Может, ему и такой внук, как ты, не особо нужен, а? — Янне ухмыльнулся. — Я тоже мог бы рассказать ему кое-что интересное: например, как ты в тот день прятался от своих обязанностей и ревел, как девчонка.

В последовавшей за этими словами тишине было слышно, как кто-то смеется в самой дальней из купален и опрокидывает на себя ковш воды. Драки не избежать, подумал Половинчатый, — и оказался прав. Кирос бросился на Янне с кулаками, но тот ударил его поддых, и скоро оба они катались по земле, рыча, обзываясь и молотя друг друга по всем местам, до которых могли дотянуться. Половинчатый подобрал свой костыль и посмотрел по сторонам: ни он, ни Винья были не в состоянии разнять дерущихся, а значит, нужно позвать кого-нибудь на помощь.

Мягкие серые тени окружили его, когда он обошел избу с обратной стороны и уже собрался постучать в дверь. Половинчатый не сразу понял, что произошло, но его рука внезапно застыла. Ощущения были знакомыми: дрожь в ногах, липкий холод, скользнувший вниз по спине, оцепенелость. Очертания всех предметов вокруг стали четче, запах собственного страха резко ударил в нос. Медленно, стараясь не упасть, Половинчатый развернулся — и так же медленно поднял на Демона глаза.

Он состоял теперь не из пламени, а из тумана: белые нити влажного пара сплетались в знакомое лицо, в рогатую голову и клыкастую улыбку, но как и прежде, он парил в воздухе, а не стоял на земле, и его потусторонний взгляд пытался прожечь в Половинчатом дыры. Хотелось закричать, пронзительно и громко, как горевшие тогда в огне люди, но он не смог выдавить из себя ни звука.

— Н-не приближайся ко мне, — наконец прохрипел Половинчатый. — У  меня теперь есть... есть защитные амулеты. Наставник научил меня заклинаниям.

— Успокойся, — прошелестел Демон. — Разве мы не можем просто поговорить, как друзья?

— Мне не о чем с тобой говорить, — он судорожно сжал в ладони одну из костяных пластинок, висевших у него на груди. — Убирайся, или я использую вот это.

Он блефовал: несмотря на то, что через посредника Ниммар действительно передал Половинчатому амулеты и рассказал о паре полезных приемов, сейчас они уже вылетели у него из головы, и ни в одном из этих действий «использовать» амулеты было нельзя. Демон посмотрел на него почти с жалостью.

— Это все никчемный хлам, человечишко. Тебя, должно быть, жестоко обманули. Единственный предмет, который мог оказать на меня воздействие, был у твоего приятеля... но теперь, как я вижу, он с ним уже расстался.

— У Янне? Амулет? — от удивления Половинчатый разжал хватку и едва не выронил снова свой костыль. Демон утвердительно кивнул. — Получается, это из-за него ты тогда исчез? И огонь везде погас тоже благодаря той штуке?

— Нет, — ответил Демон. — Не только поэтому. Все, что я делал, должно было помочь мне вновь обрести свободу, однако та вещь... тот амулет, что был у него с собой, напомнил мне о том, почему я оказался в неволе.

Он говорил бесстрастно, и в глазах, которые так пугали Половинчатого прежде, зияла пустота. Сотканный из тумана, силуэт Демона не источал враждебности — и постепенно, наблюдая за хаотичными движениями воздушной массы, Половинчатый успокаивался. Интересно, думал он, прислонившись к стене купальни, что представлял из себя этот амулет? Обычно Янне ничего подобного при себе не носил, и наиболее вероятно было, что он стащил амулет у кого-то, сунул себе в карман, а затем намеревался обменять его или продать.

— Что такое свобода, как ты думаешь, мальчик?

Вопрос застал Половинчатого врасплох, тяжело повис в вечерних сумерках. Он сполз по бревенчатой стене на землю и судорожно выдохнул.

— Откуда мне знать? — произнес он с горечью. — У меня ее никогда не было.

— Свобода — это когда ты можешь делать все, что хочешь, и быть таким, каким хочешь. Сначала я полагал, что хочу уничтожить всех людей, стать сильнее и отомстить, но затем понял, что могу сделать это в любой момент. Завтра, через месяц или через пару сотен лет — на исход это не повлияет. А сейчас мне хочется еще понаблюдать за вашим грязным и убогим миром. Может быть, на самом деле он вовсе не такой, как мне показалось сперва. — Демон грациозно перевернулся в воздухе и теперь висел вниз головой. — Может, я сам стану немного другим после того, как побуду здесь некоторое время.

— Да пожалуйста. — Половинчатый нервно поежился. — Делай что хочешь. Только меня в свои изыскания впутывать не надо.

— Вот как. Уверен? Я мог бы помочь вам с другом дойти до той горы, если это то, чего ты правда желаешь.

— Я не хочу тебя видеть больше никогда! — выпалил Половинчатый и вскочил с земли так быстро, как смог. — Ты сжег жрицу, которая была мне как мать, и людей, которые пытались мне помочь, и квартал, где я вырос — все это у меня на глазах! Отстань от меня, понятно?

