Том 1. Предисловие

Это темная эра, кровавый век, пора демонов и колдовства. Это эпоха сражений и смерти, а также конца света. Среди всего этого огня, пламени и ярости, это также и время могучих героев, смелых поступков и великого мужества.

В самом сердце Старого Света раскинулась Империя, самое большое и могущественное из человеческих царств. Известная своими инженерами, колдунами, торговцами и солдатами, она является страной великих гор, могучих рек, темных лесов и огромных городов. А со своего трона в Альтдорфе царствует император Карл-Франц, священный потомок основателя этих земель Зигмара и обладатель его магического боевого молота.

Но сейчас далеко не цивилизованные времена. По всему Старому Свету, от рыцарских дворцов Бретонии до скованного льдом Кислева на далеком севере, доносится грохот войны. В высоких горах Края Мира племена орков собираются для нового нападения. Бандиты и отступники захватывают дикие южные земли пограничных князей. Ходят слухи о крысоподобных существах - скавенах, появляющихся из канализационных труб и болот по всей стране. А из северных диких земель постоянно исходит угроза Хаоса, демонов и зверолюдей, порченных скверной Тёмных Богов. Поскольку время битвы все ближе, Империя нуждается в героях, как никогда раньше.

Пролог

«Смертные вольны поступать так, как им заблагорассудится. Боги не оставляют им выбора».

Имперская пословица

«Душной полночью,

Окутанный горем, сидит ужас сам по себе,

Размышляя о несчастьях неизвестных».

Аншпрех, Нити судьбы

«За теми нерождёнными, чья гибель печалит свет,

Крылатые предвестники приходят,

И делают из них избранных слуг, чтобы мир расколоть».

Флишбах, Сказки Несказанные

Южные Земли, Год Света и Порядка (1586 имперской эры)

- Ты узнаешь меня по моим делам! - взвыл предсказатель.

Они узнали его по боли. Агония, извергающаяся из его изуродованного лица. Вздохи облегчения и надежды – одновременно сладкие и опасные – вырвались из его изломанного тела в перерывах между пытками. Они называли это Ломалкой. Уродливое название для уродливой штуковины. С головой жертвы, зажатой между неумолимым металлом подбородочного бруска и закрывающейся коронкой-колпачком, эти двое были стянуты вместе медленным поворотом винта рукоятки. Оно заслужило такое название как за свою эффективность в производстве признаний, так и за раскалывание черепов, звук чего эхом разносился по республиканским подземельям.

- Баттиста Гаспар Некродомо, - читал жрец-колдун из забрызганного кровью свитка, - его святая мстительность, Солкан - Бог Света и закона - осудил тебя, ведьмак и лжепророк, лишивший бедных и невежественных жителей республики комфорта своими проповедями.

- Ты узнаешь меня по моим делам, - выплюнул Некродомо. Его слова вырвались из крепко сжатой челюсти с шипящим скрипом. Кровавая слюна с губ брызнула на следователя, сидевшего напротив. Один из жрецов, мельтешивших в темноте подземелья, оторвал полоску от своего рваного серого одеяния.

- Великий инквизитор, - пробормотал он, целуя тряпку и передавая ее своему духовному наставнику. Следователь вытер рябые щёки и побелевшую бороду.

- Еще раз, - сказал великий инквизитор.

- Нет! - простонал Некродомо, его мольбы были жалкими и слабыми. Жрец-слуга Солкана повернул винт, и новая агония наполнила темницу. Крики Некродомо были приглушенными воплями булькающего отчаяния. Когда обороты винта стихли, только что ослепший провидец всхлипнул и застонал.

- Ты шарлатан, - медленно произнес великий инквизитор, и в его голосе прозвучала уверенность в своем возрасте и положении. Он был верховной рукой Мстителя в этих низких делах мира. – Ты - глашатай лжи. Ты - художник пустоты. Ты читаешь по глазам, губам и лицу и сочиняешь ложные пророчества на звездах. Ты говоришь доверчивым вдовам то, что они хотят услышать, не так ли? Говоришь утешения. Предвидел ли ты это, предсказатель?

- Нет... - выдавил Некродомо сквозь раздробленную челюсть.

- Если бы ты продолжал болтать без умолку, - сказал ему почтенный инквизитор, - ты бы просто избежал внимания братства. Хотя Мститель и знает, но ему – Тому, кто все видит и все судит, - было бы известно о твоем мнимом гаруспицизме. Твое время пришло бы, Некродомо. Некродомо-предсказатель. Некродомо-звездочет. Некродомо-читатель темного будущего. Теперь он будет известен – если вообще известен – как Некродомо Безумный. По моему приказу.

- Нет... - простонал Некродомо. – Я знаю…

- Однако вот это, - продолжал великий инквизитор, поднимая тонкую пачку брошюр, валявшихся на столе, — это уже не просто воровство доверчивых монет. Селестинские Пророчества. Знамения и чудеса. Трансцендентность. Грядут Дни Рока. Конец Времён. Это ересь среди нас. Это демагогия, распространяющая страх среди людей. Это вызов всей республике. Это призывы к коррупции и мести. Это то, что привело нас к тебе, Некродомо. Это то, что привело вас к этому.

Великий инквизитор указал на перо и чернильницу на столе, а также на толстый том без надписей, лежавший перед стонущим Некродомо, с чистыми страницами, ожидающими его признания. - Помоги мне, помогая себе самому, Некродомо. Признайся в своих преступлениях перед братством. Впусти Солкана в свое сердце, и я обещаю тебе быструю и чистую смерть, которая приведет тебя на его суд. Зачем же валяться в бессмысленной грязи лжи и заговора? Зачем страдать здесь так же, как и перед Господом Света и Закона? Посвяти свое раскаяние этим страницам, и позволь мне даровать тебе лёгкую смерть.

- Прощения... - взмолился Некродомо сквозь разбитые зубы.

- Я не могу сделать этого. Только Мститель может даровать это тебе. Все, что я могу тебе дать, — это свободная совесть и свободный переход. Твои преступления ужасны. Эти смелые заявления о грядущем апокалипсисе печатались и передавались между людьми. Мы - свет в невежестве, которое ты стремился распространить своими писаниями о содрогающимся мире, и Конец Времен, о котором ты пророчествуешь, уже наступает. Мир уже дрожит, Некродомо. Он трепещет от мести Солкана могучего. Он трепещет от его суждений о неестественном и порочном. Это величайший из твоих грехов, лжепророк. Страх — это не твоё оружие, а наше. Армагеддон — это не твое предзнаменование. Мир принадлежит Мстителю, чтобы он мог уничтожить его в то время, когда он сам этого захочет. Если его слуги потерпят неудачу, если земля больше не сможет выносить зла и грязь разложения затопит ...

Ораторство инквизитора разнес вдребезги один-единственный хлопок. За ним последовал еще один. И еще один. Подобно великому инквизитору, охотники за ведьмами и жреческие палачи повернулись ко входу. Спустившись с ржавой лестницы, ведущей из люка в потолке подземелья, одинокий священник в потрепанном одеянии Мстителя с капюшоном медленно аплодировал. Желтоватые облака серы поплыли вниз из комнаты наверху и опустились вокруг незваного гостя.

- Как вы смеете прерывать святую работу… - начал было священник.

- Довольно, - сказал незнакомец, и это слово было пропитано болезненной, сладкозвучной настойчивостью адского приказа. Последний хлопок был громче и настойчивее, чем предшествовавшие ему язвительные аплодисменты. Когда этот звук эхом разнесся по подземелью, словно раскат грома, жрецы и слуги Солкана начали развязывать веревки вокруг своих талий и раздеваться.

- И что же, по-вашему, вы делаете?! - рявкнул на них великий инквизитор. Пока он с праведным недоверием оглядывался по сторонам, охотники на ведьм и дознаватели быстро вытягивали из своих поясов петли. Великий инквизитор вскочил со своего места, его борода тряслась, а глаза сверкали от ярости. - Немедленно прекратите это безумие. Мститель призывает вас, - он снова повернулся к священнику, стоявшему у лестницы. В темноте капюшона незваного гостя инквизитор мог разглядеть крошечный блеск глаз, древних и пылающих, как угли вечности. Священник даже не заметил, что испачкался. На грязном полу подземелья вокруг него собиралась лужа мочи. - Стража! Стража! - взревел он. Сверху он слышал звон пластин, шлемов и алебард Республиканской Гвардии Ремана.

Незваный гость посмотрел вверх через открытый люк. Что-то похожее на мгновенную бурю пронеслось по комнате наверху, влияние внезапной бури ощутилось на апокалиптических брошюрах Некродомо, которые были сдуты со стола. Крики были короткими. Пока нарушитель спокойствия смотрел в отверстие подземелья, начался кровавый дождь. Тюремщики Республиканской Гвардии теперь были всего лишь жестоким моросящим дождем, капающим и сочащимся из люка. Незваный гость позволил ливню окрасить его одежду в кроваво-алый цвет. Когда его ужасный взгляд вернулся к великому инквизитору, люк захлопнулся и загремел тяжелыми цепями, закрывающими вход в подземелье.

Существо в мантии двигалось по комнате с ужасной целью чего-то нереального. Когда он проходил мимо слуг Солкана, те падали со стульев и импровизированной мебели, чтобы сплясать судорожную джигу из своих петель на поясе и колец, установленных в потолке подземелья. Незваный гость пробирался сквозь лес висячих жрецов.

- Сесть, - скомандовал незнакомец.

Великий инквизитор взвыл, когда его колени подогнулись, заставив его упасть обратно на трон дознавателя.

Незваный гость двинулся к трону, словно древнее зло. Он откинул капюшон, открывая взору невыразимый ужас своего демонического облика. Мантия упала, как страшный шепот, с зазубренных, лишённых плоти костей. Он рос с каждым размельчающим каменные плиты шагом своих когтистых лап, искривленные кости расцветали мускулами, которые прорывались сквозь них, придавая зверю великолепную мускулатуру и сухожилия. Он тащил змеевидный хвост, унизанный шипами, за своей адской формой, в то время как демоническая рогатая корона украсила его голову, а когти больших пальцев, вырывающиеся из ужасного великолепия его крыльев, царапали потолок подземелья.

Словно в кошмарном сне, он опустил свой леденящий зрение череп и встал позади трона дознавателя. Некродомо, все еще зажатый между перекладиной и корончатым колпаком пыточного устройства, не имел глаз, чтобы увидеть зверя. Великий инквизитор с сердцем, охваченным ужасом, холодом, тьмой и отчаянием, обнаружил, что не может пошевелиться. Когда демон приблизил свое невидимое лицо, почтенный жрец и предсказатель обнаружили, что их щеки купаются в сиянии адской королевской власти. Княжеская сила адского первородства; существо невообразимой тьмы; воплощенный ужас.

Великий инквизитор почувствовал, как эта штука коснулась его. И сразу же все, что оставалось в этом человеке чистым и благородным, съежилось в его душе. Внутри священника расцвела тьма. Каждое дурное деяние, совершенное во имя эгоистической слабости и искушения, росло в его существе, как необузданная раковая опухоль. Его глаза превратились в чернильные сумерки, а лицо превратилось в мертвенную маску омерзительного ожидания. Демон сжал голову великого инквизитора в своих когтях.

- Ты ищешь тьму в несчастных Безумцах, – прошептал принц демонов почтенному жрецу, каждое слово которого обрушивалось на страдающего с силой древнего горна, - тогда как тебе следовало бы искать ее в своих собственных рядах. Неважно... теперь ты мой и не нуждаешься в этом сосуде из плоти. Прежде, чем я заберу твою душу, ты должен кое-что узнать, священник. Подарок за то путешествие, которое тебе предстоит, - демон наклонился ближе. - Твой. Бог. Это. Ложь, - с этими словами принц демонов с легкостью раздавил когтями череп великого инквизитора.

Со свистом взмахнув змеиным хвостом, принц-демон сорвал с места обезглавленное тело и спинку трона и уселся перед Некродомо. Некродомо-предсказатель. Некродомо-читатель темного будущего. Некродомо Безумный. Существо забарабанило когтями по столу, заставляя мучительное приспособление, известное как Ломалка, заржаветь и распасться на части вокруг головы слепого пленника. Некродомо тут же отстранился. Предсказатель был вне себя от боли, но что-то духовное и инстинктивное подсказывало ему, что он находится в присутствии опасного зла. Он чувствовал страх, не видя его. Страх без здравого смысла. Будучи так долго скрюченным в тисках, Некродомо обнаружил, что ноги его больше не держат. Рухнув на грязный пол, он отполз от принца демонов, как животное, пока не почувствовал спиной холодный камень стены подземелья.

- Не бойся меня, - сказал ему зверь. - Я твой спаситель, как и ты - мой. Мое имя, как бы оно ни было важно для тебя, безумец, - Бе'лакор, - чудовище позволило букве " Р " своего имени повиснуть, как одинокому эху. - Я известен под многими титулами: Предвестник, Герольд и Знаменосец. Для северян я - Повелитель Теней. В Империи и цивилизованных землях юга я - Тёмный Властелин. Для тебя, смертный, я просто Хозяин.

Некродомо скорчился в агонии. Он раскачивался, трясся и хныкал.

- Ты Некродомо. Хотя твое еретическое имя будет произнесено шепотом в тени, твоя работа будет эхом отдаваться в вечности.

Бе'лакор опустил взгляд на брошюры, украшавшие стол. - Я высоко ценю твою работу, шарлатан ты или нет. Теперь я хочу стать посредником. Твой шедевр еще не написан.

Зверь положил лапу на пустой том, предназначенный для исповеди предсказателя. Под прикосновением его когтей кожа обложки застонала и искривилась до ужаса. Его корешок превратился в колючую кость, а бронзовые замки, удерживающие страницы закрытыми, расплавились, превратившись в разомкнутые челюсти. Обложка дымилась, когда адское пламя выжигало свежие буквы на коже. Когда том, извиваясь, затих и Бе'лакор убрал свой коготь, слова LIBER CAELESTIOR поразили обложку на темном языке его разрушительных хозяев, сопровождаемые именем БАТТИСТА ГАСПАР НЕКРОДОМО.

- Мы будем использовать твои пророчества как оружие, - сказал ему его тёмный Хозяин. - Мы сотворим историю вместе, ты и я. Мы объединим богов и обуздаем войну, голод и чуму в честь защитника абсолютной тьмы. Мы создадим судьбу воина, достойного грядущих испытаний. Достойного нести благословение каждого из моих разрушительных хозяев в равной мере и называться Вечнозбранным Хаоса. Он будет ключом, как и я -хранителем грядущего апокалипсиса. Между нами говоря, мы возвестим о наступлении Конца Времен - рока, о котором ты говорил, мой друг. Радуйся, прорицатель. Они уже идут. Когда мы это сделаем... когда я больше не буду нуждаться ни в твоих словах, ни в его деяниях, я приму плоть Вечнорожденного в истинной коронации. Плоть ваши пророчества возвысят до статуса легенды – и я займу свое законное место Повелителя Конца Времен. И снова мир будет принадлежать мне, чтобы погрузиться во тьму и погибель.

Некродомо застонал и завизжал. Если боль от пыток не привела его в объятия безумия, то слова принца демонов сделали это. Он пропал – добровольное забвение, которое, как пиявка, высасывало из него последние душевные силы. Предсказатель бесчувственно застонал. Он смеялся над своими мучениями и кричал в пустоту. Некродомо ушёл, и Бе'лакор отпустил его.

- Неважно, - сказал принц демонов безумцу. Он открыл том на первой чистой странице и, выбрав перо, обмакнул его в чернила на столе. - Я буду тебе помогать. Я буду записывать. У меня уже есть имя. Это имя я завещаю своему защитнику. Имя, которое я в конце концов возьму, вместе с телом Вечноизбранного, и которым я буду владеть. Имя из твоего южного зыка, предсказатель, прославляющее как древность, которой я был, так и вечность, которой мне еще предстоит стать. Мы будем известны как... Архаон.

Часть 1: Рождённый в крови. Глава 1

«Пришёл к имперскому берегу подарок в обличье ребёнка,

Неведомого, неизвестного и нежданного.

Из утробы в море он вернулся,

Жертва бурлящего прибоя,

Спасённый рыбаком,

Кто видит дар, а не проклятье –

Ошибка невинных людей -

Простолюдин безродный и порождённый,

Никогда ещё земля не стоила так дорого

Или давала проверку народу своему.

Если убийство даётся легче –

Или грубое сострадание показывает свою пяту,

Тогда старые и новые миры будут спасены

От грядущей катастрофы,

Несмотря на раннее милосердие

И внимательный взгляд Бога-Короля,

Ребенок находит свой путь во тьму

И возвращается не человеком, а чумой».

Некродомо Безумный, Liber Caеlestior

(Целестинская Книга Прорицаний)

«Ты что, какая-то темная тварь?

Владеющая случайностями и преимуществом тени?

Какой-то дух, какой-то дьявол, какая-то безбожная ярость издалека, которая держит Кости и наматывает нить жизни на свои когти,

Превращающий кровь в лед и заставляющий дрожать позвоночник,

С тёмным провидением и благословенными трагедиями?

Скажи мне, дьявол, кто ты такой?».

Гейзенберг, «Предназначения»

Деревня Харгендорф

Побережье Нордланда – Империя

Данкельстаг, Имперский Год 2390

Север. Север. Всегда Север. Они пришли с севера, оседлав бурю. Грубая шерстяная ткань их парусов знала её. Гниющие бревна их обшарпанных корпусов знали её. Мародеры знали её по своим горячим костям и испачканной солью плоти. Это была не естественная буря. Ужасный шквал, который сбил северян с их кровавого пути и унес их на юг, прежде чем бури зазубрились, как их оружие, и дождь упал, как гранулы матового железа. Благословение с севера. Из Пустошей. С позволения Могуществ.

Варги, далеко от дома. Подобно огню на воде, они жили ради самого низменного выражения своего жалкого существования. Война - везде, где ее можно было найти; женщины и благосклонность, которую можно было вырвать у них, и жестокий смех, который можно было вытянуть из их желудков перед лицом причиненных бедствий. Если бы северяне не были заняты такими жестокими поисками, они могли бы не забыть поесть, поспать или позаботиться о своем оружии, своих кораблях или чудовищной тьме, которой они поклялись своей жизнью. Их имена были составлены из согласных, которые резали уста, а их сердца были пустыми и черными. Некоторые из них несли на себе ужасные страдания своего призвания, но большинство были достаточно уродливы и раньше – они были покрыты сединой, шрамами плоти и клочьями бороды. Они проклинали стихии и плевали в лицо Мананну, богу морей, за его свободный проход. Они чтили покровительствующие им Могущества своими действиями. Они почтили их своим волчьим воем, который они издали в бушующее небо, когда их лодки рассекли гряду горных волн, после чего впереди показался блеск факелов и фонарей. Побережье какой-то страны-жертвы. Покрытый тьмой берег.

Когда буря обрушилась на них, в небе сверкнула молния. Мир был пригоден для того, чтобы сломать его. Яростные вспышки высветили сланцевый пляж. На берегу стояло несколько рыбацких лодок, покачивавшихся в шторм. Дальше лежала рыбацкая деревня. Невинная. Провоцирующая. Уязвимая. Варвары стояли в мокрых мехах и шипастых доспехах. Они уже чувствовали брызги горячей крови на своих лицах. Крики и мольбы, которые так возбуждали их, успокаивали ум и ласкали слух. Боль всемогущества затопила их существо. Руки, испещренные пятнами смерти, потянулись к орудиям своего ремесла - зловещим клинкам, тонким топорам и древкам копий, пропитанным кровью. Они были грозой. Внезапное и тошнотворное извержение неизвестных сил на беспомощных и испуганных. Вонючие и дымящиеся руины, оставленные их продвижением, - послание северян всему миру. Они были там. Они грабили. Они разоряли. Они убивали. И они остались живы.

Крыша лачуги сверкала белым в бурю. Дождь хлестал по чистым окнам, а пронзительный северный ветер колотил в дверь, настойчиво требуя, чтобы его впустили. Как самый старый хутор в Харгендорфе и один из самых близких к берегу, лачуга несла на себе всю ярость надвигающейся бури. Внутри над огнем булькал рыбный бульон, и за бульоном, и за бурей следила Виктория Ротшильд. Было холодно для этого времени года, но штормы не беспокоили Викторию. Она была дочерью рыбака и женой рыбака. Северные ветра не требовали ничего, кроме шарфа. Ей нужно было чинить сети и ухаживать за тремя маленькими мальчиками.

Отто притворился спящим на своей койке. Он никогда не любил нордландских штормов, и отец боялся за то, каким рыбаком он станет. Его брат Дитфрид, напротив, прижался лицом к окну, чувствуя барабанный бой капель по стеклу своим носом. Когда гром сотряс лачугу и молния осветила лицо мальчика, мать сказала ему отойти. Дитфрид отступил. Немного. Только Лютц, казалось, не замечал бури, сидя рядом с матерью у камина. Он вовсе не собирался ей помогать. С желудком, похожим на грот или морскую пещеру, мальчик просто ждал своего бульона и соленого хлеба, который будет к нему прилагаться.

Виктория вздохнула. Желудок Лютца обычно был хорошим индикатором того, когда должен был вернуться ее муж Роальд. В такую погоду она ожидала его еще раньше, но рассудила, что лодки придется тащить дальше по берегу и закреплять в шторм. Между раскатами грома она услышала стук сапог по сланцу. Роальд был дома. Она протянула Лютцу с полки миски и деревянные ложки.

- Накрой стол для своего отца, - сказала Виктория мальчику. - Дитфрид, помоги своему брату.

Когда Дитфрид не ответил, рыбачка повернулась к нему с лицом, похожим на шквал.

- Дитфрид, - проворчала она, направляясь к двери, чтобы открыть засов, ее руки были заняты соленым хлебом. Мальчик смотрел в окно. Он оглянулся на нее, и на его лице мелькнула тень беспокойства из-за вспышки снаружи.

- Мама ... - начал он, снова поворачиваясь к окну.

Послышался крик. Громкий и гортанный. С хлебом в руке Виктория подошла к окну. Тени быстро проносились перед ним. Тени людей в деревне, но вместо сетей, лодочных крюков и ведер их руки блестели металлом клинков, наконечников копий и топоров.

Виктория уронила хлеб.

Она схватила Дитфрида и потянула его прочь от окна. Однако ужас удерживал их там. Теперь уже слышались крики. Хедда Молинджер была мертва. Виктория услышала это. Вероятно, она вышла поприветствовать своего мужа Эдсела. Собака Родекерсов залаяла, а потом быстро перестала. Старая матушка Ирмгард внезапно оказалась на улице, в центре толпы брыкающихся и топающих ног. Сыновья Бертильды - Гелберт и Йорган - сразу же бросились в развернувшийся хаос, но через несколько мгновений уже стояли на коленях и умоляли сохранить им жизнь. Их мольбы остались без внимания, и через несколько секунд их кровь забрызгала окно Ротшильдов, стекая по стеклу вместе с дождем.

Виктория никак не могла отдышаться. Она оттащила Дитфрида назад и обнаружила, что оба – Лютц и Отто – проснулись и встали с постели, вцепившись в ее юбки. Она оглядела лачугу. Они были рыбаками, и у них было мало денег, чтобы тратить их на оружие вроде меча. Она не знала бы, что с ним делать, даже если бы он у нее был.  Самое лучшее, что у них было, это колун, но он был воткнут в бревно среди дров, сложенных за дверью.

Она почувствовала, как сердце молотком заколотилось в груди. Поскольку тени продолжали мелькать за окном, и она могла слышать хруст сапог на пляже и в деревне, она почувствовала, что стук молотка ускорился до закружившей голову вибрации. Виктория хотела что-то сказать своим детям, но слова не шли. Какой-то силуэт затмил бурю за окном. Это был мужчина. Большой в своих мехах и шипастых доспехах. Он не бежал навстречу хаосу, разворачивающемуся в центре Харгендорфа, как другие. Он остался, чтобы прикончить старую матушку Ирмгард, в то время как его варварские боевые сородичи бросились грабить и убивать детей и женщин.

Он стоял неподвижно, как хищник, ветер и дождь хлестали вокруг него. Фигура женщины разорвалась, выкрикнув имя "Бригитта". Через стекло Виктория увидела, что это была Карла Воссен. Мародер рванулся, словно захлопнувшийся капкан, схватил кричащую женщину за волосы и ударил ее об стену лачуги. Его тень удерживала ее там. Она боролась, но варвар стоял над ней, как статуя. Виктория услышала медленный звук вырывающегося из ножен клинка. Голос Карлы Воссен был похож на сдавленный шепот. Она то умоляла, то молилась, но мародер заставил ее замолчать одним-единственным «Ш-ш-ш-ш» из-под шлема. Когда кончик его широкого лезвия впился в ее плоть, Виктория услышала, как Карла снова упала, крича и борясь. Ее локоть врезался в окно лачуги, позволив буре завыть внутри. Виктория прижала к себе детей и отступила еще дальше в лачугу, услышав, как крик Карлы перешел в стон, стон - в хныканье, а хныканье - в тишину.

Виктория почувствовала, как дети прильнули к ней. Вдалеке звенели колокола храма. Храм. Это как-то успокоило Викторию. Она знала, что должна действовать. Подтолкнув Дитфрида, Отто и Лютца к углу дома, она подняла груду рыболовных сетей, ожидавших ее внимания там. У неё не было времени на слова, даже на слова материнского утешения. Они все были слишком напуганы. Мальчики инстинктивно поняли, чего хочет их мать, и поползли вниз, рука Дитфрида задержалась на руке Виктории, когда она накрыла их сеткой. Удар о дверь лачуги отбросил руку ребенка назад под материю. Виктория резко выпрямилась.

Тень в окне исчезла. Труп бедной Карлы соскользнул со стены, а ее локоть - с разбитого стекла. Бронированный ботинок мародера врезался в дверь, но она была закрыта от шторма и держалась крепко. Виктория убрала со стола нож, которым потрошила рыбу. Она попятилась к огню, а вонючий клинок остался позади. Она наблюдала за ним. Она ждала ответа.

Третий удар расколол перекладину надвое, и разбитая дверь отлетела в сторону, пропуская бурю внутрь. В дверном проеме, в пылающем шторме, в ее ночных кошмарах стоял мародер. Дождь каскадом падал с его мехов и похожих на очертания ежа доспехов. Там, где кожа, кольчуга и пластина не могли вместить мускулы северянина, его плоть была покрыта татуировками и шрамами. У воина была грубая татуировка в виде восьмиконечной звезды, сосредоточенная вокруг сердца и пересекающая одну большую грудную мышцу. Виктория чувствовала к этому символу одновременно притяжение и отчаянное отторжение, но решила, что татуировка будет лучшим местом для удара ножом, когда у неё появится такая возможность. Шлем воина был рогатым и закрывал его лицо. Свет проникал через несколько грубых проколов в лицевом щитке, которые, насколько знала Виктория, также скрывали поражённое одержимостью лицо мародера. Буря хлестала по покрытой кровью Карле, по огромному лезвию меча и по закованному в кольчугу кулаку мародера.

Он вошел внутрь. Медленно. Как его нож в девушку снаружи. Промокшие насквозь сапоги спокойно несли его через лачугу. Яростной атаки не последовало. Ничего похожего на бойню позади него, когда мародеры двигались по деревне, как стая волков, рубя, разрывая и разделяя добычу. Виктория подняла тарелку и бросила ее, потом еще одну, но они бесполезно отскочили от груди мародера. Он продолжал приближаться. Нарочито медленно. Его клинок был в небрежной готовности. Он потянулся к ней, но она отступила, схватив за горячую ручку горшок с рыбным бульоном и неловко швырнула его в воина. Когда тяжелая кастрюля с грохотом упала на пол, кипящий бульон ошпарил плоть и доспехи мародера. Если воин и почувствовал боль, то этого не выказал.

Виктория попятилась назад. Она почувствовала, как из нее вырвалось рыдание. Пустота и разочарование. Она была близка к смерти и знала это. Услышав этот звук, мальчики под рыболовной сетью подавили свой собственный ужас. Когда шлем мародера повернулся к углу лачуги, желудок Виктории закаменел. Она потянулась к огню за полусгоревшим поленом. Она сожжет северянина. Его закованный в кольчугу кулак сомкнулся вокруг ее запястья, как тиски. Она напряглась, но воин удержал ее. Она почувствовала, как он потерял равновесие. Кончик его меча был поднят и лежал на ее животе. Он намеревался пронзить ее насквозь, как пронзил Карлу.

И мародер сделал бы это, но Виктория выхватила нож из-за спины другой рукой и вонзила лезвие в татуировку звезды поперек сердца монстра. Кончик ножа пронзил кожу и частично вошел в плоть воина. Однако мародер не был рыбой. Мускулы, кости и любая защита, которую предлагал нечестивый символ, преграждали путь к его сердцу. Пока Виктория стояла там, застыв от ужаса, между их двумя душами, их двумя телами возникло мгновение темной связи. Потрясенная и измученная, она отпустила оружие и попыталась вырваться.

