# Белые облака

Юказе Хару

Страница книги <https://selflib.me/belye_oblaka>

От автора.

Посвящается великим мастерам пера Харуки Мураками и Банана Ёсимото.

Это скромная попытка отблагодарить их за питание моей любви к чтению книг и писательству.


Летом на втором курсе университета школьный друг помог мне на время каникул устроиться в фирму его отца. Я тогда учился на журналиста. И любил фотографировать. Фирма имела пару печатных изданий. Один журнал был еженедельным, в нем освещались новости культуры, политики, экономики Осаки и префектуры. Второй же был творческим. В нём юные писатели, журналисты, фотографы могли попробовать себя. Так как у меня за плечами было уже несколько выигранных школьных фото выставок, то мне сразу дали задание. Необходимо было написать совсем небольшую статью про старые синтоистские храмы. Выделялось большое место под фотографии, а не текст. Тема меня заинтересовала сразу. Несмотря на то, что я родился в Осаке и был городским жителем, тема духов и богов привлекала меня. От неё веяло невидимым нашему взору потусторонним миром.

За два месяца каникул мне надо было посетить около десятка конкретных храмов. И когда я увидел крайний из них, то впал в растерянность.

- Мистер Шуко, тут ошибка?

Я показал адрес последнего храма.

- Нет, Сидзюко. Правда, к сожалению, пока ты не в штате, мы не можем оплатить тебе транспортные расходы в полной мере. Не говоря уже про жилье и питание. Но оно того стоит. У тебя талант. Думаю, для тебя эта статья хороший шанс войти в мир журналистики. А адрес верен. Эх, сам бы туда хотел. Лето, горы. Красиво там, наверное. В общем, удачи тебе и шли промежуточные работы и наметки. Буду ждать.

Редактор пожал мне руку, как взрослому и коллеге, и ушёл на обед. Я же так и остался в растерянности от адреса. Пора было собрать походный рюкзак. Каникулы обещали быть интересными.

В тот день я даже не догадывался, насколько каникулы действительно окажутся не просто интересными, но судьбоносными.

Полтора месяца ушло на перемещение по списку храмов. Поездки были разнообразны. Но везде меня увлекал процесс фото съёмок. Ворота, святилища, статуи, служители, посетители... Все привлекало мое молодое внимание. Сейчас, оглядываясь на те каникулы, понимаю, насколько не опытен я был в журналистике. Насколько шёл только за эмоциями, чутьем. Совсем не было опыта и знаний ни в фотографии, ни в написании статей. То лето запомнилось погружением в этот чудесное,  наполненное молодостью и неопытностью путешествие. Особенно, конечно, последний храм.

Когда дело дошло до него, я задумался. Все-таки Хоккайдо далеко от Осаки. И дороговато лететь. Стабильной подработки у меня не было на втором курсе, денег накоплено было мало. Потому я, набравшись храбрости, позвонил редактору:

- Мистер Шуко, я не уверен, что смогу доснять материал.

- Что-то случилось? Ты заболел? Весь твой материал, что ты выслал на данный момент, я уже просмотрел. Хорошая работа. Очень хорошая.

- Спасибо за похвалу. И нет, не заболел. Просто... Не совсем уверен, что смогу так далеко уехать.

- Вопрос в деньгах?

- Кхм... Да. Простите. Неловко.

- Все нормально, Судзюко. В твои годы я тоже не сильно мог летать, куда хочу. И даже, куда надо. Но туда я тебе советую. Правда. Прими за совет. Твой материал можно и сейчас уже публиковать. Это факт. Но про тот храм ходят интересные слухи.

Я притих. Мистику я любил.

- В общем. Ты лети. А я пока поговорю с главным редактором о твоем гонораре за эту статью. Попробую его уломать. Мы так-то стажерам и новичкам не платим. Но твой материал достоин оплаты. Ты здорово постарался. Поэтому лети. Закончи материал. Если не гонорар, то часть транспортных расходов до Хоккайдо я тебе выбью.

- Спасибо, мистер Шуко, спасибо вам.

Меня переполняло чувство благодарности редактору. Не за возможность оплаты. За оценку моей работы. Учась ещё только на втором курсе, я, как и многие молодые люди в таком возрасте, сомневался, верно ли выбрал направление деятельности в жизни. Слова редактора тогда сыграли роль в укреплении внутренней уверенности в выборе деятельности. Позже я ни раз вспоминал мистера Шуко. Но уже по другим причинам. Ибо та поездка на Хоккайдо свела меня с Унгей Хасу.


Я вернулся домой и пересобрал рюкзак. У меня оставалась неделя до начала учёбы. И раз лететь на Хоккайдо, так сразу и для себя посмотреть несколько мест. Денег я занял у того же школьного друга. Во время учёбы я частенько подрабатывал в ночном магазине, поэтому предполагал вернуть долг, даже если журнал не заплатит мне ничего.

Долетев до Саппоро, я сразу же двинулся в Асахикаву. Карта показывала, что это был ближайший крупный населённый пункт к месту моего назначения. Дальше начиналось поистине приключение. Деревня на плане оказалась в самих горах, и чтобы добраться до туда - пришлось постараться. Сейчас, по истечению стольких лет, я и не помню уже, как туда добрался. Помню, что под сам вечер попутная машина остановилась посреди дороги, и общительный местный фермер поведал, что мне идти около пяти километров по просёлочной дороге. А ему ехать дальше по трассе. К тому времени я был уже порядком уставший, и данная информация энтузиазма мне не добавила. Но делать было нечего. Назад дороги уже не было.

Я брел по лесной дороге, понимая, что через час совсем стемнеет. И времени отдыхать или идти медленно нет. Потому что освещения в этом районе уже не было. Первый раз в жизни я оказался так глубоко в горах и так близко к природе.

Сначала было страшно. Мне, городскому пареньку, чудились за деревьями волки и кабаны. Я даже не знал, водятся ли они там. Но по мере ходьбы в сердце удивительным образом пришло умиротворение. Идти надо было все время в гору. Я здорово запыхался. И все же пару раз не смог удержаться, чтобы не остановиться и минуту смотреть на пейзаж. Величественные горы, уходящие ввысь. Поля, редкие большие, будто лужицы в чьем- то следе. Густой лес. Воздух был наполнен вечерней прохладой вперемешку с летним зноем. От чего создавалось впечатление, что я, как пловец, нырял то в горячий поток, то выныривал в прохладный поток.

В деревню я пришёл в сумерках. И сразу же встретил женщину. Она неспешно шла вдоль домов. Увидев меня, она явно удивилась.

- Вы заблудились?

- Нет. Я искал эту деревню. Немного не рассчитал, что досюда трудно добраться.

- Трудно? Автобус раз в сутки ездит. Довольно часто.

Часто, значит.

- Подскажите, могу ли я где-то остановиться на ночлег? У меня с собой палатка. Но может, есть постоялый двор?

Женщина выглядела озадачено. Что уже давало ответ на мой вопрос.

- Сайку!

Послышались шаги. Из темноты улицы вышла мужская фигура.

- Добрый вечер. Простите, что беспокою.

Я низко поклонился мужчине.

- Я путник. Можно ли переночевать где-то?

Женщина глянула на мужчину. Оба были намного старше меня. Возраста моих покойных родителей.

- Можешь остановиться у нас пока. Гостиницы или постоялого двора тут нету. Маленькая деревня.

Я снова растерялся. Не первый раз за это длинный день.

- Эм. Мне не хотелось бы вас стеснять. Могу в палатке...

- Все нормально. Мы рады гостям. Тут это редкие птицы. С удовольствием послушаем, откуда ты.

Мужчина обнял меня за плечи. Его рука была тяжеленная. Крестьянская тяжелая рука.

Так я и оказался в далёкой деревеньке.

Дом был простым. Деревянным. Добротным. Просторным. Когда мы вошли, с коридора показались две головы. Подростки.

- Спать!

Дети испуганно убежали. Босые ноги шлепали по полу быстро.

Меня накормили сытным ужином.

- Думаю, вы устали с дороги.

По пути к дому я уже успел рассказать, что я прилетел с Осаки. Чем, конечно же, сильно удивил пару.

Для меня расстелили футон. Мне до последнего было неловко, что вот так в доме остаюсь чужом. Но женщина была так приветлива. Тогда я еще не встречал простых добрых людей. Открытых, незатейливых. Мужчина был молчалив. Но и он казался очень отзывчивым.

Утром я проснулся в пустом доме. Это было понятно по тишине и записке на кухне. Семья ушла в поля. Так как перед сном я успел поведать, что в первую очередь приехал посмотреть храм, то мне сказали, как я его могу найти. Мужчина долго не мог поверить, что я из такого далека приехал посмотреть именно их храм. Но времени на объяснения про мою подработку в журнале не было, поэтому я не успел ничего ответить.

Позавтракав оставленной мне едой, помыв посуду, я вышел на улицу. Солнце уже стояло высоко и жгло нещадно. Так вышло, что дом этих людей стоял как раз на окраине деревни, и мне надо было лишь дальше подниматься в гору, где и был в лесу храм.

- Но сначала зайдите к жрице. Она по пути. Пойдете по тропе выше деревни, и увидите её дом. Мимо него вам к святилищу. Но если она будет у себя, зайдите. Она жрица храма.

Женщина так серьезно говорила это перед тем, как уйти отдыхать ночью, что я погрузился в атмосферу, когда жрецов и, правда, почитали как посредников между богами и людьми.

Предыдущие девять храмов, что я посетил за полтора месяца, были в основном в городах. Людные места, много туристов. Здесь же еще вчера в лесу, и по пути даже к лесу, пока ехал в старом фургончике фермера, я ощутил атмосферу самобытности.

Идти было около километра в гору. По полю. Трава достигала пояса. Она шумела на ветру и вкусно пахла. Пот тек по спине и вискам. Хорошо, я тогда был молод и вынослив. Занятия в бассейне и бег дали хороший результат. Тело было худым, но выносливым.

Дом я увидел издалека. Совсем старый деревянный дом. Казалось, приди буря, и его сдует. Сначала я никого не увидел и хотел было идти дальше по тропе, которая уходила выше в сторону леса. Но все же свернул к дому и у самого дома нашел козу и доившую её девочку. Девочка сидела за козой, и я не сразу её увидел. Но когда она подняла голову, из-за козы на меня смотрели два глубоко голубых глаза. Я опешил.

Так состоялась моя первая встреча с Унгей Хасу.


Чистые голубые глаза, светлые чуть волнистые волосы, с оттенком рыжего, девочку трудно было назвать японкой. Но она точно была японкой. И тут она широко улыбнулась. Еще немного, и мне казалось, я увижу крылья за спиной этой девочки.

- Добрый день.

Озорной голос вывел меня из оцепенения.

- Д-добрый день. Я иду в храм и мне сказали, я могу тут найти жреца.

- Погодите секунду. Я быстро.

Девочка умело закончила доить козу, и, отвязав животное, легко толкнула ту в сторону луга.

- Вы хотите посетить храм?

- Да.

- Придется подождать.

- Хорошо.

- Пару часов. Богиня сейчас отдыхает.

Не знаю, что больше меня вывело из равновесия. Слова про два часа или про отдых богини.

- Могу вас угостить прохладным напитком и арбузом. Как раз вчера богине принесли арбуз, а она отдала его мне. Так удивительно... Богиня такая добрая...

Девочка говорила быстро, смеясь. Параллельно она переливала молоко. Я же стоял, как вкопанный. До меня очень медленно доходила реальность.

- Простите мне мою наглость. Но вы и есть жрица?

- А? Да. Люди так меня зовут. Ой, давайте я вам напиток налью под навесом. Сейчас жарко, а там всегда прохладно. Деда так устроил там. Пойдемте.

Я, как робот, шел за девочкой. Хрупкая, худенькая, в легком платьице ниже колена и с этими волнистыми волосами и глазами, она скорее напоминала фарфорового ангела из магазина, чем жрицу. Тем временем она привела меня за дом, где оказалась беседка. Она была покрыта оградой из веток, со всех сторон, а в метре от неё тек ручеек. Ограду захватили ползучие растения. Даже на расстоянии ощущалась прохлада воды. Из воды девочка вытащила часть арбуза и положила на стол. Я же продолжал смотреть на неё во все глаза. Пока она не убежала в дом.

Изнутри пошла моя обычная реакция в те года. Дело в том, что я был достаточно замкнутым мальчиком, меланхоличным. Единственный ребёнок в семье, плюс спокойный характер сделали меня изгоем еще с младшей школы. Я не сопротивлялся. Мне даже так было удобно. Особо надо мной не издевались, но и не дружили. Я же спокойно читал книги и слушал музыку. Разглядывал фотографии на сайтах. Поэтому меня очень раздражали всегда активисты. Такие красивые девочки и мальчики в школе. Вечно улыбающиеся. Энтузиастичные. Пытающиеся и других втянуть в деятельность.

Я считал их сродни мыльным пузырям. За их бесконечной улыбкой я видел лицемерие. За активностью видел желание внимания, любви, славы. Внешнее, наносное мне было противно. А потому я защищался. И с годами сам не заметил, как выработал рефлекс. При виде таких людей включалась моя защита, и чтобы не раздражаться открыто, я просто грубел. Мог сказать что-то саркастическое или жёсткое. Ставя таким образом между нами стену, преграду.

И сейчас, глядя на развивающейся подол этой улыбчивой необычной девочки, я ощутил знакомый привкус защитного рефлекса. Внешне она слишком уж напоминала мне этих ненавистных девочек со школы.

Потому, когда она вернулась с глиняным кувшином и стаканами, я спросил с ноткой раздражения в голосе:

- Не молоды ли вы для жрицы?

Девочка непонимающе посмотрела на меня и пару раз хлопнула длинными ресницами.

- Не знаю. Деда умер. А больше тут и не было жрецов. Он обучал меня с рождения.

- Тебе лет восемь же...

- Двенадцать. Будете пирожок к напитку?

Она постоянно улыбалась и порхала, как бабочка, вокруг стола. Я вдохнул, выдохнул. Попытался сконцентрироваться на цели приезда. Жрица ребенок, надо же, до чего дожили. Во всех предыдущих храмах если и были священнослужители, то в возрасте. А тут, ребенок. Тогда мне было трудно это принять.

- Как вас зовут?

Девочка вырвала меня из задумчивости.

- Сидзюко.

- А меня Унгей. Унгей Хасу. Будем знакомы, Сидзюко!

Она так легко произнесла второе имя неизвестному мужчине, и меня сразу назвала без приставки. Внутри меня рос протест. Но я сдержался. Что-то в её облике меня сдержало. Её непосредственность не казалась искусственной.

- Через сколько я могу посмотреть храм?

- Через полтора часа.

- Хорошо.

- Вы можете мне помочь? Пока ожидаете встречи с богиней.

- Помочь?

- Да. Я чувствую, что один ягненок в беде. Но сомневаюсь, что мне хватит сил ему помочь. Пожалуйста, помогите.

- Х-хорошо.

Только и мог выдавить я, кусая прохладный арбуз. Ягненок, чувствует. Раздражительность изнутри только росла. Эта девочка играет со мной. Ребенок выдумывает игры. Сейчас я улыбаюсь и грущу, вспоминая, насколько мои выводы тогда были ошибочны. Но что же поделать, таким я был в свои девятнадцать. Не доверяющий чистоте. Даже не мог её разглядеть.

Унгей тем временем надела легкие сандалии. Все это время она была босиком. Я продолжал, как зачарованный смотреть за её перемещениями.


Спустя десять минут мы пошли в луга. Девочка шла быстро и очень уверенно. Я же не задавал лишних вопросов, хотя они, как рой пчел, жужжали в моей голове.

Спустя полчаса мы и, правда, наткнулись на ягненка. Он упал в расщелину.

- Я сомневаюсь, что подниму его.

- Поднимите. Я верю в вас.

Удивительно, простые слова девочки вселили в меня уверенность. Сказаны так непринужденно, но твердо.  Ну что же, решил я, приключения так приключения. Аккуратно спустившись в расщелину, я попытался подойти к животному. Но тот от страха бегал от меня по яме. Я начинал злиться. Вымазанный в земле, потный, я стоял в центре ямы и не понимал, что я тут вообще делаю. Как все так обернулось.

- Поговорите с ним. Для него вы чужак. Эх, Джек, этот добрый парень специально пришёл помочь тебе. Тебе следует довериться ему, Джек.

Я смотрел в глаза ягненку. Тот смотрел на девочку и явно слушал. Как я должен был поговорить с животным? Это же животное.

- Ну же, Сидзюко. Вам еще идти к богине.

Я закрыл глаза. Яма была мне примерно по плечи. Голову пекло солнце. Ноги стояли в прохладе тени. Вдохнув приятный аромат трав и земли, я открыл глаза:

- Слушай, Джек, я пришёл помочь тебе. Давай на пять минут будем друзьями. Дальше побежишь щипать травку.

Ягненок на секунду остановился. Но затем снова начал блеять и вжиматься в землю. Мое терпение было на исходе.

- Джек, твоя мама уже потеряла тебя. Она плачет и зовет тебя. Без помощи Сидзюко тебе не выбраться. Позволь ему помочь тебе, пожалуйста.

Я мельком глянул на девочку. Надеялся найти на её лице тень шутки. Но оно выражало серьёзность. Получалось, я тут слуга.

Ягненок снова жалобно заблеял.

- Сидзюко, пожалуйста, не злитесь на него. Он чувствует ваш гнев и боится вас. Он же малыш.