Дверь купальни резко открылась, и женское лицо, раскрасневшееся от жара, выглянуло на улицу. В Половинчатого тут же полетели проклятия, брань и обещание «разыскать его позже и хорошенько проучить», а вслед за всем этим мозолистая рука швырнула в него куцый березовый веник. Вероятно, женщина решила, что Половинчатый подглядывал, потому что дверь избы с шумом захлопнулась, а в ставнях скрипнули задвижки. Демон смотрел на него все так же безразлично и прямо, но на мгновение, Половинчатый мог поклясться, в его глазах промелькнула усмешка.

— Подумай над моим предложением, человечишка, — сказал Демон, растворяясь в мутном воздухе. — И не торопись. Если вдруг тебе понадобится помощь, я буду рядом.


«Подумай, — передразнивал его Половинчатый про себя, представляя, что Демон каким-то образом мог слышать его мысли. —  Думать тут не о чем! Убирайся прочь!»

И все же темными бессонными ночами тот разговор всплывал в его памяти, и обрывки фраз звучали в голове, каждый раз открывая в себе новые стороны и значения. Голосом Демона стелющийся по полу сквозняк нашептывал ему на ухо что-то про свободу, про выбор и про желания. Половинчатый накрывался одеялом до затылка, глубже вжимался лицом в тюфяк, и сквозняк исчезал — однако шепот не прекращался.

— Зачем ты потакаешь во всем своему другу, — шелестел голос, — если в душе не одобряешь его поступки? Ты ведь на самом деле не хотел в тот вечер идти с ним и издеваться над кем бы то ни было, для тебя это вовсе не смешно и не весело.

— Какая тебе разница, — вяло отвечал Половинчатый. — Хочу и потакаю. Ты вроде говорил что-то про свободу — так вот, я тоже имею на нее право.

— А если завтра он попросит тебя подпалить кому-нибудь нос или сжечь язык, или наслать проклятие, ты, что же, так и сделаешь? Это никакая не свобода, — убежденно шептал Демон. — Это кандалы и цепи.

Половинчатый соглашался с ним, лишь бы отстал, и вскоре проваливался в глубокий и крепкий сон без сновидений. На утро весь смысл этих странных диалогов бледнел и таял под ярким светом нового дня, оставляя лишь бессвязные обрывки — что-то про кандалы и про Янне, и про то, как тот зовет его с собой пугать и бить кого-то, а Половинчатый идет за ним снова и снова.

часть 10

Мать Кироса умерла много лет назад. Он уже давно забыл, как выглядело ее лицо — знал только, что у нее были темного оттенка волосы и мягкие руки, которыми она обнимала сына и гладила по спине со словами «Я люблю тебя». Кирос обнимал ее тогда в ответ, крепко-крепко за талию, и тоже говорил, что любит.

По вечерам, сидя сбоку от кровати, она читала ему сказки или пела колыбельную — короткую и не слишком мелодичную песню, которую Кирос со временем выучил наизусть, однако теперь не мог вспомнить ни строчки. Кажется, в ней пелось о ночном небе и о звездах, о том, что когда-то эти звезды были монетами из серебра или золота — на этом его воспоминания кончались. После смерти матери с ним сидели другие люди и рассказывали другие сказки, но колыбельных они уже не пели. Иногда в спальню заходил отец и говорил с ним на разные темы до тех пор, пока Кирос не засыпал.

Еще он помнил, что мать умерла вскоре после неудачных родов. В памяти ярко отпечатался тот теплый летний день: с самого утра Кирос играл во дворе с щенками, пока один из них не пробрался внутрь дома. Громко лая, пес пронесся по залу из конца в конец, опрокинул горшки, стоявшие у стены, и едва не разодрал в клочья чей-то бурнус. Кирос весело смеялся и бегал за ним, но внезапно из соседней комнаты вышел отец. Оказалось, что матери снова стало хуже и что ей нужны были покой и тишина — а Кирос нарушил эту тишину, разбудил мать, доставил ей неприятности. Неужели он не хочет, чтобы она поскорее выздоровела? Сколько он потом ни всхлипывал и ни просил у отца прощения, тот смотрел на сына все так же, с бесконечным упреком и осуждением. Ночью, когда Кирос беззвучно подкрался к родительской спальне, он услышал из-за приоткрытой двери, как отец плачет. Человек, что всегда казался таким сильным и высоким, скорчился на скамейке у кровати и вздрагивал от рыданий, а Кирос стоял за стеной, затаив дыхание, и слушал. Щели и трещины на дощатом полу, освещенные тонким пламенем свечи, стали свидетелем его маленькой трагедии: Кирос не мог войти в комнату, не мог обнять отца и спросить, чем помочь, хотя ему очень хотелось это сделать. Он знал, что ничего не в силах изменить. Вести себя хорошо и никогда больше не играть с щенками? Навести порядок в доме? Подмести и вымыть пол, сложить аккуратно все свои вещи и игрушки? А может, продать игрушки и принести родителям деньги? Ничто из этого не излечит болезнь матери, не решит проблемы отца, не оживит погибшего во время родов ребенка.