Он посмотрел вниз на нож, торчащий из его плоти, затем снова на Викторию. Ей показалось, что она видит его глаза, свет огня, проникающий сквозь шлем и открывающий желтушный, налитый кровью покой его взгляда. Он отпустил ее запястье, но наотмашь оттащил подальше от огня. Закованная в кольчугу ладонь выбила у рыбачки несколько зубов, и она ударилась об стену с уродливым, оглушительным треском. Дети завизжали из-под сетки.

- Оставайтесь на месте! - крикнула им Виктория. - С мамой все в порядке.

Нож со звоном упал на пол, когда мародер взмахнул своим собственным оружием, разбив рукоятку и кончик лезвия о его плоть. Он повернулся к куче сетей, но Виктория крикнула:

- Нет!

Она сплюнула кровь и всхлипнула.

- Сюда, сюда.

Она попятилась в другую комнату лачуги. Спальня. Женщина была вся в слезах. Мародер остановился и задумался. Наконец он медленно убрал меч в ножны и двинулся вперед. Виктория отступила. Она вскрикнула, когда ее ноги ударились о кровать. Она снова откинулась на одеяло. Вошел мародер. В своих доспехах и шлеме он, казалось, заполнял собой всю крошечную комнату. Грянул гром. Ветер застонал. Небеса плакали.

Виктория приподняла свою спину с одеяла.

- Нет! - всхлипнула она.

Мародер поднес свой кольчужный кулак к шлему и вытянул палец.

- Тссссссс, - сказал он.

Кто-то стоял у него за спиной. Воин потянулся за своим мечом и обернулся. Лодочный крюк пробил боковую часть его шлема и черепа. Роальд Ротшильд задержал его там на мгновение, оружие рыбака удерживало мародера на месте, когда он начал дрожать и трястись. Ротшильд не обладал воинским мастерством. Ему повезло и с методом, и с местом назначения крюка. Страх гнал его вперед. Гнев мужа Виктории помог ему преодолеть сомнения. Неуклюжая злоба его импровизированного оружия довершила остальное. Опустив воина на закованные в броню колени, Роальд стряхнул крюк с искореженного металла шлема и позволил своей жертве упасть. Мародер рухнул на пол и впал в кратковременный припадок, внутренности его головы высунулись из-под шлема, прежде чем он окончательно затих и затих.

Виктория видела только своего мужа. Борода скрывала угрюмое выражение его губ. Дитфрид, Отто и Лютц вдруг заплакали у его ног. Он приложил палец к губам и попросил их замолчать, прежде чем протянуть руку жене. Виктория взяла его за руку, и семья покинула лачугу, направляясь в штормовую рыбацкую лодку Роальда, ожидавшую их немного выше по залитому дождем пляжу.

Легенды так не делаются…

Темному мастеру это не помешает. Что такое пророчество, если не обещанная истина? Навык заключается в том, чтобы знать, где применить силу. Это правда, что с таким количеством конкурирующих сил в мире, с таким количеством вложенных сущностей и сил, со столь многими судьбами, находящимися в противоречии, почти невозможно изменить великие события эпохи – любой эпохи – непосредственно. Существует равновесие, за исключением тех случаев, когда его нет. Однако, с помощью достаточно длинного рычага я мог бы уравновесить его над великими горами Края Мира и достать могущественную Моррслиб с ночного неба.

Этот мир когда-то был моим. Великолепная развалина из пепла и пламени. И так будет снова. И вот, подобно страницам книги, перевернутым назад, чтобы снова прочитать то, что было упущено в первый раз, я извлекаю свое орудие разрушения. Тот, кому суждено получить Корону Армагеддона. Он, чья помазанная плоть предназначена быть моей собственной. Архаон... так и будет.

Небольшие изменения могут иметь большое значение, иногда.

Вот почему на этот раз колокола храма Харгендорфа не зазвонили.

Глава 1 (II)

«Каждое новое начало исходит из конца какого-то другого начала».

Сенектра Младшая, «Диалоги»

Деревня Харгендорф

Побережье Нордланда – Империя

Миттерфруль, Имперский Год 2391

Вода была холодной, как и ей и предначертано. Виктория Ротшильд стояла на мелководье. Она уже давно сидела на корточках, ноги у нее затекли. Вода забрызгала её колени и раздутый живот, а потом поднялась вверх по сланцевому пляжу. Женщина посмотрела на противоположный берег залива. Дальше простиралось Море Когтей, а дальше - только боги знали что. Море было добрым к ее семье. К ее отцу. К отцу ее отца. К ней самой, к Роальду и мальчикам. Оно было дарителем жизни. Дитфрид, Отто и Лютц росли сильными и здоровыми на том, что давало им море. У Роальда была своя лодка. Она продавала пойманную им рыбу. Море было добрым к ним.

Однако царство Мананна могло быть непостоянным. Он был не только дающим, но и забирающим жизнь. Сын Изольды Алтофф, Ханке, утонул в Стуккер-Нук. Двоюродная сестра Виктории Гретель была схвачена вирмом на пляжах Лугрена, когда Виктория была еще подростком. Три поколения семьи Лассовиц погибли за одну ночь во время шквала на Хундербанке. В это утро море примет еще одного человека.

Плеск волн и прибрежный Бриз лишали ее сил. Она была матерью троих прекрасных мальчиков. Она уже делала это раньше. Вода вокруг нее была мутно-малинового цвета. Последние несколько минут она плакала. Наверху собирались темные тучи, а ветер переменился.

- Виктория!

Это был Роальд. Он бежал по пляжу, выкрикивая ее имя. Сапоги сами вынесли его на мелководье. - Боги, женщина, нет, - сказал он, вращая вокруг кровавой воды своими большими руками. - Виктория, нет.

Она повернулась к нему и пошатнулась. Он поймал ее и на мгновение прижал к себе. Он смотрел на море, а она смотрела назад, на пляж, на лачугу. Это была одна из последних стоянок после ужасной ночи бойни девять месяцев назад. Лачуга, которая впустила мародера и свидетельствовала о темном даре, которым он одарил Викторию Ротшильд. Дар нежеланного ребенка. Виктория сморгнула соль с глаз. Если бы только было предупреждение. Если бы только зазвонили колокола храма. Если бы только Роальд и рыбаки вернулись раньше. Но они этого не сделали, и Виктории пришлось покупать время себе и своим детям за страдания.

- Мы будем наказаны за это, - сказал ей Роальд. - Боги накажут нас.

Виктория задержала его еще на немного.

- Мы уже достаточно наказаны, - мрачно сказала она, прежде чем выйти из мелководья и вернуться обратно на пляж. Отто и Лютц играли на улице, а Дитфрид наблюдал за ними с берега, откуда он помогал отцу с уловом.

Роальд Ротшильд остался, а вокруг него вздымались и опадали волны. Он посмотрел, но ничего не увидел. Море забрало ребенка. Он стал единым целым с глубинами. Он бросил взгляд на кровоточащее небо. Будет еще одна буря. Это было самое подходящее время года. Губы рыбака беззвучно шевельнулись: Роальд Ротшильд молился. Он молился Мананну. Он молился Сигмару. Он молился всем и каждому, кто его слушал. Вряд ли он мог знать, что какая-то темная и могущественная сила действительно услышала его страшные молитвы.

Ты хочешь отправить судьбу, сотворенную из плоти и крови, в бездну? От даров хаоса нельзя отказываться. О них не просят и не заслуживают, они приходят к смертным по милости Тёмных богов и принцев разрушения.

Эта история не может быть несказанной. Воля демонов не может быть отменена. Это уже решено. Роковая жизнь продолжается. Проклятие продолжается. Из тьмы глубин во тьму утробы будет возвращен дар.

И вот я обращаюсь к лунам с прошением и обращаю прилив вспять. Черные глубины отвергают то, что было отвергнуто. И снова плод набухает семенем рока. Этот ребенок будет жить и тем самым принесет смерть всему миру. Считайте, что это уже сделано.

- Сделано во имя бога, - прервал его Бе'лакор.

Глава 1 (III)

«Ночь – это время, когда страхи достигают пределов своего могущества, а могилы разевают свой приветственный зёв».

Нелькенталь, «Зов Ворона»

Деревня Харгендорф

Нордланд

Ночь Немощи, Имперский Год 2391

Виктория послала Дитфрида за повитухой из Шлагугеля. Гунда Шнасс успешно произвела на свет всех троих своих сыновей, и у Виктории не было никого другого для четвертого. Несмотря на то, что она была бывшей последовательницей Шаллии, Гунда совершала свои подношения Богу-Королю на скале Демпстера. Храм был ближе, и, по словам Дитфрида, которого также принимала она, времени оставалось совсем немного. Гунда даже не знала, что Виктория ждет ребенка. Это казалось странным после трагедии, которая постигла Харгендорф. Было так много работы по восстановлению и управлению уловом в одиночку, что еще один, неожиданный, ребёнок стал для Гунды дополнительным бременем. Попросив у Зигмара благословения на свою работу и сильных сыновей для его Империи, повитуха отправилась в Харгендорф, а Дитфрид Ротшильд печально шел позади. Она попыталась вытянуть из мальчика хоть какую-то беседу во время их путешествия, но он не поддавался на уговоры. Он превратился в серьезного ребенка с суровым лицом, отягощенного своими мыслями. Повитуха ничего другого и не ожидала от малыша: его схватили за пятку и окунули в трагедию головой вперед. Он видел такие вещи, которые никто не должен видеть.

За последние несколько месяцев у Гунды не было никаких причин посещать рыбацкую деревню. Нападение мародеров было быстрым и жестоким. Лачуги и лодки были преданы огню, а мужчины, женщины и дети - мечу. Гунда ковыляла через покрытые пеплом развалины, повсюду виднелись следы резни и разрушения: в сожженных бревнах, в пятнах застарелой крови на булыжниках, в отсутствии сплетен и детского смеха в воздухе.

Она нашла лачугу Ротшильдов на краю пляжа, откуда ушла четыре года назад после того, как принесла в мир ангельское лицо Отто. Его было легко найти. Это было одно из немногих уцелевших зданий. Ротшильдам повезло в ту ужасную ночь. Роальд затащил Викторию и детей в свою лодку, и семья укрывалась в истерзанной штормом бухте, пока деревня горела на берегу. Мало кому еще так повезло. Другие, кто выжил, ушли, оставив зверства в Харгендорфе позади – хотя сама Гунда, пережившая мириады жизненных невзгод, знала, что можно дойти до другого конца Империи и никогда полностью не избавиться от тьмы своего прошлого. Оно приходило с каждым закрытием век, чтобы заставить пережить себя заново.

Она даже не потрудилась постучать. Страдания Виктории были слышны на пустой улице. В лачуге было темно и душно. Роальд стоял у камина. Он был бесстрастен, как одна из деревянных статуй, выстроившихся вдоль стены храма в Демпстерс-Роке. Он ничего не ответил. На шипящем огне кипел котелок с водой. Дети сидели за столом и рвали материю на тряпки, которые понадобятся Гунде. Отроки тоже не поприветствовали её. К ним присоединился Дитфрид. Их взгляды были устремлены через дверь спальни на мать и ее боль. В последний раз они слышали крик матери девять месяцев назад, в ночь нападения. В ту ночь, когда появились мародеры. В ту ночь, когда мародер переступил порог их дома и вошел в их жизнь.

- Ну что ж, тогда начнем, - сказала Гунда, закатывая рукава. Она подумала, что должна что-то сказать. На самом деле, Виктория была уже в пути, но роды обещали быть трудными. Повитуха вымыла руки. Она сказала Виктории, что все будет хорошо. Роальд и дети молча смотрели на неё, словно видели что-то очень далекое. Гунда не была счастлива. Крики Виктории были неестественно резкими для матери, которая рожала уже три раза. Начался прилив. Солнце уже садилось. Повитухе предстояло принимать трудные роды. Виктория потянулась к Роальду, но рыбак остался у огня, посылая детей через всю комнату, когда Гунде что-то было нужно. Страдания Виктории продолжались всю ночь. Она становилась все слабее и испуганнее, и Гунда почувствовала, что женщина выскальзывает из ее рук.

Ребенок родился в тишине. Гунда не могла не признать, что малыш был силён. Мальчик. Немногие дети, которым она помогла появиться на свете, пережили такие роды. Он пробился через первое испытание своей жизни и вышел оттуда окровавленным, красивым и полным борьбы. Его крики, казалось, вызвали бурную реакцию в семье. Дети тоже разрыдались, но это были не слезы радости. Богам не было предложено никакой благодарности, и поэтому Гунде пришлось пробормотать молитву Сигмару - как она сделала это в его храме несколько часов назад - признавая, что родился еще один сын Империи.

Когда ребенка завернули в пеленки и положили на кровать, Гунда снова обратила свое внимание на Викторию. Она рассказала ей, какой храброй она была. Как хорошо она боролась, чтобы увидеть своего сына в этом мире. Как она уже принимала не раз такие трудные роды. Она поднесла к губам женщины воду из ковша, но Виктория не взяла ее. Ее глаза затрепетали, а голова склонилась набок.

- Не делай этого, девочка, - сказала Гунда, но тут начались судороги. Виктория испытывала какой-то жестокий припадок. Ее руки взметнулись вверх, а ноги запрыгали по кровати.

- Ребёнок! - воскликнула Гунда. – Возьмите ребёнка.

Роальд и дети просто наблюдали. Переместив ребенка на пол, подальше от умирающей жестокой смертью матери, Гунда попыталась удержать Викторию. Прижав к её рту похожий на уздечку лоскуток ткани, повитуха попыталась остановить ее, чтобы она не прикусила свой собственный язык.

- Роальд, - позвала повитуха. - Иди сюда и помоги мне.

Переставляя одну дрожащую от ужаса ногу за другой, Роальд пересек лачугу и вошел в спальню. Рыдающие дети последовали за ним. Все четверо подошли к Гунде, стоявшей у кровати. Вдвоем они держали мать. Они чувствовали жар ее кожи и остатки борьбы внутри нее, пока, наконец, она не замерла. Дети зарыдали, уткнувшись в одеяла. Роальд рыдал от горя, видя молчание жены. Ребенок плакал, требуя внимания, которое он не получал. Гунда почувствовала, как к ее глазам подступают слезы. Она попятилась от кровати, чувствуя себя незваным гостем, зная, что семья нуждается в том, чтобы остаться наедине с собой.

- Мне так жаль, - пробормотала она, прежде чем направиться к двери. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем она дошла до неё.

- Возьми его с собой, - выдавил из себя Роальд, с трудом переводя дыхание.

- Роальд, нет, - сказала Гунда.

- Умоляю тебя! - воскликнул рыбак, и горе пронзило его, как меч. Его лицо превратилось в искаженную маску невыносимого горя.

- Он же твой сын! - взмолилась Гунда.

- Он мне не сын! - рявкнул Роальд, и гнев заставил его перестать всхлипывать. - Он мне не сын.

Гунда уставилась на них во все глаза. Отроки были безутешны. Рыбак, его плечи были широкими и напряженными, как будто под каким-то новым грузом. Виктория Ротшильд, окровавленная и сломанная, лежала на кровати. Она начала понимать, как трагедия могла вторгнуться в дом в ту ужасную ночь девять месяцев назад. Возможно, Ротшильдам не так повезло, как предполагали сплетники.

- Возьми его, - прошипел Роальд сквозь боль и стиснул зубы. - Или я позабочусь о том, чтобы бросить его в прилив.

Повитуха кивнула, взяла ребенка на руки и прижала пеленки к груди. Она открыла дверь. Была глубокая ночь. Небо было ясным, и холодный ветерок пробирался сквозь слои ее одежды.

- Мне очень жаль, - сказала повитуха, и слезы покатились по ее округлым щекам.

Гунда устроила свой капюшон поудобнее и, прижав ребенка к теплу своего тела, отправилась в нордландскую ночь.

Глава 2

«Так клинок Гереона нашел свой путь к сердцу и любви Пендрага, и ветра унесли его владельца на север в царство медведя и волка, Зигмар последовал за ним с мечом-яростью брата, жаждущего отомстить за кровь прекрасного Пендрага. Он искал тёмного Гереона по горам и лесам, но Зигмара позвало возмездие, и он сокрушил норсийцев своим сапогом».

Холленштейн, «Хроники»

Шлагугель-Роуд

Нордланд

Пендрагстаг, Имперский Год 2391

Шлагугель-Роуд представляла собой омерзительную ленту, извивающуюся между булькающей темнотой реки Демст и ужасом Лорелорнского Леса. «Дорога» была милосердным словом для прижимающийся к каналу тропы, которая не могла решить, была ли она затвердевшей от повозок землёй, покрытым мхом гравием или редкой одинокой брусчаткой. Было уже совсем темно, и по дороге не проезжало ни купеческих повозок, ни посыльных, ни почтовых карет. Не было даже разбойников большой дороги. Лишь Николаус Быстроногий и Шестипалый Дирк были постоянными объектами наблюдения на маршруте. Оба были убийцами, но Гунда Шнасс даже приветствовала бы компанию таких грабителей на дороге Шлагугель в ту ночь. Ветер шипел, как змея, в высоких верхушках деревьев, которые, словно сомкнутые челюсти, нависали над жалкой тропинкой.

Обычно Гунда никогда бы не оставила роженицу. По традиции, акушерка оставалась до утра. И мать, и ребенок нуждались в заботе, утешении и совете. Днем проход был безопаснее, и, когда жены отдыхали, мужья иногда неохотно платили за оказанные акушерские услуги. Однако трагедия Ротшильдов не позволяла такой роскоши, и Гунда очутилась на открытой дороге поздно ночью с плачущим ребенком, привлекавшим внимание всех несчастных существ, обитавших на опушке леса. Гунда разглядела движущиеся сквозь кусты фигуры и блеск глаз в лунном свете.

Было очень холодно. Небо было безоблачным и созвездия висели над лесом как тайные знаки и непонятные символы. Гунда была не слишком большой любительницей чтения, и ее таланты определенно не распространялись на интерпретацию звезд. Повитуха смотрела в глубь небес с невежеством и подозрением. Небо выглядело не очень хорошо, что бы там ни говорили. Луны этому не помогали. Огромный диск Маннслиб лежал среди верхушек деревьев, окрашивая их в болезненно-желтый цвет. Моррслиб была в процессе восхождения, поднимаясь высоко над головой, бросая свое ужасное сияние вниз на все, что могло ходить, ползти или пробираться через Лорелорнский Лес.

Гунда крепко прижала к себе ребенка. Мальчик был мокрый и голодный. Его вопли не оставляли у повитухи никаких сомнений в его негодовании. Хотя она и взяла ребенка по настоянию Роальда, но не имела ни малейшего представления, что с ним делать. Она была слишком стара, чтобы воспитывать его самой. Она была акушеркой, но ее муж Амброс давно умер. Ее дочь была кормилицей в Бейлене, а в далеком Дитершафене был сиротский приют – но ни один из них не взял бы мальчика, если бы знал обстоятельства его зачатия. Опустошители и мародеры Севера, как известно, были осквернены из-за своих соглашений с темными силами и с удовольствием распространяли эту скверну на других.

Гунда поймала себя на том, что напевает тихую мелодию. Что-то такое, чему отец научил ее в детстве - Рыцарскую Интрижку - о встрече рыцаря однажды ночью с прекрасной эльфийкой-незнакомкой на пустынных дорогах Лорелорнского леса. Это была обманчиво весёлая песенка с плохим концом. Несмотря на то, что это успокаивало ее, Гунда позволила песне затихнуть на ветру, чтобы она не привлекла внимания какого-нибудь одинокого представителя старших рас, чьи деревни, по слухам, находятся в глубине здешних лесов.

Сначала она услышала рычание. Низкий, хищный хрип вырывался из скользких от крови глоток. Пробираясь по Шлагугель-Роуд, Гунда невольно оглядывалась назад, надеясь увидеть фермера на телеге с сеном или пешего попутчика. Вместо этого она обнаружила темные фигуры, которые бежали среди темной линии деревьев, как чернильное пятно, бегущее по пергаменту. Дети Ульрика. Волки, вызванные из леса дерзостью Моррслиб. Они огрызались и рычали. Они подкрадывались к ней сзади рыхлой стаей, язвительные в своей напрасной нужде. Их глаза горели трусливым голодом.

Даже если бы хныканье ребенка не привлекло их рваные уши, стая, вероятно, почувствовала бы запах его немытого тела. Прижав ребенка к груди, Гунда схватила с дороги камень и швырнула его в зверя. Треск камня у дороги пронесся сквозь ночь. Волки держались на расстоянии, держась её запаха вдоль реки. Их число росло, и сердце повитухи замирало с каждым шагом. Лесные дьяволы скоро устанут от своей страшной игры. Их численность преодолеет их дикую осторожность лаем и оскалом зубов. Они обязательно нападут. Вскоре все, о чем могла думать Гунда, — это солнце, восходящее над ее обглоданным костями трупом. Более мрачные мысли все еще были вызваны клацанием осмелевших чудовищ, наступавших ей на пятки. Она не умрет за этого ребенка. Эту визжащую сиротку. Этого северянского ублюдка.

Моррслиб, полная и разъярённая, смотрела на нее поверх верхушек деревьев. Однако с каждым шажком повитухи, бормочущей молитвы, из-под балдахина поднимался силуэт. В зловещем свете луны виднелась великолепная фигура Зигмара. Вырезанный из лунной поверхности, словно тень, безошибочно узнаваемый силуэт Хельденхаммера поднялся ей навстречу. Это был храм. Это был Демпстер Рок. Статуя Зигмара гордо возвышалась на вершине башенного купола, венчавшего грубую кирпичную кладку храма. Смоляные очертания леса обрывались за редкими холмами, среди которых приютился храм. Гунда Шнасс никогда еще не была так рада видеть бронзовую фигуру Бога-Короля. Когда ее ковыляющий шаг и покачивание широких бедер привели ее к высоким дверям храма, она почувствовала, что волчья стая отступила. Она слышала хрипы и треск их разочарования. Бог-Король представлял собой внушительное зрелище даже для безмозглых диких зверей этого мира. Страшная сила образа Зигмара держала власть даже над ними.

Под огромной аркой храма Гунда обнаружила, что мощные двери закрыты и заперты на засов. Учитывая час, это не удивило акушерку. Не было ничего необычного в том, чтобы застать отца Дагоберта за поздним занятием, но это была глухая ночь, когда большинство богобоязненных людей благоразумно лежали в своих постелях и не нуждались в священнике. В отличие от Гунды. В отличие от ребенка. Съежившись под защитной каменной кладкой маленького храма, усталый, одурманенный страхом разум Гунды пришел к выводу: она не могла заботиться об этом ребенке. Она также не могла попросить свою дочь Аду или госпожу Баттенхаузер из Дитершафена позаботиться о нем, не зная, откуда он родом. А что, если однажды за ним придет отец? А что, если сам ребенок таит в себе неведомую тьму? Там он был в большей безопасности, поняла Гунда, под непоколебимым взглядом Зигмара. Бог-Король увидит, что ребенок прав. Гунда - скромная повитуха - благополучно проводила его до дверей Зигмара. Она сделала все, что могла. Теперь его судьба была в руках Бога-Короля.

Оторвав ребенка от теплой груди и положив сверток с пеленками в укромный уголок арки, Гунда поцеловала мальчика в лоб потрескавшимися губами.

- Да простят меня боги, - сказала ему повитуха, когда крики ребенка усилились. Гунда не хотела, чтобы ее видели, и с тяжелым сердцем, со слезами на морщинистой щеке она поспешила прочь – чувство стыда уносило ее к Шлагугелю и лачуге, которую она называла своим домом.

Ночь облекла собою кричащего ребёнка, падающее сияние Ведьминой Луны проникло в сводчатую арку храма. Огромный диск Моррслиб - словно огромная безделушка в небе - выглядывал из-за каменной кладки храма и успокаивал младенца своим сиянием. Ребенок уставился на нее в младенческом изумлении, широко раскрыв глаза и подавив крики. Лунный свет проникал и сквозь лес, призывая своих звероподобных прислужников. Тусклый свет луны затмевал статую Зигмара, защищая трусливые сердца лесных дикарей от укоризненного взгляда Короля-Бога. Линия деревьев кровоточила в сгущающейся темноте, и вскоре холмы Демпстер Рока закишели своими злобными племенами, лающими на Луну и пускающими слюни, желающими рвать и кромсать. Мерзкое сияние наполняло их ночные глаза, и они стремились наполнить свои пустые животы чем-то завернутым в пелёнки. Лес был пропитан детским запахом. Его нежная плоть взывала к ним.

Когда самые наглые и голодные из волков отважились пройти перед большими дверями и войти в арку, они зарычали и защелкали зубами, потоки слюны разбрызгивались туда-сюда. Каждый приближающийся зверь пытался захватить добычу для себя. Они в порядке эксперимента пощипали пеленки, вытащили ребенка из-под арки и спустились по ступенькам вниз. И снова крики ребенка разнесли вдребезги ночь, став предметом спора между двумя огромными черными зверями.

Первый едва успел вскрикнуть, прежде чем его череп врезался в землю. Второму был позволен мимолетный момент паники с широко раскрытыми глазами, когда он отпустил ребенка. Шипастый металлический шар, который уничтожил его конкурента, поднялся на цепи. Она совершила круговой поворот, затмив луну, прежде чем с таким же пылом обрушиться на волка. Второй удар сокрушил зверя и прикончил его.

- Убирайтесь отсюда! - взревел владелец оружия. Облачение отца Иеронима Дагоберта свисало до пояса; волосатый живот, щедро колыхавшийся при каждом взмахе двух вплетенных цепей, был бледен в лунном свете. Его разбудили крики младенца, оставленного у дверей храма, и он поспешно надел свои одежды и сапоги. Моргенштерн, зажатый в его пухлых кулаках, на самом деле был храмовым кадилом, струящимся благовониями из тяжелого шипастого шара.

- Прочь, зверь, - приказал Дагоберт дикой стае, выбивая сапогами зубы из пасти крадущихся падальщиков и ломая спины убегающих тварей. - Назад, я говорю! Во имя Зигмара, или ты почувствуешь вкус Герольда.

Дагоберт размахивал шипастым шаром вокруг своего огромного тела на двойной цепи, и струящийся фимиам внутри него сиял, как комета в небе.

Через несколько мгновений после того, как жрец выскочил из дверей своего храма, голодная стая пришла в себя. Притаившиеся под дугой Герольда крадучись пробрались внутрь, чтобы огрызнуться на ребенка, который снова был заворожен – на этот раз струящимся послесвечением жреческого «Герольда». Звери оторвались от земли и набросились на вместительную плоть самого Дагоберта. Он отбросил их назад окровавленными кулаками и крепко взмахнул цепью. В животе жреца нарастал гул, который затем превратился в его собственное рычание, когда он поверг детей ночи обратно на землю в их прыжке. Его грудь вздымалась и опускалась, Герольд ярко горел на конце цепи, стая бросилась прочь. Погибло достаточно падальщиков, чтобы подговариемая Луной рыхлая стая стала достаточно мала.

- Назад, твари, - сказал Дагоберт, сплевывая свою насмешку на раздавленные туши волков, навлекших на себя гнев Герольда Зигмара. Покрытой кровью ребенок рядом с ним уставился на него в изумлении.

- Ну и кто же ты? - сказал священник ребенку, - снаружи в такую злую ночь.

Он огляделся в поисках каких-либо признаков того, кто оставил ребенка, прежде чем пожать плечами.

- Тогда тебе лучше пойти со мной, - сказал священник с добротой, тяжело дыша.

С младенцем в одной руке, прижатым к округлому животу, и Герольдом, свернувшимся кольцом в другой, отец Дагоберт направился обратно к храму. Под бронзовым взглядом Зигмара он молча кивнул, прежде чем войти под арку и пинком захлопнуть за собой огромные двери храма.

Глава 3

«Срезана кукуруза, собран урожай.

Таал восхваляется, собираются снопы.

Благодарения добрым небесам,

А этот плод был взят незрелым».

Танец Жнеца (Аноним)

Демпстер Рок

Нордланд

Вигиль, время сбора урожая, Имперский Год 2399

Иеронимус Дагоберт тяжело ступал по ступенькам помещения для мытья посуды. В кухне ревел огонь, но на нем ничего не готовилось. Священник молчал, пока шёл по выстланному плитами полу подвала.

- Отец, - послышался голос, едва различимый за ревом огня. Он был нежным по возрасту. Молодой, хрупкий и сломленный. Скорее опустошенный шепот, чем голос. Это слово перешло в приступ кашля, который заставил священника закрыть глаза. - Иеронимус, это вы?

Дагоберт стоял, повернувшись широкой спиной к ребенку. Его рука сжалась в кулак. Он рассеянно прикусил костяшки пальцев. Его глаза слезились, а щеки горели, но леди Магдалена из хосписа Зальценмунда заверила его, что это не чума и что он просто переутомился, ухаживая за ребенком. Однако она не могла сказать того же о мальчике. Хуже того, жрица Шаллии сказала ему, что болезнь не была известна ни ей, ни ее Ордену, и лучшее, что она могла сделать, - это устроить его поудобнее для предстоящего конца.

- Отец?