Малыш. Сама ты малыш еще. Я снова закрыл глаза и глубоко вдохнул. Представил себе, что это бедное животное беззащитно и страдает. Возможно, как и я.

Ягненок неожиданно замолчал. Открыв глаза, я ощутил касание животного. Он стоял рядом со мной, тихо опустив голову. Не тратя время на раздумья, я рывком схватил его за бока. Да, мне было тогда девятнадцать лет. Я был молод, силен, подтянут. И даже со всем этим я с усилием поднял ягненка из ямы. Он весил примерно 30 кг на мой взгляд. То ли жара, то ли нервы, но даже такой вес я с трудом поднял над собой.

Животное, оказавшись на поверхности, радостно убежало.

- Эй, ты! Неблагодарный! Не падай больше!

Я стоял на солнце, опираясь руками об колени, и с лица капал пот.

- Вы молодец!

Я поднял голову. Унгей улыбалась. Как обычно. Неожиданно я рассмеялся. Смех шёл изнутри. Напряжение последних суток и событий с ягненком вырвалось наружу. Я хохотал громко и легко. Меня окружали горы, луга и небо. Потрясающее чувство свободы наполнило мою грудь. Наверное, свежий горный воздух опьянил меня так.

- Что ж, Унгей Хасу, пошли к богине.

- Что вы, в таком виде? Нет. Я не могу допустить.

Осмотрев себя, я согласился с девочкой. Я целиком вымазался в земле. А еще пах ягненком. Хотя касался его сравнительно недолго. Но запах шерсти был на руках и теле.

Вернувшись в дом жрицы, я достал сменную одежду. И озадачено крутил её в руках.

- Пошлите.

Унгей повела меня дальше беседки, где я кушал арбуз. Мы оказались на ровной площадке, у ручья. Тут стояло пару скамеек и много ведер. А также же большой ящик с водой.

- Вот полотенца.

Девочка протянула мне ткань и ушла обратно в дом. Я же стоял, как вкопанный. Конечно, данная площадка чем-то напоминала помывочную. Низкие скамейки, даже табурет. Окончательно махнув рукой на происходящее, я разделся и принялся омывать тело с ящика. Вода оказалась там теплой. А вот в ручье она была ледяная. Настоящая горная ледяная вода. Не выдержав искушения, я набрал ведро воды с ручья и окатил им себя в головы. Наверное, мой вопль услышали родные в Осаке. Возможно, так кричат только младенцы, выйдя из утробы матери. Я чувствовал себя новорожденным. Необычайная сила наполнила все мои конечности. Бодрость и свежесть были запредельными.


Унгей ждала меня у дома.

- Нам надо торопиться. Время службы скоро. Мне надо быть в храме.

Я лишь кивнул. С волос капала ледяная вода, стекая по плечам, между лопаток. Я снова сделал глубокий вдох. Внутри было ощущение, что тяжелый затхлый воздух города выветривается из лёгких, сменяясь запахом горных цветов, ручья и свободы.

Мы снова бодро пошли в гору. Девочка совсем не уставала. "Молодость", подумал тогда я. И снова ошибочный вывод. Сколько я тогда не понял, не увидел. Не смог увидеть из-за своего скудного узкого мировоззрения. Физические законы в принципе не властвовали над этой девочкой.

В храме Унгей сразу пошла готовить посуду для поклонения. Я же помолился и достал фотоаппарат. В это путешествие фирма дала мне профессиональный кенон. Мой был любительский. И фирма сочла меня достойным доверия на их камеру. Я наслаждался новой техникой в руках. Другое качество фотографий лишь еще больше вдохновляло вкладываться в эту работу.

Я не хотел смущать девочку, поэтому пошел бродить по небольшой территории святилища. Лето, зелень, лучи солнца сквозь густую листву высоких деревьев. Солнечные зайчики в воде. Все привлекало мое внимание. Все шептало о красоте и величии природы. Немного насытив фото голод, я присел на упавшее дерево. Девочку мне видно не было. Я слышал хлопки её ладоней, затем звонкий звук колокольчика. Звук разлетелся далеко по округе. От удовольствия я закрыл глаза. Какой тут необычный воздух. Именно в святилище. Этот храм разительно отличался от всех предыдущих в моем путешествии. Закрыв глаза, мне показалось, что я переместился во времени назад. Во времена поклонения богам. Времена почтения и служения богам.

Зной лета сюда не пробирался. Густая листва надёжно укрывала святилище. Хотя душно все же было. Как только я об этом подумал, будто прочитав мои мысли, прилетел порыв прохладного воздуха. От удивления я открыл глаза. Откуда летом, в жару, такой ветер? Но факт оставался фактом.

- Сидзюко?

По тропинке шла Унгей. Видимо меня настолько накрыло атмосферой этого места, что мне показалось, будто девочка светится изнутри. А еще она идеально вписывалась в это место. Она ему принадлежала. На последней мысли я замер. Но наваждение улетучилось так же быстро, как пришло.

- Богиня Инари благодарит вас за помощь с ягненком. И просит вас погостить еще.

- Что ж, с богами не спорят. Раз просит погостить, значит невежливо отказаться. Так, миссис жрица?

Унгей хлопнула глазами. Мои слова, как я заметил, часто не доходили до неё. И тогда она так вот растерянно моргала. И на секунду улыбка покидала её детское личико, сменившись открытым задумчивым ртом.

- Богиня сказала, что вы можете тут все фотографировать. Что пожелаете.

Я задумался. Я не говорил о цели своего приезда точно. И фотоаппарат достал, когда отошел уже от девочки во время её поклонения. Хотя, конечно, она могла видеть. Я помотал головой. Хватит себе надумывать мистику. Девочка просто видит фотоаппарат у меня на шее. И продолжает играть.

- А еще богиня сказала, ответить на все ваши вопросы. Любые. Мне сейчас надо сходить в деревню. Отдать молоко. Пойдете со мной?

Я кивнул. С одной стороны мне было жаль так быстро покидать святилище. С другой стороны, я ощущал себя тут чужаком.

Выйдя за торию (ворота на входе) святилища, меня не только окутал зной, но и чувство другого мира. Я даже оглянулся. Кроме тропы и деревьев ничего не увидел, но чувство чего-то оставленного там не покидало меня.


В деревню мы несли молоко. Вернее нес его я, а девочка бежала рядом. Как я мог дать девочке нести тяжесть.

Как только жители деревни видели Унгей - они подходили к ней, обнимали, спрашивали её самочувствие. Было видно, что каждый хочет быть подольше с ней рядом. Меня снова перекосило от раздражения. Популярная красивая девочка. Тьфу. Но отчего-то я не мог оторвать от неё взгляда. Лёгкая, воздушная, наполненная смехом. Она не вписывалась в этот мир. Снова мысль наваждение. Я тряхнул головой. Жара, решил я.

Ко мне подошли мужчина и женщина, Сайку, у которых я ночевал.

- Хасу сказала, вы ягненка спасли. Спасибо вам за помощь.

- Спас громкое слово. Немного помог.

- Вы уже обедали?

- Нет.

- Заходите к нам. Мы как раз садимся. Эй, Хасу! Пошли обедать!

Девочка отвлеклась от детворы, окружившей её, и помахала энергично рукой нам.

- Мистер Сидзюко...

- Давайте без мистер. Кто я такой...

В большой гостиной сидело оказывается несколько семей. Все пришли посмотреть на меня. От чего я чувствовал себя, конечно, не в своей тарелке.

- А сколько вам лет?

- Девятнадцать.

- А откуда вы?

- Из Осаки.

- Вы любите суп из одуванчиков?

- Не знаю. Не пробовал.

Вопросы летели от детей очередями. Взрослые сначала пытались их утихомирить, потом весело махнули рукой, взяли хлеб и продолжил обед. Я остался отдуваться в одиночку.

- Дядя, а вы жить тут будете?

- Нет.

- Вы богатый?

- Нет.

- А где ваши мама и папа? Они знают, что вы тут?

- Они на небесах.

- Так, дети! А ну цыц! Кто не съест суп, тот не получит компот. Вперёд.

Послушала стук ложек и громкое усердное сопение детей. Видимо, компот стоил того.

- Вы их простите. Дети. Да и люди мы простые, деревенские. Крестьяне. В беседах не учены. Поле да горы наш дом.

- Я тоже не ученый, что вы. Обычный студент на подработке.

- Интересная у вас подработка, что вы тут оказались.

Произнес немолодой мужчина из-за стола.

- Да, сам удивлен. Я лишь пишу небольшую статью про храмы. И этот храм был в списке.

- Впервые в такой глубинке?

- Если честно, да.

- На сколько вы к нам?

- Я как-то не планировал.

- Оставайтесь, пока можете. Летом тут здорово. В этом году жарковато, и дожди могут пойти в эти дни, но зато природа.

Говорившая женщина наложила мне ароматных овощей.

- Да, и тело укрепите.

Сказал мужчина и получил от женщины шуточный подзатыльник.

- Спасибо, подумаю. У меня шесть дней до начала учёбы.

- Вот и живите. Ещё компота?

Компот, действительно, был волшебно вкусным. Даже сейчас помню его вкус. Прохладный, немного терпкий. Идеальный для лета.

После обеда часть старших ушли в поля. Детвора высыпала на улицу. Унгей с ними.

Я же сел на порог дома и достал фотоаппарат. Дети были увлечены игрой. Они бегали, смеялись, прыгали. Жрица вместе с ними. Но даже при этом она отличалась. Не только не японской внешностью, но и аурой. Что-то в ней было неуловимое. Тогда я не понял, что именно.

- Вы можете пожить у нас эти дни.

Женщина развешивала белье на улице. К ней подбежала Унгей и стала помогать. Она, видимо, услышала эти слова:

- Сидзюко может жить в комнате деда.

Я оторвался от процесса фотографии. Замер.

- Нет, Хасу. Так не очень хорошо. Ты девочка. Живёшь одна. А это молодой человек.

Женщина говорила с нежностью в голосе, но твердо. У Унгей снова появилось уже знакомое мне выражение непонимания.

- Этот человек не способен никому причинить вред. Он добрый.

Впервые за день я увидел такую жрицу. Голос был ниже, чем её обычный звонкий детский голос. Интонация была серьезная. И лицо на минуту стало непроницаемым, смотрящим куда-то вдаль.

- Хорошо, Хасу, раз ты так говоришь. Простите, Сидзюко, за мои слова.

- Нет, нет, все в порядке. Я чужак. Да еще и парень. Конечно, вы правы. Я буду жить в палатке. Лето. Когда еще я так смогу пожить.

Это было правдой. Я подумал, это хорошая идея. Глубинка Японии и возможность побыть ближе к природе манили меня. Часть меня.

- Хорошо. Спасибо за помощь, Хасу.

- Я сбегаю к бабушке Чуи.

- Хорошо. Возьми для неё обед.

Унгей убежала. За ней побежала часть детей.

- Не верите, что эта жрица, да?

Женщина села рядом складывать чистое белье. Я присоединился, стал ей помогать.

- Да. Раскусили. Вериться с трудом. Везде, где я был до этого, священнослужители были добротные седые дяди. Кто-то даже с животиком.

Мы с женщиной хохотнули.

- Пока муж не вернулся и нас двое, давайте расскажу вам ее историю. Муж знает не все. Вижу, Хасу вам доверяет. Значит вы надежный и хороший человек.

Я молчал. Мне нечего было сказать. Эти люди не знали обо мне ничего. Не знали моего истинного характера. Они были простые и открытые, и, видимо, считали и меня таким.


- Хасу появилась у старика зимой. Он вышел идти в храм и нашел на крыльце корзину с Хасу. Ни следов, ни записки, ни вещей... Ничего. Даже одежды. Посреди зимы младенец был укутан в один плед. Помню, какой шум это навело в деревне. Вы видите, деревня маленькая. Ближайшие поселения или через гору или через трассу. Далеко. И тут младенец. Но старик остановил все наши возмущения. Он поднял руку, призывая к тишине, и тихо сказал, что это жрица. Сама богиня её прислала. Сказал, взял необходимое для девочки и ушёл к себе. Ох, что было после его ухода. К слову сказать, старика обходили стороной. Отчего-то жители считали его странным. На мой взгляд, он был просто замкнутым монахом. Но добрым и полным любви. Не все разделяли мое мнение. До сих пор многие считают старика не от мира сего и чуть ли не духом. По мне так, обычный монах. Тихий, молчаливый и очень глубокий человек. Тем вечером, несмотря на сопротивление мужа, я пошла одна к старику. Надо было мягко с ним поговорить. Ведь от него сильно зависело, как деревня примет малышку. Вы с города. Но деревня это семья. Это действительно одна семья. Тут мы держимся друг за друга. Но и обратная сторона всегда есть. Изгой будет изгоем для всей деревни. Что тогда остаётся такому человеку? Старик не стал изгоем, несмотря на то, что он тоже чужак и странный, но он был жрецом. Все-таки традиции тут ещё чтут. Но девочка... В общем, я шла поговорить со стариком. Так сложилось, что только у меня с ним были отношения. Вне рамок жрица. Мы часто беседовали. О богах, жизни, смерти, урожаях хе-хе... Хороший он был человек. Встретив меня, он сразу пошел к девочке. Та спала. Жрец же оттянул её пеленку и оголил плечо. Я не поняла смысл его действий, пока он не объяснил.

Женщина замолчала. Мимо пробежала Унгей с хвостом из детей.

- Мы к тетушке Умиле!

- Давайте. Привет ей!

Женщина помахала рукой детям, те смеясь и визжа, побежали дальше, поднимая клубы пыли.

Мы с Сайку улыбались.

- На плече у Хасу есть родимое пятно. Оно необычное. Идеальный рисунок лисы. Идеальный. Будто нарисовал кто. Но это родимое пятно. И тогда старик рассказал мне миф. Он всю жизнь считал это мифом. До того дня. Миф гласил, что когда линия жрецов прерывается, богиня по своей милости сама присылает жрица. Отмечая его таким родимым пятном. Сама богиня...

Женщина задумалась. Я не стал беспокоить её словами. Смотрел на деревню, горы вокруг и даже не фотографировал. Нитки судьбы плелись вокруг меня.

- С возрастом Хасу показала всю свою необычность. Уверена, вы заметили, как она говорит о богини. Что та с ней разговаривает. Приняли за игру детскую?

Я кивнул.

- Вот и мы поначалу так. Мы люди хоть и деревенские, но все же 21 век на дворе. Да, у нас тут нет новой техники, интернета, прочих технологических излишеств."Излишеств", отметил я про себя.


- Наша жизнь проста и монотонна. Из сезона в сезон мы выводим скот на луга, выращиваем овощи, зимой готовимся к посевной. Но мы не средневековые люди. Времена явных отношений богов и людей бесследно ушли. Святилища теперь больше для туристов, как вы немного рассказали. Единицы людей, кто искренне верит в силу богов. А мы... Мы между. Вера и эти места покинула. А вот суеверия нет. Мы слишком зависим от милости дождей, солнца, ветра. И эта зависимость сохраняет остатки веры в богов. Скромные остатки. Скорее послевкусие истинной веры. И когда Хасу начала говорить, ей было меньше трех лет, она взахлеб только и говорила "богиня то, богиня се". Старик, конечно, единственный верил ей. Когда мы с ним вдвоем сидели, он рассказывал, как Хасу играет с богиней. Видит её. Знаете, вера удивительная вещь. Она идет из сердца в сердце. И только. От рассказов старика я и сама наполнилась этой верой. Вы, наверное, сейчас уже пожалели, что тратите на меня своё драгоценное время. Глупая женщина чушь несет. Но потом никто не мог уйти от фактов. Понимаете? Уже фактов. Сначала люди из желания подставить старика и малышку, стали обращаться через неё к богини. С вопросами. И малышка стала посредником. И случилось чудо. Вернее это рациональный факт. Все её ответы сбывались, когда люди им следовали. Все. С тех пор мы даже на земле работаем по советам богини. С тех пор урожаи постоянны и велики. За исключением, когда богиня предупреждает о неудачном сезоне. Чаще из-за погоды, конечно.

Женщина засмеялась.

- Помню, как сначала все переполошились. Начали уже все подряд спрашивать у Хасу. Тогда впервые мы увидели истинное лицо жрицы. Она развернулась к толпе жаждущих знать ответы на свои нелепые вопросы и серьезно, коротко, но твердо сказала, что богиня не служит людям. Это они служат ей. И что она устала и не обязана удовлетворять наше любопытство. Лицо тогда ещё четырёхлетней Хасу было совсем не детским. Ни тени от лапочки девочки. А старик лишь улыбался в стороне. Жрица показала свое лицо. С тех пор отношения с девочкой изменились. Не сразу, конечно. Сначала её побаивались. Я же говорю, суеверия тут сильны. А тут ребёнок, который слышит богиню. И даже видит. Все струхнули.

Женщина громко рассмеялась. Я присоединился.

- Я бы тоже струхнул. Когда начинаешь серьезно к чему-то относиться, то оно становится реальностью, и другого пути уже нет.

- Как точно подмечено. Вот такие и мы. Полгода настороженно смотрели на малышку. А она... Сами видите. Она способна растопить любое сердце. Любое. А затем старик оставил этот мир. Хасу было семь лет. Ни одной слезинки мы не видели до этого дня. Но тут одна таки упала с лица Хасу.