К утру мать Кироса была мертва, а сам он крепко спал на подушке, ткань которой за ночь успела высохнуть от его бессильных горьких слез. Отец ни за что не сердился на него, конечно — однако в комнату, где лежало тело, не пустил. Вечером лорд Зендин устроил жене сына скромные похороны, но этого Кирос уже не запомнил, потому что не принимал участие в ритуале. Возможно, с ним в то время сидела служанка по имени Эрин, с медно-рыжими косами и кривыми зубами, или другая, Дорта, старая и почти слепая, от которой Кирос часто сбегал и прятался под лестницей на чердак. Через несколько дней, когда боль от утраты слегка притупилась, отец отстранил от него всех служанок и начал воспитывать сына сам. Он был добрым, умным и справедливым — и теперь Киросу казалось, что никого в своей жизни он не любил больше, чем отца.

Затем отец пошел в какой-то кабак, и там его зарезал бандит и убийца, которого звали Адиль. Киросу было восемь. Он помнил, как спрятал лицо в складках плаща одного из слуг и рыдал, пока слезы не закончились, а голос не охрип. Мокрый снег шел у него за спиной, укрывая землю в холодное белое кружево, и Кирос не хотел думать о мертвом теле отца, лежавшем где-то в темном и грязном переулке, на которое тоже наверняка падал снег — но у него не получалось прогнать эти мысли полностью.

— Прекрати плакать, — сказал ему дед, когда той ночью они вернулись домой с поляны.

Он устало снял с себя плащ, отряхнул его от снега и повесил возле камина. Огонь наполовину осветил его покрытое шрамами лицо, и Кирос невольно вздрогнул.

Лорд смотрел на внука почти с неприязнью. Он явно хотел сказать ему что-то еще — например, что теперь Кирос его единственный наследник и поэтому должен вести себя достойно; что слезы для мужчины — это позорно и стыдно; что его отец был таким же, слабохарактерным и глупым — но отвернулся, так и не проронив ни слова. Кирос чувствовал все невысказанное в его взгляде, в том, как дед с раздражением расстегнул на себе ремень и жилетку, размашистым шагом пересек комнату и скрылся за дверью во внутренние покои, оставив мальчика одного.

С верхней одежды Кироса капала вода и скапливалась в лужу на полу под стулом. Его трясло от холода, но почему-то он не мог заставить себя встать и подойти ближе к огню. Слезы снова душили его, и Кирос давил в себе всхлипы, опасаясь, что лорд вернется и увидит.

Он думал о том, что теперь, с этого момента, его жизнь изменится — и был совершенно прав.


Летом, когда Киросу исполнилось двенадцать, альты напали на две деревни рядом с границей и перерезали всех жителей. Ни один из торговцев, которые отправились из Лимвика на юг, не вернулся к своим семьям в условленное время, и два дня спустя лорд Зендин послал туда четырех конных воинов. Разведчики прискакали обратно с неприятными вестями: дома в деревнях были разграблены и сожжены, скот угнан, изувеченные трупы людей лежали на улицах под палящим июньским солнцем. Выживших найти не удалось. Обо всем этом Кирос узнал позже, от начальника городской стражи, жена которого ткала для господского дома гобелены и ковры — а пока он с удивлением смотрел, как люди собираются в большом зале, вокруг разложенного на столе свитка с картой, и как один из мужчин плотно закрывает изнутри оконные ставни. Кирос поднялся со стула, чтобы выйти, но тяжелый взгляд деда пригвоздил его к месту.

— Сядь, — сказал он негромко. — Ты поедешь с нами, так что слушай внимательно.

Приближенные лорда казались взволнованными. Худой человек с длинными волосами, собранными на затылке в неопрятный тугой узел, стучал кулаком по столу и кричал «Надо их проучить!», а люди вокруг него шумно соглашались. Аса стоял в тени, прислонившись к стене и сложив руки на груди — и хотя ничто в этой позе не выдавало беспокойства, его серые глаза напряженно следили за происходящим. Дверь со скрипом отворилась, и Расуна впустила внутрь еще троих воинов, в кольчугах и наплечниках, с грязными усталыми лицами. Они подошли к столу, и все голоса в зале смолкли.

— Вы нашли их? — спросил лорд Зендин, поднимаясь с кресла.

— Нет, господин. — Разведчик почтительно склонил голову. — Но мы полагаем, что их отряд направился обратно в Альтегу, когда не смог пересечь реку. На севере никто не видел альтов и не слышал о набегах, а Станка и другие деревни по ту сторону от нас не пострадали.

— Что если они ушли на запад? — испуганно спросил кто-то, и лорд насмешливо приподнял уголки губ.

— Это маловероятно, лорд Дагни, ведь там находятся твои земли. Мы все много слышали о твоей сокрушительной военной силе, так что и альты наверняка побоялись бы тебя тревожить.

Человек, задавший вопрос, злобно посмотрел на лорда Зендина, но ничего не ответил. Кирос увидел, как у него нервно задергался глаз и побагровели щеки.

— Сколько у них воинов? — спросил Аса, и разведчик обернулся к нему.

— Мы не знаем точно, — ответил он после короткой заминки. — Но мы сосчитали количество костров на покинутой ими стоянке. Их было восемь, господин.

Восемь костров, задумался Кирос, — это много или мало? Если на одном костре могут приготовить себе еду примерно пять человек, выходит, что в рейде было сорок альтов. Или больше? Кирос не знал, для чего нужны костры в середине лета, но заметил, как мужчины вокруг, услышав слова разведчика, вздохнули с облегчением — а дед, наоборот, помрачнел.

— Вместо того, чтобы считать костры, — процедил он, — надо было считать конский навоз.