- Я здесь, сын мой, - заверил его Дагоберт. Он открыл свои страдальчески зажмуренные глаза и подошел к той стороне кухни, где остывал чайник с лекарственным чаем. Рейвенсворт и грунтовый Стаффрут, подсказанные ему Магдаленой. Что-то, чтобы помочь страдающим. Если принимать их в большом количестве, то это поможет страдальцу спокойно умереть.

- Тебе надо выпить еще чаю, - крикнул Дагоберт через огонь. - Как велела леди Магдалена, - он взял начищенный до блеска котелок и налил дурно пахнущую жидкость в деревянную кружку. Он замолчал. Его рука дрожала. Туманная жидкость расплескалась по чашке. Дагоберт с грохотом опустил его обратно на стол. - Нет, - сказал он сам себе. - Зигмар, прости меня. Еще одна ночь.

Оставив стряпню, Дагоберт прошел через судомойню к тому месту, где он поставил кровать мальчика перед камином.

- Ох, Малыш Дидерик, - сказал Дагоберт. Ребёнок выглядел ужасно. Настоящий труп. Он дрожал – его тело постоянно сотрясала дрожь, с которой не мог справиться даже самый яростный огонь. Дагоберт называл мальчика Маленьким Дидериком, но для своих восьми лет он был довольно высоким и мускулистым. Чума, однако, превратила его в шелуху. Даже полевая мышь могла бы поднять его с кровати. Его молодая плоть была пронизана язвой, которая открывала трещины и рубцы, которые не заживали и, в свою очередь, давали потомство оспе, которая превратила его кожу в струпья и чешуйки. Его прекрасные светлые волосы выпали, а глазницы были покрыты коричневыми синяками от разложения. Глаза внутри затуманились и погрузили мальчика во тьму. Но хуже всего было то, что из уголка рта детеныша постоянно вытекала кроваво-черная патока, которая вытекала и из груди, и из желудка, мешая ему дышать и почти не давая есть.

Несмотря на бесчисленные страдания мальчика, священник почти никогда не слышал его жалоб. Он обладал такой силой духа и тела, что Дагоберт одновременно восхищался им и боялся его. Чем больше Маленький Дидерик сражался и чем дольше терпел, тем больше он будет страдать. Леди Магдалена сказала Дагоберту, что, несмотря на бесспорную храбрость мальчика, ему пришел конец. Дагоберт плакал перед жрицей. Он вырастил маленького Дидерика в храме. Они не расставались уже восемь лет, и Дагоберт, у которого не было собственных детей, обнаружил, что мальчик привнес в его жизнь смысл, которого он не ожидал. Акт милосердия, спасший его в ту роковую лунную ночь, превратился в акт любви. Он был одновременно духовным и замещающим отцом ребенка. Он сам дал ему имя - ради Зигмара. Правда заключалась в том, что слезы, пролитые Дагобертом, были окрашены не только горем, но и облегчением. Для бедного мальчика все было почти кончено. Жрица дала ему самое большее один день. Затем она дала Дагоберту чай, чтобы облегчить страдания мальчика и облегчить путь к груди Шаллии.

- Отец, - прохрипел малыш Дидерик. - Неужели я умираю?

- Да, мой мальчик, - ответил Дагоберт. Слова прозвучали быстрее и легче, чем он ожидал. - Недолго... совсем недолго. Твои испытания скоро закончатся, и ты будешь свободен. Ты страдаешь, Дидерик? - спросил Дагоберт.

- Я почти ничего не чувствую, - сказал мальчик. Дагоберт кивнул. Стряпня леди Магдалены успешно избавила ее пациента от самых тяжелых мучений. - Мне страшно, - признался мальчик.

Дагоберт взял маленький серебряный молот, который он носил на своей толстой шее в знак почтения к своему Богу-Королю – эмблеме его священного служения – и повесил его на шею ребенка. Мальчик даже не почувствовал этого.

- Не стоит, - сказал Дагоберт. - Я уже здесь. Я всегда буду здесь – рядом с тобой.

Мальчик все еще дрожал, несмотря на огонь. Дагоберт бочком обошел кровать и лег позади Дидерика. Он обнял ребенка одной рукой, стараясь согреть его еще сильнее. Некоторое время они оба лежали неподвижно, глядя на бушующий кухонный огонь. Прошло несколько минут. Дыхание мальчика становилось все более затрудненным. Дагоберт держал его на руках в жестоком приступе кашля, который сотрясал хрупкое дитя почти до бесчувствия.

Когда он отдышался и снова погрузился в торжественное молчание, заговорил Дагоберт:

- Дидерик?

- Да, Отец?

- Неужели ты думаешь, что когда-нибудь найдешь в себе силы простить меня? - спросил священник напряженным от волнения голосом.

- За что же? - прошипел Малыш Дидерик, и его слова прозвучали пронзительно.

- Это моя вина, - признался Дагоберт. - Я не думаю, что ты подхватил эту заразу в лесу или на реке. И не думаю, что кто-то из посетителей храма принес её нам. И леди Магдалена тоже.

- Что со мной такое? – спросил ребёнок с леденящей душу прямотой. Дагоберт отвел глаза от ослепительного мерцания огня.

- Я послал тебя за книгами, - сказал он мальчику. - Я просто отвлекся. Я оставил дверь открытой. Я никогда не думал, что ... - священник осекся. - Все это - моя вина.

- Я не понимаю, - сказал Дидерик, двигая головой, отчего из уголка его рта потекла еще одна черная слизь.

- Хранилище — это особое место, - сказал Дагоберт. - Безопасное место, где я должен хранить особые вещи.

- Особые вещи? - спросил Маленький Дидерик.

- Тома. Рукописные материалы. Произведения великой эпохи.

- Книги?

- Да, но не те, за которыми я тебя посылал. Их никогда не найдут в таком месте. В подземелье хранятся тома опасных знаний и идей, - сказал Дагоберт. - Знание, которое может навредить людям. Понимание, к которому мир никогда не будет готов. В каждом храме есть хранилище таких ересей, надежно спрятанное под священной землей его каменных плит.

- Почему ты хранишь такие вещи, Отец? - спросил Дидерик, снова впадая в ужасный приступ кашля. Свежая кровь из лёгких появилась на губах мальчика, заставив Дагоберта вытереть ее тканью своего жреческого одеяния. Маленький Дидерик, казалось, испытывал еще больший дискомфорт. Каждый вдох давался с трудом.

Дагоберт задумался над этим вопросом, когда мальчик снова успокоился.

- Чтобы лучше защитить себя от врагов Зигмара, - сказал жрец, - а у Бога-Короля их много, мы должны знать то, что знают они. Мы изучаем и переводим, чтобы знать, как можно остановить слуг тьмы. Зигмар поручает такую торжественную и опасную задачу немногим избранным.

- Кому? - проскрипел маленький Дидерик.

- Своим жрецам, - сказал Дагоберт. – Своим храмовникам. Ты помнишь встречу с сэром Кастнером, да?

- Да…

- Он пришёл сюда в поисках такого тома, - сказал ему Дагоберт. - Именно поэтому хранилище было открыто. Ты должен знать, Дидерик, что это была ошибка. Я бы никогда намеренно не подверг тебя таким опасностям.

- Я так и не нашел книг, которых вы просили, - сказал Дидерик.

- Но ты нашёл другие, - натянуто настоял Дагоберт.

- Да…

- Ты читал их?

- Я опрокинул кипу, - сказал Дидерик, и его лицо сморщилось от новой боли и дискомфорта. - Один лежал открытым. Я наклонился, чтобы посмотреть. Она была покрыта странными символами. Я ничего не понимал.

- Мы с леди Магдаленой нашли в хранилище опрокинутые книги, - сказал Дагоберт.

- Неужели леди Магдалена думает, что я получил это за чтение одной из самых опасных книг?

- Нет, дитя моё.

- Это Зигмар сердится на меня? - спросил Дидерик, и кровавые слезы выступили у него на глазах. - За то, что прочитал ту книгу?

- Нет, Малыш Дидерик, - сказал Дагоберт мальчику, - это не так. Бог-Король не мог бы гордиться больше твоей тяжелой работой в храме и в учебе. Госпожа Магдалена думает, что ты, возможно, вдохнул что-то: какую-то древнюю чуму или заразу. Что-то, оставленное там давным-давно одним из врагов Зигмара. Бог-Король не сердится на тебя. Он сердится на меня. Это я должен быть наказан.

Дидерик начал кашлять. На этот раз ему потребовалось несколько минут, чтобы остановиться. Дагоберт обнял его, чтобы хрупкий мальчик не погиб от сотрясений. Пока они лежали там, перед яростью огня, оба, замерев, молчали.

- Отец? - сказал Дидерик, и в его голосе прозвучал лишь сдавленный вздох.

- Да, мое дорогое дитя? - Дагоберт осмелился ответить.

- Я прощаю тебя, - одними губами произнес мальчик.

Священник прочел эти слова на его сухих, почерневших губах. По толстым щекам священника катились слезы. Он положил ребенка на спину. Это было самое время.

- Бог-Король ждет тебя, - сказал ему Дагоберт.

- Там что-то есть, - прошипел Дидерик. - В темноте.

- Это он, - сказал Дагоберт. - Не бойся, я помогу тебе прийти к нему.

Лицо мальчика исказилось от внезапного ужаса и отвращения.

- Это не Бог-Король... - сказал Дидерик. Эти слова все еще были на его губах, когда он испустил последний вздох.

Повелитель Всего наслаждается песнями, пением играющих детей, держащихся за руки и танцующих вокруг. Они поют о цветах, о его язвах, проносящихся по земле, и о пепле сожженных тел. Они празднуют эту жизнь смерти, ибо он является одновременно и причиной их страданий, и тем, кто хотел бы спасти их от них. Он определяет время с помощью боли и страха, которые он приносит в смертные жизни. Хотя они и не знают этого, они поют и танцуют под мелодию зова Великой Чумы.

Он забирает много душ таким образом. Как и урожай, они взвешиваются и измеряются. Они - его десятина. Его награда за архитектуру агонии — это его вклад в их смертельную неудачу.

Подобно косе, Господь Всего Сущего не выбирает между одним стеблем и другим. С таким количеством душ, питающих его вечный аппетит к страданиям и концу, он не пропустит ни одного стебля. Неужели мельница пропускает только одно зерно? Хлеб, лишенный муки, который пылит пол своей забытой щедростью? Крошка во рту, которая падает с губы?

Он не будет скучать по той единственной душе, которая ему не обещана. Единственная душа, предназначенная для чего-то большего, чем его чума или мор. Ибо одно это зерно, вновь посеянное, принесет жатву жнеца. Праздник смерти и страданий, подобного которому мир никогда не знал. Он будет бичом, собственной болезнью. Чума, от которой мир никогда не оправится. И вот я освобождаю эту душу от страданий и отсылаю ее назад, чтобы она стала червем в гниющей туше мира. И не трупом сама по себе.

Глава 3 (II)

Великие и хорошие люди имеют те же недостатки, что и мы с вами.

Они просто зарыты глубже или скрыты с большим мастерством.

Примите это как истину. Хотя верно и то, что такие разоблачения - это падение, от которого мы никогда по-настоящему не оправимся».

Евгений Куфка, «История Империи v.XII».

Хольцбек

Мидденланд

Канун Ярдрунга, Имперский Год 2404

Оберон.

Дидерику всегда нравилось имя этой лошади. Оно звенело благородством. Вид мускулистого величия, который чудовищный черный жеребец излучал в каждом своем шаге. Дидерик знал это наверняка. У пажа между бедер торчало одно из копыт коня-гиганта. Он держал его неподвижно, надевая на ногу Оберона новую подкову. Он запаздывал с переменой. Как паж оруженосца Сьера Кастнера Нильса, Дидерик имел честь сопровождать коня тамплиера.

Поставив подкову – которую Дидерик специально изготовил у единственного кузнеца Хольцбека, чтобы приспособить его к размеру жеребца, - он положил первый гвоздь. Молоток для подковки облегчил работу с копытом, отправив гвоздь из верхней части копыта, где Дидерик умело согнул и закрепил его. Пока он занимался своей работой, кулон с молотом качался, как маятник, на цепочке у него на шее. Она была дана ему отцом Дагобертом, когда он был назначен пажом Сьера Кастнера, так что Зигмар присматривал за ним. Схватив молоток, он остановил его колебание. В конюшню кузнеца вползла прохлада мидленландской ночи. Дидерик почувствовал холод сквозь шерстяной капюшон и плащ. Это был залатанное тряпьё, которое раньше принадлежало Нильсу. Дидерик унаследовал и должность, и рваную униформу. Кузнец и коновал наслаждались ночными празднествами в трактире «Три пути» через дорогу, и Дидерик с Нильсом остались одни, без огня горна, который мог бы согреть их.

- Нильс, - сказал Дидерик. Сквайр не обратил на него внимания. - Тебе холодно, Нильс?

- Да, - признался Нильс,продолжая работать с тканью и маслом на широком, тяжелом лезвии двуручного меча Сьера Кастнера. Это было великолепное оружие. Такое же высокое, как и оруженосец, который его баюкал. Это показушное оружие бросалось в глаза бесстыдным мастерством своего клинка и смертоносной уверенностью рассекающего его острия – хотя вы бы никогда не подумали об этом, наблюдая, как Сьер Кастнер рубит нежить, как дровосек, или превращает в кровавое месиво кишащих в лесах гоблиноидов. Клинок крестоносца принадлежал семье Кастнеров на протяжении многих поколений – фамильная реликвия, передававшаяся от отца к старшему сыну. Гарда была украшена драгоценными камнями со всей благопристойностью богатства семьи Кастнер. На самом клинке было начертано почетное имя этого оружия – его заслужил прапрадедушка Сьера Кастнера за сто лет до этого, сражаясь на стороне Магнуса Благочестивого. По всей своей священной длине она несла искусно выполненный рисунок двухвостой кометы, которая возвещала о приближении Хелденхаммера. Навершие представляло собой простой металлический шар, в который был вставлен имперский крест в честь служения семьи Кастнеров во имя Зигмара. Оружие поблескивало в свете фонарей конюшни. Нильс старался не оставлять на лезвии жирных следов от пальцев. Он протер металл тряпкой, держа его на свету – его изучение оружия было брезгливым до одержимости. Такие отпечатки могли привести к появлению разъедающих пятен, подобных тем, от которых Нильс страдал раньше, находясь в руках своего хозяина.

- Просто займись своей работой, - сказал Нильс пажу. - Огонь честных трудов согреет тебя сегодня в постели.

Юный Дидерик поднял бровь. Это было похоже на то, что сказал бы Сьер Кастнер в один из своих самых рыцарских моментов, но в устах Нильса это прозвучало как издёвка. Поскольку нужно было подогнать еще три подковы, а в конюшне его ждала только грязная солома, Дидерик счёл эти слова пустыми. Когда паж закончил первую подкову и позволил огромному копыту коня упасть, он подошел к шелковистому черному боку животного. Он мягко погладил его, заметив, что оно слегка вздрогнуло, когда он добрался до шрамов от ударов хлыстом на его задних лапах.

- Добрый Оберон, - сказал Дидерик. - Вот и все, парень – осталось всего три штуки.

Ночной воздух мало беспокоил Оберона. Он был Солландером. Чистокровном скакуном из Долины Верхнего Солля – хотя Дидерик подозревал, что на самом деле в нем было больше, чем немножко бретонской осанки. Как рыцарский боевой конь, он был высок и силен. Стена тьмы и мускулов стояла рядом с пажом.

Дверь трактира отворилась, и веселость скрипки, хриплая песня и пустые кружки, грохнувшие по столам, ненадолго вторглись на грязную дорогу. Это был Канун Ярдрунга, когда один год сменялся другим. Весь Хольцбек втиснулся в «Три Пути» – так таверна называлась, потому что располагалась на хорошо проторенном перекрестке между городом Белого Волка, Гримминхагеном и старой лесной дорогой, которая вела неосторожных через темный и опасный Драквальд. Дидерик обнаружил, что стоит у двери конюшни, а Нильс продолжает смазывать меч маслом.

Без своих лат и щита – также ожидая усилий Нильса с тканью и маслом - Сьер Кастнер выглядел не слишком впечатляюще. Если бы не изношенная одежда и не уменьшающийся вес кошелька, он мог бы стать торговцем, священником или кузнецом. Сила и мастерство тела воина долгое время были скрыты под небольшой горой жира. Куриные объедки с более раннего пиршества липли к жирным пятнам на шелке его похожего на палатку халата, а пивная пена сидела в его жирной бороде, как паутина с кучей пауков.

Храмовник крепко прижал свой ночной трофей к своему массивному телу - одну из пышущих здоровьем дочерей хозяина гостиницы. Трактирщик "Трех Путей" не собирался спорить с рыцарем Двухвостого Светила и, возможно, даже надеялся, что выход из такого союза поможет ему установить связи с семейством Кастнеров и их поместьями на границе Грубера. Однако в этой девушке было много борьбы. Она толкнула дверь. Она ударила его и укусила толстые блуждающие пальцы храмовника.

Слишком пьяный, чтобы удержать её, как было задумано, и с праздничным безразличием на широком лице Кастнер брел по превратившейся в мокрую грязь, вскопанной колёсами дороге, сжимая запястье девушки в мясистом кулаке. Она пыталась оттолкнуть гороподобного мужчину, но он потянул ее назад, притягивая к себе и позволяя своим пухлым ладоням блуждать по ней. Еще несколько пощечин и царапин по лицу храмовника на этот раз вывели его из оцепенения, вызванного пивом, и привели к громовому осознанию. Ладонь его волосатой руки заставила девушку издать сдавленный визг и опустила ее в трясину. Он подмигнул ей и предостерегающе поднял толстый палец, но дочь трактирщика уже встала. Грязная дождевая вода каскадом стекала с ее платья, когда она вырвалась и ускользнула от него. Ее лицо было испуганным, но глаза полны вызова. Дидерик нашел жалкое вдохновение в решимости девушки. Подтянув к себе промокшие фалды юбки, она побежала вверх по дороге, растворяясь в темноте. Кастнер сплюнул вслед дочери трактирщика, прокричав ей вслед что-то неразборчивое. Отмахнувшись от разочарования и отвращения, он отшатнулся в сторону и соскользнул в прорезанную повозкой расщелину на дороге. Он отшатнулся в другую сторону, потеряв равновесие и упав на одно колено. Разъяренный рыцарь пробормотал себе под нос едва слышные угрозы, прежде чем в отчаянии шлепнуть ладонью по воде.

Дидерик почувствовал, что Нильс стоит у него за спиной, наблюдая за пажом.

- Сьер Кастнер - это совсем не то, что задумал Зигмар, - сказал Дидерик.

Оруженосец не стал возражать, но когда слепой от пива храмовник поднялся из маленького озера на дороге, бормоча что-то себе под нос в мрачном настроении, Нильс вернулся к двуручнику Терминусу и своей работе. Сьер Кастнер повернул обратно к гостинице "Три Пути", но тут же, казалось, забыл, куда идет, и взял курс на открытую дверь конюшни.

- Возвращайся к работе, - приказал Нильс пажу. Дидерик медленно кивнул и вернулся к Оберону.

Сьер Кастнер, спотыкаясь, вошел в конюшню. Он попытался на мгновение удержаться на месте, сердито глядя на Нильса, яростно работавшего над клинком, и на спину Дидерика, пока паж выбирал очередную подкову для коня.

- На что уставились? – невнятно сказал им рыцарь, несмотря на то, что в присутствии храмовника никто не поднимал глаз. Кастнер снова принялся ворчать, ведя какой-то разговор сам с собой. Дидерик мог разобрать только отдельные слова и фразы: «Выгребная яма», «Белый Волк», «...где может быть оценён человек Бога-Короля».

Он протопал через солому к Оберону, который неуверенно фыркнул. Когда рыцарь был пьян, ничто не могло укрыться от его пьяного гнева. Храмовник был не прочь выпороть коня за какую-нибудь явную провинность. Кастнер схватил испуганное животное за благородную голову, и стало понятно, что он намеревается вскочить на коня и ускакать на север, в Мидденхейм.

- Милорд, - наконец храбро произнес Нильс среди общей суматохи. - Милорд, что вы делаете? - было бы неразумно бросать вызов рыцарю в таком состоянии, но если бы Кастнер ускакал и упал, или Оберон бы погиб, то на следующее утро ему пришлось бы заплатить еще большую цену. В своем нетрезвом состоянии оруженосец мог, по крайней мере, надеяться, что храмовник легко устанет или потеряет сознание.

- Ты мне указываешь что делать? - прорычал Кастнер, поворачиваясь к Нильсу. Дидерик наблюдал, как они вдвоем погрузились в привычную рутину. Еще более невнятное бормотание рыцаря в конце концов сложилось в слова: «... маленький навозник, как ты смеешь говорить храмовнику Двухвостого Светила когда он может ездить верхом, а когда нет...».

Нильс не стал поправлять рыцаря, а просто попытался убедить его, что конь был без седла, уздечки и без подковы.

- Ты хочешь это сделать? - спросил Кастнер с жирным рычанием. Его искажённое лицо менялось от растерянности к желчи, время от времени переходя в паралич растущей усталости. Бессознательность манила его, но храмовник не позволил ей овладеть собой. - Ты хочешь это сделать, говнюк?

- Нет, милорд, - ответил Нильс, его голос дрожал от страха, а лицо напряглось от предстоящего испытания. - Пожалуйста, сэр. Я умоляю тебя. Я забочусь только о безопасности вашей священной особы. Во имя Зигмара...

Глаза Кастнера на мгновение закрылись, и толстый аристократ поплыл влево. На секунду ему показалось, что он вот-вот рухнет на пол конюшни в пьяном угаре. Его глаза внезапно распахнулись при упоминании о Боге-Короле.

- Ты обращаешься ко мне от его имени? - пробормотал храмовник невнятно. Он двинулся на сквайра.

-П-п-простите меня, милорд, - с запинкой произнёс Нильс, его глаза остекленели и задёргались. - Дидерик сменил подковы вопреки моему доброму совету. Это он виноват в том, что ваш скакун в этот час не выспался.

Кастнер повернул голову к Дидерику, который стоял, пытаясь успокоить фыркающего и встревоженного Оберона. Храмовник уставился на пажа.

- Это ты? - выпалил сэр Кастнер.

Дидерик уставился на него, его подростковое лицо было жестким и непроницаемым. Здесь не было ничего от обиды и предательства. Нильс не выдержал бы еще одного удара от руки храмовника. Дидерик знал это. Кастнер пристально посмотрел на него. Он одарил его темнотой своих глаз. Как обычно, рыцарю было трудно выдержать пристальный взгляд мальчика. Так было всегда – с тех самых пор, как он неохотно забрал юного Дидерика из рук Иеронимуса Дагоберта. Пьяный Кастнер снова повернулся к Нильсу.

- Нет, нет, нет, - угрожающе пророкотал рыцарь. - Паж несет ответственность перед сквайром, а сквайр - перед своим лордом. Накажи его, как пожелаешь. Ты-мой слуга. Твое исправление - мое бремя.

Кастнер с трудом расстегнул тяжёлый кожаный ремень и бросил на землю перед оруженосцем. Спотыкнувшись о стену конюшни, Кастнер принялся рыться в седельных сумках сквайра, висевших в соседнем стойле.

- Пожалуйста... сэр, - взмолился Нильс. Раскрасневшийся рыцарь нашел то, что искал. Он бросил вниз связку березовых веток и кусок узловатой веревки вместе с толстым поясом. Казалось, Нильс вот-вот рухнет перед ними. Дидерик наблюдал за происходящим в каменном молчании.

- Береза, плётка или пояс? - храмовник бросился к поверженному Нильсу, и слюна покатилась по его бороде.

- Нет! - простонал сквайр.

- Что именно?! - взревел Кастнер. - Я тебя не слышу. Берёза, плётка или пояс. Выбирай правильно.

Нильс только хрипел на своего неуклюжего хозяина.

- Зигмар принуждает тебя, мальчик. Скажи мне, сейчас же.

Молоток для подковки пролетел через конюшню головкой вперёд, прежде чем ударить храмовника в его гороподобную спину. Молоток упал с глухим стуком. Кастнер, шатаясь, шагнул вперед, его лицо выражало смесь боли и удивления, а лоб был похож на растущую бурю. Он медленно повернулся и посмотрел на молоток, лежавший на усыпанном соломой полу. Рыцарь, казалось, протрезвел. Он поднял глаза на пажа.

- Я выбираю молот, ты, винная бочка, - сказал Дидерик своему хозяину. Рыцарь все еще не мог поверить в то, что только что произошло. Он пнул сапогом остальные орудия наказания Нильса, прежде чем наклонился и поднял молоток. Он, должно быть, видел их в размноженном состоянии, потому что ему потребовалось несколько попыток, чтобы взять их.

- Да будет так, маленький коротышка, - сказал ему Кастнер, приближаясь с молотком. - Я так и знал, что от тебя больше хлопот, чем пользы. Поскольку оруженосцу явно не удалось выбить из тебя подобную непокорность, мне выпало взять на себя заботу о твоём перевоспитании. Если тебе нужен молоток, мальчик, то ты его получишь.

Нильс, заскулив на соломе, пополз прочь.

- Не двигайся, - буркнул ему в ответ Кастнер. - Ты следующий.

Дидерик бесстрашно шагнул вперед, возвращая взгляд храмовника к его темному дерзкому взгляду. - Скажи мне, мальчик, - сказал Кастнер, поднимая инструмент, готовый нанести удар. - А почему молоток?

- Потому что Зигмар принуждает меня, - сказал Дидерик храмовнику. Кастнер издевательски хмыкнул и пошел, чтобы обрушить на мальчика молоток.

Оберон фыркнул и заржал. Жеребец внезапно встал на дыбы и задрал передние копыта. Думая, что Кастнер идёт на него, лошадь взбесилась. Кастнер отступил назад от мелькания копыт и пара дыхания боевого коня.

- Спокойно, Оберон, спокойно! - крикнул Дидерик, протягивая руку к животному, но оно взбрыкнуло и повернулось, ударив ногой позади него и разбив стойло вдребезги.

- Назад, проклятая тварь! - рявкнул Кастнер, размахивая перед собой молотком. Пока Нильс пробирался сквозь солому, Дидерик схватил со стены конюшни поводья жеребца и двинулся вперед, чтобы успокоить животное, пока оно не навредило себе. Бок Оберона внезапно развернулся, отбросив пажа в сторону, прежде чем задние копыта испуганной лошади ударили Дидерика в голову.

Тело пажа сбили с ног, и он рухнул в противоположное стойло, как детская тряпичная кукла. Все вокруг потемнело. Копыта Оберона громыхали вокруг него, и жаркое фырканье коня омывало его лицо. Затем, через несколько ударов копыт, оно исчезло, так как лошадь выскочила из конюшни.

Свет фонаря был тусклым. Лицо Дидерика стало влажным. В том месте, где раньше была его голова, появилась тупая боль. Случилось что-то плохое, но мысли пажа никак не могли понять, что именно. Все, что он видел, — это балки крыши конюшни над ним и установленные там инструменты. В поле зрения медленно появились две головы. Все вокруг было размыто, и свет постепенно рассеивался, но Дидерик разглядел Нильса и Сьера Кастнера, смотревших на него сверху вниз – на их лицах была одна и та же маска ужасного оцепенения. Свет поблёк и погас. Это было последнее, что видел Дидерик в своей жизни.

Несчастный случай. Шанс. Провидение. Рок. Это одно и то же. Сколько героев было создано из тех несчастий, которые выпали на их долю? Если бы не бросок кубика, бросок монеты или поворот карты, они были бы счастливыми ничтожествами для всего мира. Все боги - светлые и тёмные - действуют в огромном просторе этих простых мгновений. Они находятся в колчане тетивы, которая посылает стрелу далеко, и во взгляде меча, который не достигает своей цели.

Я спас свою пешку, свою маленькую фигуру в большой игре, от сотни таких смертей. Что такое жизнь, как не путешествие несчастных смертных через мириады опасностей их жалкого существования? Это утомительное проклятие таких принцев, как я, - смотреть, как запутанные смертельные ловушки вплетенных жизней образуют передо мной узлы. Иногда я освобождаю моток, проклиная всех, к кому он привязан. Для смертных это битвы, массовые убийства и бедствия мира. Запутанные обстоятельства, в которые неизбежно попадают обреченные. Иногда, однако, я трачу время на то, чтобы распутать нити существования и освободить живых от их нынешней гибели. Это я делаю, когда я вложился в игру. Это я делаю для своей пешки. Я освободил его, зная, что он точно так же освободит меня от уз судьбы, не менее запутанных и неизбежных. И вот, моя пешка, я освобождаю тебя от смерти обыкновенной и неизвестной. Ты предназначен для великих дел.

Глава 3 (III)

«Путь человеческий лежит через изгибы

И повороты великих и тёмных лесов,

Где дикая и рождённая Землёй злоба предстаёт

В виде страшных и гротескных лесных существ,

Что обитают в глубинах леса по сию пору, как и до Зигмара».