Женщина встала и ушла в дом. На мои ноги заползло солнце и начало греть их. День перевалил за полдень. Женщина появилась спустя пару минут со стаканами в руках. Компот был все такой же вкусный и прохладный.

- Хасу уронила лишь одну слезу. Сказав, что ей будет не хватать деда. И все. И даже тогда она таинственно улыбалась. Видимо, богиня сказала ей такое, чего обычные люди не знали. Помню, я спустя пару месяцев спросила, не скучает ли она по деду. Хасу в своей радостной манере ответила, что есть богиня. И все. Когда ушёл старик, мы всей деревней уговаривали её жить в деревне. Летом то ладно, а зимой тут заметает все. Но она наотрез отказалась. Сказала там её дом. И стала жить одна.

- Здесь нет одиноких женщин, кто мог бы жить с ней?

- Есть, конечно. Но знаете, мы все молча отошли. Что-то такое порой мелькает в Хасу...

- Неуловимое.

- Да. Некая сила. Конечно, мы помогаем всем. Муку принести, сено заготовить, воду налить. Знаете, жизнь удивительная штука. Все само получается. Когда у кого-то возникает потребность сходить на поклон к богине, всегда оказывается, что Хасу как раз нужна помощь. Вот сегодня. Ягненок, да?

- Угу.

- Вы тут первый раз. Ну, случайность и случайность. А мы привыкли уже. Так всегда. За эти пять лет мы лишь поначалу механически ходили к Хасу помогать ей. Затем поняли, что сама богиня заботится о ней. Через нас. И без наших особых усилий. Удивительно.

- Удивительно.

Дети снова пробежали мимо нас. Я закашлялся от поднятой вновь пыли. На мой кашель толпа детей обернулась и дернулась ко мне. Я даже испугался. В силу молодости и обстоятельств я ещё не пересекался с детьми. Сам один ребенок в семье. Да без друзей.

- Дядя, дядя, покажи фотоаппарат.

Напористость детей пугала меня. Женщина встала.

- Цыц! Где Хасу?

- Убежала домой. Скоро служба.

- Так. Мистеру Сидзюко не надоедать. А то компота не получите!

Дети встрепенулись. Теперь я их понимал. Божественный компот. Затем потихоньку, шаг за шагом вся толпа оказалась-таки вокруг меня. Это было до того умилительно, что и я и женщина засмеялись. Я немного показал фотографии на небольшом дисплее фотоаппарата. Дети просили сделать фото и затем показать его. Так состоялась спонтанная фото сессия. Знал ли я тогда, что по окончанию университета, спустя четыре года от того дня, именно эти фото выведут меня на уровень персональной выставки в Токио.

А тогда я беспокоился лишь, чтобы не пострадал фотоаппарат и я в том числе. Хотя было весело.

Поиграв с детьми, я все же ушёл в храм. Место на горе манило. Унгей я застал уже там. Девушка молилась.

- Постойте.

Голос девушки застал меня врасплох. Я собирался снова уйти посидеть на том поваленном дереве. Голос снова был серьёзным.

- Богиня сказала показать вам плечо.

Девушка встала и закатала рукав платья. Мои глаза расширились. Идеальный рисунок лисы. Сидящей к нам спиной. Силуэт. Лиса улыбалась. Мне показалось, она сейчас вильнет хвостом и убежит. Девушка опустила рукав. И снова стала собой, широко улыбнувшись.

- А теперь, не поможете ли мне собрать ветки? Недавно был сильный ветер. Да и в печку хворост всегда пригодится.

Я молча кивнул. Перед глазами стояло родимое пятно девочки.

День шёл к концу. Мы собрали много веток. В храме лежали веревки, и мы сделали несколько больших вязок. Мокрый от пота я нес их вниз, к дому жрицы. Там уложил, куда показала девочка, и ушёл омыться. И снова окатив себя ледяной водой с ручья, я прокричал на всю округу.

Вернувшись к дому, застал Унгей встречающей животных. С поля шли несколько овец и коз. Сами. От этого зрелища у меня побежали мурашки по всему телу. В моем городском понимании скот пас пастух, который или сам или при помощи собак гнал стало. Но чтоб вот так животные сами, как будто люди с работы, спокойно медленно шли к дому. Унгей обняла каждое животное и завела в хлев.

- Вы голодны. Пойдемте ужинать. Скоро стемнеет, и, если вы решили жить в палатке, лучше поставить её сейчас.

На этом девушка скрылась в доме. Раздражительность от её псевдо взрослого поведения мелькнула внутри меня. Но впечатления дня взяли верх, и я лишь устало улыбнулся.

Готовила Унгей очень вкусно. Простая деревенская пища, но вкус был восхитительным. Никакой ресторан Осаки не мог сравниться с ним.  И не сможет, как я уже знаю на богатом опыте жизни.

В тишине мы поужинали. Сидя в этом старом доме, вдыхая аромат еды и дерева, я ощутил нотку счастья в жизни поверх привычной меланхолии.


Последующие два дня пронеслись незаметно. Мы вставали рано утром. Омывались по очереди на улице и шли в храм. Унгей служила, я гулял или фотографировал. Затем выводили скот в луга. Вернее, просто открывали хлев, и животные сами уходили. Как люди на работу. Это зрелище и по сей день стоит у меня перед глазами. Им не хватало только пиджаков и портфелей в лапах.

Затем я выполнял просьбы Унгей. Первый день я колол дрова. С перерывом на обед, когда мы спустились в деревню. Там обедали и беседовали с местными.

Жители деревни явно не были доброжелательно ко мне настроены. Я поймал несколько пристальных взглядов, особенно от мужчин. Их можно было понять. Чужак, молодой парень, приехал, живёт. Они все обожали Унгей. А тут городской парень у неё во дворе в палатке спит. В городе меня давно бы вечером встретили и поговорили по-мужски. Тут видимо это было не в культуре. На мое облегчение.

А еще я понял, что они слушают Унгей. Действительно слушают эту двенадцати летнюю девочку. В данном случае для меня это было опять же хорошей новостью. Потому что пару мужчин были крупными квадратными крестьянами. Как я узнал за эти два дня, один был кузнецом. Что объясняло его огромные ладони и руки. Да и остальные крестьяне были для меня серьёзными противниками, коснись драки. Я был худым, выносливым студентом в очках. Обычный городской парень.

На следующий день я копал новую яму для овощей на зиму. После предыдущего дня все тело нещадно болело. Мышцы бунтовали. Нахождение на солнцепеке тоже усугубляло ситуацию. При этом внутри было такое удовлетворение, в жизни такого не испытывал. Унгей все так же раздражала меня своей жизнерадостностью. Но горы и природа вокруг погружали меня в состояние умиротворения. Особенно, конечно, храм. Мне понравилось быть там по утрам и вечерам. Но по утрам даже больше нравилось. Мы шли туда до начала рассвета. Приятная прохлада ночи, абсолютная тишина вокруг, лишь ветер и редкие звуки птиц. Два раза мне не хватило, чтобы напитаться этим. На второй день в обед я не пошел в храм. Остался после обеда отдыхать в тени дома женщины с деревни, Сайку.

- Устали?

Женщина присела рядом.

- Да.

- Непривычно вам, наверное. Да еще и лето в этом году совсем жгучее.

- Непривычно, да. Но сладко.

- Сладко?

Женщина рассмеялась.

- Да. Не подумал бы, что деревенская жизнь такая интересная.

- Знаете, не думала такое услышать. Сейчас все бегут из деревни. В города. Большие города.

- И дураки.

- Согласитесь, деревня не для всех. Все-таки тут тяжело.

- Да. Вы правы.

- Изо дня в день работа. Тяжелая физическая работа. Монотонная.

- В городах тоже все монотонно. Люди, как троллейбусы, дом работа дом.

- Ахахахах, не думала об этом. Да, вам можно посочувствовать. У нас тут хоть природа.

- Точно.

- И все же люди бегут в города. За деньгами, славой, удобствами. Что у нас тут. Ни кабельного телевидения, ни сверх быстрого интернета. Да даже медленного интернета, и того нету. Ни спа салонов, ни ресторанов.

- Для сельской жительницы вы хорошо уведомлены о городской жизни.

- А я родилась в городе.

Я опешил.

- Видели бы вы сейчас своё лицо. Ахахаха... Да, я с Нагоя. Почти соседи с вами. Хотя вся Япония то один дом.

- Как?

- Надоело все. Училась на экономиста и вдруг поняла, все. Не могу. В отпуске поехала сюда. И больше не вернулась. Совсем. Двадцать лет вот уж минуло.

- Как уже вы нашли деревню эту?

- Богиня привела. Шучу. Не смотрите на меня так. Я не Хасу. Но мистики была, что есть, то есть. Я ехала в другую деревню. К подруге. На листике она нарисовала карту. Она сама там гостила у кого-то из родных. Я вышла на трассе, пошла. А пришла сюда. До сих пор не понимаю, как. Первым, кого я встретила...

- Был старик.

- Угадали. Да. Именно. Он дал мне переночевать у себя. Потом еще пару дней я пожила, потом неделю... В деревне мне сразу пригляделся паренек. А я ему. Так и сложилось все.

- Не жалеете?

- Вовсе нет.

- Долго родители ругали?

- Ругали? Просто отказались от такой дочки и все. Один раз я им звонила. Они сказали, что не знают меня и повесили трубку. Ожидалось, что я стану экономистом и буду по стопам отца трудиться в фирме его дяди. Ну, ничего, там еще дети есть. Справятся. А я тут счастлива.

- По вам видно.

- А по вам вот видно, что вы несчастны.

- Возможно.

- Простите, заболталась я. Как там Хасу?

- Не знаю. Я просто тружусь и не думаю ни о чем.

- Ну и хорошо.

Третий день был моим последним днем пребывания в той деревне. Я оставил себе пару дней на дорогу и наведения порядка дома.


Вечером уходил автобус до ближайшего городка. Откуда мне надо было ехать на другом автобусе до аэропорта.  Старался максимум сделать дел. Починил в доме дверь, полки, комод. Раньше никогда не делал ничего подобного. Как и заготовка дров, дойка козы, спасение ягненка.

В обед Унгей пришла необычно быстро с храма. Я испугался её вида. Она не просто не улыбалась, но была явно чем-то расстроена. Для её внешности больше подходило слово "убита".

- Сидзюко, богиня сказала мне... Сказала...

И тут она заплакала. Слезы рекой лились из её пронзительно голубых глаз. По случайности в этот момент на тропинке показалась та женщина, с кем мы общались все это время. Она быстро оценила ситуацию - мой растерянный вид, плачущую Унгей. Только выводы сделала ошибочные.

Она подошла к Унгей и обняла её. Девочка уткнулась женщине в живот и громко всхлипывала.

- Чем ты её так расстроил. Впервые за двенадцать лет она плачет.

- Это не я...

Женщина подняла брови.

- Я сам не знаю. Она пришла уже грустная, мрачная я бы даже сказал. И только успела сказать что-то про богиню. Что та ей что-то сказала и все. Дальше вот.

Мы тихо сидели. Время шло, я ушёл собирать рюкзак. Женщина, оказывается, принесла мне еды.

Когда я вышел обратно, Унгей уже не рыдала. Но слезы все еще текли по её розовым детским щекам. Глядя на меня безжизненным взглядом, она очень тихо произнесла:

- Богиня Инари сказала мне ехать с тобой.

Голос был сухим, жёстким. Даже переход на "ты" вписался в интонацию. Говорила будто не она. Некто внутри неё. У меня мороз пошел по коже. Но Унгей уже отвернулась и ушла в дом.

- Эм, скоро автобус. Дайте мне пять минут. Сейчас схожу к Хасу и провожу вас.

- Лучше будьте с девочкой.

- У жрицы есть богиня. Все нормально. Но я уточню.

Женщина ушла вслед за Унгей. Я же уронил голову на руки... Сидя на пеньке, я, наконец, осознал, что покидаю этот угол планеты. Покидаю. Внутри было тоскливо. Решив не придавать этому значение, я стал перепроверять вещи.

Женщина подошла незаметно.

- Пойдемте. Скоро автобус. А то топать вам до трассы пешком. А там еще вечером может никто и не поехать.

- Да уж, сюда я уже прогулялся разок.

Я старался говорить шутливо, но на сердце кошки скребли. Уходить вот так, не увидев Унгей, мне стало неожиданно тяжело. Видимо заметив мои терзания, женщина пошла первой.

- Она не выйдет. Не стоит к ней ходить. Мы не в силах ей помочь.

Я кивнул, глянул на дверь дома и низко поклонился.

Затем развернулся к горе, где стоял храм. Сложил руки, будто стоял перед алтарём, и поблагодарил богиню за гостеприимство.

- Хасу сказала сейчас еще, что богиня очень благодарна вам. Благодарна, что позаботились о Хасу, помогли ей по дому. И что богиня этого не забудет.

- Что это означает, не знаете?

- Не знаю. Обычно это означает благосклонность богини. Может, деньги неожиданно получите большие. Может квартиру вам подарят. Кто знает, как она вас отблагодарит. Лишь вам и богам известно, что вам нужнее.

- Скорее лишь богам...

Женщина усмехнулась.

Пока я шёл вдоль деревни, несколько жителей вышло попрощаться. Дети тут же окружили меня. Я низко поклонился всем и сел в ожидавший меня одного автобус.

Не буду оттягащать вас описанием пути обратно. Мне пришлось пару раз пробежаться везде. И на следующий автобус и на самолёт. Дома я был глубокой ночью. Сразу же сходил в душ и уснул.


Дни закружили меня. В деревне я выпал из чувства реальности и времени. Дома пришлось нагонять и то и другое. Стирка, уборка, подготовка к учебе. Все за один день. И день на просмотр отснятого в деревне. Хорошо весь предыдущий материал я смотрел сразу и отсылал редактору. С черновиком текста. Тут день ушёл лишь на разбор фотографий. Я позвонил редактору, он дал мне два дня на окончание статьи. Это было слишком мало, потому оба дня я катастрофически мало спал и ел. Но оно того стоило. Даже я видел. Из-за всей суеты я сразу же отгородился от воспоминаний об этой поездке и погрузился в обычную свою жизнь.

Через неделю мне позвонил редактор. Статью приняли. Главный редактор был в восторге, но оплатил мне лишь треть  транспортных затрат. Я и тому был рад. Мы договорились сотрудничать со мной как наёмным работником. Пока я учился, устроиться в штат было невозможно.

К концу второго курса я окончательно отдалился от мира. Студенческая жизнь и подработки занимали все мое время. По редким выходным я продолжал фотографировать. Первые дни, конечно, налёт поездки еще был. Как сказала та женщина, послевкусие веры. В моем случае, послевкусие поездки. Но реальный мир быстро взял вверх и вскоре деревня, её жители, храм и Унгей стали казаться сном. Или просмотренным фильмом. Хорошим приятным, но закончившимся фильмом. А вот люди рядом оказались реальными. На учебе пару раз меня подкололи сокурсники. Статья про храмы стала в городе известна. Моя фамилия соответственно стала известна в университете. А больше всего я не любил известность. Поэтому отбивался от насмешек студентов. Везде найдутся завистники. Везде.

Еще три года пролетели как один вздох. Все года учёбы я прилагал усилия в двух направлениях: подкопить денег на фототехнику и публиковать свои работы, где оно возможно. Результатом стал контракт с известным изданием в Токио. Для выпускника это было из ряда вон выходящее событие. Но я целенаправленно шёл к этой цели. Поэтому для меня это не было неожиданным. За три года я стал еще более замкнутым, жёстким и эгоистичным человеком. Я устал от зависти других. И ушёл в нападение. Научился отлично защищаться при помощи сарказма и подколок в больные места людей. А потому к выпуску никто меня лично не поздравил, зато рады были явно все, что больше не надо смотреть на мое унылое лицо.

Я же собрал легкий рюкзак и рванул в Токио. В первый же день я заблудился. Стоя на широком активном перекрёстке, безуспешно пытался понять, как мог не туда пойти. С учётом 21 века и навигатора в телефоне. Но факт оставался фактом. Я пришёл не к тому дому, где снял квартиру через интернет.

Вернувшись на этот широкий перекрёсток, снова загрузил навигатор. Где-то кричал полицейский. Он кого-то ловил. И тут в меня влетел человек. Я чертыхнулся, потому что от столкновения случайно выключил карту. Но главная новость ждала меня дальше. Опустив глаза, я увидел её. Унгей. Но не успел ничего сообразить. До нас добежал полицейский.

- Стойте, мисс!

Унгей уставилась на меня. Я на неё. Так нас и застал полицейский.

- Вы знаете эту мисс?

Я не сразу сообразил, что полицейский обратился ко мне.

- Да. А, да. Знаю.

- Она ваша родственница?

- Очень дальняя.

- Хорошо. Просто она вела себя странно, Я подумал, она потерялась или ушла из дома. Простите, что побеспокоил.

Полицейский поклонился, я ответил поклоном, и его спина растворилась в толпе.

- Унгей, это ты?

Вопрос был глупым. Потому что ответ был очевидным. У кого еще встретишь такие небесные глаза и такие волнистые светлые волосы. Да, она уже не была девочкой. Лицо и фигура приобрели подростковый вид. Особенно лицо. И сейчас из растерянного оно стало в мгновение гневным. Больно ударив меня в грудь, Унгей закричала:

- Это все из-за тебя! Из-за тебя! Из-за тебя она оставила меня!!

Меня взял ответный гнев. На нас стали смотреть люди. А мне вовсе не хотелось привлекать внимание. А еще меня ждал хозяин квартиры, по пути к которой я и заблудился.