— Навоз, господин? — удивился воин.

— Да, навоз. Сколько, по-твоему, человек могли пользоваться одним костром? Три? Шесть? Десять? Лучше всего, разумеется, если бы ты сосчитал дерьмо, но люди срут где придется — и только лошади делают это там, где их привязали, так что тебе не пришлось бы долго искать. — Лорд прошелся вдоль стола, бросил быстрый взгляд на карту, развернулся и сделал несколько шагов обратно. — С ними пленные, так что вряд ли они способны передвигаться быстро. После того, как они пересекут границу, альты потеряют бдительность и пойдут еще медленнее. Я возьму семьдесят человек и отправлюсь им вслед завтра утром.

— А если это уловка? — спросил Аса.

Лорд пожал плечами, словно подобная мысль уже приходила ему в голову.

— Тогда ты с оставшейся сотней сможешь продержаться здесь до тех пор, пока мы не вернемся. Удвой количество часовых, перевези зерно в кладовые за стенами — и смотри в оба.

Всем понравился этот план, и ночью, при свете ярко пылающих факелов, отряд воинов выехал из Лимвика, вооружившись до зубов и опустошив почти все городские конюшни. Кирос взял с собой большой тесак и прикрепил его к перевязи. Тяжесть металла ощущалась непривычно, и он сильно сомневался в том, что при необходимости сможет пустить оружие в ход — однако нож давал Киросу чувство значимости, смешанное с тревогой и безотчетным страхом. Рассвет рождался где-то далеко впереди, на востоке, и облака начинали светлеть, наливались бирюзовым у горизонта, вытесняя с небес смолянисто-черную ночную темноту. Мимо пастбищ и заброшенной мельницы ехали молча; кто-то зевал, пытаясь прогнать сонливость, и было слышно, как в высокой влажной траве стрекочут сверчки.

В полдень отряд остановился у ручья, чтобы напоить лошадей журчащей пенистой водой — а затем направился дальше. Становилось тепло, и мужчины смахивали со лба пот, не осмеливаясь снять с себя снаряжение. Кирос смотрел на спину лорда Зендина, облаченную в кольчугу, и размышлял о том, что однажды ему придется занять место деда и самому вести людей в военные походы. В своих мечтах он иногда воображал, что к тому времени, как это случится, благодаря его успешной политике, необходимость в таких рейдах отпадет. Мужскому населению Лимвика не придется больше носить оружие, альты перестанут совершать набеги на риктанские поселения, а риктанцы не будут грабить альтов в ответ.

Отец, несомненно, хотел бы этого, думал Кирос. А дед?

Вечером лорд распорядился разбить лагерь на предгорье невысокой сопки, покрытой густой щетиной хвойного леса. Он окликнул Кироса и показал рукой на вершину.

— Видишь этот холм? — Кирос кивнул, и лорд со скупой улыбкой подошел к нему ближе. — За ним находится долина, а в долине расположился сейчас вражеский отряд. Завтра мы обогнем этот холм, чтобы атаковать альтов, а ты поднимешься на возвышенность и подождешь там, пока битва не закончится.

— Хорошо.

— Я отправлю с тобой двух воинов и слугу.

Кирос снова кивнул и с нетерпением прикусил губу. Он разрывался между любопытством и опасением, что вопрос окажется неуместным. Наконец он все же спросил:

— Откуда ты знаешь, что враги там?

— От разведчиков, разумеется. — Лорд посмотрел на внука с досадой и устало уселся на камень. — Я весь день общался с ними условными сигналами на расстоянии, а двое из них даже возвращались и говорили со мной. Хорошие разведчики — это первое, что обеспечит тебе победу в сражении.

— Ты уверен, что завтра победишь?

— Я надеюсь на это. Людей у них больше, чем у нас, но они не ожидают нападения. Мы атакуем неожиданно.

Кирос невольно съежился, и лорд, конечно, заметил это. Он отвернулся, и тягостное молчание повисло между ними, как тело разбойника в висельной петле — дергаясь и содрогаясь в конвульсиях, неспособное выбраться самостоятельно, отчаявшееся. Пробормотав что-то, лорд поднялся с места и уже хотел было уйти, но Кирос сделал жалкую попытку его удержать.

— Что будет... что будет, если альты победят?

Эта мысль не давала ему покоя с того самого момента, как он узнал о походе, но он пытался не паниковать. Дед участвовал во многих сражениях, убеждал себя Кирос, его военный опыт огромен — и вряд ли он взял бы с собой внука, если бы не знал точно, что одержит победу. Однако теперь он просил Кироса остаться позади и спрятаться. Теперь он смотрел на холмы вдалеке, укрывшиеся низкими серыми тучами, и в его взгляде не было той твердой уверенности, с которой он раздавал приказы своим людям и слугам.

Пыльный ветер налетел с востока, протяжно зашелестела трава, и короткие седые волосы лорда взметнулись вверх, но лицо не пошевелилось, словно было вырезано из камня.

— Если победят альты, — ответил он, — то те два человека, которых я оставлю с тобой, сопроводят тебя обратно в Лимвик. Там о тебе позаботится Аса. Когда ты вырастешь, ты возьмешь на себя ответственность за эти земли, заведешь семью, нарожаешь детей — и те будут точно так же задавать тебе глупые вопросы, как ты сейчас задаешь мне.