Штольц и Крамер

Поблизости от Зудерберга

Драквальд

Черный Вторник, Имперский Год 2406

Нильс крикнул в густую темноту леса, но это ничего не дало им. Они были одни. Они были мокрые. Глубоко в Драквальде и углублялись в него всё дальше. Нильс протянул Дидерику парадный меч Сьера Кастнера. Кастнер носил короткий клинок, когда не был одет в доспехи тамплиера и не требовался в храме или представал перед графом Тодбрингером. Нильс теперь мало заботился об этикете и придворном протоколе. Ему нужно было поставить холодную сталь между собой и сырой темнотой, сквозь которую он продвигался. Дидерик, прошедший через тяжелую работу и учебу, также получил звание оруженосца и следовал за Нильсом с поводьями Оберона в руках. На посохе, прикрепленном к седлу, покачивался фонарь, отбрасывая слабый круг света вокруг всех троих.

Несмотря на то, что дождь уже прекратился, небесный поток все еще пробивался сквозь искривленный купол Драквальда. Темнота превратилась в сплошную стену звуков какофонии падающих капель. Капли собирались, перекатывались и падали с листьев на ветки, в грязные лужи и пропитывал подлесок внизу. Это был горемычный поход.

Нильс снова позвал храмовника. Это действие наполнило обоих оруженосцев ужасом.

- А что еще мы можем сделать? - спросил Нильс у Дидерика, но мальчик не нашелся, что ему ответить. В месте, столь густо заросшем деревьями, путаницей и тенью, они могли пройти прямо мимо своего хозяина и даже не узнать об этом. Выкрикивать его имя через пропитанный ночью лес, было единственным, что они могли сделать. Это не останавливало причудливое воображение их обоих, вызывая образы зверолюдей, клыкастых ликантропов и бродячих мертвецов, притягиваемых к ним их же собственными глупыми криками.

- Я уверен, что курган не может быть так далеко, - сказал Дидерик. - Мы бродим уже целую вечность.

Нильс с хрустом пробирался сквозь мокрый подлесок.

- Возможно, это только кажется, - задумчиво произнес сквайр.

Пьяное хвастовство Сьера Кастнера снова навлекло на них опасность. Проходя через деревню Зудерберг, рыцарь отважился зайти в "Кривого кабана" за кружкой-другой пряного варева. Когда он не появился, двое оруженосцев, как обычно, решили, что он забыл о них и снял комнату в таверне. Когда следующее утро, проведенное в конюшне, перешло в полдень, мальчики вошли в таверну, чтобы узнать, где находится их хозяин. Они обнаружили, что храмовник так и не добрался до постели, а вместо этого их ждал рассказ скорбящего лесника о своих детях, Франце и Фриде, которые исчезли около Кургана Шести Камней. Два охотника в таверне сказали оруженосцам, что старый тевтогенский могильник находится прямо к западу от деревни, и именно в этом направлении рыцарь отправился прошлой ночью, после того как во время распивания кружки похвастался, что он найдет детей или уничтожит зло, которое там было.

Оруженосцы остановились, как вкопанные. Доносились какие-то звуки. Треск дерева. Треск веток. Агония деревьев, чьи стволы разрывало что-то чудовищное и невидимое, движущееся по мокрому лесу. Нильс присел на корточки в кустах. Дидерик сделал то же самое, опустив голову Оберона и молясь Богу-Королю, чтобы густой лес скрыл свет их фонарей. В другой руке он держал кулон в видел священного молота Зигмара, который холодно прилип к его груди. Лошадь фыркнула и испуганно заморгала. Животное что-то почуяло и тоже замерло. Прислушиваясь к удаляющемуся грохоту невидимого существа в густом лесу, Нильс и Дидерик обменялись взглядами, полными ужаса и облегчения.

- А что, если мы его не найдем? - сказал Дидерик, когда они продолжили свой путь через мрачный лес.

- Имеешь в виду Сьера Кастнера? - сказал Нильс.

- Да.

- Мы найдём его.

- Что, если нет? - настаивал Дидерик. - Это Драквальд. Целые роты войск бесследно исчезали здесь.

Нильс кивнул: Дидерик не преувеличивал.

- Ну, ты, например, вернулся бы к своему жрецу и храму на побережье Нордланда, - уверенно сказал Нильс, рассекая узловатый подлесок острием короткого меча Сьера Кастнера.

- Отец Дагоберт переехал, - сказал Дидерик. – Точнее, его заставили переехать. Архилектор сказал, что он нужен в Хохланде. Храм, куда его отправили, находится недалеко от Эска, у подножия Срединных Гор.

- Какая-то плохая страна, - сказал Нильс. - Так я и слышал.

- Что насчет тебя?

- Обо мне можешь не беспокоиться, - заверил Нильс сквайра.

- Ты вернешься к своим родителям?

- Я сирота, - сказал ему Нильс. - Вроде тебя.

Дидерик на мгновение остановился, заставив так же сделать и Оберона. Он никогда не знал этого о Нильсе. Сквайр обнаружил, что он пробивается вперед сквозь мрачный ореол света, отбрасываемый фонарем в тесных пределах древнего леса.

- Пошли, - нахмурился Нильс, приглашая Дидерика следовать за ним.

Клинок Нильса прорезал темноту.

- Подними фонарь, - приказал он. Когда Дидерик выдвинул его вперед, оруженосцы поняли, что попали на поляну. Там, где раньше росли деревья, теперь были мокрые колючие заросли. Оберон своими могучими копытами протоптал путь для мальчиков. Сквозь густую листву сквайры увидели, что фонарь им больше не нужен. Маннслиб была высоко в небе – хотя Нильс и Дидерик не узнали бы её под густым пологом леса – и благословляла поляну своим омерзительным светом. Поляна была примерно круглой формы, возвышаясь посередине и доминируя над короткими камнями, стоящими вертикально на земле по кругу. Дидерик пересчитал их. Оба оруженосца посмотрели друг на друга.

- Курган Шести Камней, - сказал Дидерик. Охотники оказались правы.

Взобравшись на залитый лунным светом бугорок, они двинулись по камням.

Нильс выругался.

- Что такое? - спросил Дидерик.

- Наткнулся на кости, - сказал Сквайр. – Вот ещё. Похожи на человеческие.

- Вероятно, их убило животное, - сказал Дидерик, осмотревшись. - Видишь, погрызено? Кроме того, они выглядят старыми.

- Кто знает? - сказал ему Нильс. - Это может быть похоже на «Фассберг». Или «Гихаймниснахт».

- Темные церемонии? Человеческие жертвоприношения? Посмотри на мох на камнях, - заверил его Дидерик. - Тевтоген в порядке. Здесь уже давно ничего не происходило.

- Так, где же он? - Нильс повернулся к сквайру.

- Хотел бы я знать.

Нильс пнул ногой камень в один из стоящих камней.

- Пошли отсюда.

- Мы должны подождать, - предложил Дидерик.

- Ты что, совсем спятил?

- Мы проделали весь этот путь, - сказал Дидерик. - Ты хочешь просто вернуться?

- Наверное, Кастнер вернулся в "Кривой Кабан" и сейчас уютно устроился в постели с женой фермера.

Дидерик покачал головой:

- Или потерял сознание с пустой фляжкой где-нибудь под деревом.

Сьер Кастнер держал несколько штук около своей массивной персоны, когда был вне досягаемости пивной.

- Мы должны подождать. Мы, наверное, услышим, как он храпит, или пердит, или еще что-нибудь.

Дидерик улыбнулся своей перестраховке. Озабоченная маска Нильса сорвалась, и сквайр присоединился к его шутке.

- Просто посмотри, как трясутся деревья...

- Или земля...

- Достаточно, чтобы разбудить мертвых, - усмешка Нильса замерла у него в горле, когда он посмотрел вниз на кости, усыпавшие курган. Привязав Оберона к одному из толстых камней, Дидерик и Нильс сели на два других. Каскад капель из окружающего леса обрушился трель на лужу. Поляну заливал лунный свет. Нильс огляделся по сторонам.

- Серьезно, - сказал Дидерик, пытаясь отвлечь мысли сквайра от жуткой луны, темного намека на линию деревьев и могилы под сапогами. - У тебя есть план?

- Что?

- Если мы его не найдём, - уточнил Дидерик, - ты сказал, что о тебе не нужно беспокоиться. Куда ты пойдёшь?

Нильс явно почувствовал себя неловко.

- Я не хочу об этом говорить, - сказал сквайр. Дидерик кивнул. В каменном круге царила тишина. Это было жутко. Звуки доносились до них из Драквальда, лежащего за ним. Каждый шорох, каждая сломанная ветка и трепетание в листве привлекали их бегающий взгляд.

- Ну ладно, - вдруг сказал Нильс.

- Все в порядке...

- Я уже достаточно долго ждал. Я еду в Альтдорф. В кафедральный собор перед зданием собрания капитула. Я собираюсь подать заявление, чтобы стать рыцарем. Если рыцари Двухвостого Светила возьмут меня. Если Зигмар согласится взять меня.

Дидерик задумался над тем, что сказал сквайр.

- Я уверен, что Зигмар примет тебя в свои ряды так же, как он принял тебя в свое сердце. Но проблема не в этом. Сквайр или нет - только сыновья благородного происхождения могут претендовать на капитул.

- Это только вопрос времени, - сказал Нильс, его мысли блуждали. – Даже если мы найдем его - рано или поздно Кастнер окажется с мечом в глотке во время одной из своих пьяных дуэлей или с вилами в сердце от какого-нибудь фермера, чью жену или дочь он обидел. Тот зверочеловек в Шаденсумпфе в прошлом месяце чуть не взял над ним верх. Или, что более вероятно, однажды ночью он просто упадет на пол таверны и уже не встанет.

- Все верно, - согласился Дидерик. ‘Но это тебе не поможет.

Нильс заговорщически наклонился вперед.

- В течение многих лет Сьер Кастнер был угрозой для девиц по всей провинции. Все это происходило задолго до того, как я присоединился к нему. Говорят, что его отпрыски регулярно прибывают в его поместья в Грубер-Маршез, посланные своими матерями-простолюдинками, чтобы найти своего отца и найти свое счастье.

- Я слышал такие вещи, - согласился Дидерик.

- Ты когда-нибудь встречал леди Кастнер? - спросил Нильс.

- Нет.

- Я тоже, - сказал Нильс, - что неудивительно, учитывая, как часто Кастнер возвращается в свои поместья. У нее тоже есть особняк в городе. Хорошо известно, что леди Кастнер добросердечна: она раздает милостыню беднякам, добрая хозяйка Маршез, и в отличие от своего мужа – истинная зигмаритка.

- Приятно слышать, но что с того?

- Что менее известно, - сказал ему Нильс, - так это то, что отчасти из добрых побуждений, а отчасти - из негодования по поводу постыдных выходок своего мужа, леди Кастнер спонсирует его низкородных бастардов богатством из поместья и позволяет им носить его имя.

- Ты представишься как наследник Сьера Кастнера? - спросил Дидерик.

Нильс медленно кивнул, глядя на свое отражение в смазанном лезвии короткого меча. На его лице появилась самодовольная ухмылка.

- Может быть, ты расскажешь ей о его смерти?

- Я бы взял какое-нибудь маленькое доказательство, - задумчиво сказал Нильс. - Жив он или мёртв, но леди Кастнер - хозяйка Грубер-Маршез. Разве она не заслуживает того, чтобы снова выйти замуж? Разве она не заслуживает своего маленького счастья?

Дидерик так и не получил возможности ответить на вопрос сквайра.

- Ты слышал? - спросил Нильс, поднимаясь на ноги. Дидерик тоже, а Оберон навострил уши.

Сквозь завесу капель и ночных движений, которые мог предложить лес, прозвучал отдаленный и сердитый вопль: какой-то мучительный рев страха и разочарования. Мальчики посмотрели друг на друга, их лица были бледны в лунном свете. Нильс с мечом в руке сделал несколько шагов на звук. Схватив фонарь и поводья Оберона, Дидерик последовал за ним.

- Пошли, - мрачно сказал Нильс, вновь начав пробираться в темноту густого леса.

Пробираясь сквозь лабиринт полуночных стволов и ворчащей листвы, они снова услышали страшный крик. Это был Сьер Кастнер. Они узнали бы его где угодно. Голос звучал слабо. Отчаянный, болезненный. Нильс хотел окликнуть его, но рука Дидерика схватила его за плечо. Мальчики остановилась. Оберон фыркнул от беспокойства. Ходили разные слухи. Голоса были резкие и приглушенные, скрытые в лесной ночи. Мальчики растерянно оглядывались по сторонам, вытягивая шеи. Снова закричал Сьер Кастнер. На этот раз это был скорее жалкий вой агонии. Гораздо более близкий. Почти как эхо.

Нильс протиснулся сквозь Драквальд, но рука Дидерика снова метнулась к его плечу. Нильс прорубался сквозь буйный кустарник древнего леса, его клинок прорезал себе путь обратно к болезненному сиянию луны. Его сапог внезапно ничего не нашел перед собой, и сквайр соскользнул вниз по обвалившемуся склону из обломков корней и сырой земли. Рука Дидерика скользнула вниз по его плечу и руке, два оруженосца схватились друг за друга, падая сквозь ветви деревьев. Схватившись за руку Нильса, Дидерик почти потащился за сквайром, когда они вдвоем повисли на краю лесной воронки. Другой рукой Дидерик держал поводья Оберона, и только тяжесть коня удерживала их от падения в зияющую пустоту.

Конь, также не желая падать, встал на дыбы – что, к счастью, и требовалось оруженосцам. Когда Нильс снова оказался на твердой земле, а Дидерик вновь обрел способность владеть рукой, они прижались к стволам промокших от дождя деревьев и заглянули в большую воронку. Она был окружена древними деревьями и листвой, которая, к счастью, не упала на землю. Её стены были испещрены гнилыми корнями и зазубрены камнями, но все вокруг было покрыто жирным мхом и грязью, так как дождевая вода из окружающего леса стекала в углубление. Дидерик пошел за фонарем-посохом, но обнаружил, что он ему не нужен. Маннслиб светила вниз на Драквальд, припудривая купол болезненным серебристым светом, который проникал и освещал глубины провала. Лощина уходила в черные недра леса. Дно его было неровным. Ландшафт из задушенной корнями земли, гниющих бревен и глубоких впадин с собранной дождевой водой. И тут они увидели его.

- Сладкая кровь Хельденхаммера, - сказал Нильс.

Это был Сьер Кастнер. Он лежал сломленный и бредящий на дне воронки, куда упал прошлой ночью. Вид людей, заглядывающих в лощину, вызвал у рыцаря отчаянные стоны, которые невозможно было выразить словами.

- Мы должны вытащить его отсюда, - сказал Дидерик. Нильс ничего не ответил. Он просто смотрел вниз на поверженного храмовника. - Мы должны вытащить его отсюда, - повторил Дидерик.

- Я думаю, - сказал Нильс.

- Я спущусь вниз, - предложил Дидерик.

- И как же нам теперь доставить сюда этот мешок с вином? - повернулся к нему сквайр.

- Этот человек страдает, - сказал Дидерик Нильсу.

- Возможно, он этого заслуживает, - ответил Нильс, глядя на своего хозяина сверху вниз.

- Он слуга Зигмара.

- Ты когда-нибудь видел, чтобы он служил кому-то, кроме себя и своих аппетитов?

- Кто-нибудь из нас мог бы вернуться в Зудерберг за помощью, - предложил Дидерик, оглядываясь назад, в густую темноту леса.

- В одиночку? Через Драквальд? В середине ночи? - сказал Нильс. - Ты считаешь, что это хорошая идея? Посмотри, что с ним случилось.

- Вот именно, - настаивал Дидерик. - Посмотри, что с ним случилось. Ты же не можешь всерьез думать о том, чтобы оставить его там, внизу.

- А что мы можем сделать?’

- Как я уже сказал, - повторил Дидерик, - я спущусь вниз. А ты брось мне веревку. Я обвяжу его веревкой, и мы с помощью Оберона вытащим его оттуда.

Нильс, казалось, обдумывал этот план.

- Веревка осталась в конюшне, - мрачно сказал он.

Дидерик вперил в сквайра каменный взгляд, блеснувший в лунном свете.

- Нильс, - сказал он, - я знаю, о чем ты думаешь, но мы не будем этого делать. Я собираюсь спуститься в эту дыру. А ты соорудишь здесь что-нибудь вместе с Обероном. Разбери упряжь, лианы, корни, что угодно, - Дидерик передал Нильсу поводья. - Да?

- Да, - наконец сказал сквайр.

С этими словами Дидерик рискнул спуститься в провал. Спуск не был проблемой. Спускаясь по стене лощины, сквайр обнаружил, что земля уходит у него из рук хлюпающими комьями, но корневая система окружающих деревьев дает ему все опоры для рук, о которых он только может мечтать. Спускаясь вниз, он слышал прерывистое дыхание храмовника и его мучительные стоны, эхом отдававшиеся в глубине. Маннслиб смотрела на них сверху вниз, как огромная монета в ночном небе, отражая свет от своей пятнистой серебристой поверхности вниз, в провал. Ближе ко дну лощины, куда не могли добраться даже древние корни, Дидерик был вынужден преодолеть оставшееся расстояние. Если Нильс не сумеет соорудить что-нибудь для их добычи, то это сделает вылазку практически невозможной.

- Ну и как там дела? – позвал Дидерик. В его голосе звучало пустое отчаяние, как будто глубина пустоты высасывала из него всю силу и решимость. Сверху ответа не последовало, но Дидерик увидел, как у края впадины подергиваются корни, что наводило на мысль, что оруженосец рубит материал для какой-то импровизированной веревки. Сжимая молот на шее и вознося небольшую молитву своему Богу-Королю, Дидерик упал.

На ощупь он оказался глубже, чем думал. Что-то подскочило у него в животе. Его ботинки ударились о мокрую землю, и он поскользнулся, упав на бок в глубокую впадину из собранной дождевой воды. Оторвав лицо от воды, Дидерик обнаружил, что вонючая лужа забита костями. Вытащив руку из грудной клетки и уставившись на череп - без челюсти и треснувший - Дидерик обнаружил, что его окружает куча лягушек, поселившихся в сыром подземелье. Потревоженная колония прыгала в грязной панике, квакая от возмущения.

С трудом поднявшись на ноги, Дидерик пересек яму. Дно представляло собой вязкую трясину, которая грозила утащить мальчика еще глубже в свои зловонные глубины. Перелезая через бревно, которое распадалось у него в руках, освобождая кишащие вшами и сегментированные тела ядовитых многоножек, Дидерик добрался до храмовника. Сьер Кастнер посмотрел на своего оруженосца невидящими глазами. Рыцаря лихорадило, и он был вне себя от боли. Его броня была прогнута, а под ней почти наверняка были сломаны кости. Он прижимал к себе длинный конец большого меча, будто ребенка, которого боялся отпустить – смертельно опасного, забрызганного грязью ребенка, чей клинок и инкрустированные драгоценности сверкали в бледном пламени Маннслиба.

- Мы вытащим тебя отсюда, - мрачно заверил Дидерик своего хозяина. - Ты можешь двигаться? - когда храмовник не ответил, Дидерик пошел осмотреть его ноги на предмет повреждений. С замиранием сердца Дидерик увидел, что ног Сьера Кастнера там больше нет. Рыцарь жалобно застонал про себя. Дидерик оглядел дно ямы. По обеим сторонам полой стены виднелись жалкие дыры – отверстия. Провал обвалился, превратившись в сеть вырытых в земле страданий, тянущихся под древним лесом. Что-то живущее и под Драквальдом, и под разрушенными курганами давно умерших племен империи было освобождено. Дидерик уставился в темноту ближайшего отверстия. Он напрягся, пытаясь разглядеть, что там внутри, и был встречен взглядом блестящих, жаждущих крови глаз-бусин. Дидерик, спотыкаясь, попятился назад через затопленный кратер, но тут же обернулся и обнаружил, что вход в туннель позади него тоже преследуют призраки. Иглозубые чудовища кишмя кишели в мокром пространстве прохода, стремясь хоть мельком увидеть свою следующую трапезу.

- Божьи раны, - выругался Дидерик. Он снова посмотрел на Сьера Кастнера. Что бы ни кишело в туннелях, оно, казалось, боялось света. Там, где упало закованное в доспехи тело рыцаря, в присутствии дневного света, просачивающегося сквозь Драквальд, или в устрашающем блеске лун во время кошмарной ночи, Сьер Кастнер остался нетронутым. Там, где его ноги лежали в тени, у края впадины, твари отважились высунуться из тесных грязных отверстий, чтобы полакомиться плотью рыцаря. Вскрыв его латы, монстры начали есть Сьера Кастнера живьем. Только досягаемость Терминуса, дико раскачивающегося, да свет солнца и лун удерживали этих тварей на расстоянии.

Дидерика вырвало прямо в извивающуюся лягушачью лужу. Вытерев рот, Сквайр вдруг почувствовал, как что-то скользнуло по его плечу. Обернувшись, Сквайр обнаружил, что на него упала веревка, обвитая корнями.

- Благодарение Зигмару, - пробормотал Дидерик, хватаясь за импровизированную веревку. Сквайр посмотрел на Сьера Кастнера сверху вниз. Теперь его уже никто не спасет. Как его оруженосец и слуга Бога-Короля, Дидерик все еще был обязан доставить тело своего господина на погребальный костер. Он должен был попытаться. Иначе отец Дагоберт никогда бы его не простил.

Дидерик потянул за вплетенный в него корень. Что-то было не так. Его длина все увеличивалась и увеличивалась, пока наконец витки его торопливой конструкции не упали в яму.

- Нильс... - прорычал Дидерик, снова устремив взгляд на лес над головой.

Что-то происходило. Сквайр слышал, как Оберон с шумом пробивается через деревья. Он прислушался к испуганному ржанию жеребца и глухому стуку испуганных копыт по лесной земле.

- Нильс! – закричал Дидерик. Там, наверху, с ними что-то было. Оруженосец мог различить треск ломающихся веток и шум листвы, когда Оберон повернулся, взбрыкнул и пнул выходящих на него существ тьмы. О Нильсе он ничего не слышал. Ни одно дружелюбное лицо не появилось на краю провала, и больше ни одна веревка, обвитая корнями, не упала вниз, чтобы вытащить его. Все, что он мог слышать — это хруст костей, скрежет ножниц игольчатых зубов и ужасное скольжение плоти по гоблиноидным глоткам. Дидерик почувствовал, как его охватывает промозглый ужас. Нильс не мог спасти его, Оберон последует за ним, а оруженосец останется в яме вместе со своим умирающим хозяином, чтобы встретить медленную смерть от голода или быть разорванным роями подземных демонов, как только облака накроют Луну-Хранительницу.

Губы мальчика сжались в упрямом рычании. Он не умрет здесь, в какой-нибудь заднице Драквальда, в желудках низшего клана гоблинов Сосунков-Тени. Это была не та смерть, которую планировал для него Бог-Король.

Дидерик снова повернулся к Сьеру Кастнеру. Рыцарь все еще цеплялся за Терминус с почти религиозным пылом. Дидерик оглядел мрачную яму в поисках выхода. Он принял решение: ему нужен меч.

- Милорд, - сказал Дидерик, опускаясь на колени в болото рядом с упавшим храмовником. Глаза Кастнера в бреду забегали по глазницам. - Господин, поверьте, что я провожу Терминуса обратно на земли вашей семьи, - оруженосец взялся за огромный клинок, но Кастнер не отпускал его. - Ваш прадед, ваш дед и ваш отец увидят свой почетный клинок. Клинок, который проливал кровь рядом с Магнусом Благочестивым. Он вернётся в Грубер-Маршез. Там, если будет на то воля Зигмара, он однажды найдет службу у одного из ваших людей. У воина, подобного вам, что поклялся служить делу Бога-Короля. Позвольте мне оказать вам эту последнюю услугу, господин. Позвольте его примеру жить дальше. Позволь мне проводить Терминус домой.

Дидерик не мог сказать, слышал ли его рыцарь, но металлические пальцы его латных перчаток внезапно выпустили клинок. Дидерик кивнул, но глаза храмовника дрогнули и закрылись. Он со стоном окончил свою жизнь, долгую жизнь, полную греха и сожалений. Несмотря на все недостатки рыцаря, Дидерик надеялся, что тот сумеет найти свой путь к миру.

Притянув к себе огромный меч, Дидерик прикинул его вес. Он был слишком тяжел, чтобы его можно было выбросить из ямы, как якорь или веревку. Вверху, перед полной фигурой Маннслиб, проплывал клочок облака. У Дидерика было не так уж много времени. Схватив веревку, брошенную ему Нильсом, он пролез через петлю, предназначенную для того, чтобы вытащить Сьера Кастнера обратно на склон лощины. Конец, который Нильс не сумел закрепить на Дидерике, был втройне завязан вокруг рукояти и гарды большого меча. Привязанный к Терминусу цепью вплетенных корней, Дидерик держал тяжелый меч на плече, как пикинер или алебардщик. Шлепая по усеянной костями отмели, оруженосец метнул острие оружия в стену провала, как копье. Широкое лезвие вошло во влажную землю, его вес и острота лезвия с легкостью перенесли его в сторону ямы.

Пятясь вдоль стены, с ужасным шепотом туннельных ползунов в ушах, Дидерик приготовился спасать себя. Он сделал глубокий вдох. С водой, извергающейся из-за его шагов, мальчик бросился на торчащую рукоять двуручного меча. Раскачиваясь вокруг него, как акробат, сквайр вытянул ноги, и кончики его сапог коснулись плоской поверхности клинка. Не дожидаясь потери равновесия, Дидерик согнул колени и оттолкнулся от воткнутого клинка, отчаянно прыгнув к извивающимся в стене корням деревьев. Подобно виноградным лозам, его руки пробирались сквозь толщи черной почвы, хватаясь за все, что могло бы послужить зацепкой. И тут сквайр повис на кончиках указательного и среднего пальцев левой руки, запутавшись в ивовом корне.

Когда измазанный грязью оруженосец пробирался сквозь заросли древнего леса, он слышал, как Оберон топает ногами и фыркает, ржет и бормочет. Конь был атакован темными обитателями леса сверху и снизу.

- Я уже иду! -закричал Дидерик снизу. Он был в ужасе от того, что лошадь вот-вот бросит его. «Почти добрался, мальчик» - Дидерик был измучен, но сумел перетащить свое лоснящееся от грязи тело через край ямы. У него не было времени отдышаться. Он слышал, как конь топает и резко останавливается, окруженный густым лесом. Темнота Драквальда была наполнена шипением скрытых тенями форм. Твари, которые выползли из земли, чтобы попировать.

Дидерик заскользил по краю ямы, купаясь в серебряной безопасности умирающего лунного света. Он выскользнул из корней, обвившихся вокруг него, как упряжь. Добравшись до дальнего края лощины, он начал собирать веревку в охапку. Когда слабина была снята, он потянул за волосатую шероховатость корневой линии. Его ладони горели, а пятки проваливались, пока он боролся со стеной провала, пытаясь завладеть вложенным в нее огромным мечом. Дюйм за дюймом он выскальзывал наружу, пока наконец Терминус не был освобождён из своей земляной тюрьмы, и Дидерик, кувыркаясь, упал обратно в темноту леса.

Лежа на спине в лесу, ожившем от звуков изголодавшегося зла, Дидерик, как моряк, перебирал веревку через руку. Наконец, протащив огромный меч через лесную чащу к нему, оруженосец вскочил на ноги. Терминус был слишком тяжел для мальчика. Кряхтя, Дидерик положил его длинную рукоять себе на плечи. Когда он почувствовал, как что-то приближается к нему в темноте, он использовал свое тело, чтобы нанести удар острием клинка по угрозе, иногда поворачиваясь на каблуках, чтобы ударить своих мучителей разрубающим лезвием оружия.

Это усилие было непосильной работой, но сквозь рычание напряжения Дидерик нашел свой путь к мрачной улыбке. Он не мог видеть их, но чувствовал настороженность гоблиноидов. Даже орудуя таким способом, Терминус мог отрубить тонкую конечность или пронзить сморщенную грудную клетку. Руководствуясь посохом-фонарем, укрепленным на седле Оберона, и тревожным фырканьем жеребца, Дидерик нашел дорогу к коню. Дико раскачивающийся фонарь спас животному жизнь под покрывающей небо темнотой лесного полога. Их страх даже перед таким искусственным светом был ничуть не меньше, чем перед блеском Маннслиб или ослепительной яростью солнца, и ночные гоблины опасались этого зверя. Вместо искромсанной груды лошадиной шкуры, которой должен был бы быть Оберон, конь получил только укусы в живот и царапины вдоль мускулистых боков. Позволив Терминусу упасть с его плеч и вонзиться прямо в лесную почву, забрызганный грязью оруженосец поднял руки, чтобы успокоить жеребца.

- Все в порядке, - успокоил его Дидерик. - Все в порядке, мальчик.

Когда конь опустил голову и приблизился, Дидерик увидел изуродованное тело Нильса. Оборванный труп сквайра тащили в яму между огромными корнями искривленного дуба. Труп дернулся, когда существо внизу попыталось просунуть Нильса в отверстие, слишком маленькое, чтобы впустить его.