- Слушай, Унгей, я не знаю, о чем ты, но мне надо бежать. Меня ждут.

Вспоминая сейчас нашу ту короткую встречу, я до сих пор не могу себе простить своего поступка. Даже спустя столько лет и событий, я так и не смог себя простить. Я ушёл, оставив плачущую Унгей посреди улицы. Просто ушел. Потому что мне так надо было. Потому что меня там ждали. Так я тогда думал.

Сейчас я понимаю, что верни то мгновение, тот я поступил бы так же. Потому что иначе я не пришёл бы к себе сегодняшнему. То и последующие события нужны были. В первую очередь нужны были мне. Но тогда я этого не знал. Я спешил.


По пути, как я думал, в верном направлении на улице меня сильно толкнул пешеход, и телефон из моих рук улетел в слив у дороги. Час я потратил на попытки его достать. Час долгих мучений. Щель была узкая. Моя рука не пролезала. Но я вновь и вновь пробовал дотянуться до телефона. Стемнело. Я попробовал по памяти найти место встречи с хозяином квартиры. Конечно, не нашёл.

Переночевав в отеле, я пошел на работу. Там на обеде быстро сбегал и купил новый телефон. Восстановив все данные и чаты, я прочитал сообщение от хозяина квартиры с извинениями, но он не может мне её сдать. Я ничего не понимал. Все шло наперекосяк. Кое-как совладав с эмоциями, я заново начал искать жилье. Денег было мало.

На работе меня задержал отдел кадров, и, выйдя поздним вечером в шумный Токио, я просто пошел и купил пива. Открыв его в номере отеля, я закричал от гнева. До этого момента, все было продумано. Я заранее нашел квартиру по деньгам. Большая часть накоплений была потрачена на новые объективы. Потому что работодатель был серьёзным, и нужна была хорошая фототехника. И вот я сидел в дешевом отеле. Без квартиры. Без приличных денег. В какой момент все пошло не так? Ответ пронзил меня как молния ночное небо. Унгей. Плачущая Унгей в центре Токио. Неужели я обидел жрицу, и богиня отвернулась от меня? Неужели Унгей приехала ко мне? Второй вопрос я сразу отмел. Зачем я ей. Да и как она могла знать, что я в Токио. Я открыл еще пива и предпочел забыться. Я не знал, что богиня дала мне шанс в разы больше положенного. Ведь тогда, в ту зимнюю ночь Унгей просидела на том перекрёстке, ожидая меня. Но тогда я выбрал пиво и мысли, за что богиня так ненавидит меня.

Я максимально влился в работу. Моей целью было стать фотографом, а не отношения в коллективе. Поэтому пару человек я сразу грубо поставил на место словесно, пара человек передумали сами лезть ко мне. Я осознавал, что, будучи 22-ти летним пареньком из провинции (на взгляд жителей Токио) мне будет тяжко в этом коллективе. Но я хотел фотографировать, денег и славы. Да, если раньше я ненавидел известность, то в те года жаждал славы. Мотив весьма очевиден. Чтобы утереть нос завистникам. Странный метод, но я шёл за своими желаниями, не оборачиваясь на истину. Я не повзрослел тогда ни на минуту. Оставался подростком внутри.

Спустя  полгода состоялась моя первая личная выставка. Мне было 22, решительный, замкнутый тип. Я равнодушно использовал фотографии с той летней поездки. Фото детей деревни навели фурор.

Сидя в ресторане выставочного зала, я смотрел на огни Токио и наслаждался первоклассной едой.

- Можно?

Рядом со столиком оказался редактор нашего журнала.

- Да, да, конечно, сочту за честь.

Я вежливо поклонился этому доброму мужчине средних лет. Для меня тогда он казался уже пожилым дядей. Хотя ему было слегка за сорок.

- Поздравляю с успехом.

- Благодарю.

- Знаете, а ведь то, что мы вас приняли, было случайно. Вообще у нас было две кандидатуры на это место. И секретарю мы передали бумаги второго студента. Но по воле случая секретарь перепутала бумаги и отослала письмо о приеме на работу вам. Мы не жалеем. Теперь не жалеем. Вы хорошо потрудились. Но мой вам совет. Сбавьте темп. Наладьте отношения с коллегами. Вы молоды и, возможно, у вас другие взгляды на жизнь. Но отношения решают все. Даже ваш талант, а он, безусловно, есть, не принесет радости вам, если не с кем будет эту радость разделить. Подумайте, пожалуйста, над этим. У вас вся жизнь впереди. Но разрушенные отношения тянут вниз. С годами ощутите это. Еще раз мои поздравления. Вы отлично потрудились как фотограф.

Редактор встал и пожал мне руку. Я же с момента слов про ошибку секретаря отключился от реальности. Ошибка. Меня приняли по ошибке. И снова, как полгода назад в отеле, меня пронзило лицо. На этот раз лицо той женщины, Сайку. "Кто знает, как она вас отблагодарит. Лишь вам и богам известно, что вам нужнее". Богиня дала мне эту работу. Как иначе объяснить ошибку секретаря.

Буквально через пару недель мне дали задание на Хоккайдо. Игнорировать знаки было бы глупо. Я попросил на пару дней побольше командировки и выехал в ту деревню.


Стояла ранняя весна. В той местности ещё лежал снег. Я захотел поехать тем путём, что первый раз. Вышел на трассе и пошел пешком. Рюкзак с фототехникой привычно тянул плечи. Я не расставался с ним. Небольшая сумка с личными вещами висела сбоку. Время шло к обеду, поэтому торопиться особо было некуда. До темноты я успевал дойти до деревни и успеть на вечерний автобус обратно. У меня не было плана и не было цели. Я просто ощущал, что надо прояснить ситуацию с Унгей.

Шел я долго. Заснеженные поля, горы привлекали все моё внимание. Я даже успел подумать, что зимой мне тут нравится больше, чем летом. Воздух был свеж, при этом запахи весны уже проявились. Деревья просыпались. От чего внутри мелькнул снова привкус счастья. Мимолетно мелькнул и исчез.

Деревня показалась неожиданно. Я увлёкся процессом фотографии.

И снова дом той женщины. И снова она. На улице. Убирала снег.

- Сидзюко?

- Да.

Женщина крепко меня обняла.

- Подрос.

Сама же женщина выглядела более худой.

- Зайдешь? Или к Хасу пойдешь сразу?

- Лучше к Унгей сначала зайду. Мало времени. Обратно на автобусе вечернем.

- Хорошо. Удачи тебе.

Почему она пожелала мне удачи, я понял не сразу.

У дома и в доме Унгей не оказалось. Следов к храму тоже не было. Я спустился обратно в деревню.

- Не нашёл?

- Нет.

- Да, такое теперь часто. Зайди, пожалуйста, попей чаю. Расскажу. Время до автобуса еще есть.

Женщина поставила лопату и зашла в дом. Я последовал за ней. В доме стояла полная тишина.

- А где дети зимой? Носятся по снежным лугам?

У женщины дрогнули руки. Она молча налила чай, а потом махнула рукой, следовать за ней.

В соседней комнате стоял алтарь. На нём стояли фотографии её мужа и троих детей. С чёрными лентами.

Мы молча вернулись на кухню.

- В тот год, что ты уехал, случилась волна невзгод. Да и до сих пор она тянется. Сначала пришёл неурожай. Жуткие ливни просто смели поля. Зимой мы перебивались рисом и мукой, что смогли купить или запастись. В другое лето пришла засуха и пожар. Сгорел дом. Погиб один человек. А год назад зимой под лавину попала вся моя семья. Муж повез детей показать красивое место. В тех местах никогда не было лавин. Машину накрыло. Нашли лишь весной. Тогда, когда ты уехал, Хасу не поехала с тобой. Но ей так велела богиня. Хасу ослушалась богиню. С тех пор богиня не появляется перед жрицей. А мы часто не можем найти саму жрицу. Мы даже не догадываемся, где она. Дома и в святилище её нету. А когда она есть, она все так же улыбается. Прыгает по сугробам. Только вот от этого мороз по коже. А не радость. А полгода назад и вовсе исчезла.

- В смысле?

Язык меня не слушался. Руки дрожали. Чай не лез в горло.

- Мы знаем, что она поехала искать тебя. Сказала, что больше так не может жить. Без богини. Что надо тебя найти и выполнить приказ богини. Мы собрали деньги, что нашли. Сам понимаешь, не богаты. Мы понимали, что это важно всем. Но их хватило ровно на билеты в один конец. Как мы узнали, когда Хасу вернулась. Мы не знаем, нашла ли она тебя, что произошло. И как она вернулась обратно. Но она вернулась и с тех пор мы не можем её найти.

- Всю зиму?!

Кровь в венах застыла. Женщина лишь кивнула. Я резко встал.

- Дурень, не ходи далеко. Хоть уже и весна, по тут суровый климат. Заблудиться легко.

- Я только в храм.

- Удачи. Вещи можешь оставить. По снегу трудно идти. Там никто не чистил всю зиму.

- Спасибо за совет. И за все остальное. И мои соболезнования.


Я вышел и пошел в гору. Тропа до дома Унгей была чуть утоптана. Видимо, жители иногда ходят туда в поисках жрицы. А дальше был наст. До храма я шёл долго. Местами наст держал меня, но местами я проваливался. Где по колено. Но чаще по бедро.

Тория появилась неожиданно. Как и ранее деревня. Только сейчас я был занят не фотографией, а попыткой перемещаться. Одежда мокрая от пота прилипла к телу.

Я встал перед воротами. Достал из сердца остатки хорошего, что похоронил там, и, сложа руки, стал молиться прямо там. Молитва вышла корявая, но я вложил в неё последнюю искренность, что нашел в сердце.

До самого алтаря я пробирался долго. Алтарь был полностью занесён снегом. Я сел прямо в сугроб и снова сложил ладони.

- Она не придет.

Я подскочил. У фигуры лисы сидела Унгей. В легком пальто и без шапки.

- Я звал тебя, а не богиню. И раз ты пришла, богиня услышала мои молитвы. Значит и она здесь.

- Я больше не жрица.

- Зачем ты была тогда в Токио?

- Хотела найти вас.

- Унгей...

- Я не хочу разговаривать. Уходите.

Унгей встала и ушла за деревья. Светлые волосы еще какое-то время мелькали между деревьев.

Я же резко понял, как устал и замерз. На меня вдруг навалилась злоба. Эта девушка, богиня, снег, работа... Все надоело.

Вниз я ехал на попе. Это немного развеселило меня. Но смех был скорее истеричным, чем легким.

- Я видел Унгей.

Сразу на входе в дом сказал я женщине.

- Она сказала, что больше не жрица и ушла в лес. Выглядела она... Хм... Одиноко.

- Тем не менее, она показалась хотя бы вам. Это о многом говорит.

- Думаю это совпадение.

- Не случайно богиня три года назад сказала Хасу уйти с вами. Чем-то вы связаны.

- Но я не знаю эту девочку.

- Нити судьбы скрыты от наших глаз. Только боги их видят. И, наверное, не зря они скрыты от нас. Наверное, нам надо научиться доверять жизни, другим живым существам, богам. Доверять.

Женщина налила мне горячий чай. Это было очень кстати. Пальцы на руках околели. Пока я грел руки о кружку, я вспоминал спину Унгей в лесу.

- Что-то мне стали часто говорить о доверии другим...

- Значит, боги пытаются вам донести что-то важное. Через других людей только и могут они достучаться до нас. Как еще. Мы слепы, глухи к миру вокруг. Сосредоточены на себе.

Женщина вышла. Вскоре вернулась со свежим хлебом.

В молчании мы перекусили. Говорить мне не хотелось. Внутри была смесь из гнева, раздражения,  но туда вплелись незнакомые мне нотки сомнений. Сомнений в глобальном смысле. Пугающе глобальном. Сомнений в себе, как личности. Своих принципах и взглядах жизни.

Трясясь в холодном старом автобусе обратно, я размышлял, что это чувство сомнения знакомо. Только наоборот. В то лето, когда я получил подработку в журнале на 2 курсе университета и приехал в эту деревню, я был полон сомнений. Хочу ли я заниматься фотографией, получится ли у меня достойно этим заниматься. И именно те далекие 4 дня в этой глубинке Хоккайдо развеяли все мои сомнения. Чувство необычайной легкости и счастья наполнили меня тогда. Куда же они улетучились за эти три года? И отчего сейчас сомнения вернулись, но они тяжело тянули солнечное сплетение. И сомнения эти уже относились не к фотографии.


Дни в Токио снова втянули меня в воронку работы. Мой опыт возрастал, навыки улучшались. Последующие пять лет моей жизни были поистине достойны трудоголика эгоиста. Я исколесил всю Японию ни один раз, побывал в Европе, даже два раза в Азии. Я упорно не шёл на повышение и оставался штатным фотографом. Ни раз редактор предлагал мне и свою должность и должность руководителя разными отделами. Но я хотел фотографировать. Бежать вперёд, делать новые работы, проекты, становиться лучше. Для чего? Я не знал. Тогда я даже не задавался этими вопросом. Оглядываясь сейчас на те года, понимаю, насколько неосознанно я жил. Сколько спеси было во мне. Гордости. Эгоизма. Ведь даже отказ от руководящих должностей был по причине не желания брать ответственность за других. Надо ли говорить, что отношения в коллективе у меня не изменились. Вернее, изменились, в сторону еще большей дистанции. Потому что даже работу я умудрялся делать исключительно по-своему. Мне давали конкретные задачи, но в ходе их выполнения я менял задачу. На выходе вынуждая принять мой проект и статью. Журнал терпел меня, потому что благодаря моим работам продажи выросли в разы. Как и известность и журнала, и моя личная. Но коллеги не жали мне руки. Меня же все очень устраивало. Я заходил в офис за заданием и деньгами, улетал в новое место. Возвращался, ночами дома обрабатывал материал и заносил его в офис. Редактор качал головой, ибо иногда я умудрялся привести совсем не то, что ожидалось. Но каждый раз он был вынужден признать, что моя работа хороша. Я отсыпался пару дней в квартире, снятой в соседнем доме с офисом. И снова шёл за заданием. Я был волк одиночка. За те пять лет насколько девушек попытались подойти ко мне. Я искренне не понимал, зачем они это делают. Неужели не понятно, что мне не интересны отношения. Тем более с женщинами. Столько мороки. Я достаточно грубо пресекал их попытки общения, и эти разовые попытки сошли на нет окончательно.

Я ощущал, что творил нечто важное миру. Помню, как однажды, услышал разговор сотрудников в фойе. Они держали новый номер нашего журнала с моей статьей. Тогда меня отправили в крупную компанию, в ходе написания статьи я использовал словосочетание "офисный планктон". До сих пор не знаю, почему редактор это пропустил. И вот двое сотрудников между собой обсуждали, что, почему я говорю так про тех офисных сотрудников, когда сам такой же. Тогда я не придал этому значения. Я был выше разговоров за спиной. Каким же глупцом я был. Слепым. Без цели в жизни, без цели даже в работе, я жил сам как планктон. Бессознательно и упрямо. Летал, возвращался, летал. Я отличался от обычных рядовых офисных сотрудников только размахом перемещений. Дом, работа, дом. Просто работа была чуть дальше соседнего здания, суть от этого не менялась.

Одна поездка была очень тяжела мне. Сахалин. Она выжала меня. Зрелище старых домов, нищеты было мне омерзительно. Но я брал всю работу, что мне давали. Уверенность в своих силах вела меня. Вернее, самоуверенность. И вот сдав материал, я шёл по коридорам офиса. Наш журнал занимал высокое здание в центре Токио. Современное здание. В фойе на первом этаже меня догнал редактор. Он сказал мне, что пришла новая работа. И попросил зайти завтра для обсуждения деталей. Пока он мне это говорил я шёл к дверям на улицу с одной целью - упасть спать в квартире. Шепот в фойе отвлёк меня. Подняв голову, я увидел её.

Унгей широко улыбалась. На ней был лёгкий темно зелёный шерстяной свитер, длинная коричневая в пол юбка и деревенские башмаки. На дворе стоял ноябрь. Она увидела меня и с разбегу повисла на моей шее.

- Сидзюко!

Причины шепота в фойе стал мне понятен. Самый успешный наш номер состоялся два года назад. Он побил рекорды продаж не только нашего журнала, но и журналов наших конкурентов. На обложке была фотография Унгей. Фото я нашел одним дождливым вечером. Искал материал для статьи и смотрел архивы. На фото Унгей смотрела в объектив. Ей было 12 лет. Голубые ясные глаза, широкая улыбка, солнечные волосы. Фотография влетела в топы с первых часов продаж журнала. И именно обложка того номера украшала фойе нашей редакции. И сейчас перед свидетелями была живая Унгей. Только постарше.

Я как можно спокойнее снял её с шеи. Редактор рядом находился в шоковом состоянии.

- Можно мы попозже обсудим рабочие вопросы? Простите, я устал. Унгей, пошли.

Мне пришлось взять за руку эту девушку, потому что складывалось впечатление, что она сейчас взлетит под потолок. И потому что я очень хотел уйти от посторонних глаз. Внутренний шок ножом врезался в мою мирную жизнь.


Я буквально тянул силой Унгей в соседнее здание, где снимал квартиру. Внутри была буря. Я даже не мог понять, рад ли я ее видеть, или нет. Шок покрыл все. Чувство, что моей мирной жизни в скорлупе грозит опасность, накрыло меня тогда. Но её вид... Как когда-то сказала женщина с деревни, как можно остаться равнодушным, глядя на Унгей.