Кирос почувствовал, как в нем закипает обида.

— То есть ты не уверен в победе, — произнес он спокойно, — но внушаешь своим подчиненным, что беспокоиться не о чем? Это не очень-то честно с твоей стороны.

— Честность — самое последнее качество, которое необходимо военачальнику. Ты думаешь, будет лучше, если я честно скажу своим людям, что половина из них завтра умрет? Те, кто уже был на войне, и так осведомлены об этом, а всем остальным это знание на пользу не пойдет.

— Ты лишаешь их возможности сделать выбор! Ты ведешь их на смерть, и если бы они знали правду, кто-то из них наверняка повернул бы назад, к своей семье, остался бы в живых...

Черные радужки в глазах деда недобро блеснули; он расправил плечи и посмотрел на Кироса сверху вниз, как на пустое место.

— Вот поэтому я им ничего и не говорю.


Заснуть, лежа на сырой земле, у Кироса не получалось, и он долго ворочался, глядя то на затылки спящих рядом людей, то на свои колени, такие же черные в ночном мраке, как и все вокруг, пахнущие пылью и конским потом. В небе, за клочьями почти невидимых облаков, сияли далекие и бесчисленные звезды. Правда ли они когда-то были монетами, думал Кирос, или это просто красивая сказка, переложенная на песню? Не так давно он осознал, что слова песен вовсе не обязательно должны содержать в себе внятный смысл — важнее, чтобы они удачно рифмовались друг с другом. Все песни, которые были ему известны, оказались бестолковыми и бессвязными, предназначенными лишь для того, чтобы пьяные люди в обшарпанных кабаках им подпевали и от ритмичных движений в такт мелодии монеты позвякивали в их карманах. Трактирщик, вслушиваясь этот звон, мог определить, кому из гостей еще стоит предлагать вино, а кому — уже нет.

Конечно, колыбельная его матери не принадлежала к числу подобных песен. Может быть, мать вообще придумала ее сама.

Едва он перевернулся на другой бок и твердо собрался спать, как со стороны коновязи раздался странный звук: приглушенный лязг металла и шорох, словно кто-то торопливо копался в седельной сумке. Через некоторое время шум повторился. Кирос сел и всмотрелся туда, где были привязаны лошади, но ничего не увидел. Мягко шуршала трава, стрекотали ночные насекомые, кто-то храпел во сне — в остальном снова было тихо, но Кирос знал, что ему не послышалось. Он посидел в нерешительности, озираясь вокруг, а затем осторожно поднялся и зашагал к предполагаемому источнику звука. Вспомнил о своем тесаке, который остался рядом с походной кроватью, но возвращаться за ним было уже поздно.

Когда Кирос подошел к коновязи, кто-то внезапно схватил его за плечо. Прежде, чем он успел закричать, чья-то рука плотно сдавила ему рот и ноздри.

— Пообещай не орать, — сказал знакомый мальчишеский голос, — и тогда я не выколю тебе глаза вот этой штукой.

В темноте блеснул короткий железный штырь с искривленным концом, похожий на отмычку, и Кирос невнятно промычал, что согласен. Рука исчезла, а ее обладатель вышел из тени, но оружие не убрал.

— Что ты здесь делаешь? — спросил Кирос, с раздражением вытирая лицо рукавом. — Пытаешься обокрасть моего деда?

— Очень надо! — Янне усмехнулся. — Если бы я хотел это сделать, я бы остался в Лимвике и воспользовался тем, что его нет дома.

— Тогда как ты объяснишь это? — Кирос показал рукой вниз, туда, где немного дальше от них лежала берестяная сумка, а ее содержимое было разбросано по земле: фляга с водой, кресало, куски мыла, свертки с едой и мешки. Слабый лунный свет не позволял рассмотреть их как следует, но Кирос и без этого знал, что именно так выглядит неудачная попытка воровства.

Янне сердито втянул носом воздух и нагнулся к сумке.

— Старик сказал, что завтра я буду сопровождать тебя на вершину холма, когда все остальные поедут сражаться. Но я тебе не нянька и не горничная! Я искал свои ножи и меч, которые он отобрал у меня днем, так что это не кража. Это мои вещи, и они мне нужны.

Он запихал почти все предметы обратно в сумку, сунул один из ножей себе за пояс, а другой — в ботинок, вытряхнул крошки мусора из пустого мешка и разрезал его на куски. Кирос с отвращением смотрел, как Янне плотно заворачивает в ткань каждую из отмычек — вероятно, чтобы они не бренчали, — и пытается приделать к поясу ножны с мечом, слишком длинным и тяжелым для его роста.

— Утром я буду вынужден сообщить об этом лорду, — заявил Кирос. — И он уже пусть разбирается с тем, что ты вернул, а что стащил.

— Утром ему будет немного не до этого.

— Но рано или поздно тебя все равно призовут к ответственности! Ты понимаешь, как глупо пытаться украсть что-то в походе?

— Это ты ничего не понимаешь. — Янне покрепче затянул ремень на штанах. — Если я не уйду сейчас, завтра у меня снова отберут оружие и заставят тащиться с тобой на этот сраный холм.

— Я тоже не в восторге от этого, но...