- Нет! - закричал Дидерик, скользя вниз рядом с трупом сквайра. Когда он схватился за тело, что-то подалось, и Нильс внезапно соскользнул вниз. Схватившись за его свисающие руки, Дидерик и подземный житель боролись за тело сквайра, пока, наконец, его не вырвали из рук мальчика. - Нет! - Дидерик с ревом бросился в дыру, но что-то ударило его в спину. Насмешливая маска из бледной гнусной плоти подземного жителя, натянутая на грязный череп и переполненная зубами, похожими на битое стекло. Только глаза у него были какого-то странного цвета - мутно-малиновые, как кровь, которую его клан жадно глотал из свежих трупов, как поросята.

Ночной гоблин не осмелился еще больше усилить свое преимущество в свете фонаря и быстро ретировался. Дидерик оттолкнулся ногой от дыры и вытащил Терминуса из того места, где он был воткнут в землю. Скользнув грязным концом меча храмовника в седельные ножны жеребца, оруженосец вскочил на боевого коня своего господина. Дидерик мог только представить себе шипящие орды гоблиноидной ненависти, преследующие его между стволами деревьев, просто вне поля зрения. Высоко подняв посох-фонарь, Дидерик удерживал чудовищ, пока вел Оберона к краю провала.

Посмотрев вниз, в лощину, где тусклый свет Маннслиб угасал вокруг них, Дидерик обнаружил, что Сьера Кастнера, лежащего разбитым и бесчувственным на дне ямы, почти невозможно разглядеть. Он услышал хруст маленьких челюстей сквозь кости и хрящи и понял, что в сумерках за ним наблюдают. Десятки красных глаз-бусин уставились из ямы на сквайра. Привлеченные тусклым светом луны, ночные гоблины рискнули выйти из своих туннелей. Они роились в уютной тени леса и теперь выползали в открытую ночь и пировали на рыцаре Двухвостого Светила. Это был позорный конец для слуги Зигмара. Даже для Сьера Кастнера. Его тело никогда не увидит погребального костра. Его дух никогда не поднимется навстречу Богу-Королю.

Дидерик подумал о рыцаре. Его жизнь как оруженосца закончилась. Он думал о бедном Нильсе и обдумывал свой дерзкий план. Там, над ямой, Дидерик принял решение. Он не собирался возвращаться в храм, к отцу Дагоберту и его проповедям. Дидерик высоко поднял посох-фонарь, прежде чем швырнуть его в провал. Фонарь ударился о дно ямы, разбрызгивая масло по мелководью. Пламя бушевало, превращая яму в ад. Гоблиноиды визжали в слепой агонии, не в силах найти дорогу к матери-тьме. Подземные жители горели, и темнота окружающего леса была освещена пламенем. Ползучие тени отступили, выплевывая свой одновременный голод и ненависть к розовой плоти.

Сквайр почувствовал, как из ямы поднимается жар. С его помощью он надеялся, что душа Сьера Кастнера достигнет небес - хотя бы для того, чтобы искупить вину перед самим Зигмаром за то, что храмовник был таким презренным человеком. Дидерик развернул великого Оберона. Он никогда не ездил верхом на этом звере, а конь был огромен. Сквайр слегка подбодрил лошадь каблуками, но Оберон в этом не нуждался. Конь был счастлив продраться сквозь толстые стволы деревьев и покинуть населенное гоблинами место пожара и резни.

Их путь лежал на восток. К востоку от Зудерберга. К востоку от Мидденланда. На восток, к Грубер-Маршез – где, если на то будет воля Бога-Короля, Дидерик вернет Терминус в его родовое поместье и предъявит ложные претензии на новое, принадлежащее ему самому.

Глава 4

«Клянусь своей душой, я мог бы рассказать

Великую исторью,

И на плечи нашего героя даровать

Время испытаний, преображения и горя».

Кауфман, «Сага о Фарамонде» (Припев)

Флашганг, Ривер Роад

Хохланд

Боевая связь, Имперский Год 2420

Это был первый теплый день в Зоммерцайте, и Дидерик Кастнер почувствовал, как солнце коснулось металла его лат. Он покачивался в седле в ленивом ритме неторопливой походки Оберона. Флашганг жужжал от метавшихся стрекоз и журчал в своем извилистом путешествии на юг, направляясь к могучему Талабеку.

- А заповеди, которыми мы руководствуемся? - обратился Кастнер к своему оруженосцу.

Эмиль Экхардт ехал рядом со своим хозяином, а конь молодого сквайра, в свою очередь, тащил за собой третье вьючное животное. Поверх вьючного животного, со связанными руками и ногами под брюхом лошади, лежал завернутый в одеяло труп.

- Для укрепления, - сказал Эмиль.

- А для чего?

- Слуги Зигмара должны быть сильными… - сказал Эмиль.

- ... как в уме, так и в теле, - добавил Кастнер.

- ... как узы, связывающие их, одного имперца с другим.

- Зигмар был объединителем враждующих племен, населявших эти древние земли, - сказал Кастнер. - Он собрал их силы, чтобы они могли встретиться лицом к лицу с испытаниями прошедшими и грядущими, как единое целое. Наш священный долг - поддерживать то, что он создал. Ни один человек не может назвать себя армией, нацией, народом. Зигмар хотел, чтобы мы стали частью чего-то большего, чем он сам. Он одновременно и щедрый, и скромный Бог-Король. Мы любим его за это. Продолжай.

- За честь, - сказал Эмиль своему хозяину.

- Как?

- Следуя примеру Хельденхаммера, - сказал Эмиль. - Донося свое учение до людей через действие.

- Зигмар не был учителем, - поправил его Кастнер, - не был наставником в общепринятом смысле этого слова. Нет никаких его сочинений, которые можно было бы изучать. После него не осталось никаких работ. Его наставления заключались в его поступках. Его манеры в его характере. Он доверяет нам поддерживать его дух живым в нашем стремлении к его примеру. Храбрый в бою и любящий свою землю. А третья заповедь, которая руководит нашим орденом?

- Защищать.

- Дальше.

- Мы - яркое предзнаменование, - уверенно сказал Эмиль, - вселяющее страх в тех, кто приносит страх в Империю. Мы - когти грифона, вырывающие сердце из тьмы внутри наших собственных границ. Мы - молот в руках Зигмара, которым он будет размахивать сквозь века, нанося удары врагам вне пределов его досягаемости. Невинные - наша забота, слабые - наше бремя, а тех, кто хочет воевать во имя Бога-Короля, мы называем братьями. Вы довольны, учитель?

- Это сослужит нам хорошую службу, - сказал Кастнер с едва заметной гордостью на своих обычно мрачных губах.

Довольный тем, что угодил своему господину, Эмиль погрузился в самодовольное молчание.

- Расскажи мне, сквайр, - попросил Кастнер. - А зачем нам тащить измученный личинками труп Юриана Спартака обратно во Флашфурт?

- Чтобы сжечь его, господин.

- Но чему это может послужить?

- Мы сожжем его перед народом, - сказал Эмиль, - чтобы он всегда помнил об этом. Так они будут знать его только как человека, а не как какую-то темную легенду своего прошлого.

- Ты не можешь убить легенду, - сказал Кастнер. - Юриан Спартак должен быть мертв в сердцах людей. Только уверенность в его конце должна оставаться на языке и далеко разноситься на крыльях праздных сплетен. Они должны увидеть, как горит чудовище, ибо тогда они не будут его бояться. Они не будут бояться того, во что он превратился. Они будут лучше подготовлены к тому, чтобы противостоять такому злу, если встретятся с ним снова.

- Разве такой поступок не таит в себе опасности, господин? - спросил Эмиль.

- Объясни.

- Разве мы просто не подвергаем невинных разложению, которое они предпочли бы забыть или вообще никогда не видеть?

Кастнер нахмурился.

- Неужели ты не понимаешь? - серьезно сказал Кастнер.

- У меня есть сомнения... - признался сквайр.

- По твоей руке ползет паук, - предположил храмовник.

- И?

- Ты отбрасываешь его прочь, - продолжал Кастнер. - Через несколько мгновений ты снова отряхиваешь руку – но там не было никакого паука.

- Разве это не хорошо? - спросил Эмиль.

- Это твой страх вернулся, - сказал ему Кастнер. - Страх, который теперь живет внутри тебя, придавая твоим кошмарам форму и функцию. Он притягивает тебя к себе и делает частью того, что ты ненавидишь. В глубине души ты знал бы, что тебе нечего отмахиваться, если бы паук все еще сидел раздавленный в твоем кулаке. Мы охраняем границы империи Зигмара. Мы патрулируем дороги и леса его древней земли. Однако мы не можем стоять на страже душ каждого из его народа. Действия будут говорить в наше отсутствие.

- Да, милорд, - послушно ответил Эмиль.

- Сколько женщин просыпается от детских криков и пережитых ужасов? Сколько сыновей Флашфурта отправилось бы в погоню за Юрианом Спартаком и его бандой разорителей? Многие ли хотели бы этого, если бы не холодок трусости в их костях? Жертвенность проедает свой путь через жертву, оставляя тьму, которую могут использовать Разрушительные Силы этого мира. Зигмар не породил целую нацию жертв. Народ должен иметь возможность жить спокойно. Есть причина, по которой мы сжигаем и хороним наших мертвых. Мы должны быть в состоянии двигаться дальше с чистой совестью. Жить своей жизнью, не задумываясь о том, что было и что могло бы быть.

- Да, господин.

Кастнер не был уверен, что сквайр действительно все понял. Он мягко натянул поводья, заставив Оберона отступить назад. Он перегнулся через волочащуюся за ним вьючную лошадь Эмиля и, потянув за веревку, привязывавшую к ней тело, освободил узелок с одеялом. Тело упало на дорогу с глухим стуком и брызгами гнилой мульчи и личинок. Грязное одеяло распахнулось, открыв взору Юриана Спартака. Спартак из Железной Реки. Спартак Черниговский. Спартак из Орды Перемен. Спартак из Капризной Плоти. Кислевит принял больше имен, чем форм, что затруднило бы его поиск, если бы не серия колдовских убийств, совершенных его боевым отрядом в деревнях и усадьбах вдоль Драквассера. Однако все началось во Флашфурте, и Кастнер твердо решил, что именно там все и закончится. Эмиль уставился на отвратительного чемпиона Хаоса, прежде чем инстинктивно отвернуться.

- Посмотри на него, - резко приказал Кастнер. Эмиль с отвращением повиновался. - Посмотри на это зло. Нечеловеческая плоть вырвалась наружу, но тьма все еще там, в своей Разрушительной Форме. Даже в смерти он хочет увести тебя от твоих мыслей – в место страха и сомнений, где он царит безраздельно. В смерти он делает это так же, как делал это в своем отвратительном полураспаде, там, куда ты выстрелил.

Эмиль посмотрел вниз на бесформенного воина. Его арбалетный болт все еще торчал в сгорбленном плече, где выросла вторая рогатая голова, жаждущая отделиться от первой плотью. Отвратительные паукообразные конечности какой-то новой трансформации бесполезно свисали с медвежьей шкуры его бронированной спины, а ноги и ступни воина были ногами ужасной птицы: чешуйчатые, когтистые и мощные. Кроме этого, в бойне и гниении почти ничего нельзя было разобрать. Терминус, меч Кастнера, вырубал, тесал и отрубал куски от этой штуки с холодной эффективностью. С серповидным посохом, расколотым надвое, и коронной эмблемой своего губительного покровителя, разбитой вдребезги, рыцарь Двухвостого Светила резко развернулся. Его широкий клинок храмовника был подобен циклонной Буре Плоти, которую Юриан Спартак обрушил на Флашфурт, Гарссен и Аресдорф и попытался нанести визит зигмаритскому храмовнику. Когда Терминус прорубил броню и хитин на спине проклятого воина, перерубив позвоночник чемпиона и почти разрезав его пополам, Спартак Капризной Плоти вспыхнул вызывающим рвоту цветком окончательных превращений, пока, наконец, изменения не замедлились и не стали неподвижными, как застывающий воск вокруг свечи.

- Ты можешь узнать своего врага, - сказал Кастнер, когда сквайр уставился на нечестивый труп, - и не стать им. Вот какое бремя оставил нам Зигмар. Оно очень тяжелое и заставляет нас быть сильными для нашего же блага. Понимаешь?

- Да, - сказал Эмиль, не сводя горящих глаз с изрубленного трупа. Он поднял глаза на рыцаря, и Кастнер понял, что это так.

- Может быть, мы отвезем это чудовище обратно во Флашфурт? - спросил Кастнер.

- И посмотрим, как он горит за свои злодеяния, - добавил Эмиль. Рыцарь и оруженосец спустились с коней, вместе уложили в мешки и положили несчастный труп на спину вьючной лошади.

Кастнер услышал скрип сандалий по дороге. Вверх по речной дороге, извиваясь, шел Горст. Флагеллант, казалось, погрузился в свои мысли о неминуемой гибели и грядущей катастрофе. Его голова была безволосой от навязчивой идеи и беспокойства, что придавало ей вид черепа, сидящего внутри толстых прутьев железной клетки-лица. Его рваная одежда свисала с острых костей изможденного тела. Его губы бормотали непрерывный поток безумия-предупреждения и предзнаменования, не имеющий ни малейшего значения или значения. Вокруг кривого каркаса флагеллант обернул тонкие цепи и тяжелые замки, которые связывали их с его целью.

Кастнер нашел его сидящим на ступенях величественного собора Зигмара в Альтдорфе. Такие обреченные на гибель фанатики часто собирались перед храмом, высматривая признаки надвигающегося апокалипсиса или Великой войны в приходах и уходах жрецов Бога-Короля и храмовников. Когда Дидерик покинул собор два года назад, Горст встал и без всяких объяснений последовал за рыцарем. Эти двое никогда не говорили о причинах смерти Горста, и хотя казалось, что он понимает те немногие указания, которые Кастнер дал ему за это время, он никогда не отвечал ему тем же. В этом смысле Кастнер стал думать о флагелланте как о собаке. Он всегда шел по своим следам, склонив голову в ожидании какого-нибудь слова или кусочка пищи. Эмиль никак не мог найти в себе силы сжалиться над этим сумасшедшим, приняв его в лучшем случае за паразита или нищего, а в худшем – за потенциального вора или перерезателя глотки. Кастнер часто шутил, что сквайр пойдет дальше флагелланта – дав в качестве причины большее количество лет службы.

- Что это было? - спросил Эмиль. Раздался звук, который не был ни звуком ветра, ни бульканьем ленивого Флашганга. Это был не скрежет лат Кастнера и не приглушенный звон цепей Горста. - Это что, ребенок?

Кастнер прикусил нижнюю губу, но придержал язык. Эмиль отошел от вьючной лошади и направился к берегу реки. Кастнер ждал продолжения.

Раздался голос сквайра:

- Господин, – сказал он, - это младенец ... младенец ... на воде.

Действительно, медлительный канал нес вниз по течению пронизанный корнями дерн из тростника и веток. В гнезде лежал сверток пеленок. Из пеленок доносились крики новорожденного.

- Милорд?

- Иди, - сказал ему Кастнер. - Если ты считаешь, что это необходимо.

Эмиль поплелся вниз по заросшему сорняками берегу, его шаги разрывали листву. Внизу, в воде, где грязь и ил пытались захватить его сапоги, сквайр потянулся к дерну и притянул его к себе. Крики ребенка стихли, когда над ним появилось еще одно лицо. Прижимая к себе пеленки, Эмиль проделал трудный подъем, стараясь, чтобы младенец не упал вместе с ним.

- Кто же мог такое сделать? - сказал Эмиль, подходя к своему хозяину со спасенным ребенком. - Во имя Зигмара, неужели у этих людей нет ни стыда, ни совести?

Кастнер одарил сквайра жестким взглядом.

- Наверное, нет, - согласился он, выжидая что будет.

Эмиль откинул пеленки, чтобы осмотреть ребенка на предмет повреждений. Но он ничего не нашел. Он нашел нечто совершенно иное. Младенец внезапно упал на землю. Руки сквайра были широко раскрыты. Он уронил сверток с пеленками, чудовищного младенца, тот ужас, которым был младенец. Его шаги привели его обратно к реке. Ребенок снова закричал в высокой траве на обочине дороги. Эмиль поднял глаза на Кастнера, а затем снова перевел взгляд на непокрытую измененную фигуру.

- А вы знали?

- Я так и думал, - сказал храмовник. - В этом нет ничего необычного. Продукт какой-то извращенной связи. Вынашивая такой ужас, мать, возможно, не сможет заставить себя покончить с собственным потомством. В конце концов, это все еще ее ребенок – несмотря на то, что он носит отвратительные знаки темной милости.

Эмиль ничего не сказал. Он просто смотрел на бесформенного младенца, кричащего о своем несчастье в небо.

- Возможно, она думает, что ее ребенок может найти дорогу к кому-то с большей силой и более крепким сердцем.

Эмиль перевел взгляд с ребенка на арбалет, висевший у него на седле.

- Я не могу, - сказал сквайр.

- Слуги Губительных Сил не всегда будут представляться Юрианом Спартаком, истекающим кровью своих невинных жертв. - Ты должен покончить с этим порождением тьмы, - сказал своему оруженосцу храмовник, - как велит твое призвание.

- Я не могу, - жалобно сказал Эмиль.

- Разве ты не читал Рендсбергера? Что скажет по этому поводу демонолог фон Бильдхофен?

Эмиль отрицательно покачал головой. Оруженосец услышал вздох Терминуса, освобождённого из седельных ножен. Оруженосец продолжал трясти головой.

- Милорд, нет.

- Ты готов защищать такое зло от стали Зигмара?

- Уверен, этот ребенок не наш враг, - сказал Эмиль.

Держа огромный меч в двух перчатках, чьё тяжелое лезвие зависло над визжащим младенцем, Кастнер приготовился.

- Мы находим наших врагов на темном пути. Может быть, ты решил присоединиться к ним в этом деле?

- Нет, хозяин.

- Тогда ты знаешь, что необходимо. То, что нужно. Эта штука дарит нам благословение Разрушительных Сил, - мрачно настаивал Кастнер.

- Разве боги не могут решить, жить ему или умереть?

- Мы - их орудие, - сказал Кастнер, поднимая клинок. - Это решено.

Эмиль отвел взгляд.

- Я не могу смотреть, - сказал ему сквайр.

Перчатки Кастнера заскрипели на рукояти меча. Он замер.

- Тебе еще многому предстоит научиться, сквайр, - наконец произнес храмовник, прежде чем убрать свой клинок от ужасного тела младенца. - Твое образование - мое бремя. Я не подведу тебя, как ты сам себя подводишь. Возьми ребенка на руки.

- Милорд? - сказал Эмиль, и лицо его исказилось от смешанных чувств: стыда, беспокойства и отвращения. Опустившись на колени, Эмиль снова завернул существо в пеленки.

- Отправь его обратно на воду, - приказал Кастнер. - Ты еще увидишь ошибку в своем милосердии.

Эмиль спустился обратно к воде и положил кричащего ребенка на дерн из сплетенных водорослей, прежде чем столкнуть его обратно в вялое течение. Когда он вернулся, Кастнер уже сидел в седле, и его взгляд был полон упрека и печали. Зная, что разочаровал своего хозяина, сквайр промолчал.

Рыцарь подталкивал Оберона пятками, Эмиль и его вьючная лошадь тащились следом, а встревоженный Горст беспрестанно бормотал что-то себе под нос. Кастнер держался подальше от визжащего ребенка, дерн несся впереди них по плещущейся воде, подпрыгивая на камышовых берегах на противоположном берегу реки. В течение следующего часа храмовник и его оруженосец почти не разговаривали друг с другом. Эмиль знал, что лучше не тревожить сьера Кастнера в таком мрачном настроении.

Младенец заплакал. Вода плескалась у грязных берегов, и лошади с хрустом пробирались по гравию дороги. Эмиль наблюдал за своим хозяином, который, в свою очередь, смотрел вниз по течению, наблюдая за дальним берегом. Внезапно Кастнер выпрямился в седле и вытянул шею, чтобы лучше видеть происходящее. Заставив Оберона остановиться, храмовник соскользнул с коня и повел его к обочине дороги. Эмиль последовал его примеру и опустился на колени рядом со своим скорчившимся хозяином. У Кастнера было только одно слово для своего оруженосца.

- Наблюдай.

Вглядевшись сквозь густую траву вдоль речной дороги, Эмиль увидел, что тростниковый дерн запутался в сломанной ветке, лежащей на берегу. Младенец завизжал – его страдания возрастали вместе с жарой умирающего дня. Эмиль наблюдал. Он молча ждал.

Сердце сквайра глухо застучало в груди, когда из-за деревьев на берег реки выскочила какая-то фигура. Его тело было покрыто пегим мехом, а ноги были длинными и раздвоенными. Посмотрев вверх и вниз по реке, зверь с длинной мордой и короткими рогами козла выхватил ребенка из камышей и прижал к себе. Через несколько мгновений существо снова стало единым целым с лесом.

- Так решили боги, - сказал Кастнер. - Только не те, на кого ты рассчитывал, - Эмиль почувствовал едкий упрек в словах своего господина. - Теперь младенец - наш враг.

- Мой господин…

- Теперь он высасывает желчь из матери, рожденной ненавистью, - продолжал Кастнер, - чтобы занять свое место в племени зверолюдей. Чтобы распространить язву Разрушительных Сил по древним лесам и охотиться на нас в темноте. Калечить. Осквернять. Убивать. Порождать еще больше его чудовищного вида для нашего уничтожения.

- Мне очень жаль, мой господин, - сказал ему Эмиль, не отрывая глаз от песка на своих ботинках.

- К счастью, - сказал Кастнер, поднимаясь на ноги. - Беда не лишена собственных достоинств. Там есть переправа не слишком далеко вниз по течению. Мы возьмем след на берегу реки, и ты пойдешь по следу зверя – как я тебя учил - обратно к его зловонному стаду. Там будет совершена святая работа Зигмара. Не сомневайся. Мы покончим с животными, которые ходят, как люди, и с их грязной добычей.

- Да, милорд, - ответил Эмиль. Он с трудом находил дорогу к тому же пылкому энтузиазму предстоящей битвы, что и его учитель. Это чувство последовало за ним через Флашганг в глубь Драквальда. Свет покинул их, и сквайру пришлось зажечь фонарь. Чтение следов при свете фонаря не было идеальным, и несколько раз оруженосец терял след, в то время, как храмовнику удалось находить отпечаток копыта здесь или сломанные куски сломанной ветки там.

- Таких подкидышей, - сказал Кастнер оруженосцу, - зверолюди считают дарами своих Темных Богов. Их уши всегда открыты для криков страждущих и покинутых.

Следы привели их к намеку на тропу, темную тропинку, вьющуюся между широкими стволами древнего леса. Навязчивый звук скрипящей коры и полыхающих костяных колокольчиков, свисающих с ветвей, плыл в сыром воздухе. Покрытые мхом каменные знаки начали сигнализировать о начале темного и скрытого пути через древнюю путаницу леса. Оказавшись на извилистой тропе, Кастнер и Эмиль услышали далекие крики ребенка. Они догоняли женщину-зверя. Каждый шаг в глубины Драквальда приводил их в проклятые и древние охотничьи угодья этих существ. Вонючая вода стояла в лужах, забитых листьями. Грибы свирепствовали на умирающих деревьях, а миазмы заражали сам воздух, которым дышали путники. Зловоние гнили-болезни и медленной смерти окутывало их своим прогорклым мускусом. Сквозь него жужжали раздутые мухи. Твари, которые гудели вокруг них, ползали по коже и кусали плоть.

Увидев проблеск света в темноте густого леса, Кастнер велел Эмилю погасить фонарь. И снова пара путников присела на корточки, наблюдая, как женщина-зверь, держа подкидыша в своих грязных когтях, приближается к какому-то скрытому лагерю. Впереди показался душный лес. Покрытые язвами листья устилали пол, шурша змеями, паразитами и большими жуками, на которых они охотились, оставляя окружающие ветви голыми. Черные родильные лужи извивались в клубках грязных червей. Толстые стволы мертвых деревьев, казалось, истончились, уступая место кругу грубых менгиров и стоячих камней. В центре бушевал огонь, наполняя лес душным дымом и отбрасывая силуэт женщины-зверя.

Но были и другие. Многие другие. Черные очертания мускулов, копыт и рогов. Некоторые пили кровь и эль, а другие издавали звериный хохот друг над другом. Несколько существ бодались толстыми черепами в пьяном споре, а вокруг них рычали, блеяли и толкали друг друга в тени звери. За костром Кастнер увидел грубый алтарь, импровизированный поверх упавшего камня, где какой-то звериный шаман потрясал посохом, увенчанным звездой из окровавленных рогов, над жертвоприношением. Существо было одето в лохмотья, его мех покрывал мох, а плоть была покрыта цветущими грибами. Из черепа существа торчал один-единственный рог. Позади монстра был Стадный Камень, который он чтил невинной кровью. Священный камень стада светился жаждой и неестественной энергией.

- Зигмар, благослови нас, - прошипел Кастнер. Эмиль не нашел в себе сил повторить. - Это боевое стадо. Наберись смелости, мальчик. Ты не смог убить ребенка, но Бог-Король счел нужным проложить путь к врагам, которых ты убить сможешь. Эти звери - сами дети Хаоса. Мы сдерём с них шкуры во имя Зигмара и снова принесем свет в эту темную часть его Империи.

Осторожно и бесшумно Кастнер вытащил Терминус из седельных ножен и слез с Оберона. Сняв свой крестоносный щит с седла на боку коня, Кастнер просунул руку сквозь толстые кожаные ремни. Даже во мраке на потрепанной поверхности щита отчетливо виднелся имперский крест – символ единства земель Зигмара, когда Бог-Король собрал племена с севера, востока и запада Империи вместе с подземными гномами под одним знаменем. Эмиль тоже спустился вниз, взял свой арбалет и натянул тетиву обратно на защелку.

Кастнер отрицательно покачал головой.

- А тебе обязательно? Я не возражаю, что ты охотишься за нашей вечерней трапезой с этой несчастной штукой, но разве ее можно использовать для убийства врагов Бога-Короля?

- Разве это не настоящая охота, милорд? - ответил Эмиль, вставляя болт в паз. Кастнер не одобрял арбалет. Это было не рыцарское оружие. С другой стороны, болт арбалета смог бы пробить и толстую пластину его брони. Или толстую шкуру зверолюда, если уж на то пошло. Он оглянулся на шумное торжество вокруг стоячих камней. Храмовник с подозрением уставился на сморщенного шамана, проводившего свой примитивный ритуал над бойней на алтаре. Такие примитивные существа призывали потусторонние силы, от которых рыцарские доспехи давали столь же мало защиты, как и от арбалетного болта.

- Тогда твоей первой добычей может стать эта рогатая тварь в центре камней, - сказал Кастнер оруженосцу.

- Вы думаете, он ведет это стадо? - спросил Эмиль.

- Надеюсь, это ненадолго, - сказал Кастнер.

- Мне нужно подойти поближе.

Кастнер посмотрел вниз, на Терминус, на лезвие огромного меча, затененное окружавшей его темнотой.

- Давай вдвоём.

Эмиль подумал об оленях и кабанах, на которых он охотился в лесу.

- А они не учуют, что мы идём?

Кастнер кивнул на вьючную лошадь сквайра и на вонючий труп Юриана Спартака, висевший на ней.

- Нас скрывает зловоние разложения, - сказал храмовник. Он снял шлем крестоносца с луки седла Оберона. - Дерись хорошо, - сказал он Эмилю. - Знай, что Бог-Король с нами в этом отчаянном месте. Что он сражается на нашей стороне в грядущем кровопролитии. По моему сигналу.

Эмиль кивнул:

- Удачи вам, милорд.

- Когда твой меч направляется Сигмаром, удача не играет решающей роли, - сказал Кастнер. - Помни это.

Лицо Кастнера исчезло за шлемом. Медленно ступая по грязи и трясине и ведя за поводья Оберона, Кастнер двинулся вперед на боевого пастуха. Подойдя ближе, он увидел, что драки, пьянство и танцы горцев маскируют их приближение. С гнилостным зловонием Спартака, скрывающим сладкий запах их нетронутой плоти от шамана и его боевых псов, рыцарь и его оруженосец добрались до внешнего круга стоячих камней. Грубо вырезанные руны и символы почитания демонов, забрызганные старой кровью, покрывали древние обелиски. С лишенных листьев ветвей навеса над головой свисали висячие клетки из окаменевшего дерева. В каждом содержался жалкий экземпляр. Пленники-мужчины, женщины и дети – были собраны звериными охотничьими отрядами, чтобы принести свежую жертву своим нечестивым богам и плоть для своих урчащих желудков. Псы войны, охотившиеся на них, были закованы в землю цепями под пленными. Они постоянно прыгали, грызли клетки, рыча и лихорадочно пуская слюни из пасти.

Звук уродливой смерти - влажный и пронзительный - прорезал напыщенность звериного сборища. Рискнув выглянуть из-за стоячего камня, Кастнер увидел шамана, раскинувшего руки, держащего свой посох и истекающее кровью сердце в своих отвратительных когтях. Он что-то блеял звездам, а вокруг его грязного одеяния роилось потревоженное облако мух. Шаман ткнул посохом в сторону клеток, призывая еще одну жертву к своему темному алтарю.