- Сидзюко? Я опять разозлила тебя?

Уже в квартире я понял, что все еще держу девушку за руку. Я резко выдернул руку.

- Дай мне двадцать минут.

На этом я ушёл в душ. Тело ломило от усталости. Но адреналин уже вспрыснулся в кровь. Опираясь руками на кафель, я дал сильным струям душу падать мне на шею. Вид Унгей не оставлял глаз. Сколько ей сейчас было? Двадцать? Молодая, красивая девушка. Очень красивая девушка. Тело стало женским. Это уже не та девочка и не тот подросток, что я видел раньше. Стройная, упругая, с изгибами фигура. О чем я думаю?

Душ занял больше двадцати минут.

Выйдя, я нашел Унгей у окна. Наступали сумерки. Город включил огни.

С учётом моей работы, получал я хорошо. Поэтому снимал двухъярусную просторную квартиру. На первом этаже располагалась просторная кухня и гостиная. На втором этаже небольшая спальня.

Унгей стояла у окон. Вся стена квартиры представляла собой панорамное окно от пола до потолка второго яруса квартиры. Зрелище и, правда, было захватывающее. Первый раз, когда я зашёл в эту квартиру, я так же не мог оторваться от вида города с высоты.

- Унгей, так вышло, что сейчас я усну. Я не могу бороться уже. У меня были крайне тяжелые дни. Ты остановилась где-то?

- Нет.

- Тогда можешь посидеть. Пару часов хотя бы посплю и поговорим.

На этом я молча поднялся наверх. Ощущая спиной пронзительно голубой взгляд.

Проснулся я от того, что кто-то тряс меня за плечи. Сильно тряс. Я так глубоко уснул, что не мог разобрать, кто трясет, что нужно. Глаза было не открыть.

- Сидзюко! Сидзюко! Смотри!

Точно, Унгей. Я подскочил как поджаренный. Унгей уже бежала вниз. Я побежал за ней. Её голос был встревоженным.

- Смотри!!

Девушка стояла в полной темноте квартиры и показывала мне на окно. Я сонно посмотрел в том направлении и ничего не увидел.

- Унгей, что случилось?

- Снег случился!

И тут я заметил, что за окном и, правда, шёл снег. Густой снег.

- Ты родилась на Хоккайдо, для тебя снег не новость.

Глаза потихоньку открывались. Сонливость не отпускала, но что-то в облике Унгей заставило меня смотреть на неё.

- Он разноцветный!

- Что?

- Смотри, он разноцветный! Я привыкла, что он белый или голубой, как небо. А тут цветной!

Я снова перевел взгляд на улицу. Унгей была возбуждена и приникла к окну всем телом. То ли ее эмоции, то ли сонливость ушла, но я увидел, что она имела в виду. Огни города переливались во влаге снега. Под определенным углом из-за этого он и, правда, казался разноцветным. Я встал рядом с девушкой и стал смотреть вместе с ней. Рука бессознательно потянулась к камере. Несколько минут я наблюдал за снегом, сделав пару кадров. А так же кадров Унгей. Она не заметила, так была поглощена картиной за окном.

- Унгей, уже поздно. Ты где остановишься?

- Где?

Я потер глаза. Спать хотелось до смерти. Сила эмоций Унгей ушла и на тело снова навалилась усталость. И тут до меня дошло.


- Погоди. У тебя деньги то есть?

- Нет.

- Как ты сюда прилетела?

- На самолёте.

- А деньги?

- А. Нашла.

Я заморгал.

- Давай расскажешь позже. Мне надо еще поспать. Голова совсем не варит. Сейчас принесу тебе постельное.

Я поискал в шкафу и нашел подушку и легкое одеяло. В квартире холостяка не было постельного для гостей. Но я давно заметил, что Унгей была достаточно легко одета при любых погодных условиях. Значит, холодно ей не будет.

Положив все внизу, я устало ушёл спать. Думать не хотелось.

Проснулся я сам. Сразу понял, что отлично выспался. Меня тут же привлёк ароматный запах. Желудок заурчал.

Внизу Унгей готовила на кухне.

- Доброе утро, Сидзюко.

Сияющая улыбка, небесный взгляд.

- Угу. Я в душ.

В душе я забился мыслями о работе.

- Ты вчера сказала, нашла деньги. Расскажи.

Мы сидели на кухне на барных стульях и ели. Унгей не могла насидеться на этих стульях. Она видела такое впервые. Плюс они крутились.

- Богиня пришла ко мне во сне. Она была грустна. Сказала, что расстроена, что я не уехала с тобой. И ушла. Все утро я плакала и просила у неё прощения у алтаря. А когда вернулась домой, нашла конверт с деньгами на столе. В деревне никто не знал, откуда он. Мне хватило доехать досюда.

- А как ты меня нашла?

- Я спустилась вниз, посмотреть на поезда. И там был огромный плакат с девушкой, похожей на меня. Я решила, это знак. Спрашивала людей, не знают ли они, что это. Так встретился мужчина, который сказал, что это номер известного журнала и дал адрес.

- В смысле похожая на тебя?

- Ну, та девушка. Вчера в большом здании, где я нашла тебя, там тоже на стене оно висело.

- Унгей, это ты.

Я сказал это устало. Весь наш диалог давил на меня. Мистика, чудеса. Я не желал расставаться со своей надёжной скорлупой. Изо всех сил я игнорировал реальность, не желая пускать её в свою жизнь.

- Я?

Я встал и подошел к компьютеру. Дома был хороший новый стационарный компьютер. Большой монитор. Но на стене висел телевизор. Некоторые фото я выводил на его огромный экран для детального просмотра.

Сейчас, найдя нужную папку, я вывел первое фото на телевизор. Унгей упала со стула. Я стал листать фотографии. Это была папка моей первой поездки в ту деревню. Лица детей, взрослых сменялись пейзажами, домами, храмовой постройкой. Унгей тихо смотрела.

- Какая красота.

- Это всего лишь фотографии.

- Это твоя работа?

- Да. Я фотограф.

- Очень красиво. Покажи еще.

Я открыл всю папку с фотографиями. Все, что я когда-либо фотографировал. Поставил на слайд шоу и сел завтракать дальше. Готовила Унгей потрясающе. Закрыв глаза, я мог легко представить себе её дом, луга, овец... Но не стал этого делать.

Унгей притихла, глядя в телевизор.

- Мне скоро идти в офис. Скажи, зачем ты меня искала?

Не отрывая взгляда от монитора, девушка ответила через плечо:

- Потому что так сказала богиня.

- Унгей, я работающий человек. Более того, моя работа разъездного характера. Я не знаю, чем могу быть тебе полезным. Но я могу оплатить тебе обратную дорогу.

Унгей мгновенно слетела с табурета и упала мне в ноги, схватив за стопы.

- Пожалуйста, умоляю, не гони. Я не выдержу еще раз подвести богиню. Просто не выдержу.

Плечи девушки тряслись от плача. Я же опешил. Её голос был трагическим. Приподняв девушку, я усадил её обратно.

- Хорошо. Но мне надо на работу. После обдумаю ситуацию.

Сквозь слезы Унгей улыбнулась мне. Вода на глазах усилила глубину взгляда. На мгновение мне показалось, что я ныряю в горное кристально чистое озеро.

Тряхнув головой, я стал собираться.


В кабинете редактора  меня ждал сюрприз. Главный редактор. Мы поклонились друг другу. За все время моей работы там мы пересекались от силы пару раз.

- Сразу к делу. Я узнал, что в городе та девушка, со знаменитой нашей обложки.

Мои ладони вспотели.

- Я хотел бы провести с ней фотосессию и пресс конференцию. Все-таки её лицо знает половина Токио. Вернее, детскую версию лица. Сейчас она должно быть уже красивая барышня.

Главного редактора я не любил. На мой взгляд, он не разбирался в фотографии, в текстах, и, в общем, у него не было вкуса. А сейчас он еще и губы облизнул. Мне стало противно.

- Она не дает интервью. Не участвует в фотосессиях. Она под моей опекой. Я категорически против ее выхода в свет. А теперь простите, меня ждет работа.

Я встал и ушёл к себе в кабинет. Маленький в конце коридора кабинет. Тогда я не видел совсем своих мотивов. Всю глубину своего эгоизма и иллюзии. Ведь я не защищал Унгей, нет. Вовсе нет. Мотивы стали видны мне через долгое время.

Спустя несколько минут в дверь постучали, и сразу же вошел редактор.

- Зря вы так. Помягче бы.

- Он сам виноват.

- Да, он не человек искусства точно. Деловой человек. Но и вам надо быть аккуратнее.

Удивительно, но редактор был единственным человеком, относившимся ко мне тепло. С самого начала и до конца нашего сотрудничества. О нём я знал лишь, что он был женат, но жена погибла. Детей не было. В свои 49 лет он выглядел молодо, был тактичен, отзывчив. Его любил коллектив. Противоположность мне. И все же он был всегда ко мне неравнодушен.

- Ладно. Оставим. По сути, ты прав. Это твоя личная жизнь и ваше дело с той изящной девушкой.

Слово "изящной" вызвало у меня, улыбку. Унгей совсем не ассоциировалась у меня с ним.

- Я хотел обсудить рождественские заказы.

Три часа пролетели. Редактор поставил мне в план пару поездок в деловой мир Японии. И затем по полной расписал рождество и новый год.

- Мы можем поменять сейчас планы в связи с приездом твоей гостьи.

- В этом нет необходимости. Она ненадолго.

- Тебе виднее. Жду через неделю с материалом.

От редактора я по привычке пошел в ресторан, где всегда обедал. Но вовремя вспомнил об Унгей и развернулся к дому.

Квартира снова была наполнена приятным ароматом домашней еды.

- Твои соседи милейшие люди.

- Соседи?

- Да. Я отнесла им пирог. Они были очень растроганы.

Я молча смотрел на еду и пытался склеить трещины в скорлупе. Получалось, но с трудом. Я накинулся на еду. От удовольствия зажмурив глаза.

- Ты похож на кота. Однажды в лесу я встретила дикого кота. Горный кот. Он был голоден и так же жмурился, когда пил молоко.

На кота, значит. Спорить даже не хотелось. Возможно, я и есть горный кот. Одиночка. Дикий. Нелюдимый.

- Завтра мне надо ехать в Киото по работе. Каковы твои планы?

- Ехать с тобой, конечно же.

Я выронил вилку. Еда упала на стол. Выдохнув, я аккуратно собрал её в ладонь и съел.

- Унгей, я буду работать. Я не могу уделять тебе время, внимание. Моя работа это моя жизнь.

- Прям как мое служение богини. Хорошо. Я и не хочу отрывать тебя от важных дел. Просто позволь мне быть рядом.

- Зачем?

- Чтобы понять замысел богини.

Я потер лоб.

- Я могла бы быть полезной.

- Как?

Разговор начинал мне надоедать.

- Стирать твою одежду. Мыть квартиру.

- Готовить.

- Что?

- Я прошу готовить мне еду.

- Хорошо. Это легко. Может, еще чем-то могу быть полезна... Надо подумать. Доить коз- нет. Стричь овец. Снова нет.

Унгей тихо перечисляла все свои деревенские умения, по-детски загибая пальцы. Я же впал в ступор. Конечно, девушка не заметила сути моих слов. Но я сам... Впервые в жизни я кого-либо о чем-то попросил. Впервые. Слова сами вырвались именно в такой формулировке. Изнутри шла именно просьба, чтобы она не прекращала готовить мне. От силы нового ощущения я на время выпал из реальности.

- Сидзюко!

Очнулся я от прикосновения. Рука девушки была тёплой и очень нежной.

- Я тебя зову, ты молчишь. Я спросила, в Киото холоднее, чем тут?

- Нет, примерно так же.

- Хорошо.

- Погоди. Денег у тебя нет. А одежда, вещи?

- Ну, мне дали маленький рюкзак с нижним бельем и парой юбок.

- Ясно.

Только и мог вымолвить я. След от касания девушки ощущался на моем плече ещё долго.


На следующий день мы вылетели в Киото. Весь день я провёл в местной мастерской по изготовлению глиняной посуды. Унгей же ушла в храмы. Ещё в аэропорту мы купили ей карту города. Оказалось, она отлично ориентируется. С другой стороны, в этом не было ничего удивительного, ведь она всю жизнь жила в лесу и горах. Но тут город, и она так же хорошо ориентировалась. Сказала, на карте улицы похожи на тропинки, и все очень понятно. На том и разошлись. Я справился с набором материала за три дня. Все время Унгей одна ходила по храмам.

Перед отъездом у меня сильно разболелась голова. Всегда, когда я окунался в новую работу, то забывал о своевременном отдыхе и питании. Из-за мигрени пришлось заменить самолёт на поезд. Там я смог спокойно вытянуть ноги и задремать.

Но меня разбудил шорох пакетов. Унгей что-то искала.

- Прости, что разбудила. Не могу найти твой фотоаппарат.

Остатки сна улетучились.

- Зачем?

Вопрос вышел резкий. Унгей заморгала.

- Там такие виды были за окном. А ты спал. Я подумала, сделаю фото и покажу тебе потом.

- Никогда не смей брать мою фототехнику.

Унгей снова заморгала. Я же, чтобы успокоиться, ушел умыть лицо. Эта беспардонная малявка разозлила меня. Вернувшись, я застал Унгей снова веселой. Как с гуся вода. Она даже ничего не поняла.

Остаток пути я спал.

В Токио я погрузился в обработку материала и написание статьи. В поезде я поспал, потому,  несмотря на поздний вечер, был готов работать. Пока не учуял запах еды.

- Ужин готов!

Радостно сообщила Унгей. Я без промедления отложил все и сел за стол. - Сидзюко, а что это такое?

Подцепив тушеные овощи, я глянул, на что показывала Унгей.

- Рояль.

- Что с ним делают?

- На нём играют.

- О! Это музыкальный инструмент! Такой огромный. А ты умеешь играть на нём?

- Да. Не сейчас. Сейчас у меня работа.

Я не дал задать вопрос. Он и так был ясен. Но все мысли были о статье.

Унгей лишь кивнула. Я же вернулся к работе. Иногда я открывал фото на телевизоре, и Унгей говорила пару слов. Отмечала деталь или эмоцию человека. Сначала я не придал этому значения. Но спустя несколько фотографий, стал специально их открывать на большом экране. Каждый раз девушка отвлекалась от дел, будь то мытье посуды или пола, и спонтанно говорила мысли. Её видение отличалось от моего, но я не мог игнорировать, что оно было интересным. Ещё три дня я работал, мы вместе ели, Унгей так же смотрела фотографии, которые я открывал.

Выполнив работу на сутки раньше, я понес её редактору.

- Надо же. Лично. Чай?

Я помотал головой. После домашних напитков Унгей покупные чаи в пакетиках казались бумажными. Пока редактор читал статью и смотрел фотографии, я стоял у окна.

Прошла неделя, как Унгей ворвалась в мою жизнь. Всего за какие-то шесть дней я привык к её присутствию рядом. Временами сильно бесила её жизнерадостность. Но в остальном она была незаметна и ненавязчива.

- Эта работа сильно отличается от всего пошлого. Твоя гостья все еще в городе?

- Да, живёт у меня.

- Вы вместе летали в Киото?

- Да. Не волнуйтесь, её расходы я не включил в список.

Почему я отвечал на такие личные вопросы? Почему в груди зудело?

- Отличная работа, Окунава.

Редактор редко называл меня по имени. Обычно в моменты особого тепла или высокого качества работы.

- Спасибо. Я спать.

- Конечно. Поклон гостье.

- Её зовут Унгей. Унгей Хасу.

- Надо же. Вот это имя. Радуга и лотос.

Я впервые за десять лет своей жизни смутился. Во-первых, назвав имя девушки ещё кому-то. Во-вторых, произнеся её второе имя. И ещё к стыду своему я не знал, что так пишутся её имена.

- Она жрица. Служит богини Инари в далёкой глубинке Хоккайдо.

- И такие люди ещё ходят по этой земле. Здорово. Она необычная девушка.

- Да.

Окончательно смутившись, ушел на улицу. Хотелось тишины. Но я был в центре Токио. Поэтому вернулся в квартиру. Где обычно находил тишину. Но не теперь. С входа меня встретила Унгей.


- А тут есть храмы?

- Да, конечно.

- Можно мне поехать?

- Карту могу распечатать в пару мест.

Пока Унгей готовила обед, я ушел к роялю. Внутри был разлад. И я знал лишь один способ его настроить обратно. Когда пальцы коснулись клавиш, мой ум улетел. Это был мой личный способ медитации. Или снятия усталости и стресса. Алкоголь я не любил. И фотографии не всегда помогали.

Но это помогало всегда.

Сегодня был Шопен. Пальцы на удивление легко играли трудные места. Открыв глаза примерно через четыре произведения, я обнаружил сидящую рядом на полу Унгей. По её лицу текли слезы, но на губах играла улыбка. Взгляд девушки уходил далеко.

- Это прекрасно. Это вы придумали?

Я рассмеялся.

- Нет. Это великий композитор 19 века. Величайших из романтиков фортепиано.

- Это запредельно красиво. Сыграйте ещё. Пожалуйста.

- Потом. Я играю по настроению. А сейчас хочу кушать.

- Да-да, все готово уже.