— Я не для того сюда приехал, — перебил Янне, — чтобы следить за детьми и таскать за лордом его барахло — но старик не верит, что я могу убивать альтов.

— А ты можешь? — насмешливо спросил Кирос. — Серьезно? Проберешься в их лагерь и зарежешь там всех во сне?

— Пошли со мной вместе, и ты все увидишь сам. — Янне на мгновение повернулся к нему, вероятно, для того, чтобы бросить на Кироса надменный взгляд, но в темноте различить выражение его лица было невозможно. — Нет? Не хочешь? Так я и думал.

Влажный ночной холод проник под рубашку, и Кирос обхватил себя за локти, пытаясь согреться. Резко всхрапнул конь, где-то в лесу глухо завопила птица, и невольно бросив взгляд на вершину холма, который возвышался над ними, он подумал, что никто в своем уме не сунется туда ночью. Кирос собирался выдать что-то презрительное в ответ Янне и даже придумал удачную реплику, но слова застряли в горле, и вместо этого он с глупым видом стоял, наблюдая за сборами.

— Тебя поймают и убьют, — наконец сказал он с уверенностью. — Не то чтобы мне было до этого дело...

— Вот именно. — Янне завязал на себе шнуровку плаща и поправил на плечах капюшон. — Тебя это не касается.

— Но как наследник лорда я обязан заботиться о тех, кто ему служит. — Кирос повысил голос, уже не опасаясь, что кто-нибудь из спящих его услышит.

Он преградил Янне дорогу, но тот даже не попытался его обойти, а толкнул изо всех сил и повалил на спину. Затылок Кироса стукнулся обо что-то твердое, капли росы посыпались за шиворот. Внезапно он понял, что упал почти под копыта лошади, а его голова упирается в подкову. Он вскочил со сдавленным воплем и руганью, но поблизости уже никого не было.

Дозорный, что сидел на краю лагеря, прислонившись к мешкам с фуражом, заметно клевал носом, и Киросу пришлось дважды повторить ему свой вопрос.

— Янне? Этого мелкого говнюка? Нет, я его не видел. — Дозорный подавил зевок. — Шел бы ты спать, все равно в темноте мы его теперь не найдем.

— Но он пошел к врагу, — не сдавался Кирос. — Один!

— Вот и хорошо, что один, — снова зевнул воин. — Если его схватят, никто не поверит, что он пришел вместе с армией. А этому мальчишке хватит ума выдумать какую-нибудь историю, он хоть и говнюк, но с мозгами.

— Он взял с собой меч, — сказал Кирос, но дозорный его уже не слушал.

— Иди спать, господин. Тебе все приснилось. Давай, иди.


Лежа под одеялом и обдумывая, как он объяснит все деду, Кирос не заметил, как наступило утро. Лагерь зашевелился и зашумел: кто-то отряхивал щиты от налипшей грязи, другие точили оружие или запрягали лошадей. Небольшая группа мечников мазала свои лица черной краской, рисуя на лбу и на скулах узкие вертикальные полосы, и мужчины вполголоса бормотали что-то с закрытыми глазами. Кирос догадался, что это делалось с целью снискать благосклонность богов, но не знал, каких именно. Лорд Зендин уже сидел на коне в окружении нескольких воинов и казался настолько поглощенным делами, что Кирос не осмелился подойти. Он неуклюже взобрался в седло своей лошади. Два всадника, которым было поручено сопроводить его на холм, предложили ему не терять времени. Солнце осветило их отполированные до блеска шлемы и щиты, и Кирос невольно зажмурился. Он хотел в последний раз перед сражением взглянуть на деда, но не смог найти его среди толпы.

Решение сохранить в тайне то, что произошло сегодня ночью, далось Киросу легко, но он уже начинал жалеть об этом. Он ненавидел Янне за многое — прежде всего за то, что тот обманул его четыре года назад, во время казни — и в то же время понимал, что лишь благодаря этой лжи он смог убить слугу своего отца. Мысль о том, что в итоге Янне поспособствовал тому, чего от внука ожидал лорд Зендин, злила Кироса еще сильнее. Иногда он со снисхождением думал о том, что Янне сирота, жертва жестоких обстоятельств, и должно быть, именно детство, проведенное в тяжелых условиях, сделало его таким — однако стоило им встретиться лицом к лицу, как Кирос тут же забывал обо всех этих доводах и ненавидел его с новой силой. Янне продолжал воровать, даже не испытывая в этом нужды, издевался над теми, кого считал слабыми, не выказывал уважения к старшим, сквернословил, дерзил, отлынивал от работы — и тем не менее лорд Зендин не выгонял его.

— Почему? — спросил однажды Кирос у наложницы лорда, и та с удивлением повернула к нему свое красивое тонкое лицо. — Почему мой дед сделал его своим слугой?

— Ты знаешь, почему, — ответила Расуна. — Потому что он заключил сделку и дал слово.

Стояло холодное зимнее утро. Расуна завязывала на себе платок и надевала шубу с воротником из лисьего меха, чтобы пойти к плотнику, что жил в восточной части города. У плотника тяжело заболела жена, которую Янне три дня назад почти до смерти напугал и оскорбил, и Расуна шла, чтобы извиниться за него. Она собиралась подарить женщине платье, украшенное вышивкой, а ее мужу — каштаны и вино, и корзина со всеми этими вещами уже стояла около двери. Расуна обняла Кироса, и тот зарылся носом в ткань ее одежды, пригладил сзади ее толстую и приятную на ощупь  косу.