Повернув шлем, Кастнер выглянул из-за другой стороны своего камня. Из-за раздутого ствола больного дуба показался неуклюжий зверочеловек, стена мускулов и жестких черных волос. На его шарообразных, лохматых плечах помещался крупный рогатый череп. Могучие рога быка доминировали над чудовищной головой, в то время как его длинная морда несла проклятие существа, порожденного демоном на скоте. Из его ноздрей повалил пар, когда он разогнал рев и звериное веселье. Несколько пьяных в стельку зверолюдей не смогли убраться достаточно быстро, чем вызвали из груди чудовища раскат грома. Сокрушающий череп кулак обрушился на голову первого козла, и зверочеловек рухнул в грязь. Второй был схвачен за мохнатые плечи и отправлен в бессознательность воловоголовым зверем. Все это также произошло под рёв и праздничное блеяние стада. Твари расступились перед зверочеловеком, оставив на его пути только боевых псов. Бык яростным пинком переломил копыто одной из охотничьих собак. Туша взмыла в воздух, прежде чем ее обрушило обратно на землю на цепочке, прибитой кольями. Через несколько мгновений скрежещущие дворняги распластались на лесной подстилке, скуля от покорности.

Кастнер наблюдал, как бык слушает наставления скверны от своего блеющего шамана. Ворвавшись в висячие клетки и заставив их скрипеть и раскачиваться, монстр вызвал рыдания и полные обреченности вопли заключенных внутри. Люди были сломлены. Они наблюдали, как их число сокращалось, один за другим забивались они на алтаре и раздирались на кости для пиршества отвратительного стада. Только одна из них, казалось, сохранила в себе остатки борьбы. Судя по ее виду, это была всего лишь девушка. Кастнер наблюдал, как ее ноги метнулись к чудовищу из висячей клетки. Девушка подавилась смехом.

- Отойди от меня! От тебя воняет, - крикнула девушка. Бык потянулся к ней, но она уперлась ногами в клетку. - Неужели ты так же глух, как и безмозгл, мерзость ты этакая? Иди и найди себе вертел.

Кастнер был поражен духом девушки, которая была на вид не старше Эмиля. Она была одета в лохмотья, которые когда-то могли быть одеждой, сделанной из материала, который когда-то был белым. У этой девушки была безрассудная самоуверенность и злой язык юности. Глаза у нее были темные и дерзкие, а волосы по-мальчишески коротко подстрижены и выглядели на голове как горшок. Кастнер и раньше видел такие стрижки - у сестер-послушниц и весталок религиозных орденов. Стоя на виселице, она прижимала к животу сверток: стопку томов, перевязанных бечевкой.

Когда зверочеловек схватился за деревянные прутья клетки, девушка пнула их своими сандалиями.

- Отвали, вонючий урод.

Девушка определенно не походила на сестру. Ярость капала из дымящейся морды быка. В ушах у него звенело от блеяния шамана и наглости девушки. Легким движением мускулистых рук и плеч чудовище разорвало клетку на части, заставив сестру-послушницу упасть в собачье логово внизу. Клыкастая гончая подняла голову, чтобы огрызнуться на девушку. Размахивая книгами на длинной бечевке, девочка шлепнула её по морде. Огромное копыто опустилось рядом с ней, с хрустом вдавливая собаку в землю за ее дерзость. Девушка закричала, когда бык схватил ее за ноги и потащил через болото к алтарю. Цепляясь за грязную землю, девушка обнаружила, что потеряла свою стопку книг. Она потянулась за бечевкой, но чудовищный шаг быка быстро унес ее за пределы досягаемости. Когда зверочеловек зашагал прочь, псы войны поднялись из своего раболепия и сомкнулись вокруг свёртка с книгами, словно рычащие ворота.

Кастнер снова обошел стоячий камень, Терминус, казалось, горел в его руках. Бык положил свои огромные окровавленные руки на девушку, издав еще один вопль удивления, но чудовище просто схватило ее, как мешок с зерном, и швырнуло на алтарь. Лежа в разрубленных останках предыдущего жертвоприношения, послушница-сестра била ногами и маленькими кулачками, выбивая головки поганок и осевшие грибки из плоти шамана. Бык сердито смотрел на жертву, его зловоние было невыносимым, а горячее дыхание клубилось вокруг них. Шамана с козлиной головой, казалось, забавляло сопротивление девушки, его желтые зубы были оскалены, а зловонное тело сотрясалось от болезненного смеха.

- Я слышу, как твой пастух зовет тебя, бледнолицый, - сказала девушка, ударив старика. Она была проста и груба на язык, но ее дух был неукротим. Шаман протянул к ней покрытые плесенью руки. - Не прикасайся ко мне, - сказала она, плюнув в зверя. Девушка попыталась выбраться из запекшейся крови, но посох шамана внезапно опустился ей на горло. Он одновременно прижимал ее к алтарю и мешал дышать. Она вцепилась в него когтями, но темная энергия текла сквозь чудовище, и оно было неподвижно, как дерево. Козлиная усмешка исчезла с мохнатых губ старика. Он двинулся вперед с когтем, все еще мокрым от крови. Девушка попыталась прикрыться, пока его рука исследовала ее изодранные одежды, вытаскивая из них маленький серебряный молоток на цепочке. До шамана, как и до Кастнера, дошло, что эта девушка была кем-то вроде послушницы или сестры религиозного ордена.

С последним вздохом и посохом поперек горла девушка прошипела:

- Мой ... Бог-Король... поразит...тебя...

Шаман разразился блеющим смехом. Это было заразительно. Твари боевого пастуха присоединились к празднику в диком веселье. Как наложница вражеского бога, жертва девушки принесет много благословений от их темных покровителей. Взяв с алтаря кремневый нож с острым лезвием, окрашенным в красный цвет многими жизнями, которые он забрал, шаман поднял его над туловищем бьющейся девушки. Глаза шамана закрылись, и его губы опустились до блеяния и заклинаний, чествующих демона.

Кастнер встал, гладкий металл его лат скользнул вверх по покрытому мхом камню. Храмовник был напряжен. Его разум и тело были готовы к предстоящей бойне. Он все это время наблюдал и ждал. Враги были подсчитаны. Каждому грубому силуэту было позволено показать себя, меру своей досягаемости и вероятное намерение. Рыцарь знал по рогам и стойкам, какие звери будут сражаться, а какие разбегутся. Он знал, какие существа были далеки от своего грубого оружия, а какие сошли с ума от эля. Он знал то, что должно было умереть первым. Те, что будут испытывать его своим даром и жестокостью. Бык. Сморщенный шаман. Он посмотрел на Эмиля. Арбалет оруженосца был уже поднят и лежал на противоположном камне.

- Сейчас, - сказал ему Кастнер, опустив шлем и постукивая им по нагруднику.

Оборванные уши шамана насторожились. Его глаза открылись и повернулись в своих глазницах. Нарушители. Незваные гости на нечестивой земле. Новые жертвы для стадного камня. Его толстый язык обвился вокруг проклятий и древних чар.

Лошадь Эмиля встала на дыбы с неожиданной свирепостью. Оруженосец инстинктивно дернулся, посылая вперёд свой болт. Стрела арбалета рванула лохмотья шамана и разлетелась вдребезги об стадный камень позади. Конь сквайра был не в себе. У существа остекленели глаза, и оно сверкнуло копытами. Эмиль пригнулся и попятился из-под прикрытия обелиска, когда подковы его коня со свистом ударились о камень. Вьючная лошадь была поражена точно так же, она била и отбрасывала труп Юриана Спартака со спины. Это не имеет никакого отношения к мертвому воину Хаоса, решил Кастнер. Это был шаман, утверждающий свою власть над дикой природой своих сородичей-зверей.

Кастнер увидел, как глаза Оберона остекленели, словно северное озеро. Губы жеребца скривились от длинных острых зубов. Рыцарь должен был действовать быстро. Кастнер бросился на коня, его кольчуга и покрытый металлом кулак подняли вверх щит крестоносца, размозжив коню череп. Животное отшатнулось назад, лишившись чувств и влияния заклинания. Его ноги подкосились, и жеребец рухнул на землю без сознания. Перчатка храмовника зигмаритов заскрипела на конце большого меча. Он был менее сентиментален в отношении коня и вьючной лошади своего оруженосца, которых они недавно подобрали в Бергсбурге. Клинок крестоносца прошел между свирепыми копытами вставшего на дыбы коня и вошел ему в грудь. Вытащив широкий клинок из пробитого сердца лошади, Кастнер резко обернулся. Терминус прошел сквозь горло вьючной лошади прежде, чем конь Эмиля коснулся земли.

- Еще раз, - прорычал рыцарь сквозь шлем оруженосцу, который перезаряжал свой арбалет.

Огонь бушевал вовсю. Боевое стадо вспомнило что оно такое. Кувшины с элем были брошены на стоячие камни круга. Мускулистые силуэты приближались к храмовнику. Сначала Длиннорогие. Дикари, уже испытанные в бою с зеленокожими и крысолюдьми. Монстры, которые убили достаточно и прожили достаточно долго, чтобы наслаждаться признательностью своего стада. Однако они никогда не встречали рыцаря Двухвостого Светила. Они никогда не встречались с Дидериком Кастнером. Их звериная плоть была жесткой и жилистой, пронизанной сухожилиями и крепкими костями. Терминус рассек ее, как взбитые сливки. Кастнер стал обрамлённым огнём силуэтом среди зверолюдей, показывая то, чего он добился и изобрёл на своих тренировках.

Зверолюди же, напротив, были дубинщиками, предпочитавшими отбиваться топорами и каменными молотами. Их оружие было грубым и ржавым, но сила, с которой они размахивали им, подпитывалась ненавистью и была варварской. У них не было никакой организации или рассмотрения тактики, только звериная хитрость и рога у монстров большего размера, которые пытались ударить ими первыми. Воину, даже рыцарю ордена храмовников, передвигающемуся в изнурительных ограничениях металлической пластины, было легко потерять себя в бою. Стать таким же животным.

Погибшие были в плену у Кровавого Бога – их ярость была бессмысленной жертвой. Такие люди были ничуть не лучше тех зверей, которых Кастнер разрывал на части дисциплинированными ударами и выпадами своего клинка. Кастнер рассудил, что лучшие воины продумывают свой путь в битве. Они знают, где будет находиться их клинок за мгновение до того, как он приземлится. Знают, где потребуется служить их щиту, прежде чем произойдет роковая посадка топора. Человек, который сражается только инстинктивно - даже самый способный дикарь – не может знать таких вещей. Он не мог предугадать смертоносные предпочтения своего врага и не мог учиться у них в середине боя. Битва была серьезной игрой стратегии и мастерства, как те, в какие играли с досками и причудливыми фигурами. Способные игроки могли полагаться на отрепетированные ходы, одновременно используя слабые места противников, когда они были раскрыты перед ними.

Терминус отрезал конечности от мускулистых торсов и снимал головы с плеч. Потоки горячей звериной крови плыли вокруг рыцаря, когда лучшие звери стада устилали землю внутри круга. Щит Кастнера впитал разочарование и отчаяние вооруженных топорами монстров, которые ревели на него так, словно это что-то значило. Атака продолжилась когда Кастнер вонзил свой клинок в трупы их собратьев-дикарей. В промежутках между такими хирургическими ударами храмовник находил момент, чтобы нанести ответный удар существам, стоявшим позади него, разбивая челюсти в козьих черепах крестообразной гардой своего меча и отбрасывая чудовищ обратно к яростному пламени.

Когда бойня развернулась, а боевое стадо начало приходить в себя от пьяного шока, вызванного вторжением, шаман взмахнул кремневым ножом в воздухе, жестом приглашая орды меньших тварей и чудищ продолжать бойню. Поскольку лучшие мясники стада были разрублены на части бесстрашным рыцарем, мало кто из зверолюдей смаковал подобное предложение. С прокисшим элем в животах, с копьями и дубинками, болтающимися в когтях, они колебались.

Во время набега или кровопролитной резни в деревне шестеренки варварской бойни обычно смазывались кровью, пролитой звероловами и длиннорогими – теми самыми существами, через которых рыцарь в доспехах прокладывал себе путь. Когда низшие существа и зверолюди убегали в темноту леса, многие дикари стада думали сделать то же самое. Однако, сделав несколько шагов назад, они были остановлены громовым ревом Быка. Зверь выхватил широкий клинок дровосека у ближайшего существа и с ревом отрубил ему голову начисто. И этот звук, и ярость гнали воинственную стаю вперед, словно шторм за их спинами, через каменный круг к рыцарю-тамплиеру.

Шаман испуганно заблеял на Быка, боясь оскорбить его богов и намереваясь завершить жертвоприношение. Крутя топор в своем огромном кулаке, зверь поймал его и запустил рукоятью оружия поверх лезвия в дерево, поддерживающее висячие клетки пленников. Вонзившись в больной ствол, топор прорезал поддерживающие их веревки. Клетки с грохотом упали на землю между боевыми псами стада. Как и лошади, собаки были доведены до безумной дикости заклинаниями шамана. Пленники завопили от ужаса, когда их клетки разлетелись вдребезги, а больные пасти собак набросились на них, отрывая плоть от костей.

Последний из звероловов был четырехрогим чудовищем, которое, как думал Кастнер, он уничтожил в первых нескольких убийствах. Чудовищное существо, движимое каким-то звериным нежеланием умирать, размахивало булавой, сделанной из вонзенных клыков какого-то саблезубого монстра. Дважды оружие пробивало щит Кастнера и даже пронзило его пластинчатый наплечник в плечо.

Когда Кастнер отрезал зверочеловеку кусок своим огромным мечом, тварь в ответ резанула его своим тагомайзером, Эмилю стало трудно стрелять. Он уже некоторое время держал арбалет у глаза. Каждый раз, когда он готовился выстрелить, бронированная фигура Кастнера или бьющееся тело одной из его грубых жертв двигались перед мишенью. Когда Эмиль двинулся вперед, чтобы лучше стрелять, зверолюди присоединились к драке – некоторые направились к оруженосцу и были перехвачены Кастнером.

Шаман с закрытыми глазами произносил ритуальные заклинания на каком-то темном языке, держа свой кремневый клинок над грудью девушки. Грудь послушницы быстро вздымалась и опускалась в тревоге, посох существа удерживал ее на алтаре. Она оттолкнулась от посоха, но тот не сдвинулся с места. Бормотание прекратилось. Нож поднялся вверх. Цель Эмиля не заставила себя ждать. Оруженосец послал вперёд болт. Он просвистел между Дидериком Кастнером и четверорогим Зверем, с которым он обменивался ударами.

Шаман действительно заметил это. Стрела - которая была прямой как правда - нашла свой путь между тревожными глазами существа. Он ударился о могучий стадный камень за своей спиной, кремневый нож со стуком упал на алтарь. Жуткий посох последовал за ним. Соскользнув вниз по стадному камню, шаман был мертв к тому времени, когда он достиг покрытой язвами земли. Сестра-послушница выпрямилась, схватившись за горло. Она кашляла, ругалась и пыталась отдышаться.

Послышалось рычание. Послышался лай. И он становился все ближе. Эмиль обернулся и увидел, что громадный бык протопал сквозь лишенных плоти пленников и выпустил боевых псов. Зверь возвышался над скованными цепями созданиями, фыркая своей ненавистью на оруженосца, прежде чем с грохотом двинуться обратно к рыцарю-зигмариту и орде звериных сородичей, которых он выпустил на него. Эмиль закрепил стремя на сапоге и лихорадочно перезарядил арбалет.

- Милорд, - сказал он, и эти слова слетели с его губ, как последнее сожаление. Подняв арбалет, он вонзил болт в существо-лидера, пригвоздив его к земле. Он перезарядился. Стая неслась дальше.

Кастнер посмотрел на сквайра, а затем снова на четырехрогого зверя, стоявшего перед ним и отказывавшегося умирать. Позади чудовища стояла орда перепуганных быков-зверолюдей, несущихся с копьями и кривыми дубинками. Еще одна гончая упала.

- Хозяин! - позвал Эмиль, вбивая в ствол дерева третью дворняжку.

Кастнер швырнул Терминус на землю, лезвие дрогнуло в мягкой земле, и позволил клыкастой булаве зверочеловека погрузиться в его щит. Отбросив оружие в сторону и освободив свои перчатки, рыцарь схватил существо за рога и боднул его в морду своим крестоносным шлемом. И еще раз. И еще раз. Когда изуродованное лицо зверочеловека расплескалось по шлему, Кастнер отпустил его, позволив твари упасть навзничь.

- Доставай свой клинок! - прорычал Кастнер через каменный круг, поднимая свое собственное оружие.

Стая уже почти настигла сквайра. Эмиль приготовился к следующему выстрелу, но понял всю тщетность этого действия. Позволив арбалету упасть, он вырвал свой короткий клинок из ножен и отбросил в сторону первую из собак. Другой пёс бросился на него и получил такое же обращение. Каким-то образом в разворачивающемся хаосе Эмиль вспомнил полученные на тренировках навыки. Дисциплинированные удары и порезы, которым научил его Кастнер. Движения, которые подходят короткому клинку и неопытному фехтовальщику.

Но их было слишком много. Слишком много пар челюстей. Слишком много обезумевших от крови гончих терзали его ноги, цеплялись за руки, прыгали на оруженосца и тащили его вниз. Эмиль скрылся под грудой изможденных тел, хлестких хвостов и жутких пастей, тянувших его тело в разных направлениях.

Кастнер видел, как время от времени мелькало лезвие и раздавались отдельные визги животных, которым не повезло оказаться пронзенными им. Однако сквайр был ранен и нуждался в помощи. Храмовник сделал несколько решительных шагов в сторону кричащего оруженосца, но собаки уже тащили его изрезанное клыками тело к деревьям. Шаги Дидерика превратились в неуклюжий бег, усталость и тяжесть лат тянули его вниз. Он почувствовал, как один из монстров врезался в его щит, словно упряжка атакующих жеребцов во главе бегущей кареты. Кастнер завалился на бок, едва не споткнувшись о собственные бронированные ботинки. Он чуть не упал, и Кастнер знал, что это был бы конец его жизни. Лежа на земле в полной пластинчатой броне, он был бы легкой мишенью для кривых копий.

Самобичевание шипело в его груди. Он не мог спасти сквайра, не спасая самого себя. Он был бесполезен для мертвого Бога-Короля. Кастнер зарылся ботинками в грязную землю. Орда рванулась вперед. Рыцарь с ревом отшатнулся назад.

- Зигмар, - прошипел он в своем крестоносном шлеме. - Мой Бог... мой король...

Кастнер тяжело вздохнул. Удары посыпались на его доспехи с боков дождем. Он задохнулся, когда копье проскользнуло между пластинами лат и вонзилось, горячее и злое, ему в бок. Прорезав проход Терминусом, он протиснулся в центр толпы. Каждая дворняжка и полукровка хотела умереть. Желтизна их сердец исчезла. Их обнаженные груди колотились от уверенности в своем количестве, от успеха их жестоких ударов и от надвигающейся смерти рыцаря. У Дидерика Кастнера не было ни малейшего желания оправдывать подобные ожидания.

- Зигмар, дай мне силы очистить эту землю от твоих врагов... - прорычал рыцарь с усилием. Он набросился на толпу перед собой. Его зубы заскрипели под шлемом, а сапоги затопали по земле. Он бросился на щит, а щит - на боевое стадо, будто свет, разгоняющий тьму.

Последний гигантский толчок заставил чудовищ перед ним броситься в объятия собственного огня. Кастнер зажмурился от яркого света, залившего его шлем. Он почувствовал, как по металлу его лат быстро пробежал жар. Разгоняя толпу перед собой, храмовник сам наполовину шагнул в огонь. Силуэты его врагов, которые несколько мгновений назад били рыцаря своим оружием, теперь били сами себя – блея и визжа – так зверолюди пытались погасить пламя, лизавшее их лохматый мех.

Кастнер повернулся, и жар, пробравшийся сквозь его доспех, обжег кожу. Когда часть орды была охвачена пламенем, а остальные не желали следовать за ними, рыцарь остался один. Молот ударов, сыпавшийся на его выпуклую пластину, прекратился. Копья не смогли пронзить его плоть. Мускулистые тела больше не сталкивались с его собственным. Зверолюди сбились в кучу. Они представляли собой стену из острых наконечников копий и грубого оружия. Кастнер напомнил им, почему они должны его бояться.

Дымящиеся латы храмовника заскрежетали, когда он встряхнулся, возвращая себе самообладание. Он вытянул из стороны в сторону свою узловатую от напряжения шею. Терминус в его перчатке жаждал крови, и он трижды ударил им по искореженному щиту.

- Ну же! - взревел на них рыцарь. - Ну же! У меня в руках отпущение грехов Бога-Короля. Подойдите и возьмите его...

Один измученный шаг следовал за другим, уводя храмовника в звериные ряды. Зверь с бараньей головой бросился на него с каменным молотом. Он умер. Чудовище с оленьими рогами пыталось пронзить его копьем с раздвоенным концом. Ему тоже настал конец. Короткорогий демон бросился на него со своими зазубренными топорами. Мёртв. Резать. Осевая нагрузка. Щит-крушение. Повторять. Когда его латы остыли, вспыхнула праведная ненависть к темным племенам. Он убьет их всех. Сдерживая пару козлоногих монстров с мертвыми глазами, Кастнер развернул Терминуса вокруг себя, отсекая одну блеющую голову за другой. Оттолкнув зверолюдей назад, он отодвинул щит в сторону и ударил длинным лезвием большого меча по двум тушам. Он убьет их всех. Каменный круг смердел смертью, как никогда прежде. Кастнер обнаружил, что шагает через груды трупов. Зверолюди спотыкались о своих мертвецов. Терминус пел сквозь них, словно клинок был инструментом, на котором играли балладу. Историю драмы и смерти. В основном смерти. Даже когда стадо поредело, а трусливые твари бросились бежать, рыцарь зарубил их, отделив лохматую звериную плоть от широких плеч до ягодиц. Он. Бы. Убил. Их. Всех.

Но Бык – свирепая башня бычьей ярости – отвергло его. Колосс шагнул вперед, потрясая своими могучими рогами и отбрасывая оставшихся зверолюдей в сторону огромными кулаками. Когда разбитые тела его сородичей ударились о деревья и стоячие камни круга, Бык забрал последнюю кровь стада. Козлиная морда негодяя заблеяла от ужаса, прежде чем бык разорвал ее пополам. С кровью и кишками, сочащимися сквозь его огромные пальцы, монстр фыркнул чистой ненавистью на рыцаря, стоящего перед ним.

- Иди сюда, - сказал Кастнер, подзывая его жестом щита. - Во имя Бога-Короля, давай покончим с этим...

Бык бросился на него, копыта его сотрясали землю, как гром. Его голова опустилась вниз. Его роговые наконечники нацелились на тамплиера, темные от засохшей крови. Кастнер принял боевую стойку. Он был готов отступить в сторону от зверя и использовать его собственный импульс, чтобы пропустить его мимо себя. Там он нанесет удар, чтобы свалить это существо – или, по крайней мере, замедлить его. Бык был быстр для чего-то столь огромного, и в последний момент Кастнер решил, что не сможет уклониться от лавины мышц и ярости, обрушившейся на него. Схватившись за щит, Кастнер обнаружил, что его отбросило назад еще до удара.

Загнанный в угол между двумя огромными рогами чудовища, Кастнер был отброшен назад на грубый камень примитивного обелиска позади него. Неуклюжий зверь схватил стоячий камень своими огромными ручищами и, зажав Кастнера между неумолимым обелиском и своим толстым черепом, принялся колотить рыцаря до потери сознания. Кастнер почувствовал, как его щит прогнулся, а доспех смялся вокруг него. Его голова закачалась взад-вперед в шлеме, когда бык ударил его о стоячий камень.

Атака прекратилась, и Кастнер попытался восстановить дыхание. Огромный череп зверя отодвинулся, и рыцарь снова увидел свет костра, каменный круг и тени, лежащие за ним. Единственным живым существом в этом круге была девушка, которая, воспользовавшись тем, что бык отвлекся, пробралась обратно через то, что осталось от растерзанных собаками пленников, чтобы найти свою драгоценную стопку книг.

Кастнер отодвинулся от обелиска, его латы уже полностью соответствовали несовершенству камня. Как призовой боец, загнанный в угол своим противником, Кастнер был отброшен назад. Его щит врезался в грубый камень, металлическая поверхность которого была совершенно бесполезна из-за огромных кулаков зверочеловека. Внезапно щит исчез, сорванный Быком - существом, жаждущим стереть в порошок бронированную фигуру рыцаря и мягкую плоть, лежащую внутри. На Кастнера обрушился кулак. Он едва успел пригнуться. Мохнатые костяшки пальцев зверя выбили камень из монолита. Другая чуть не снесла рыцарю голову, вместо этого ударившись о стену, разбив вдребезги часть обелиска.

Кастнер бросился на грудь колоссального существа. Оно было похоже на стену здания, мускулы выпирали, как кирпичи – у него была своя собственная жестокая архитектура. Кастнер снова ударил его своим потрепанным наплечником - достаточно, чтобы освободить место для Терминуса, ударившим по открывшейся груди, рассекая зверя от груди до соска. Чудовище взревело от боли, выбив широкий клинок из измученной руки рыцаря. Когда меч со звоном отскочил от стоячего камня и упал на мокрую землю, зверь ударил Кастнера кулаком в спину, отправив в полёт через весь круг.

В последующие мгновения рыцарь почти не понимал, где находится. Яркий огонь затмил все остальное. Его треск был невыносимой пыткой. Земля, казалось, двигалась, вызывая тошноту своим движением. Внезапно Кастнер встал. Бык снова набросился на него. Он поднял закованного в броню храмовника и швырнул его, как мешок с зерном, обратно через круг. Он ударился об другой из стоящих камней. Острая боль пронзила его затылок. Когда он открыл глаза, то обнаружил, что его шлем исчез. Он сидел у подножия обелиска. Все, что он мог слышать — это ярость, выплескивающаяся из зверочеловека. Оно рванулось вперед.

Кастнер повалился на бок, его латы дребезжали, как повозка на неровной дороге. Он почувствовал, что постепенно теряет сознание. Копыто зверя врезалось в основание камня, где только что стоял рыцарь. Кастнер с несчастным видом пополз прочь, положив покрытую металлом руку на согнутую руку. Существо бушевало над ним, как буря. Он ударил рыцаря лицом в грязную лужу, по которой он полз, и на мгновение все стало ясно. Стоячий камень издал мучительный стон, когда бык рванул его, опрокинув на скребущуюся фигуру рыцаря. Заманив Кастнера в ловушку ненадолго, неровность обелиска и болотистая почва под его упавшей длиной позволили рыцарю освободить свои бронированные ноги. Не успел Кастнер опомниться, как зверь обрушил на него еще один камень. Рыцарь перекатился на бок по грязи, и грязь с хлюпаньем просочилась сквозь дыры в его латах. Бык схватил сломанный кусок камня, который был больше, чем его собственная голова, и поднял его над своими рогами. Взобравшись на упавшие камни, существо встало над распростертой фигурой рыцаря, мрачно фыркая в ночной воздух от своих усилий. Его руки дрожали. Кастнер перестал ползти. Он откатился назад, чтобы предстать перед бычьим колоссом с заряженным арбалетом сквайра в грязных перчатках. Это было не рыцарское оружие – но оно могло сослужить хорошую службу. Кастнер выстрелил.

Стрела вонзилась в мускулистую грудь Быка. Близкое расстояние похоронило болт прямо внутри монстра. Зверочеловек фыркнул от неожиданного удивления. Его камень оглушительно рухнул на землю, отскочив от опрокинутого обелиска, из которого он появился. Бык, шатаясь, попятился назад через круг смерти, задыхаясь и фыркая, со стенаниями испуганного скота.

Кастнер с трудом поднялся на колени. Его руки дрожали. Голова его казалась легкой, а рана в боку горела при каждом мучительном движении. Он неуверенно поднялся на ноги, его латы скрежетали от усталости. Поставив одну ногу перед другой, рыцарь обошел каменный круг и поднял Терминус с того места, где он лежал, забрызганный грязью и кровью перед основанием грубого обелиска. Меч казался тяжелым в его руках, и рыцарю понадобилось много усилий, чтобы протащить клинок через каменный круг. Бык добрался до окровавленного алтаря, согнувшись пополам, его огромная грудь тяжело вздымалась от затрудненного дыхания.

С большим усилием, чем он мог вынести, Кастнер поднял Терминус над головой, ревя от раскалывающейся боли в боку. Огромный меч обрушился на поверхность алтаря, пробив древний камень насквозь. Бык оттолкнулся от скользкой крови на своей поверхности и рухнул рядом со своим шаманом у подножия стадного камня. Он застонал, одна копытная часть ноги неудержимо задрожала. Он растопырил пальцы своей огромной руки на груди и обхватил болт, пронзивший его громовое сердце. Другая его рука с безмолвной мольбой отмахнулась от зигмаритского рыцаря. Кастнер с трудом обошел разбитый алтарь и закачался над быком в собственных мучениях. Храмовник покачал головой, когда облако горячего дыхания зверочеловека окутало их обоих. Стадный камень выл от неестественной энергии, что использовалась для его создания. Магический камень мерцал, как тень, заряженный приношением стольких душ, убитых в круге перед ним. Бык прижался к нему своим могучим рогатым черепом, как младенец к груди матери. Он всё ещё думал, что его Губительные Повелители спасут его.