Так понеслись дни, которые сложились в недели, а недели в месяца. Унгей жила в Токио со мной, стирала вещи, готовила еду, делала уборку. Путешествовала со мной по работе. Внутри меня было как бы два меня. Мотив у них был одинаковых, а вот отношение разное. Один был доволен, что Унгей рядом. Второго она раздражала. Мотив обоих был в эгоизме. Если первому было просто удобно иметь слугу. То второму было ненавистно видеть эту вечную улыбку и жизнерадостность. Рано или поздно этот конфликт выплыл бы наружу.

Не выдержал второй. Опыт показывает, что негативные эмоции имеют меньше терпения.

Мы вернулись с Нагано и сидели ужинали. Меня ждала сотня снимков. Но настроение было тяжелое. Заказчик не дал зайти мне в цех, на который я делал ставку для фотографий. И если бы не случайно искавшая туалет Унгей, меня вообще выставила с той фирмы охрана. Но девушка очаровала заказчика, и я ещё сделал фотографии.

Меня разозлила её способность задабривать людей. В тот вечер меня злило все в ней. Конфликт рвался наружу.

- Слушай, Унгей, тебе не надоело со мной мотаться и жить?

- Нет.

- Ты живешь как слуга. Стираешь, моешь, готовишь. Хотя даже хуже слуги. Им хоть зарплату платят. А ты как раб.

- Я слуга. Служу богини.

- И как же ты ей служишь, стирая мои грязные вещи вручную?

Стиральную машинку Унгей освоила быстро, но стирала вручную. Говорила так лучше. К своему гневу, вынужден был согласиться. Вещи и, правда, выглядели как новые.

- Богиня сказала ехать к вам. Значит её желание, чтобы я была подле вас. Все, чем могу быть полезна вам, я полезна ей.

- Не уловил логики. Но ладно. Ты когда-нибудь злишься вообще?

- Злюсь...

Унгей задумалась. Это были короткие мгновения, когда улыбка покидала её лицо.

- Не уверена...

- Неужели ничто или никто никогда тебя не злил?

- Думаю, нет.

- Быть такого не может. Ты же не робот. Может просто у тебя ни с кем не было отношений близких?

Я ляпнул от гнева.

- Ты сейчас злишься на меня?

- Да.

- Потому что я не злюсь?

- Да. Меня бесит твоя жизнерадостность. Твоя вечная улыбка. Твоя лёгкость по жизни. Ты будто с другой планеты. У меня складывается впечатление, что ты родилась в коконе. Жила там. В искусственном коконе. Где все хорошо к тебе относились, любили тебя. Не ругали, не били, не выгоняли из дома. Знаешь, восемь лет назад ты меня тоже очень раздражала. Во мне были ещё ярки воспоминания со школы и такие вот девочки. Улыбались тебе, хорошие такие. А на деле выходило, что они что-то хотели от тебя, использовали и потом выкидывали, как наскучившую игрушку. Или потому что боялись, что все увидят, какая на самом деле грязь в их сердце. В их душе. И надевали эту маску хороших девочек. Но пожив в вашей деревне, я частично успокоился. От тебя исходит искренность. Ты отличаешься от моих школьных одноклассниц. Но я не могу понять тебя. Вот эту манеру радоваться всему. Эту детскую непосредственность. Прошло восемь лет, а ты все такая же. За исключением разве что нашей встречи пять лет назад. Думаю, тогда я увидел твою сущность. Что глубоко внутри ты одинока и очень несчастна. Тогда в храме ты была мрачнее тучи. Думаю, это и есть настоящая ты.

Я выдохся. Эмоция вылилась наружу словесным шумным водопадом. И её поток иссяк. Все это время Унгей молчала. Хотя бы не улыбалась, что меня тогда порадовало.


Девушка встала и ушла к окну. Я же закончив ужин, сел за рояль. Дыра внутри после выхода эмоций чесалась тоской.

Пальцы сами танцевали по клавишам. За эти месяца совместной жизни я несколько раз играл. Сейчас же музыка шла сама. Начал я с "Лунной сонаты", затем немного Бетховена и Листа, и сам не заметил, как снова вернулся к Моцарту. Когда я понял, что играю, произведение почти закончилось.

- Сидзюко, ты прав. Я появилась и выросла в определённых условиях. Это, конечно, отразилось на моем мировоззрении и поведении. Но чем мы с тобой отличаемся? Путешествуя благодаря тебе, я многое увидела впервые. И лишь услышанное сейчас помогло мне понять увиденное. Я все никак не могла понять, почему чувствую, что люди говорят или делают не то, что хотят. Ты прав. В деревне было многое проще. Люди там более открытые. Хотя, конечно, может и там я чего-то не видела из-за собственной узости взгляда.

Унгей замолчала. Она гладила стекло, будто желая коснуться чего-то по ту сторону.

- Но чем ты отличаешься? Ты родился в Осаке. Жил в городе. Сейчас живешь в городе. Это тоже достаточно замкнутый мир со своими условиями. Тебя окружали люди из этого же мира. Не думаешь ли ты, что и твой мир ограничен тобой и условиями этого мира городов? Что тебе так неприятно мое поведение лишь потому, что оно непривычно тебе, не вписывается в твой мир? М?

Я почти не дышал. Голос этой молодой девушки был мягкий, но твердым. Без тени намека на улыбку. Она не высмеивала меня, не ставила себя выше, она просто рассуждала вслух. Над вещами, которые даже в голову мне не пришли.

- А еще, Сидзюко, я только что поняла, чего хотела от меня тогда богиня. И, видимо, хочет все еще. Последняя мелодия дала мне ответ.

- Она называется "музыка ангелов".

Унгей засмеялась.

- Значит, сами ангелы и помогли мне понять богиню. Я не понимаю твоих слов. Что у меня не было глубоких отношений ни с кем. Поясни, пожалуйста.

- Я имел в виду, что когда люди становятся ближе, строят отношения, то, так или иначе, всплывают недопонимания. Просто в силу того, что все мы индивидуальны. И чем ближе подходим друг к другу, тем выше между нами доверие, искренность глубже. Раскрытие сердца шире. И в какой-то момент мы видим более четко недостатки человека, его темную сторону. Люди, живя рядом вместе, круглосуточно соприкасаясь, видят то, что другие не видят просто даже в силу обстоятельств. Но если мы живем сами по себе, если не строим отношений, то и негативных эмоций может не быть. Мы не соприкасаемся с темной стороной человека. Она не беспокоит нас.

- Если так рассуждать, то почему тогда ты так часто злишься и раздражаешься на людей? Ты с ними не живешь, не строишь отношения.

Я открыл было рот. И закрыл его. Что ж, камень в мой огород. Булыжник, я б сказал.

- Сидзюко, богиня хотела именно этого от меня. Ты помог мне понять.

- Что именно?

Унгей повернулась ко мне. Я сидел на табурете, опираясь рукой о закрытую крышку рояля. Эмоционально и умом я летал где-то в пустоте бытия. Этот разговор перевернул все вверх дном внутри меня.

- Она хочет, чтобы я училась строить отношения с живыми людьми. Слушая тебя, я поняла, что действительно круглосуточно погружена в мысли о богини. И скорее всего, упускаю в настоящем моменте важное для других людей. В чем тогда смысл моего служения, если я не слышу людей рядом, не понимаю их, не соприкасаюсь с их сердцем. И богиня выбрала тебя мне в учителя.

Унгей подошла и села передо мной на колени.

- Сидзюко, я прошу тебя, научи меня строить отношения. Именно этого хотела богиня Инари от меня. И от тебя. Теперь я в этом уверена полностью.

Я истерично расхохотался.

- Унгей, ты очень верно подметила. Я ограничен своим миром, у меня нет ни с кем отношений. Даже на работе коллеги предпочитают не смотреть мне в глаза. Какой ещё учитель. Ахахахах... Меня устраивает мое положение. Мне так удобно жить. Выше я говорил больше про себя, видимо. Живу в скорлупе. А ты говоришь учить науке отношений... Ахахаха...  Да я последний человек, кто на это способен. Рассмешила ты меня, Унгей.

- И тебя действительно это устраивает? Я всегда вижу в глубине твоих глаз грусть.

- А в глубине твоих глаз одиночество.

- Никто его там не увидел, кроме тебя. Ты думаешь, богиня способна ошибиться?

- Как сказала женщина с вашей деревни, богам ведомы нити судьбы. Значит, богиня не могла ошибиться. Но и что значил её совет тебе, я тоже не понимаю.

- Значит, ты согласен. Спасибо.

Унгей повисла у меня на шее. Скорлупа треснула в основании.


В тот вечер я ещё немного поиграл итальянского и японского современных композиторов.

- Унгей, а какие отношения у тебя были в деревне?

- А какие бывают?

- Хороший вопрос. Дружба. Отношения со старшими. С младшими.

- Не знаю. Старшие баловали меня постоянно и давали все для жизни. С ребятами мы играли. С малышами я редко, но сидела.

- А вот сейчас? Ты же уже взрослая девушка.

- Я не была в деревне.

Я застыл.

- Как давно?

- С тех пор, как ослушалась богиню в 12 лет. Тогда, когда ты приезжал, я вышла к тебе. И все.

- Ты спокойно об этом говоришь.

- А не должна?

- Не думаешь, что им было грустно или даже больно?

- От чего? Я была жрица. Всегда жила отдельно. Служила в храме.

- Кого-то мне это напоминает... Но они были тебе рады, когда ты приходила, так ведь? Возможно, они грустили, когда ты не приходила.

- У них был храм и богиня.

- Нет. Это у тебя были храм и богиня. Это как раз твои отношения... О, точно. Я понял.

Я перешёл на кухню, достал чай. Унгей молча забрала его и поставила чайник.

- Богиня. У тебя были отношения с богиней. Ты знала, что ей нравится. Что не нравится. Так? Знала, как служить, чтобы она была довольна. Она играла с тобой, общалась. Так? Но когда она ушла, тебе стало грустно ведь?

Унгей просыпала чай мимо заварника.

- Не просто грустно. Все потеряло смысл для меня. Все. Я молила о смерти. Потому что не видела смысла жить.

- О.

Только и смог сказать я.

- Хорошо. Предположим, жители деревни не настолько были привязаны к тебе, как ты к богине.

- Я поняла аналогию. Им было грустно, когда я так же покинула их.

- Да. Они приняли это, но им было грустно. Это нормально. Ладно, на сегодня хватит. Меня ждет сотня фотографий.

- Что ты хотел бы на завтрак?

Я рассмеялся. Унгей быстро схватывала суть слов.

- Если это приготовишь ты, я съем даже табурет.

Оставив девушку в глубокой задумчивости, я пошел за компьютер. Теперь внутри был другой конфликт. Но он был в скрытой форме. И я его не заметил.

Я стал более внимателен к Унгей. После нашей беседы внутри появился  интерес к её миру.

В один из вечеров дома я играл на рояле. Унгей занималась домашними делами. Я отдыхал от работы и размышлял, как привык к нахождению ещё одного человека в моей квартире. Я не заметил, как Унгей села рядом на пол. Она обычно там слушала рояль.

- Знаешь, я пыталась покончить с собой.

Мои руки дрогнули, но я восстановил темп игры.

- Сначала я легла на снег и думала замерзнуть насмерть. Пролежав три дня, поняла, что видимо, не работает. Потом ушла на трассу и ждала машины, чтобы она меня сбила. Машины не ехали тоже три дня. Ни одной. Я не ела неделями. Ничего не помогало мне оставить тело. Мне просто пришлось смириться, что боги меня берегут.

Мы молчали.

- Я рад, что ты не умерла. Что боги тебя берегут.

- Правда?

- Да.

Продолжая играть, мягко касаясь клавиш, я тихо спросил:

- И все же, Унгей, почему ты хотела расстаться с жизнью?

- Потому что богиня ушла.

- Ты думаешь, она живёт только в одной форме, что видела ты перед собой?

- Да, конечно.

- А что, если боги живут везде? Что если эти могущественные существа не ограничены формой? Например, твое родимое пятно. Что если, богиня есть в нём? Или, например, сакура в парке Токио. Или дождь. Радуга. Снег. Что, если мы просто не видим богов, потому что перестали в них верить. Что если ты не видишь богиню, потому что она сменила форму, а ты не веришь в это и потому не видишь?

Краем глаза я наблюдал, как Унгей стала рассматривать лису на плече. Нежно она погладила ее пальцами.

- Не могу в это поверить. Зачем она так поступила?

- Затем же, что и послала тебя сюда. Что-то хочет сказать тебе. Донести до тебя. От чего ты или бегаешь, или сопротивляешься принять. Что-то, что мы без пинка не можем понять своим узким мышлением.

Унгей погрузилась в задумчивость. Я же закрыл глаза и продолжил играть. Внутри росло чувство. Светлое, доброе, сильное. И чем больше совместных дней проходило, тем крепло это чувство. Увеличивая ещё один конфликт. И снова должен был случиться момент, когда очевидное вышло бы наружу.


Мы стояли в магазине. Покупали Унгей одежду. Я ждал её на диванах, смотря журнал. Она в примерочной с охапкой одежды.

- Сидзюко.

Тихий голос. Я подошёл к кабинке.

- Что?

- Помоги.

Унгей раскрыла занавеску и встала ко мне спиной. На ней было платье чуть ниже колена. На молнии. Не знаю, в тот ли именно момент, но мне кажется, что намного раньше, меня накрыло. Застегивая тонкую молнию, я несколько раз случайно коснулся кожи девушки. Каждый раз мое сердце делало удар об ребра. Мне было двадцать восемь, ей двадцать один. Около полугода мы уже жили вместе. Я отодвигал очевидное. Глядя тогда на её гладкую белую кожу, я думал, сколько раз я посмотрел на её тело за эти полгода. Дома она ходила в легком хлопковом платье или футболке и юбке. Её фигура была хороша видна. Красивые изгибы бедер, талии, груди. Изящная. Всплыло слово редактора.

В тот вечер дома меня накрыл конфликт. Дружба, любовь, дистанция, близость. Оставить, как есть, или идти за желанием. Сейчас мы хорошо гармонично общались, но мне уже этого было мало. С другой стороны, шаг вперед мог быть опрометчивым и разрушить эту гармонию.

По обыкновению я сел за рояль. Мелодия сменяла мелодию. Страсть, желание, нежность, ураган сменялись и внутри и снаружи через пальцы и произведения известных композиторов.

Когда я выдохся, открыл глаза, то увидел, что Унгей сидит на мягком кресле. Не на полу. Подобрав ноги под себя, она странно на меня смотрела. Мне окончательно снесло крышу.

- Сидзюко, ты сегодня необычно играл...

Я не дал ей договорить. Подошёл вплотную, уперся коленом в кресло и нагнулся к её лицу. Руки вспотели, сердце прыгало как мячик пинг-понга. Кровь стучала в висках. Я посмотрел Унгей прямо в глаза. Их глубина манила меня. Я долго отрицал тот факт, что передо мной уже не двенадцати летний ребенок. Передо мной красивая взрослая девушка.

Я нежно коснулся волос Унгей.

- Сидзюко...

Не желая потерять мгновение, я нагнулся и поцеловал Унгей в губы. Потом еще раз. Девушка моргала. Я заулыбался. Сейчас она подумает и включит реакцию. Дам ли я ей это время... Как можно нежнее я погладил её по груди, целуя в шею.

- Сидзюко...

Реакция включилась. Поздно. Её голос был хриплым.

- Отношения бывают разной формы...

Шепотом прямо Унгей на ухо произнес я. Поднял на руки и понес на второй этаж.

Я старался не торопиться. Не снимать одежду. Унгей выглядела озадачено. Я мог её понять. Несмотря на разрывающее внутреннее желание разорвать всю одежду и скорее добраться до её гладкой кожи, я сдерживал себя. Целовал открытые участки кожи: шею, руки, стопы. Гладил через одежду живот, грудь. Унгей тяжело дышала. Временами слышались её робкие стоны, что ещё больше возбуждало меня.

Сняв с себя футболку, я начал поднимать подол платья Унгей. Заметив отсутствие сопротивления, я все же снял его. Дальше туман накрыл меня. Вид её обнажённого тела свел меня с ума. Гладкая упругая кожа. Тренированное тело. Она дрожала от каждого моего прикосновения. Когда я мягко вошёл в нее, она застонала и выгнулась, вцепившись мне в спину. Слеза сбежала по её лицу. Я поймал её пальцем.

- Прости, знаю, что это больно. Сейчас пройдет.

Всю ночь я целовал каждый миллиметр её тела. Больше не входил в неё, но целовал и ласкал языком. Комната наполнялась тихими стонами.

Засыпая под утро, я поймал себя на мысли, не готов вот так закрыть глаза и не видеть Унгей. Но усталость взяла верх.


Проснулся я сам. В квартире стояла тишина. На мгновение я похолодел. А что, если она ушла. Если я её обидел.

Я рывком натянул штаны и рванул вниз. Внизу Унгей не было. И в ванной тоже. Тяжело осев на табурет, я зарычал. Когда отчаяние достигло предела, я услышал звук ключей в двери.

- Ой, ты уже встал. Эх. Не успела. Там такая очередь в магазине. Будто вся наша деревня и ещё соседних с десяток пришли закупиться на год вперед.

Унгей замолчала, потому что я крепко ее обнял.

- Сидзюко?

- Окунава.

- Окунава...

- Хасу.

Я не мог смотреть девушке в глаза. Как подросток покраснел и не знал, как себя вести.

- Окунава, тебе понравилось ночью?