— Но почему он оставил его на службе, даже несмотря на...

Острое ощущение несправедливости не дало Киросу закончить, и он со вздохом отстранился. Расуна, напротив, развеселилась.

— Ты бы предпочел, чтобы лорд его выгнал?

— Наказывать его бесполезно, так что да! Янне даже работу выполняет отвратительно.  От него одни неприятности.

— Тогда как бы ты поступил с его друзьями, со всеми детьми  из приюта? Им бы не понравилось это решение. Кто-то из них наверняка ушел бы вместе с Янне.

— Ну и пусть уходят. — Кирос пожал плечами. — Их здесь никто не держит.

Расуна села на скамью рядом с ним и вытянула перед собой ноги в грубых зимних башмаках. Было заметно, что ей не хотелось покидать дом в такую холодную погоду, и она воспользовалась предлогом потянуть время. Кирос бы с радостью сходил к плотнику вместо нее, если бы знал дорогу.

— Это был бы самый легкий для тебя выбор, Кир, — произнесла Расуна. — Самый заманчивый и для тебя, и для лорда. Однако положение, которое занимает твой дед, вынуждает его иногда принимать тяжелые решения. Делать то, что другой человек на его месте бы делать не стал.

— Я понимаю, — ответил Кирос. — Нужно думать о будущем нашего рода и заботиться о людях в Лимвике. Именно поэтому я не хочу, чтобы такие, как Янне, состояли у нас на службе!

— Сильно же ты его не любишь! — Расуна рассмеялась. — А ведь у Янне есть не только плохие качества.

— Это ты о чем?

Она помолчала. Полоска света, проникавшего в комнату через щель в окне, косо ложилась на ее переплетенные пальцы. Расуна поменяла положение скрещенных ног и поправила на себе юбку.

— Придет время, — сказала она, — когда тебе понадобятся союзники. Люди, которым ты бы доверял безоговорочно.

— Я доверяю тебе! — пылко заявил Кирос, и Расуна с нежностью ему улыбнулась.

— Я ведь даже не жена лорда, от меня тебе никакого толку. А вот Янне и остальные могут тебе пригодиться, если дать им возможность. Но для этого... — Она задумалась, подбирая слова. — Для этого тебе нужно стать таким человеком, которого они смогут уважать, за которого бы они отдали свою жизнь, понимаешь?

Кирос понимал.

Летом он ездил в поля, и от работы с плугом его ладони покрывались мозолями, а мышцы ныли и болели; зимой — в лес, где мужчины учили его работать с пилой и со скобелем. По вечерам он сидел со свечой в библиотеке отца и пытался вникнуть в смысл слов, которые не получалось понять с первого раза. Это были книги о дальних странах, о хороших правителях и о плохих, о том, как следует вершить правосудие и кому должна принадлежать земля. Иногда он ходил к старухе, что жила в ветхой хижине у излучины реки, и выспрашивал у нее слова языка энси — народа, что обитал далеко на севере, за грядой высоких снежных гор. Когда-нибудь, робко признавался ей Кирос, он бы хотел наладить с энси торговлю зерном и пушниной. Старуха восхищенно ахала, хвалила его за прилежание и ум, угощала пирогами с рыбой и дарила сплетенные из ивняка корзинки. Волосы у нее были странного цвета: седые, местами со светло-розовым оттенком, глаза — слишком узкие в разрезе, но сердце было добрым.

В свободное время Кирос наведывался к знахарю, в комнату, переполненную больными, и спрашивал у его беременной жены, не нужно ли, чтобы он пошел и купил что-то для нее на рынке. Больные оживлялись при его появлении, и знахарь провозглашал, что хорошее настроение и приятная беседа — лучшее лекарство от любых недугов. Кирос краснел от этих слов и улыбался. Иногда казалось, что люди в городе действительно любят его.

Но еще Кирос понимал, что любви недостаточно.

Он стоял на склоне холма и пытался разглядеть оттуда отряд альтов, наполовину спрятавшийся под высокими соснами, как вдруг осознал, что человек, которым он так отчаянно пытается стать, не находился бы сейчас здесь, вдали от сражения, где никак не смог бы повлиять на его исход. Что с того, что ему всего двенадцать? Он должен был больше внимания уделять тренировкам, как, к примеру, Янне, и тогда... Продолжать эту мысль ему не хотелось. Кирос оглянулся на воинов, сопроводивших его сюда, беспечно гулявших по узкой пологой тропинке, и направил свою лошадь к ним.

— Разве вам не хотелось бы сейчас быть вместе с лордом и сражаться вместо того, чтобы охранять меня здесь? — спросил он.

Мужчины озадаченно переглянулись.

— Конечно, хотелось бы, — ответил один из них, коренастый и крепкий юноша с большим квадратным подбородком. — Но господин приказал отвести тебя сюда и ждать. Если сражение будет проиграно...

— Но оно не будет проиграно, — прервал его Кирос. — Мы победим. С нами благосклонность богов, военный опыт моего деда и эффект неожиданности.

Он почувствовал, что должен добавить к этим трем доводам какой-то еще, но ничего не приходило на ум. Кирос постарался придать своему лицу выражение непоколебимого спокойствия.