- Нет, - сказал Кастнер, его губы были в крови и синяках. Зверь закрыл глаза, мокрые от страха и разочарования. Его рука опустилась в чудовищном согласии. Кастнер снова поднял Терминус и обрушил клинок на толстый череп твари со всей яростью, какую только мог вызвать в своем измученном болью теле. Кровь брызнула на разрушенные доспехи рыцаря, когда он рубил рога и кости. Клинок опускался снова и снова, его колющие движения становились все более дикими. Хотя огонь в его руках уступил этому усилию, огонь в его сердце - нет. Он. Бы. Убил. Их. Всех.

Тяжелый клинок промахнулся, не попав в размозженный череп зверочеловека, врезавшись в неровности стадного камня. Металл клинка странно звякнул о материал, и Кастнер почувствовал, как внезапная агония обожгла его мозг, словно кончик раскаленной кочерги. Боль и удивление были таковы, что рыцарь Двухвостого Светила уронил Терминус в кровь своего поверженного врага и споткнулся у алтаря, зажав перчаткой правый глаз. С его губ сорвался тонкий мучительный стон. Кровь, горячая и густая, пролилась сквозь металлические пальцы и потекла по его лицу. Он попытался что-то разглядеть, но не смог. Моргая своим левым глазом, открытым сквозь кровь и боль, он обнаружил, что не может сделать этого с правым. Его сердце превратилось в тихий шепот. Он взревел от страха и упал на закованные в броню колени. Все, что он мог видеть справа - это глубокая тьма мира, который теперь исчез. Пульсирующее горе. Лихорадочное недомогание. Раскаленное добела отсутствие. Чистый Рок.

Выхватив из руки перчатку, он провел кончиком пальца по окровавленной глазнице и по разбитому глазу. Он почувствовал укол какого-то предмета внутри себя и одновременно мучительную боль, подобной которой он никогда не испытывал. Это было подобно удару молнии, пронзившей разум, бросая все внутри в ужас, темноту и беспорядок, которые последовали за этим. Кастнер попытался собраться с мыслями. Чтобы сосредоточиться на своем пути через постоянные мучения. Терминус, должно быть, ударил кремнистым осколком из камня ведьмы и послал его, как наконечник стрелы, ему в глаз. Схватившись за другую руку, рыцарь в отчаянии и гневе ударил металлическим кулаком по стадному камню. Он был просто глуп. Опрометчив. Иррационален. И он за это поплатился. Он потерял что-то такое, что никак не смог бы вернуть. Это осознание обожгло его.

Храмовник еще некоторое время стоял перед камнем, преклонив колени перед своими врагами. Стыдливая слеза тихо скатилась по одной из залитых кровью щек. От земли шел пар от запекшейся крови. Огонь начал угасать. Сырая краснота рассвета пробивалась сквозь открытое небо.

Кастнер почувствовал, как что-то толкнуло его руку. Это был Оберон. Жеребец легонько ткнулся в него носом, словно не зная, жив его хозяин или мертв. Рыцарь был неподвижен. Конь был не единственным, кого это интересовало. Кастнер поднял голову. Сестра-послушница стояла перед ним на коленях, держа на них переплетенные книги, и, приоткрыв рот, смотрела ему прямо в глаза. Это был полный бардак. Колотая рана в форме паука обнажала темноту внутри. Кровь текла, как слезы, от его разрушения. Девушка оторвала полоску чистой ткани от своей сорочки и принялась обматывать ею голову Кастнера, прикрывая его слепой глаз. Она что-то говорила, но Кастнер этого не заметил.

- Значит, ты рыцарь? - сказала девушка.

- Что?

- Так ты рыцарь? - повторила она. Ее голос был раздражающе высок, певуч и провинциален. Она придвинула стопку книг поближе, словно защищая их. Кастнер хмыкнул. Судя по звуку ее голоса, храмовнику было трудно поверить, что девушка когда-либо заглядывала под покров одной из них. - Я никогда не видела рыцаря вблизи. Некоторые из них навещали преподобную мать, знаете ли, с важными лицами и тому подобное...

- Рыцарь — это важная персона, - хмыкнул Кастнер. Ему нужно было сосредоточиться на чем-то другом, кроме боли в голове. Девушка, казалось, не заметила, что Кастнер заговорил. Она продолжала болтать без умолку.

- Тот, кого я видела ближе всех, был одет в такие же доспехи, как и ты. Но это совсем другой символ. Наверное, какое-то животное. Одна из девушек в судомойне сказала, что это был грифон, что бы это ни было...

- Так ты святая сестра? - обратился к ней Кастнер.

- Да, но вообще-то нет, я неофитка, - призналась девушка. - Я работаю в судомойне...

- Я понял, - сказал Кастнер. Ослепляющая боль в глазах делала его кратким и саркастичным. - Зигмаритка?

- Ну да, сьер, - ответила девушка. - Преподобная Мать сказала, что однажды я стану прекрасной Сестрой Императорского Креста.

Кастнер слышал об этом ордене. Как и его собственный рыцарский орден, Сестры Императорского Креста в конечном счете подчинялись Великому Теогонисту в Альтдорфе. Орден содержал монастыри и монастыри послушных сестер по всей Империи и взял в качестве своего символа имперский крест – тот самый крест, который украшал навершие Терминуса. Север, Юг, Восток и Запад – сестры Императорского Креста чтили Зигмара как своего покровителя и считали своим священным долгом духовное единство империи Бога-Короля.

- Она дала мне вот это... - сказала ему девушка. Она вытащила из-под мантии серебряный молот, висевший на цепочке.

- Где твой монастырь, девочка? - потребовал ответа Кастнер, с трудом поднимаясь на ноги. Он пошатнулся, и послушница подошла, чтобы поддержать его.

- В Хаммерфолле, - ответила девушка. - В Срединных Горах. Это продолжается уже три года.

Кастнер повернулся и наклонил голову к Оберону.

- Хороший мальчик, - сказал ему Дидерик. Затем обратился к послушнице: – Девочка, подай мой меч и приведи коня.

- У меня есть имя, ты же знаешь, - нахмурилась девушка.

Кастнер кивнул сам себе. Девушка действительно была не слишком умна. Она явно не знала ничего лучшего, чем ответить рыцарю. Если бы Кастнер действительно был благородного происхождения, он мог бы получить от нее ответ. Это была та же самая отчаянная, которую он видел в клетке перед быком. Три года в Хаммерфолле - и все еще новичок. Неудивительно, если учесть, что у нее был такой рот. Неудивительно, что она нашла свои услуги незаменимыми в судомойне, рассуждал рыцарь. Он обернулся.

- Как тебя зовут, девочка?

- Жизель, - сказала она.

Кастнер медленно кивнул.

- Девочка, - сказал он, - подай мне мой меч и коня.

- А разве у вас нет... - начала Жизель.

Рыцарь повернул голову, поднял руку и ударил ею по своей латной перчатке.

- Ладно, ладно, - сказала девушка, вытаскивая Терминус из запекшейся крови. - Я просто подумала, что у тебя есть оруженосец для таких дел.

- Я знаю, - сказал Кастнер, поднимаясь на ноги и направляясь к лесу. Проходя мимо лежащего на земле арбалета Эмиля – нерыцарского оружия, которое спасло рыцарю жизнь. Он подобрал его.

С окровавленным клинком на одном плече, поводьями Оберона в другой руке и стопкой книг под мышкой, Жизель последовала за храмовником из каменного круга. Кастнер перешагнул через двух боевых псов, которых подстрелил Эмиль. Даже в лучах утреннего солнца по этим следам было легко идти. Лапы диких собак были повсюду. Тело Эмиля протащили через деревья. Там были обрывки одежды. Кровь. Даже пара пальцев мальчика. Там же были и трупы. Тела изможденных гончих, которых сквайр умудрился выпотрошить своим коротким мечом или ножом для снятия шкур. Один за другим рыцарь переступал через трупы мертвых собак. Их было так много, что трудно было поверить, что кто-то из охотничьей стаи остался в живых. Кастнер нашел последнего зверя, его испорченные челюсти все еще обвивали шею Эмиля.

Кастнер с трудом спустился в кровавую трясину вокруг тела мальчика, стащив с него боевого пса. Арбалетный болт, пущенный туда вручную, был воткнут в изрезанный ножом живот собаки. Эмиль был в полном беспорядке. Кастнер почувствовал, как холодные эмоции захлестнули его измученную болью грудь. Жизель подошла сзади вместе с Обероном. Она позволила огромному мечу упасть и пронзить землю копьем и посмотрела на храмовника. Девушка увидела, как на лице Кастнера отразились горе и ответственность.

- Он жив? - спросила она. Кастнер не ответил. - Однажды я видела, как одного человека скормили волкам графа, - рассеянно сказала девушка. - Он выглядел очень похоже.

Конечности мальчика были изуродованы, рваный торс превратился в сплошное месиво из проколотых клыков, красивые черты лица почти исчезли. Кастнер приложил ухо к изуродованной груди сквайра. Он сделал паузу и затаил дыхание. И тут он услышал это. Слабое - но есть. Биение сердца мальчика. Он почувствовал это. Легкий подъем и падение его грудной клетки. Кастнер закрыл глаза.

- Держись, Эмиль, - сказал рыцарь.

Вытащив стонущего Эмиля из лужи собственной крови, Кастнер положил его поперек седла Оберона.

- Вставай, - сказал Кастнер девушке.

Она покачала головой.

- Я не езжу верхом.

- А сегодня поедешь, - сказал Кастнер. - Дай мне свою ногу.

- Я никогда в жизни не ездила верхом, сьер. Моя семья не могла позволить себе даже побитого мула...

- Девочка, мне нужно, чтобы ты это сделала, - сказал Кастнер. - Он нуждается в тебе, чтобы сделать это. Есть небольшой храм в предгорьях средних гор, недалеко от деревни Эск.

- Храм в честь Зигмара? - спросила девушка, внезапно заинтересовавшись.

- Да, путевой храм, - ответил храмовник.

- Мне нужен храм, - сказала она, и Кастнер нащупал изящную ножку девушки в своей перчатке. Он толкнул ее на могучего Оберона. Там она неуверенно взяла поводья, а Эмиля положили перед ней. Она прижала к себе свои книги.

- Там ты найдешь священника по имени Дагоберт. Скажи ему, что тебя послал Сьер Кастнер. Он узнает моего коня и моего оруженосца. Это Оберон.

- Этот священник, - спросила Жизель, - он мудрый человек?

- Да, - ответил Кастнер. - Он будет знать, что делать.

- Я имею в виду, - сказала Жизель, - он ученый человек? Моя преподобная мать заставила меня поклясться кровью основателя, что я передам эти книги ученому человеку, священнику - истинному слуге Зигмара.

- Будь прокляты твои книги, девочка, - сказал Кастнер, его мучения сделали его резким и нетерпеливым. - Жизнь человека висит на волоске.

- Моя госпожа была очень конкретна, - угрюмо сказала девушка. - Ученый человек, - сказала она. - Истинный слуга Зигмара.

- Ты не найдёшь никого более праведного, - раздраженно сказал Кастнер. Он резко остановил Оберона и потер пальцами забрызганный кровью лоб. Он нуждался в этой девушке больше, чем хотел ей признаться. Его испытания и его мучения делали его невежливым. - Ты была захвачена лесными зверями, когда шла туда, чтобы доставить эти тома?

- Так оно и было.

- По Драквальду нельзя путешествовать налегке, - сказал ей Кастнер. - Отведи моего оруженосца к отцу Дагоберту. Он хороший человек. Ученый человек. Он позаботится о твоих книгах и ответит на все вопросы твоей Преподобной Матери. Но, пожалуйста, сначала отведи моего человека к нему.

- Моя госпожа не ищет ответов в книгах, сьер, - сказала Жизель. - Она сказала, возьми их. Увези их подальше от Хаммерфолла. В безопасное место.

Кастнер нахмурился, но у него не было времени на дальнейшие расспросы. Он протянул ей арбалет Эмиля.

- Если кто-то преградит тебе путь, ты скажешь им, что занимаешься делами храма, и бросишь это им в лицо. Они дважды подумают, уверяю.

Жизель взяла оружие.

- Как я смогу найти этот храм?

- Оберон знает дорогу, - сказал ей Кастнер.

- Ты готов доверить жизнь этого человека лошади?

- Нет, я доверяю его тебе, - сказал ей храмовник. - Горст! - крикнул Кастнер в сторону леса. - Горст, убирайся отсюда, паршивый нищий.

Жизель огляделась по сторонам. Кончики пальцев красного утреннего сияния ощупывали сырой лес. И тут она увидела его, выскочившего из-за дерева, как пугливое животное. Жалкая фигура. Флагеллант был закован в цепи – его голова была заключена в маленькую клетку. Губы Жизель скривились от явного отвращения.

- Девочка, познакомься с Горстом. Горст, я хочу, чтобы ты привел Оберона к отцу Дагоберту. Ты помнишь храм в Эске?

Флагеллант медленно кивнул.

- Горст-Бог-Король просит тебя об этом. Ты меня понимаешь? Ты не подведешь его. Ты меня не подведешь.

Флагеллант кивнул. Кастнер хлопнул Оберона по заду, побуждая жеребца двигаться дальше. Когда лошадь добежала до Горста, флагеллант перешел на бег и рысью повел ее в лес. Когда Эмиль застонал от этого движения, Жизель повернулась в седле и посмотрела на Кастнера.

- А что ты собираешься делать? - крикнула девушка через плечо.

- Работу Бога-Короля, - сказал ей Кастнер. - Здесь есть камень, который нужно разбить, и тела, которые нужно сжечь. Я позабочусь о том, чтобы этот темный путь никуда не вел. Империя — это не место для Детей Хаоса. Следующее боевое стадо, которое пройдет здесь, будет знать это.

Когда Рыцарь Двухвостого Светила затерялся в ореоле утреннего солнца, пробивающегося сквозь деревья, Жизель кивнула и повернула обратно на свою тропинку. Она подумала о резне в каменном круге.

«Я думаю, что так и будет», - сказала она себе.

Глава 5

«Почему случайность предала его шаги?

Вдали от друга и от дома -

По следам, оставленным руками судьбы

Где только тени бродят».

Братья Циглер

Драквальд

Хохланд

Зоннстил, Имперский Год 2420

Дидерик Кастнер потерялся.

Север не увел его на север. Он перенёс его в другое место. Где редко светило солнце, а когда оно светило, оно кровоточило на небе, как рана, сохраняя невозможную связь с лунами. Дидерик брел, его бессмысленные шаги и спотыкания погружали его в лес, которого он никогда не знал. Он тащил Терминус за собой дрожащим бледным кулаком. Острие широкого клинка меча оставляло за спиной храмовника борозду, рассекая путаницу лесной земли.

Потрепанная броня Кастнера напоминала очаг, отражающий лихорадочный жар его тела. Капли падали с его лба и щек, стуча по нагруднику. Он стонал от изнеможения, безумие капало с его губ, как у Горста или сумасшедших, которых он видел в клетках хосписа. Он попытался остановить поток, но даже эта попытка превратилась в бессмыслицу.

День и ночь плясали вокруг него, как влюбленные на празднике, кружа вокруг друг друга в танце, и каждый оборот становится все быстрее и быстрее. Ощущение было отвратительным. Земля зашевелилась у него под ногами, желудок дернулся, и рыцаря вырвало прямо на стволы деревьев. Он упал. Он упал, а его латы грохнулись на землю словно поднос с кружками на пол таверны. Его пот капал на землю черного леса. Почки на деревьях распустились и похоронили рыцаря в цвету. Листья сияли великолепной зеленью, прежде чем стать бронзовыми, увядая и осыпаясь дождем на землю вокруг него. Мороз полз и по голому лесу, и по храмовнику, предвестник снегопада, который окрасил все вокруг в грязно-белый цвет. Через несколько мгновений он исчез, оставив после себя лужи, которые были поглощены жаждущей землей, и снова сучки и ветви были усеяны зелеными побегами.

Кастнер пополз. Он перебрался с дерева на ствол. Он вонзил носок сапога в грязь, словно альпинист на склоне горы. Корни скользили вокруг его ног, в то время как листва, казалось, тянулась к нему. Насекомые жалили, кусали и ели храмовника живьем. Птицы и летучие мыши летели на него. Лесная нечисть мчалась перед его нетвердыми ногами. Все они были расплывчатыми и нечеткими. Запоздалые мысли об их собственном пагубном существовании.

Змея выскочила и вцепилась ему в ногу. Кастнер влетел обратно на дерево, потревожив сову, которая замахала на него огромными крыльями. Его следующего шага там не было, и того, что последовало за ним, тоже. Рыцарь упал. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем он упал на землю. Это был крутой склон, усеянный бревнами и валунами, торчащими из земли. Кастнер ударился об один, а потом отскочил и упал на другой. Некоторые из них бросали на него косые взгляды, в то время как другие на мгновение выбивали его из того немногого здравого смысла, что у него еще оставалось. Куски пластин были оторваны от его брони, и меч Терминус был потерян для него.

Еще мгновение - и храмовник почувствовал, как его тело проломилось сквозь гнилые ветви мертвой сосны. В то время как его разум боролся с невозможностью того, что он испытывал, его тело ломилось прямо через сухое дерево. Его броня смялась, когда он врезался животом в более толстую, более упругую ветку ниже гиганта. Что-то вроде ребра сломалось внутри рыцаря, но прежде, чем он смог добраться до безопасного места, вес его лат потащил его вниз через живые сучья и ветви. Они избили его почти до потери сознания, прежде чем положить рыцаря в скрюченную кучу у подножия ствола, лицом в грязь.

Кастнер зарычал, как дикий зверь. Огонь пронзил его левое бедро, прорезая недомогание других мучений, извивающихся в нем. Что-то пронзило его ногу, пригвоздив его вместе с броней к лесной подстилке. Выгнув спину и разорвав рану в боку, Кастнер увидел, что меч Терминус упал вслед за ним, широкое лезвие пронзило рыцарскую пластину, прожгло плоть и задело кость. Храмовник ударился головой о землю и сжал ее оставшейся перчаткой. Взревев еще раз, Кастнер потянулся назад и взял клинок в руку. Потянув его вверх, металл издал мучительный звук, ударившись о пластину, через которую он прошел. Боль была невыносимой, но Кастнер поймал себя на том, что хочет, чтобы она продолжалась – агония, выжигающая себе путь сквозь его мрачные муки. Наконец клинок освободился и тяжело упал на бок, липкий от крови храмовника.

Волоча огромный меч, словно какой-то грех, и хромая, как животное, вырвавшееся из капкана, Кастнер с несчастным видом пробирался сквозь изменчивый лес. Шли часы. Это могли быть дни или недели, насколько рыцарь знал. Его тело словно горело. Лихорадка заставила сердце рыцаря гулко застучать в ушах. Он был повсюду, но не чувствовал ничего. Каждый угол и поворот вокруг деревьев был темным открытием. Каждое решение, правое или левое, стоило рыцарю маленького кусочка его души, но с каждой минутой он чувствовал, что становится чем-то большим.

Его трясло. Храмовник заставил себя успокоиться, но почувствовал, что даже его решимость дрожит. Волосы на его теле встали дыбом от холода страха и возбуждения. В немыслимом лесу вокруг него корни змеились сквозь землю под ногами, словно раздвоенные сети полуночной синевы пронизывали его бледную плоть. Как Бог-Король, далекий и потерянный для него, земля была Кастнером, а Кастнер - землей. Нация конкурирующих несчастий. Живая, дышащая империя, которой можно управлять.

Гром разорвал небеса над темным пологом. Надвигалась буря - невидимая и непреодолимая. Слабый свет умирающего солнца и крадущих свет лун пробивался на расчищенную площадку, где уже сгущались сумерки. Вельд превратился в непроходимый лабиринт мрака и ужаса. Кастнер остановил свою жалкую ковыляющую походку, волоча за собой проткнутую ногу. Все пути выглядели одинаково зловещими. Впереди лежало толстое бревно - поваленный ствол, весь в наростах, гнездах и дырах. Кастнер заметил, как блеснули его глаза. Изъеденный насекомыми лес кишел паразитами и кишащими, медленными, ползучими тварями этого мира. За лесом раздался хор болезненных скрипов. Из зияющей темноты бревна Кастнер услышал страшный раскатистый смех. Его веселое приглашение было заразительным и спелым с мрачной насмешкой.

Отвернувшись от бревна, которое, казалось, преграждало путь, рыцарь увидел слева от себя огромный дуб – узловатый и широкий. Именно из этого дерева были сделаны огромные корабли с пушками и осадные машины Империи. Его ветви были прямыми, как виселица. Его кора была грубой и полной ярости, придавая узлам и узловатым бугоркам вид поднимающейся колонны злобных черепов, которые преграждали ему путь, сверкая белым светом от молнии, открывшей небо над ними. Когда гром разорвал воздух вокруг рыцаря, молния ударила в ветви над ним. С оглушительным треском засов расколол огромный дуб надвое. Пламя быстро распространялось по его изгибам и ветвям, пожирая древесину с ненавистной самозабвенностью. Кастнер упивался силой этой сцены. Зрелище бессмысленного разрушения.

Храмовник заковылял назад от сильного жара, повернувшись спиной к яростному аду. Напротив, тропинка уже не была такой уверенной. Деревья, казалось, сливались друг с другом, как одно целое. Кора была равномерно покрыта шрамами и содрана злыми когтями какого-то животного, с дерева сочились соки. Чем больше Кастнер смотрел на скользящие изгибы, на округлую красоту, на арки, на изгибы и изгибы стволов и ветвей, окружавших друг друга, тем сильнее его тянуло туда. Это напоминало ему не о неодушевленных деревьях, а о людях, мужчинах и женщинах, обнимающих друг друга. В противоположном пламени Кастнер увидел свое лицо на каждой мужской фигуре, в то время как девушки были каждой женщиной, к которой он когда-либо стремился.

- Нет... - он чуть не задохнулся и заставил себя отвести взгляд от этого извращения. Справа от себя он нашел бревно – что было невозможно, так как оно находилось позади него. Но это было не так - пылающий дуб теперь занимал это место. Кастнер огляделся, ища дорогу, по которой вышел на поляну, но ее там не было. Тело. Пламя. Смех. Пламя. Смех. Тело. Рыцарь был потерян во всех смыслах этого слова.

Кастнер закричал, глядя на бурлящие небеса. Он никогда не видел такой бури. Катящиеся гряды облаков, поглощающих друг друга - растекающиеся, вздымающиеся и бушующие молниями розового и голубого цветов. Он опустил подбородок и уставился на расчищенную площадку. Он нашел след - траншея, которую большой меч вырезал позади него, пересекалась много раз в безумном узоре. Линии и круги. Черная земля поляны была взрыта в оттиске звезды. Восьмиконечная звезда.

Кастнер потянулся за именем своего Бога-Короля, но обнаружил, что его там нет. Священное имя, которое десятилетиями не сходило с его губ. Его покровитель. Его Бог и его король. Божество, которому тамплиер обещал свою жизнь и службу. Его имя ... исчезло. Кастнер рухнул на бронированные колени.

- Милорд! - крикнул он в грозу. - Ч не знаю, что случилось. - Почему ты покинул меня?!

- Ты не покинут...

Голос был повсюду. Это был рев пламени. Смех в темноте. Роковое восхищение. Невозможный шторм. Кастнер повернулся, волоча за собой раненую ногу. Он резко обернулся, и лес расплылся в размазанную темноту. И тут он увидел это. На мгновение. На поляне. Прямо рядом с ним. Воплощенный ужас, насмехающийся над смертным ничтожеством. Спотыкаясь, Кастнер остановился, и у него создалось впечатление, что это какая-то жуткая тварь из потустороннего мира. Демон. Горгулья. Демон. Черный, как ночь, с рогами и крыльями адской милости.

- Не смотри на меня-а-а-а-а-а-а-а... - сказало существо голосом, от которого, казалось, разрывалось сердце.

Боль. Невероятная.

Кастнер схватился за голову и испустил вопль искренней агонии. Он прикрыл свой глаз, но жгучая мука продолжалась в глазу, которого больше не было. Он мог видеть молнии в своем сознании. Осколки цвета, не поддающиеся ни названию, ни описанию. Призрачные впечатления от мира, находящегося за пределами чувств и зрения. Он мог чувствовать сердцем. Слушать его умом. Он чувствовал вкус мира, созревшего для разрушения. Это было уже слишком. Это было уже слишком. Пусть это прекратится.

Глава 6

«Мир мольбою взывает и слушает,

Умоляет о чудесах и Прощении,

Выздоровлении и еды для детей,

Но может ли что-то кроме слёз предложить милосердная Шалья?».

Флишбах, "Дочь Смерти"

Путевой Храм

Суденпасс

Хохланд

Нидригстаг, Имперский Год 2420

- Поднимите, поднимите его.

Слуга Дагоберта, Берндт, будучи таким же здоровяком, как и он, поднял тело Кастнера с телеги с сеном вместе с латами и всем прочим.

- Внеси его внутрь, - сказал священник, и его голос был подобен гравию на дороге, идущей рядом с дорожным храмом. Он провел короткими пальцами по своим седеющим волосам. Берндт не ответил: слуга был нем.

- У него ещё было вот это, - сказал грубый фермер, с трудом поднимая окровавленный Терминус. Дагоберт нырнул внутрь, выхватил из ящика для пожертвований пухлую пригоршню монет и вложил их в руку ошеломленного фермера, который нашел рыцаря Двухвостого Светила без сознания на краю Суденпасса. Он взял двуручный Терминус.

- Отнесите его в гардеробную, - распорядился Дагоберт, - вместе с его оруженосцем.

Когда Берндт топал по храму с рыцарем на руках, подобно оплывшей свече, грохот разбитых доспехов Кастнера привлек внимание прихожан. В основном это были путешественники: кожевники, коробейники, купцы и тому подобное, ехавшие по Суденпассу из Вольфенбурга в Мидденхейм, с несколькими постоянными посетителями с козьих ферм в предгорьях. Потревоженные глаза благочестивых присутствующих были обращены от скульптурной формы Бога-Короля к ужасному состоянию тамплиера.

- Прошу прощения, - сказал Дагоберт, ковыляя вслед за Берндтом и тамплиером. - Прошу вас, братья и сестры, вернитесь к своим мыслям.

Пройдя по храмовой дорожке, Берндт протиснулся сквозь занавески в комнату для переодевания. Эмиль уже был там - как законсервированное тело в древней гробнице, чудовищность его ран была скрыта бинтами и влажными мазями. Дородная жрица Шаллии сидела рядом со сквайром в своих белых одеждах, давая материнские наставления Жизель, которая ходила взад и вперед со свежими повязками.

- Клянусь Голубкой, - сказала жрица, - что это у нас тут?

- Еще один слуга Зигмара, сестра Арабелла, - сказал Дагоберт. - Боюсь, что он заслуживает вашего внимания.

- Положите его на другую койку, - приказала жрица. Берндт повиновался. - Мне понадобится помощь с его доспехами.

Дагоберт кивнул, отложил Терминус в сторону и подошел к Берндту, чтобы помочь ему управиться с разбитыми латами.

- Его раны очень серьезны, - заключила жрица, разматывая ткань, сделанную рукой Жизель вокруг глаза храмовника. - Объект. Кажется, он все еще там, - сказала жрица. - Дай мне мою сумку, дитя, - Жизель без малейшего раздражения передала жрице ее сумку с инструментами и зельями. - Это должно выйти наружу, иначе пойдёт заражение.

- Как вам будет угодно, - сказал Дагоберт.

- Шаллия знает, - сказала жрица, - это опасно. Он мог потерять больше, чем зрение – и уже потерял его. Ты возьмешь на себя ответственность?

- Да, - медленно произнес Дагоберт. - Да, я так и сделаю.

Выбрав пару щипцов, которые вполне уместились бы на полке кузнеца, жрица погрузила их в развороченную глазницу и попыталась ухватить торчащий из неё осколок. Как только металл щипцов задел камень, рука Кастнера взметнулась вверх, отбрасывая запястье Арабеллы и щипцы от его глаза.

- Что ты там делаешь?! - прорычал храмовник, его второй глаз корчился в глазнице, а взгляд блуждал по комнате, как испуганное животное.

- Дидерик, - успокоил его Дагоберт. - Дидерик, это я. Тебя привели в храм.

Когда храмовник поднял голову и огляделся, он вперил в Арабеллу и Жизель испепеляющий взгляд, а затем отпустил запястье Арабеллы.

- Я тебя совсем не знаю.

- Это леди Арабелла, новенькая в убежище Шаллии от Ховельхофа, - сказал Дагоберт. - А это Жизель из Хаммерфолла. Она привела Эмиля к нам, слава Основателю. Она сказала, что ее послал ты.