От неожиданности вопроса я таки посмотрел Унгей в лицо. Она смотрела своими голубыми глазами пристально в мои глаза.

- Д-да...

Вымолвил я.

- Хорошо.

Только и ответила она и ушла на кухню.

После душа я собрал все остатки мужества.

- Хасу, как ты?

- Хорошо. А эти пятна на коже нормальны?

Я снова покраснел. Честное слово, как подросток. Но Хасу была сродни своему имени. Чиста как лотос. Я закрыл лицо руками.

- Да. Нормальны. Они пройдут скоро. Прости. Это когда сильно целуешь. Я потерял вчера контроль полностью.

Я не мог убрать руки от лица. Притом не сказать, что мне было стыдно. Но неловкость зашкаливала.

- Тебе стыдно?

- Нет.

- Я тебе не нравлюсь теперь? Я сделала что-то не так?

Снова от неожиданности её слов, второй раз за утро, я глянул в лицо Унгей.

- Наоборот. Сильно наоборот. Хасу, нам надо как-то обсудить произошедшее. Я очень хочу знать твои ощущения, чувства, впечатление.

Пока я ждал ответа, я слышал звук секундной стрелки на часах в гостиной. Она подозрительно медленно двигалась.

- Я не знаю, что чувствую. Это так... Необычно. В теле такая легкость.

- Тебе понравилось или скорее нет?

- Хм. Скорее да. Чем нет.

- Хасу, ты красивая привлекательная девушка. Я хочу заботиться о тебе. Хочу быть тебе парнем.

- Хм.

Только и сказала Унгей и ушла в раздумья. Мне же надо было бежать в офис.

В дверях Унгей остановила меня за руку.

- Я поняла тебя так, что ты предлагаешь строить отношения как мужчина и женщина. Я не могу дать ответ, потому что не знаю его. Прости.

- Все нормально. Когда я вернусь, мы еще раз поговорим.

- Хорошо.

Я поцеловал Унгей в лоб и убежал.


Редактор ждал меня, как обычно, в своём кабинете. Увидев меня, он улыбнулся.

- Вы прям светитесь, Окунава.

- Вам кажется.

- Да. У меня для вас отличная новость. Ваше имя известно нашим партнерам в Европе и они хотели бы нанять вас на один проект. Они желали бы сами все с вами обсудить, но предварительно скажу некоторые детали. Поездка по Европе примерно на полгода. Конечно, за счёт фирмы. Вы будете сотрудничать с их редактором на это время. В той же схеме, что со мной. Задания, материалы.

Что думаете?

- Нет.

- А?

Видно было, что редактор не ожидал такого ответа.

- Сидзюко, я понимаю, вам трудно сотрудничать с людьми...

- Не в этом дело. Простите, я не могу.

- Это ваш первый отказ за все время работы у нас.

- Да. И он не изменится.

- Могу знать... Хотя. Похоже, я догадываюсь. Что ж. Давайте все же до завтра дам вам время.

- Спасибо.

На ватных ногах я вышел с офиса. Европа, сотрудничество, полгода. Ещё несколько месяцев назад я мечтал бы о таком. И не раздумывая, собрал бы рюкзак и в самолёт. Но... Но сейчас все стало по-другому. Скорлупа развалилась. А взаимодействие с новым миром только началось.

До квартиры я шёл долго. Внутри были смешанные чувства. Унгей готовила обед и весело пела какую-то выдуманную песенку. Я обнял её сзади и уткнулся ей в шею.

- Что-то произошло? Ты грустный.

- Не совсем. Все нормально. Сейчас постою так и все будет хорошо.

- Хорошо.

Унгей не развернулась, не обняла в ответ. Скорее всего, ей не пришло это в голову.

- Хасу, могу ли я иногда целовать тебя, обнимать, держать за руку?

- Да.

- Спать в обнимку?

- М. Да.

- Спасибо.

- Точно все хорошо?

- Теперь да.

Так начался наш короткий роман. Если меня спросить сейчас, знай я концовку, поступил бы так же? Ответ однозначно положительный. Ни одну минуту нашего романа я не променял бы ни на Европу, ни на одиночество.


Мы продолжили ездить по моей работе. Унгей так же стирала мою одежду, готовила еду, мыла квартиру. В поездках гуляла по городу или была в храмах. Поменялось лишь то, что везде теперь мы ходили за руку. В отелях и нашей квартире я позволял себе обнимать Унгей, целовать и спать вместе. Несколько раз у нас был секс. Она все так же сводила меня с ума обнажённым телом. Только вот...

Только вот внутри росло ощущение, что Унгей Хасу не принадлежала мне. Более того, она не принадлежала моему миру.

Наш скромный роман длился лето. Четыре месяца любви. Я трепетал каждый раз, когда Унгей смотрела мне в глаза. Наполнялся счастьем, касаясь её, обнимая. А поцелуи и совместные ночи и вовсе лишали меня чувства реальности.

Но её задумчивость увеличивалась с каждой неделей. Я видел это, но не смел прерывать наш роман и её внутренний процесс. Впервые в жизни помимо мыслей о себе, я думал о другом человеке. Я искренне ради самой Унгей не беспокоил её задумчивость. Я доверился ей абсолютно тотально. Я знал, придет время, и она искренне откроется мне. Когда сама найдёт ответы. А до тех пор ловил её взгляд, касания, дыхание. Её смех, улыбка и жизнерадостность теперь казались мне чудом. Особенно в сравнении с миром вокруг. Миром, полным иллюзии, обмана, корысти, зависти, гордыни. Моим миром.

Мы вернулись в Токио ночью 5 сентября. Дату  я помню до сих пор. Мы занялись любовью. По моей инициативе, как и в другие разы. Необычное чувство нежности захлестнуло меня тогда. Я не мог оторваться от Унгей. Внутри ясно ощущалась вероятность будущей разлуки. Чувство возникло само. И не покидало меня всю ночь. Я как одержимый гладил, ласкал Унгей. Будто пытаясь запомнить каждый миллиметр ее тела. Вдохнуть аромат каждой её частички кожи и волос. Я сдался лишь, потому что сон взял своё.

Утром Унгей лежала рядом. Это было первый раз. Она всегда вставала раньше меня, чтобы приготовить завтрак.

- Я хочу домой.

Она сказала это тихим голосом. Глядя в потолок. По лицу трудно было сказать, грустно ей или что-то тревожит. Скорее, привычная мне задумчивость. И ещё что-то неуловимое.

Я молча встал и открыл ноутбук. Купил два билета до Саппоро. Написал редактору сообщение об отпуске на неопределенный период. Сразу же получил вопрос, не случилось ли что. Я ответил, что пока не знаю. Редактор пожелал удачи и сказал, он возьмет на себя оформление моего отпуска. Я поблагодарил его и пошел собирать сумку.

На сердце было тяжело. Ощущение чего-то необратимого как рок дышало в спину.

До деревни мы ехали молча. Мы вышли на трассе, и пошли пешком. Стояла ранняя осень. Конечно, в горах было прохладнее, чем в Токио. Но ещё достаточно тепло. Унгей была в красивом теплом голубом платье. С рукавами. Оно ей очень шло.

Ещё в Токио в квартире я заметил, что Унгей не берет особо вещей с собой. Её маленький деревенский самошитый рюкзак был полупустым. Это вселило надежду в мое сердце. Возможно, именно от этого позже мне было лишь больнее.

Мы шли новым путём. Не по дороге. Унгей вела меня лесными тропами, известными лишь ей одной и богини. А потому вышли мы сразу к Тории.

- Окунава, пожалуйста, не иди сейчас со мной. Меня ждет богиня. Она зовет меня.

Я кивнул и, кинув свой рюкзак на землю, сел на него. Руки не тянулись к камере. Внутри появился страх. Страх потери.


Не знаю, сколько прошло времени. Может два часа, может три. Я подумал, что могу зайти в храм. У Тории я низко поклонился. Как почти пять лет назад я взмолился уже у Тории. Только сейчас я молил, чтобы богиня не забирала у меня Унгей.

У алтаря я сразу увидел рюкзак и одежду Унгей. Платье и колготки. Туфли. Сердце сдавил холод. Я взял себя в руки, насколько это возможно. В голове нарисовались картины, как её уводит маньяк в лес. Но глаза смотрели, ум анализировал, разум делал выводы. Платье лежало поверх колготок и туфель. Так, будто бы человек выскользнул из них. Я четко представил себе эту картину. Как Унгей выскальзывает из одежды и улетает, как облачко, вверх.

Постояв ещё несколько минут, не увидев никаких следов вокруг, я пошел вниз. Наступили сумерки, и я достал походный фонарь.

В доме Унгей я растопил печь и лег спать.

Утром меня разбудил скрип двери.

- Сидзюко? Ты?

В дверях стояла женщина с деревни. Сайку.

Я встал. Спал я в одежде, поэтому, слегка махнув рукой, пошел к храму.

- А я вчера увидела дым с трубы. Готова была бежать, думала, Хасу вернулась. Но подруга остановила. Сказала, куда ты в ночь. Если дом топят, значит, утром будут. Ты один?

Я кивнул.

У алтаря все так же лежала одежда. Я открыл рот и не закрывал его часа три. Женщина внимательно слушала, не перебив ни разу. Когда я дошёл до вчерашнего вечера, голос предательски дрогнул, и я замолчал. Глубоко вдохнув аромат горной осени, закончил свой рассказ.

- Пошли, поедим.

Только и сказала женщина.

В деревне меня встретила детвора, правда, её было в разы меньше, чем девять лет назад. Зато те дети ощутимо подросли.

В доме Унгей я прожил четыре дня. Каждый день я три раза ходил в храм. Помня время службы. Я не ожидал, что она неожиданно появится из-за дерева и весело в своей манере скажет "Сюрприз! ". Но и отпустить вот так не мог. Между походами в храм я немного помогал женщине. Заготовка дров, починка утвари. Как девять лет назад для Унгей. Женщина видела мое состояние, говорила мало, в душу не лезла. За это я её и поблагодарил, когда садился в автобус. Я оставил все мои координаты ей. Пять же не знаю, зачем. Но и ничего не делать я не смог.

Пиная желто зелёные листья на дороге, я ждал автобус. Который увезет меня из этой деревни одного, без Хасу.

- Сидзюко...

Женщина робко дотронулась до моего локтя.

- Я очень прошу тебя, сохрани каждое совместное ваше мгновение и в сердце, и в реальной жизни. Не только просто в сердце. Не запирай их. Помни о Хасу. Об этой необычной душе. Которая подошла к тебе близко как никто другой. И для кого ты стал близок, как никто другой в этом мире.

- Кроме богини...

Сайку улыбнулась.

- Конечно, кроме богини. Но мы с богами не соревнуемся. Мы с тобой, как и вся наша деревня, изначально знали, что Хасу необычный человек. Отчего-то я уверена, боги откроют тебе знания об Хасу. Я уверена, ты ей был очень дорог, и боги этого не забудут. Но ты... Сидзюко, живи и дыши дальше уже с сердцем, полным этого невообразимо красивого смеха, этой лучезарной детской улыбки и серьёзного голоса жрицы. Прошу тебя, не хорони все это. Люди не замечают, как бездна отчаяния и жалости к себе покрывают светлую память. И не только память. Но покидают все те  изменения в сердце, что произошли. Ты стал совсем другим человеком. В тебе уже живёт часть Хасу. Но лишь твои усилия помогут тебе и дальше жить таким. Не заваливай свое сердце сожалениями о несбывшемся, горечью утраты и тоской по любимой. Богам лучше знать, что нам дать и что забрать у нас. Они делают это не от скуки или чтобы поиздеваться. Страдания это доверие богов нам. Легко оставаться приятным человеком, когда жизнь как по маслу. Попробуй-ка быть добрым и отзывчивым, когда внешне кажется, что жизнь бьет тебя. Как дерево на дороге. Оно даёт прохладу тени путнику, плоды. Но само при этом терпит то зной, то бури. И снова даёт прибежище путнику. Не ропща на судьбу. Сидзюко, не поддавайся унынию. Это липкая вещь, которая, не заметишь, как поглотит тебя. И вся жизнь станет серой и бессмысленной. Хотя внешне будет казаться, что ты стойко несешь бремя или крест разлуки с любимой. Не та разлука в любви, что кровоточит в сердце. Но та, что сияет, давая любовь другим. В память о любимом человеке. Желаю, чтобы эта разлука с Хасу стала тебе источником вдохновения в жизни и источником света. Как бы странно ни звучали мои слова.

Я слушал эту худую женщину, и она казалась мне, как хворостинка. Внешней хрупкая, внутри непреклонная в силе духа. По моим щекам текли слезы.

Её слова спали мою душу.


Вернувшись в Токио, я сразу же сменил квартиру. Ночь ещё спал в старой квартире, но не выдержал. Все напоминало об Унгей. Аккуратно сложив её одежду, послал посылкой в деревню. Пригодится там и другим жителям.

С тех пор я не касался клавиш рояля.

Прошло около четырёх лет. Каждый год, 5 сентября, я летал в деревню. Женщина та оставила тело зимой от болезни. Меня там мало, кто помнил. Но я приезжал, шел в храм, молился, разговаривал с Унгей, и возвращался на работу в Токио.

Я все-таки поработал в Европе. В тот раз руководство так и не договорились. В этот раз все получилось, и я был непротив. Работа заняла полгода. Опыт получил я колоссальный. Впечатлений тоже было много.

Затем я встретил Миноко. На тот момент все мои отношения уже сильно изменились. С исчезновением Унгей я заново попытался общаться с людьми. Я делал это для неё. Так же, как однажды она нашла меня ради служения богини. Редактор сразу с порога увидел изменения во мне. Обнял и ни о чем не спрашивал. Позже я ему сам просто сказал, что Унгей исчезла. Я стал проявлять интерес к коллегам на работе. Поначалу меня все пугались. Но нашлись пару храбрецов. И за счёт них остальные поверили в мои изменения сердца. Со временем я стал спрашивать впечатление о той или иной фотографии и статьи. Как когда-то слушал я Унгей, теперь слушал коллег. Первые реакции были робкими, в пару слов и взглядом в пол. Со временем они превратились в предложения, позднее даже в открытия сердца. Люди стали открывать мне сердце.

Я не сменил работу. Остался фотографом. Поездки не давали мне погрузиться во внутреннюю печаль и скорбь. Редактор перестал предлагать мне другие должности. Изредка мы вместе с коллегами ходили в кафе. Все были уже семейные люди. Болтали о женах, детях, садиках.

Вот тогда я и встретил Миноко. В кафе около работы делали ремонт, и я был вынужден обедать через дорогу. Долго я привыкал снова к ресторанной пищи. Но и с голоду умирать не хотелось. В первый же день на меня пролила кофе официантка. Будь это шестью годами ранее, я бы, думаю, вызвал начальство. Тут же, я спокойно взял салфетки и вытер пятно на футболке. Меня подкупило в Миноко то, что она извинялась, но я не ощущал от неё ноток унижения. Как обычно случалось, когда человек чрезмерно винит себя. Или боится, что его уволят за проступок. Тут же она тихо извинилась и принесла бесплатно завтрак. С тех пор я стал там завсегдатаем, когда был в Токио. Спустя год я пригласил её на свидание, и мы стали встречаться. Это могло произойти и раньше. Но по работе я почти не бывал в Токио.

Через еще год мы поженились.

А еще через год она умерла. Во время родов. Порок сердца. О котором никто не знал. И лишь когда мне дали читать завещание, я узнал, что она скрыла это от меня. Как она написала, чтобы ощутить нормальную жизнь, нормальную семью. А не болтаться по больницам и не бояться жить.

Так в 34 года я остался с двумя парнями на руках. Двойня. Накоплений у меня было достаточно, чтобы обеспечить себя длинным отпуском, няней и  садиком. Но на три года я приостановил поездки на Хоккайдо.

Время летело. Дети росли. Помню, они ни раз будучи уже подростками задавали мне вопрос, почему я не женился еще раз. Мне было трудно им ответить. Про Унгей я никому не рассказывал. Я до сих пор себя виню, что жена умерла, потому что в моем сердце так и осталась Унгей Хасу. Хотя Я искренне любил Миноко. Всем сердцем. Она была потрясающая женщина. Умная, скромная, с чувством юмора.

И все же ни раз я задавал потом вопрос богам, не потому ли они не дали мне семейной жизни с женой, что сердце мое было отдано раз и навсегда другой.

В восемьдесят лет я все-таки вышел на пенсию. Сыновья уже оба были семейными. У каждого было по два ребенка. Пока я работал, я помогал всегда. После своих сыновей, я нянчил внуков. Благо финансов хватало. Помимо фотографии я написал пару книг. Одну из них про Унгей. Я вложил туда все её фото. Даже её родимого пятна. Она дала мне его сфотографировать во время нашего маленького романа. Как и сделать несколько откровенных её фотографий.  В книге я описал все, как было. Большую известность книга мне не принесла. Но я не для этого её писал. Больше для себя.

Выходя на пенсию, я знал, чем займусь. Купил хороший внедорожник. И поехал на Хоккайдо. Дом Унгей, конечно же, развалился. Все лето у меня ушло на реставрацию. В деревне осталось всего несколько семей. Все мне не знакомы. Тех, кто знал Унгей, уже там не было. Её ровесники и помоложе уехали в города.  Потому я представился уставшим от жизни пенсионером и стал жить. Мое имя никому ничего не сказало, и слава богам. Зато машине были рады все. По расписанию и иногда вне его я возил жителей деревни по делам в город.