— Что ты имеешь в виду, господин? — спросил мужчина.

— Что мы должны спуститься в долину и принять участие в битве.

Он убедил спутников, что опасаться нечего: что лорд Зендин, конечно же, хотел бы показать внуку свою военную тактику не издалека, а вблизи. Более того, продолжил Кирос, его присутствие на поле боя воодушевит риктанцев и настроит их на победу — а это очень важно, когда численное преимущество на стороне противника. Солнце поднялось высоко, когда они выехали из леса с обратной стороны холма. С трудом найдя нужную тропу, они достигли наконец небольшой поляны. Сражение к тому времени уже почти завершилось. С поля доносились вопли и крики. На траве, между брошенными щитами и взрытой стрелами землей лежали трупы. Спешившись, Кирос повел лошадь в поводу, и его пальцы нервно обхватили рукоять ножа. Он видел, что впереди, примерно в полусотне метров от него группа мечников теснит альтов к палаткам, и неуверенно шагнул в их сторону. Внезапно кто-то схватил его за ногу, и вскрикнув, Кирос упал.

Человек в кожаных доспехах, которые носили альтские воины, полз к нему, медленно передвигая коленями. Глаза у него были запавшие, обезумевшие от боли, из огромного пореза под ключицей хлестала кровь. Он замахнулся на Кироса топором, но тот успел отползти на безопасное расстояние прежде, чем оружие в руке альта опустилось.

— Мрази, — прорычал раненый. — Уроды!

Один из сопровождавших Кироса мужчин обрушил на альта удар мечом, и с хлюпающим звуком лезвие вошло в плоть. Чтобы достать меч, ему пришлось упереться в тело ногой.

— Ты в порядке, господин? — воин протянул Киросу руку. — Не стоило тебе уходить вперед: здесь все еще остались недобитые враги. Будь осторожен.

Пронзительно ржала лошадь, трещали от ударов щиты, звенели от столкновения стальные клинки. Воин с окровавленной головой остервенело бил кулаками кого-то, лежавшего на земле, а затем, нащупав рядом с собой сломанное древко копья, с силой ударил им. Кирос услышал громкий хруст проломленного черепа, и его едва не стошнило. Опустив глаза, он заметил, что наступил в лужу крови.

Отряд лорда Зендина одержал победу, хотя потери оказались значительными. После полудня, укрывшись ото всех в одной из палаток брошенного лагеря, Кирос подслушал, как его дед считал убитых и раненых, а другой голос, сиплый и бесцветный, помогал ему в этом. Разговор звучал глухо, и Кирос осторожно приблизился к краю палатки, чтобы слышать лучше.

— Почему лорд Дагни и его люди не атаковали одновременно с нами? — недовольно спросил лорд.

— Он говорит, что не увидел сигнала, господин.

— Какого, черт возьми, сигнала он ожидал? С его позиций все было видно, все как на ладони! Где он сейчас?

— В палатке для раненых, господин. Он повредил ногу, когда его лошадь упала, и заставил одного из своих слуг нести его на руках.

Пару мгновений лорд молчал, и неясный силуэт его фигуры, просвечивающий сквозь ткань палатки, в напряжении застыл. Кирос знал, хоть и не мог видеть его лица, что дед яростно стиснул челюсть и что морщины на его переносице стали глубже.

— Мерзкий ублюдок, — выплюнул лорд. — Даже мой слуга, в три раза младше его, вел себя достойнее.

Кирос догадался, что речь идет о Янне. Позже он выспросил все подробности у мрачного собеседника лорда, и тот рассказал ему о событиях, которые предшествовали битве. Ночью Янне незаметно проник в лагерь противника и освободил всех пленных, которых альты захватили в рейдах. По прибытии в Альтегу эти люди превратились бы в рабов, но если бы не Янне, альты убили бы их сразу же, как только всадники лорда Зендина показались бы в поле зрения. С ужасом Кирос подумал о том, что лорд наверняка хорошо осознавал это — и все равно повел людей в атаку.

Вечером он обнаружил Янне бесцельно бредущим по полу боя, пинающим неподвижные тела. Вероятно, он уже обшарил их карманы, присвоил добычу себе и теперь не знал, чем заняться. Кирос хотел поблагодарить его за спасение пленных, но встретившись с ним взглядом, потрясенно замер на месте. Вся нижняя половина лица у Янне была в крови, подсохшей и коричневато-красной, словно в бою он зубами перегрыз кому-то горло. Глаза из-за этого казались дикими, звериными. Кирос инстинктивно вздрогнул и сделал шаг назад.


Спустя три дня отряд вернулся в Лимвик. Раненые были возвращены своим родным и близким, а павшие в бою — оплаканы. Лорд Дагни, которого за глаза высмеивали люди лорда Зендина, вернулся в свои владения, и через какое-то время все как будто напрочь забыли об этой битве, словно о страшном сне, который никогда не воплотится в реальность. Кирос тоже старался забыть, но одна мысль, простая и навязчивая, никак не желала выходить у него из головы.

Возможно, кого-то похожего на Янне лорд хотел бы видеть своим внуком, а вовсе не такого, как Кирос. Осознавать это было обидно и горько.

Страница книги Свет и тьма с подножья Хнокки в интернете