Так прошло ещё четырнадцать лет. Сколько было сил, занимался козами и овцами. Каждый год летом приезжали сыновья с семьями. Внуки были в восторге от природы и животных. Сами сыновья с женами тоже отдыхали. Зимой я тихонько гулял, фотографировал, играл.


Возобновил игру на клавишных, когда приехал сюда окончательно. Это вышло само. Зимним вечером пальцы сами начали перебирать воздух. Не долго думая, я заказал синтезатор. С тех пор  играл каждый день. Летом иногда носил синтезатор в храм, и, сидя у алтаря в тени деревьев, играл.

Все четырнадцать лет ежедневно три раза в день я ходил в храм. Даже когда колено стало нестерпимо болеть, сделал трость и продолжил ходить. Конечно, уже без синтезатора. Там своё тело бы донести.

На удивление боги отвели мне много лет жизни и крепкое здоровье. Даже сейчас я вполне бодрый для своих лет. Слух и зрение, конечно, не те, что раньше. Но ноги, руки, голова на местах.

Шесть дней назад она пришла ко мне.

На рассвете я по обыкновению шел в храм. Пожилые люди вообще мало спят и рано встают. Я давно спал по 3-4 часа в сутки. Стоя с закрытыми глазами, я как обычно помолился и открыл глаза, чтобы рассказать Хасу, как мои дела. И тут сбоку вышла она. Унгей Хасу.

Она появилась из статуи лисы. И нет, она не была прозрачной, не шла по воздуху или что-то в таком роде. Из плоти и крови молодая Унгей Хасу.

- Здравствуй, Окунава.

- Здравствуй, Хасу. Ты прекрасна.

- Спасибо. Ты тоже хорошо выглядишь.

Я рассмеялся. Удивился ли я ее появлению? Трудно сказать. Скорее нет. Её уход более 60 лет назад тоже бы таинственным. На самом деле с первой нашей встречи 74 лет назад я чувствовал, что она особенная. От неё всегда шёл шлейф неземного.

- Давно не виделись, Окунава.

- Я скучал по тебе, Хасу.

- Я все время была здесь.

Хасу постучала по алтарю. Я лишь кивнул.

- Тебе интересно, куда я делась тогда? И кто я?

Я снова кивнул.

- Тогда расскажу тебе. А после скажу, почему появилась сегодня. Ты выслушаешь меня?

- Конечно, милая.

Хасу улыбнулась. Как же я скучал по этой широкой открытой улыбке. Обнимающей весь мир.

Хасу села рядом со мной. Мы посидели тихо пару минут. Я не мог оторвать от неё глаз. Хотелось обнять, прижать к себе. Но боялся, что дотронусь, и она испарится.

- Сегодня 5 сентября.

- Да.

- Ты долго ждал меня тогда?

- Четыре дня.

- Плакал?

- Да.

- Богиня пришла тогда. Я только подошла к алтарю, она вышла мне навстречу. От счастья я рыдала. А она прижала меня к себе и гладила по голове. В тот раз она была в облике женщины. Если что, обычно она приходила в облике лисы. "Хасу, - сказала она, - Пришло время мне уходить с этого мира. Я закончила тут работу, данную мне Верховным Богом. Теперь ты будешь тут вместо меня, Хасу, бывшая жрица богини Инари". Я не поняла ни слова. Лишь ощутила, как мы вместе исчезаем. Открыла глаза я уже, будучи богиней Инари.

- Ты богиня Инари?

- Сейчас да.

- Как же...

- Подожди немного. Задашь все вопросы. Мне важно сказать тебе причину, по которой я стала видимой. Окунава, через семь дней ты оставишь тело. Обычно боги не предупреждают людей о таком. Люди не знают даты и времени своей смерти. Её формы. Но мне разрешили открыть тебе это. Верховный Господь очень доволен, как ты провёл эту жизнь. Твоё сердце полно любви и доброты. Ты перевыполнил свою карму, если можно так сказать. И более того... Если бы не ты, меня не было бы тут. Я не прошла бы уроки и не выполнила бы свою задачу.

Хасу засмеялась. Я от удовольствия закрыл глаза.

- Тебе не страшно, Окунава?

- Нет. Я уже не в том возрасте, чтобы бояться смерти. Она естественная так же, как жизнь.

- Ты удивительный человек, Окунава. Я рада, что мы встретились.

- Я тоже, тоже очень рад.

- Эти семь дней, начиная с сегодня, мы можем с тобой разговаривать. Это тоже разрешил мне Верховный Господь.

- Это великий подарок.

- Ты можешь быть тут целый день. Но на ночь тебе лучше возвращаться в дом и отдыхать. Сейчас иди в дом. Тебе нужна воды и еда. Не беспокойся, я не исчезну больше. Все эти семь дней я буду рядом с тобой.

- А может быть и дальше...

Я произнёс это тихо, вставая с дерева, на котором сидел. Хасу рассмеялась.


Я старался, как можно быстрее дойти до дома и вернуться в храм. Сердце стучалось, как 65 лет назад. Внутри я снова стал молодым. Как сильно на нас влияют чувства. Все телесные ощущения отходят на второй план.

- Ты быстро.

- Как можно иначе, когда ты ждешь меня.

Хасу залилась своим звонким смехом. Я же поставил синтезатор.

- Спасибо, что принёс его. Знаю, тебе тяжело уже носить даже тело.

- Мне захотелось ещё поиграть тебе.

- Я тебе очень благодарна за это. Я люблю, когда ты играешь.

- Я тут подумал. Раз ты всё это время была тут, ты слышала все, что я тут наговорил?

- Угу.

Хасу хихикнула. Я спрятал красное лицо в руки.

- Боги, мне стыдно.

- Это было очень мило. Но благодаря этому мне легче было принять своё новое положение. Связь с тобой давала силы идти дальше. Больше не перечить богам. Когда ты исчез на три года, мне даже было немного грустно.

- Да, дети занимали все время и силы.

- Мне жаль, что твоя жена быстро скончалась. Ты выглядел тогда грустным.

- Ты стала лучше замечать эмоции других, и они тебя трогают?

- Как и ты, Окунава, как и ты. Я знаю о тебе все. Ты обо мне ничего. Поэтому сегодня потрачу твое время немного на себя. Знаешь, эта наша встреча поистине достойна истории. Мы с тобой ни раз в прошлом спасали друг другу жизни. Были должны друг другу и возвращали этот долг. У наших душ тесная связь уже. Ты её не помнишь, твоя душа помнит. Это удивительно. Как изнутри порой вот так душа кричит. Тебя ведь тянуло ко мне, да, Окунава?

- Если упустить ту деталь, что сначала ты меня очень сильно раздражала, как ты помнишь, то да, тянуло сильно.

- И мы не можем это контролировать. Такова сила желаний души. Мы сколько угодно может в жизни убегать от себя, акцентироваться только на своих поверхностных желаниях. Но сердце не обманешь... Тоска внутри будет шлейфом тянуться всю жизнь.

Хасу замолчала. Мы сидели на поваленном дереве. Смотрели на горы сквозь ветки деревьев. Это время года я очень любил. Летнего зноя уже не было, а прохлады осени ещё не было. Идеально для прогулок или созерцания природы. Зелень деревьев шумела при легком дуновении ветра. Пахло будущей осенью.

- Сейчас я уже обладаю знаниями, чтобы понять, что тогда произошло. Знаешь, этот мир устроен удивительно. Так Бог устроил все совершенным образом. Богиня Инари это всего лишь должность. Это не конкретное живое существо. Одно и все. Полубоги это как менеджеры. И только. На служении у Верховной Личности Бога. Душа лишь выполняет данное ей служение. В таком вот виде.

Хасу встала и игриво покружилась. Мое старческое тело пробила дрожь. На глаза выступили слезы. Как же она прекрасна. Бессознательно я включил синтезатор и тихо заиграл.


- Наша душа в этом мире меняет тела. Лиса, собачка, птичка, пчела, муравей, тигр, человек, полубог...  У всех свои задачи. И вот мне доверили роль богини Инари. Слушать людей, слушать животных, природу вокруг. Служить, чем могу.

- Когда я первый раз тебя увидел, меня поразило, как животные сами уходили и возвращались с пастбищ. Это ты ими руководила как-то?

Хасу засмеялась. Звук колокольчика её голоса разлетелся по полям.

- Нет. Это просто любовь. К чему принуждать. Я просто их любила, а они были благодарны. Это не какое-то сверхумение или способность. Или гипноз хе-хе. Это сила любви. Сейчас я слушаю искренние молитвы жителей деревни и по возможности исполняю их просьбы.

- Жреца нету теперь. Да и люди мало ходят. Меня и то считают чудаком старым.

- Да, поэтому и я скоро уйду отсюда.

Мои пальцы дрогнули, темп игры сбился. Я испуганно посмотрел на Хасу.

- Не расстраивайся, Окунава. Тебя как Сидзюко Окунавы уже не будет в этом мире. Твоя душа продолжит путешествие дальше. Я тебе обещала, сейчас мы будем вместе до твоего конца тут.

- Спасибо.

Я не выдержал и от силы эмоции благодарности богам на коленях поклонился. То ли Хасу, то ли алтарю. Вышло неопределённо. И снова вернулся к клавишам.

- Без тебя, Окунава, скорее всего в этом рождении я не выполнила бы возложенное на меня служение. Знаешь, ведь я не могу покидать святилище. Я слышу хорошо, слышу деревню. Но не могу выходить за торию. И те 10 месяцев, что жила с тобой в Токио и путешествовала, это богиня Инари дала мне такую возможность. Для прохождения урока. Интересно тебе, в чем был мой урок?

Я молча кивнул. Хасу смотрела вдаль, на горы. Она сидела в нескольких сантиметрах от меня. От её фигуры веяло причиной прохладой. Я сидел в её ногах, на земле, и играл на синтезаторе, поставленном на низкую скамью.

- Служить богини легко. Что бы ни сделала, она всегда рада. Её сердце и вся она полны знанием, счастьем и любовью. Чистой бескорыстной любовью. Как мама рада, когда её несмышленый ребёнок приносит ей песок и говорит "Вот тебе пирожок", и мама принимает с любовью его. Мама может быть строга с малышом, воспитывать его, учить, помогать жить, но всегда будет рада ему. И всегда будет любить. Это как дружить с воображаемым другом или настоящим все же. Так и с богиней. Служить ей было смыслом моей жизни. Пока я не ослушалась её. И она не применила ко мне строгость, исчезнув. Вся моя верность и преданность разлетелись вдребезги. Я рыдала сутками, кричала, пыталась оставить тело. А потом поехала к тебе. И твой отказ снова показал мою несостоятельность в любви перед богиней. Я злилась на тебя, винила в её уходе из моей жизни. Она дала мне второй шанс, придя во сне. И тогда я отдалась во власть урока. Строить отношения с людьми оказалось в разы труднее. Люди полны своих желаний, критики, гордости, зависти, похоти. Ты делаешь хорошее, но они не гладят по голове. Не благодарят. Не проявляют любовь. Отнюдь. Высказывают недовольства, говорят странные слова. И тогда я задумалась. Как же богиня так всех любит. Ведь она слушает тонны жалоб, стонов, просьб от людей. Ответ ты мне подсказал случайно, я думаю. Фраза, оброненная тобой, выросла внутри меня в любовь. Богиня за всем этим видела нечто большее. Нечто скрытое и глубокое в каждом человеке. Ты мне тогда сказал, что, а если богиня не только в такой форме существует, если я не вижу её просто. И из этих слов во мне родился тогда неожиданно ответ. Что я и сердец людей не вижу. Вижу внешние проявления какие-то мыслей человека. Часто механические даже. Бессознательные. А сердце, душу не вижу. Истинную настоящую боль внутри сердца другого человека не вижу. И второй урок из этих слов был, конечно, о том, что богиня действительно везде. Если я настроюсь слушать, смотреть, то увижу её в каждом человеке перед собой. В каждом живом существе. А она там есть. Вернее, как теперь я знаю, там есть Бог. Верховный Господь. Ведь мы, души, частички Его. Огромного, беспредельного, любящего Его. Путешествия с тобой помогли мне ясно увидеть, сколько боли в сердцах людей. Сколько иллюзии в их жизни. Увидеть то, что скрыто обычно. Если не смотришь внимательно. Не от счастья люди полны корысти, обмана, грубости. Не от счастья. Просто они забыли, кто они на самом деле. О своей природе забыли. Природе души. Так благодаря тебе, твоей заботе, любви, я прошла этот урок. До этого, как ты тогда и сказал, я жила соприкасаясь только с богиней. С этим чистым существом. Свободным от пороков. И потому ощущала её любовь. Я даже не ценила этого. Пока не увидела общество людей. И так же благодаря тебе поняла, что и люди умеют любить. Твой эгоизм отошел на задний план. Твоя гневливость и раздражительность ушли. Ты так светло смотрел на меня тогда. Так я увидела душу в тебе. Ту, что способна так бескорыстно любить. Лишь душа способна на такое сильное глубокое чувство, чистое от гордыни и зависти. Это и спасло меня. Иначе я бы провела неизвестно сколько остатка своей жизни в бесцельном хождении по лесам, в слезах об утраченной связи с богиней.


Хасу встала и поклонилась мне. Я на коленях поклонился богине в ответ. Пальцы сами заиграли любимое произведение.

- Как же я люблю эту мелодию. Ты часто играл ее за эти четырнадцать лет. В ней я слышу историю нас...

- Историю нас...

Последние слова мы произнесли в унисон.

- Это итальянский композитор. Весь альбом я тоже часто играю. Это произведение называется  nuvole bianche.  Что в переводе означает "белые облака". Когда я впервые услышал ее, сразу подумал о нас. Не о тебе или мне отдельно. Именно о нас. В тот день, когда ты исчезла, увидев твою одежду на земле, перед глазами возникла картина, как ты белым облаком улетаешь в небесную ввысь. Куда-то домой. Ты вошла в мою жизнь как белое легкое облачко. Стала мне тенью от зноя моей жизни. Пролилась дождем на огонь моего внутреннего ада. И даже исчезнув физически, продолжала быть внутри моего сердца этим облаком умиротворения.

Несколько минут я играл, закрыв глаза. С лугов слышалось блеяние овец. Поднялся ветер и подпевал шуршанием листвы.

- Знаешь, а ведь главный редактор предлагал пресс конференции с тобой и фото сессии. Когда ты неожиданно влетела в мою жизнь снова. Какой же я бестолковый тип был. Ни капли искренности перед собой хотя бы. Я резко отказал, спрятав причину глубоко в себя. А она была проста. Я эгоистично не хотел тебя делить с миром. Ни с кем. Твою красоту, улыбку, искрящиеся глаза, твою чистоту и непосредственность. Я хотел все себе. Какой же я жалкий тип.

- Тебе тоже надо было пройти урок. И то, что ты сидишь тут, означает, что ты его достойно прошёл. Ты очистил свой вечно голодный эгоизм. Нащупал тропинки к сердцу и пошел по ним. Искренне. Все то, чем ты делился тут после моего исчезновения, это прекрасно. Несмотря на сильнейшую боль, что я тебе причинила, ты раскрыл суть любви. Бескорыстие красной нитью легло через твою жизнь.

- Это все благодаря Сайку, её прощальным словам.

- Всегда все благодаря кому-то.

- Да, милая. К сожалению, я поздно это понял.

- Лучше поздно, чем никогда. Одного мига достаточно, чтобы трансформировать сердце. Всего одного мгновения. Мгновения искренности и раскаяния.

- Да, любимая.

В тишине глубинки Хоккайдо я сыграл в тот день ещё несколько композиций.

Следующие шесть дней мы беседовали весь световой день. Мы говорили о Верховном Господе, о материальном мире, о своей истинной духовной природе, природе души. Каждый день я задавал вопросы, Хасу отвечала. Иногда я делал смелое заявление, она корректировала мои знания.

Сейчас, когда я пишу эти строки, наступил седьмой день. Хасу сказала днем вернуться мне в дом и закончить дела. И к ночи вернуться к ней в храм. Только сейчас я глянул на дату и понял, что завтра приезжают сюда мой старший сын с семьёй. Я совсем забыл, что мы договорились о маленьком совместном осеннем отдыхе. Боги все утроили. У сына будет возможность проводить меня в последний путь. Я уверен, он справится. Он уже зрелый мужчина с большим сердцем.

Я благодарен Верховному Господу за эту жизнь. Оглядываясь назад, я ни о чем не жалею. Все было так, как Он задумал.

Я благодарен Господу за семью, сыновей, внуков. Они простые, открытые, добрые люди. И в этом нет никакой моей заслуги. Наоборот, благодарен Богу, что Он дал мне возможность помочь таким душам войти в этот мир.

Я благодарен Богу за Хасу. Без нашей встречи я не смог бы измениться ни на йоту. Её вера в богиню, её преданность богине и умение служить научили меня многому. Я не забывал этого ни разу на протяжении всей жизни.

Я ухожу с легким сердцем. Хасу ждет меня. Как можно грустить. За эти почти семь дней она многое открыла мне. Знания, которые дают мне полную уверенность в цели человеческой жизни. Цели вернуться домой, к Богу. Вернусь ли я сегодня туда, я не знаю. Но я точно знаю, что очень хочу узнать Его планы на меня.

С улыбкой я иду дальше. Навстречу Его объятьям.

Страница книги Белые облака в интернете