Кастнер впился в Жизель своим пристальным взглядом, заставив сестру-послушницу вздрогнуть от его настойчивого внимания.

- Да, - сказал он наконец. - Ты там была.

- Мы ждали тебя, - сказал Дагоберт. - Прошло уже несколько дней.

Кастнер снова лег, потом повернул голову к забинтованному Эмилю.

- А он справится?

- Леди Арабелле не нравятся его шансы здесь, в провинции, - сказал Дагоберт.

- Он нуждается в помощи хосписа в Альтдорфе, - сказала жрица. – Как и ты.

- Я не поеду в Альтдорф, - сказал ей Кастнер.

- Рана вашего глаза требует извлечения причиняющего боль предмета, - сказала ему Арабелла. - Я не лгу тебе. Будет больно.

- Я познал боль.

- Очень много боли, - сказала жрица.

- Тогда оставь это в покое.

- Он загноится и убьет тебя. Ты будешь убит изнутри, добрый храмовник. Ты бы хотел этого? Умереть в постели во время лихорадки и бреда. Не тот конец, о котором мог бы молиться рыцарь Зигмара.

- Делай, что должна, - мрачно сказал Кастнер.

- Сначала ты должен потерять сознание, - сказала ему Арабелла. - Отец Дагоберт, пожалуйста, принесите нам бутылку вашего самого крепкого спиртного.

- Ну, я…

- Давайте, Отец. Бог-Король хвалит алкоголь как дар – если им пользуются в здравии, мире и умеренности. В конце концов, это целебная цель.

- Хватит, - сплюнул Кастнер. Он пристально посмотрел на жрицу. - Просто вытащи его. Даже если это будет так больно, как ты говоришь, я выдержу.

- Как тебе будет угодно, сын мой, - сказала ему Арабелла. - Держите его крепче.

Когда громадная фигура Берндта прижала изломанное тело рыцаря к полу, а Дагоберт прижал его череп к койке, Жизель нависла над ним.

- Что я могу сделать? - сказала девушка.

- Возьми это, - сказала леди Арабелла, протягивая ей горсть чистых тряпок. - Будет кровь.

Снова взяв в руки щипцы, Арабелла почувствовала, как рыцарь внезапно навалился на них. Его тело содрогнулось, и мрачный стон вырвался из его сжатых губ.

- Держите его, - приказала жрица. Она взяла острие осколка, который все еще торчал немного дальше от развороченного глаза, и попыталась извлечь его. Стоны превратились в рев и вопли, когда жрица использовала всю свою силу и умение, чтобы вытащить камень из черепа. Дагоберт прижал Кастнера к земле, его лицо было мрачной маской заботы и решимости. Кровь струилась по щеке храмовника, а Жизель изо всех сил пыталась остановить этот поток. Вскоре собравшиеся были покрыты кровью рыцаря, их руки были скользкими от его крови.

- Держите его, - проворчала Арабелла, чувствуя, как ее раздражение берет верх.

- Я пытаюсь, - огрызнулся Дагоберт. - Он такой сильный. Девочка, помоги мне здесь, - сказал жрец Зигмара Жизели. Койка уже была залита кровью.

- А почему он не выходит? - спросила Жизель, и крики Дидерика пронзили ее насквозь. - Мой брат однажды заставил отца вытащить ржавый гвоздь из его ноги. Ему было больно. Он погас, как свеча.

- У него сильная воля, - пробормотала Арабелла, не меньше взволнованная скрежещущей болью рыцаря. – Надо отдать должное.

Даже когда Дагоберт и сестра-послушница все еще держали его голову неподвижно, жрица не могла избавиться от заразительного присутствия осколка. Камень, казалось, застрял в кости впадины, а также глубоко вонзился в череп. Даже ее телесные попытки вывернуть осколок камня на свободу, вызвав у Кастнера самый жуткий вой, который она когда-либо слышала от пациента, не смогли сдвинуть его с места.

Когда крики рыцаря наконец утихли – к всеобщему облегчению - жрица подумала, что сможет оказать большее давление, но, несмотря на все ее усилия, каменный осколок остался на месте. Наконец она откинулась назад, позволяя напряжению в плечах уйти. Она, казалось, была в шоке.

- Ты что, сдаешься? - спросил Дагоберт.

- Богиня запрещает причинять вред от ее имени, - сказала Арабелла, и лицо ее было почти таким же белым, как у ее пациента.

- Ты сказала, что он подхватит инфекцию, если камень оставить, - возразил Дагобер. - Ты сказала, что он умрет.

Арабелла перевела взгляд с Дагоберта на Жизель и Берндта.

- Он уже мертв, - сказала жрица Шаллии, убирая свою руку с его груди. Дагоберт повернулся и приложил ухо к сердцу Кастнера. Там не было никакой жизни, которую можно было бы найти. - Я оскорбила свою госпожу, - сказала Арабелла. - Я должна загладить свою вину, - она встала с койки. - Мне очень жаль, Иеронимус, но теперь я должна вас покинуть.

Дагоберт поднял ухо от перепачканной кровью груди Кастнера.

- А как же Эмиль? - с несчастным видом сказал священник, думая о чем-то другом.

- Я отвезу своих пони обратно в Ховельхоф, - сказала она, - и оставлю вам повозку из хосписа. Я больше ничего не могу для него сделать. Отведите мальчика в храм Шаллии в Альтдорфе. Если он переживет это путешествие, Верховная жрица позаботится о нем там. Когда Арабелла ушла, Дагоберт снова повернулся к безжизненному телу Кастнера. Он наклонился и поцеловал рыцаря в лоб. Даже сейчас, в окровавленном трупе воина перед ним, жрец мог видеть мальчика, которого он вырастил.

- Девочка, - сказал Дагобер, поднимаясь на ноги.

-Да, Отец? - ответила Жизель, и напряженное выражение подростковой неприязни и раздражения исчезло с ее лица.

- Разденьте и обмойте тело для последнего обряда, - с трудом выговорил священник, словно выдавая каждое слово. Жизель медленно кивнула. Она вытащила молот Зигмара на цепочке из своей одежды - простой знак ее простой веры - и поцеловала серебро. - Я должен послать весточку Великому Теогонисту Лютценшлагеру и Великому Магистру Шредеру из Ордена Рыцарей Двуглавого Светила, - продолжал Дагоберт. - Берндт, ты пойдешь вперед в храм и капитул с моими посланиями. Они узнают, что один из их лучших учеников и воинов – истинный сын Зигмара – сегодня потерян для нас.

Есть много таких, кто хотел бы причинить тебе вред, моя тень. Много несчастных богов и их заблудших слуг. Слабый Бог-Король Империи. Ульрик из рода Волков и Зимы. Даже милостивая Дева Шаллия, которая причинила бы столько вреда, сколько она исцеляет своими зельями и инструментами. Они будут резать тебя своей сталью. Они сожгут вас своей верой.

Ты востребован, моя тень. Ты был порожден Хаосом. Осиротев в мире, который ты разрушишь. Крещен в восприимчивости твоих врагов. У тебя есть внимание Темных Богов. Они смотрят на тебя так же, как и я. С ужасом. С надеждой. С возможностью. Ты не можешь отрицать то, кто ты есть: мой подарок миру. Плоть, кости и дух, который движет им дальше. Живой рок.

Однако, чтобы осуществить свою ужасную цель, ты должен жить, мое творение. Живи, моя тень. Темные Боги знают тебя теперь. Покажи им, на что ты способен. Дай им взглянуть на грядущее бедствие.

Глава 6 (II)

«Мне кажется, дорога к проклятию обрывается

несправедливо на землях честных намерений».

Фридрих III (приписывается, Великий Крестовый поход против Арабии)

Драквассер Роад

Мидденланд

Кляйн Фредерикстаг, Имперский Год 2420

День и ночь. День и ночь. Глаза Кастнера были сухими, потому что он не мог их закрыть. В дневные часы он терпел скуку окружающего мира, видимую сквозь узкий проем между занавесками хосписного фургона. По ночам ему снились темные видения, проецируемые на темноту за окном. Он чувствовал себя живой смертью. Каждый момент переживался так остро, что было больно думать и чувствовать. Он почувствовал, как его тело исцеляется. Он становился все сильнее. Более могущественным. Принимая на себя грозность, которой даже он, рыцарь, обученный искусству смерти, никогда не наслаждался. Он становился... чем-то другим. Чем-то еще. Плоть на его боку и ноге зудела, когда они снова слились воедино. Переломы и трещины теперь были лишь тупой болью, а страшная лихорадка - далеким воспоминанием.

Только его глаз все еще горел. Буря все еще бушевала в темноте его сознания. Постоянная мука, терзающая его нервы и рассудок. Он чувствовал осколок камня в своей голове. Он был тяжелым и ныл какой-то гнусной целью. Теперь он была частью его самого и хотел, чтобы он стал его частью. Осознание своих желаний и импульсов могло бы отвлечь храмовника от вездесущей агонии, пронзившей его череп. Цель, на которой можно было бы сосредоточиться и направить в нужное русло необузданную боль, проистекавшую из этой раздирающей мозг пытки. Вместо этого он был вынужден просто лежать и терпеть каждую секунду мучений без конца. Если человек знает, что его труды заканчиваются с заходом солнца, то он может двигаться вперед до наступления сумерек. Если человек знает цель своего путешествия, даже если эта цель может быть далеко, он может идти дальше, ставя один ботинок впереди другого, пока, наконец, он не достигнет конца путешествия. Агония, разрывающая одну сторону его лица, его голову, его разум, была путешествием без цели и днем без конца. Сначала Кастнер не знал, выдержит ли он. Потом он понял, что у него нет выбора. В конце концов он понял, что может, но это могло стоить ему рассудка.

Он проснулся в ужасе. Когда он был маленьким мальчиком, то просыпался среди ночи. Храмовое общежитие было без окон и темным от темноты. Из коридора доносился храп Дагоберта. Это был успокаивающий звук для мальчика, совершенно одинокого в этом мире. Однако иногда по ночам он просыпался в тишине. Никакого звука. Без света. Но самым ужасным было ощущение, что там, в темноте, рядом с ним что-то есть. Что-то преследовало его. Наблюдало за ним. Он знал, что если увидит его, то это будет конец, но у него не было выбора, потому что он не мог пошевелиться. Ужас уязвимости. Неважно, насколько ты силен, быстр или смертоносен, если ты не можешь пошевелить ни одним мускулом, чтобы защитить себя. Кастнер проснулся оттого, что споткнулся о койку в задней части фургона хосписа. Паралич. Неподвижность. Нечувствительность плоти.

Он не мог поднять руку, ударить ногой, моргнуть глазом или облизать губы. Муха, ползущая между ними, могла задушить его. Насекомое может прикончить его. Это было самое ужасное чувство, которое он когда-либо испытывал. Ни ночной кошмар с мочой в постели, ни пиявка сомнения в храбрости перед боем не могли сравниться с этим. Он скорее почувствовал бы, как сталь вражеского меча пронзает его насквозь, чем пережил бы бездушие полной уязвимости. Как обычно – а это было единственное, что он мог сделать - Кастнер попытался протянуть руку. Он попытался сесть. Он попытался пошевелить только одним пальцем ноги. Но там ничего не было. Его тело с силой и энтузиазмом откликнулось на эту задачу. Оно пульсировало от возможности. Сила того, что он хотел сделать. Величие грядущего свершения опьяняло его. Его тело только и ждало, чтобы догнать такие грандиозные достижения. Это было бесполезное исследование во плоти. Забытый сосуд, вмещающий яростную силу. Живая ловушка, в которой было погребено чудовище ... великан ... бог.

Возможно, когда он был в состоянии ходить, каждый его шаг все глубже загонял осколок камня в его мозг. Он мог даже упасть и вогнать осколок еще глубже в череп. Он задумался об окружающей обстановке. Возможно, какая-то попытка убрать предмет принесла ему больше вреда, чем пользы. И наоборот, эта тварь могла просто окаменеть, проникнуть в него и заявить на него свои права. Но это не имело значения. Какую опасность он представлял для Империи, для других или для себя самого, лежа в койке, как труп? Что бы там ни случилось, осколок пронзил или прижался к чему-то, что искалечило его. Его жизнь, какой он ее знал, закончилась.

Кастнер услышал стон. На койке, стоявшей у противоположной стены хосписного фургона, кто-то лежал. Храмовник так и не смог повернуть голову, чтобы посмотреть, с кем он делит фургон. Он предположил, что это Эмиль, его оруженосец – хотя это было не очень похоже на него. Как и Кастнер, его раны оправдывали долгое и неудобное путешествие в Альтдорф в поисках исцеляющих рук в храме Шаллии. Мальчик застонал под бинтами и одеялами - нечто среднее между агонией и экстазом. Кастнер надеялся, что ему приснился хороший сон. Проснувшись, бедняга вряд ли сможет рассчитывать на что-то большее.

Рыцарь пристально вгляделся в темноту между занавесками дверного проема. Раньше были только тьма и свет. Чем дольше он смотрел на единственный вид, который ему был позволен, тот, который постоянно посещал его, тем больше он начинал понимать степень различия. С восходом солнца день стал просто отсутствием темноты. С заходом солнца и ночь и рыцарь превратились в полотно, на котором тьма размазала свой ужас. Подобно художнику, работающему красками на своей палитре, Кастнер наблюдал темноту, смешанную со многими оттенками, и обнаружил, что потерялся в них. Они должны были стать его шедевром. А он - их.

Казалось, целую вечность Кастнер наблюдал за тем, как их путь обрывается за фургоном. Вот почему он точно знал, что они направляются в Рейкланд. Он чувствовал извилистую тропу Суденпасса, ухабы и хруст на Флашгангской Дороге и грохот, когда они пересекали хорошо проторенные перекрестки Старого Леса. Он видел, как деревья менялись и даже исчезали на какое-то время, когда они проезжали мимо кишащих разбойниками Вайсских Холмов. Время от времени он подглядывал за одной из многочисленных индивидуальных ферм и деревушек на пути следования. В некоторых крестьяне заглядывали с жутким любопытством. Не слишком близко – на случай, если фургон хосписа везет кого-то заразного - но достаточно близко, чтобы увидеть причудливость ужасающе раненых, почти мертвых и умирающих. Кастнер видел, как на их лицах отразилось то же разочарование. Он был из тех уродов, которых они не видят. Та самая мерзость, которая скрывала свою истинную форму и лишала болезненно любопытных тошнотворного трепета.

Однако Кастнер с омерзительным любопытством наблюдал сквозь занавески, как фургон проезжает через большие деревни. Он хорошо знал три города, через которые они проезжали: Бергендорф, Хеденхоф и Герцен-на-реке. Он знал звуки деревенской жизни, певучую мелодию Хохландена и суету движения на перекрестках - тяжелые грузы двигались на север и юг, полки маршировали с востока на запад по старой лесной дороге, как в Форт Шиппель, так и из него. Рыцарь не узнал бы деревень, через которые проезжала повозка, направляясь на юг. Улицы были мертвы, если бы не слёт воронов. В ноздри ему ударил дым, и на пересохшем языке он ощутил медный привкус свежей смерти. Он знал разрушение, не видя его. Не ужас зверолюдей или зеленокожих из леса. Их потребности были их собственными. Кастнер ощущал абсолютную резню. Послание во время резни. Здания горели. Земля глубоко напилась невинной крови. Изуродованные тела были разложены и повешены, как тотемы уничтожения. Предупреждение для всех, кто теперь будет бояться ступить туда, где заклятый враг оставил свои нечестивые дела. Только рабы тьмы действовали таким образом. Гибельный рок с севера. Воины Хаоса.

Ночь вторглась в фургон хосписа. Воцарилась какая-то безлунная тьма. Он слышал тихое шипение деревьев за окном, но не видел их, потому что задняя часть фургона была обращена в другую сторону. Драквассер весь хлюпал и чавкал вокруг него. Кастнер слышал его расширяющиеся берега и беспрепятственный бриз, дующий с одиноких холмов, которые закат располагал на Западе. Все это и плавность движения повозки по изношенным колеям Драквассер Роад сказали храмовнику, что они находятся где-то между Флашфуртом и фортом Денк, где тропа расширяется, позволяя разбить лагерь вне линии деревьев. Слух рыцаря – растущий вместе с другими его чувствами – притягивал к нему потусторонний мир. Он слышал огонь - и это, казалось, подтверждала тусклая чернота снаружи. Он слышал шипение вертела, и запах горелого мяса вызывал сильный голод в его животе, как струны инструмента. Он был голоден, так как в предыдущие дни с его губ не сходило ничего, кроме жидкости – воды и небольшого количества бульона – из страха задохнуться. Где-то поблизости бродили лошади. Кастнер слышал тихий стук их сердец и журчание горячей крови в жилах. Они фыркали и легонько пинали землю, их хвосты возбужденно шуршали вокруг них. Что-то их беспокоило.

Скорее всего, это был Эмиль. Иссохшие стоны сквайра становились все более настойчивыми. Несмотря на то, что бедный мальчик был без сознания, он все больше осознавал свои страдания и то немногое, что можно было сделать, чтобы облегчить их. Кастнер видел обломки, оставленные сворой собак. Фургон был наполнен тошнотворным зловонием сквайра, которое из-за постоянных стонов и отсутствия разговоров делало Эмиля плохим попутчиком. По крайней мере, он мог двигаться – если судить по колышущимся покровам, периодам сильной дрожи и случайному шлепку перевязанной конечности. Кастнер сочувствовал мальчику и чувствовал ответственность за него. Возможно, он чувствовал бы себя лучше, если бы не его собственные мрачные перспективы. Боевое стадо и все те губительные мерзости, которым они приносили жертвы, едва не прикончили их обоих. Кастнер был совершенно уверен, что они проводят свои последние часы вместе в задней части фургона хосписа.

Звуки, как внутри фургона, так и вокруг него, стихли. Рыцарь сосредоточился еще сильнее. Это причиняло боль – как будто его уши кровоточили – но крошечные детали за ними становились его собственными. Грызня мышей в траве. Личинки буравят древесину ближайших деревьев. Неуловимый скрип камней, разрастающихся вокруг костра. Подобно сокрушительному треску могучей лиственницы или вяза, Кастнер слышал, как переворачиваются страницы книги. Высохшая кожа обложек томов впитывала липкость рук, державших их. Страницы - хрустящие от старости и грубые, как южный пергамент - терлись друг о друга с древним шипением. Рыцарь слышал, как чернила столетней давности все еще сохнут в жутких строках букв на странице.

Послышались голоса. Раздробленность сознания в объеме и ясности, с которой они пришли к Кастнеру. Горст бормотал где-то вдалеке гулкие безумства, издали наслаждаясь костром. В то время как его лицо-клетка и цепи гремели, а жгуты тихо кровоточили и впитывались в грязные лохмотья на спине, фанатик говорил о том, кого Кастнер считал потерянным для него. Человек, который стал королем. Король, который стал богом. Зигмар ... сознание Кастнера горело от желания услышать имя Молотодержца, но это была старая боль - вспомнившаяся и желанная.

-Я ничего не понимаю...

- ... все это...

- ... все это...

Новые слова вторглись на сцену и эхом отозвались в пещерной пустоте мыслей Кастнера. Девичий голос: певучий, грубый от косности, нежный с подростковых лет. Непрерывный. Неприученный. Нетронутый. Раздражающая дерзость юности, которую нужно укротить. Рыцарь вспомнил: пленница. Сестра-послушница. Жизель - Сестра Императорского Креста. Девушка из Хаммерфолла. Кастнер упивался страхом и неуверенностью ее слов.

- Я не уверена, что кто-то когда-то должен был...

Кастнер узнал голос из своего детства. Теплый рокот отца Дагоберта. Он слышал хриплый скрежет подбородков священника и тяжесть, которую тот нес на своем животе, в свою очередь, властно перенося тяжесть своих слов. Несмотря на это, рыцарь почувствовал сладкую нотку сомнения в словах священника. Это было похоже на пятно от собранных фруктов на ноже. Это должно было быть ответом. Утешение – но это было совсем не так.

Кастнер услышал, как священник выбрал еще один том из кипы, греющейся у огня. Скрип открывающегося корешка. Шепот страниц. Священник что-то советовал. Сравненивал. Перекрестные ссылки. Мир замер вдали. Только разговор имел значение. Откровенный обмен приглушенными словами сквозь треск пищи и огня, услышанный Кастнером, как будто он тоже сидел там.

- Ну, а я нет, - честно призналась девушка. - Вся эта работа с мозгами не для таких, как я. Я работаю в судомойне. Я даже не сестра.

- Расскажи мне еще раз, - попросил Дагоберт. - Это очень важно.

- Преподобная мать вызвала нас в хранилище, - сказала Жизель. - Глубоко под подпольными лестницами. Глубоко в горах. Моя госпожа сказала нам, что именно там хранятся самые опасные тома, бумаги и артефакты, собранные сестрами Императорского Креста. То, что новичку никогда не суждено увидеть, я могу тебе сказать.

- Я знаю об этом, дитя, - сообщил ей Дагоберт. - Хотя я никогда не удостаивался приглашения.

- Ну, я об этом не знала, - сказала Жизель. - Сестра Элисса сказала мне, что это миф. Я была в ужасе.

- Так и должно быть, дитя мое, - сказал Дагоберт. - Потому что в криптах Хаммерфолла хранятся столетия восстановленной девиантности, труд всей жизни безумцев и знания проклятых, когда-то использованные – или задуманные как таковые - против подданных Бога-Короля. Даже архилекторам требуется собственное разрешение Великого Теогониста, чтобы проводить там свои исследования – так что это надежное хранилище тьмы. Только сам собор Зигмара в Альтдорфе мог похвастаться лучшей защитой от таких проклятых тварей, чем эта гора. Прошу тебя, продолжай.

- Моя госпожа вела себя странно.

- Как?

- Не в духе. Как будто она испугалась. Я никогда не видела ее такой, - сказала ему Жизель. - На этот раз мы с сестрой Элиссой...

- Пожалуйста, дитя мое. До самой сути дела.

Девушка помолчала. Демонстрация ее детской обиды.

- Терпение преподобной матери было на исходе, и ее наставления были срочными, - сказала Жизель. - Это все, что я хотела сказать. Она заставила сестер работать, уничтожая артефакты и сжигая тома хранилища. Элисса, я и другие девушки из судомойки, мы были напуганы. Это казалось неправильным, чтобы уничтожить все, что сестры упорно трудились, чтобы защитить.

- А потом?

- Она выбрала несколько предметов, которые, как она утверждала – были ... ну, как она выразилась, слишком темными, слишком богатыми потенциалом или слишком важными для дальнейшего существования Империи, чтобы их можно было предать огню или молоту. Великое хвастовство, из уст моей преподобной матери, могу вам сказать.

- Я подозреваю, что это напугало тебя еще больше.

- Да, отец, - подтвердила Жизель. - Мне страшно знать, что такие темные сокровища существуют на свете.

- Так и есть, - заверил ее священник. - Такие тома, изученные с осторожностью и предусмотрительностью, - великое благо для нашего крестового похода против Губительных Сил. Однако если они попадут не в те руки, то могут предсказать конец света. Я не преувеличиваю, дитя мое. Вы принесли мне такие тома из несгибаемого Хаммерфолла.

Пара на мгновение замолчала.

- «Жизель Данцигер, - сказала моя преподобная мать, - ты пришла в этот мир грубой и непостоянной тварью, с ртом, который больше чувствует себя дома в канаве, чем в монастыре, - сказала послушница Дагоберту. - Возможно, тебе до сих пор не хватало учености и спокойствия, необходимых для достижения звания сестры, но единственное, чего тебе не хватает, - это храбрости, девочка».

- Ты изначально не предназначалась для сестринства? - сказал Дагоберт. На самом деле это был не вопрос.

- Я называю город Белого Волка домом, господин. Мой отец думал, что время, проведенное в уединенном Хаммерфолле, укротит мое своеволие и дикость, - сказала Жизель.

- А волчьи жрецы Ульрика?

- Аль-Ульрик и его святые люди не захотят меня видеть, - сказала Жизель. - Бог-Король взял меня к себе, и я благодарна ему за это.

- Ты хорошо послужила ему, дитя мое.

- Она дала мне коллекцию томов, гримуаров и бумаг, которые я принесла к вам, – продолжала Жизель, – и послала меня вниз по склону горы с приказом доставить их священнику-ученому человеку, истинному слуге Зигмара. Она послала вниз с горы еще нескольких сестер-послушниц в других направлениях. Все пути были обманчивы. Я не могу тебе сказать, сколько раз я чуть не погибла на этих ледяных высотах.

- Она послала послушниц? А как же старшие сёстры?

- Преподобная мать сказала, что, поскольку они ближе по возрасту к встрече с Богом-Королем, они заслуживают того, чтобы встретиться с ним лицом к лицу в Хаммерфолле. Я все еще не понимаю, что она имела в виду. Я. Амалия. Карлетта. Марлен. Еще несколько судомоек. Каждая с пачкой книг или мешком артефактов. Карлетте было всего четыре и десять лет. Я не знаю, сколько из них выбрались живыми из Хаммерфолла. Я слышала крики по всей долине, но они могли принадлежать кому угодно.

- Ты была храброй, - похвалил её Дагоберт. - Спуститься со Срединных Гор было бы испытанием для самого бесстрашного из подданных Короля-Бога. Ваша преподобная мать послала вас на юг?

- На юго-западе, господин, да. – «Не останавливайся, девочка, - сказала она. - Ни для человека, ни для животного, пока ты не передашь свою ношу другому». Ну, я бы не стала... если бы не звери, которые ходят, как люди. Они, казалось, не интересовались фолиантами, находящимися на моем попечении, но мне повезло, что ваш человек пришел именно тогда.

- Своего рода удача, - мрачно признал Дагоберт.

- Ты думаешь, это дело рук Короля-Бога?

- Возможно, - сказал Дагоберт. - Дитя мое, письмо, посланное вместе с пачкой книг. Разве ты его не читала?

- Нет, отец, - ответила Жизель. - Я не могу. Я не умею читать.

Дагоберт мрачно усмехнулся.

- Мне это не кажется забавным, господин. Преподобная мать учила меня, но я сопротивлялась ей на занятиях.

- Я смеюсь не над тобой, дитя, а над всем миром, - заверил ее священник. - Преподобная мать послала тебя с самыми опасными текстами, которые я имел сомнительную честь видеть. Твое невежество защитило тебя, дитя, ибо если бы ты соблазнилась хотя бы названиями некоторых из этих книг, то это был бы твой конец.

- Моя госпожа прислала письмо?

- Между книгами в узелке, с восковой печатью ее ордена, - сказал Дагоберт. - Хочешь, чтобы я тебе его прочитал?

- Если вам угодно, господин.

- «Тому, кого найдет это письмо, - прочел Дагоберт. - Я молюсь Богу-Королю, чтобы дела, которыми я обременяю это бедное дитя, нашли свой путь к хранителю веры – истинному слуге Молотодержца. Меня зовут Оттолайн Хентшель, преподобная мать монастыря Хаммерфолл и гордая сестра Императорского Креста. Для меня, как для сестры, было величайшей честью стоять на страже над этими проклятыми книгами, которые теперь оказались в вашем распоряжении. Однако две ночи назад я была благословлена тем, что я считаю видением Бога-Короля. Он подошел ко мне. Он сказал мне, что через три дня Хаммерфоллу будет нанесен визит, от которого он не оправится – от которого не оправится и моя община сестер. Хаммерфолл, который веками стоял на вершине самой высокой из вершин срединных гор, взирая сверху на Империю Бога-Короля и наблюдая за его народом. Если бы я не услышала это из уст самого Молотодержца, я бы не поверила. Это был мой долг - уничтожить все, что я могу из темных сокровищ, которые Хаммерфолл хранил в безопасности все прошлые поколения. Есть некоторые фрагменты, некоторые тексты и ужасное знание, которое они несут, которое даже мне не позволено стереть из истории. Мои сестры и я будем приветствовать наших гостей так, как намеревался Зигмар, прежде чем приготовиться принять своих. Пожалуйста, поприветствуйте ребенка, который несет это бремя с гостеприимством и заботой. Она - дочь Империи и посланница слова Бога-Короля. Умоляю вас: проводите эти опасные работы в безопасное место – к месту коронации нашего покровителя – к Собору Зигмара в Альтдорфе, - где они могут снова найти убежище у священников, ученых и святых рыцарей его церкви. Да благословит тебя Зигмар».

И снова на сцене воцарилась тишина, только шипение огня заполняло пустоту.

- Ты думаешь, моя госпожа приняла Бога-Короля?

- Не знаю, - ответил Дагоберт. - Но всадник, которого я остановил и которому доверял, сегодня утром сказал мне, что Бергендорф, Герцен и Хеденхоф - не единственные деревни, подвергшиеся разрушению. Буря проносится по нашим землям, сжигая и уничтожая свой путь на юг с ужасной целью. Она предала мечу других в нашем благословенном невежестве. Городок Эск, дорогой моему сердцу, тоже пал жертвой этих бесстрашных мародеров. Возможно, Зигмар предупредил вашу госпожу. Предупредил ее, что с севера надвигается гибель. Военный отряд или войско, намеренное уничтожить. Люди и чудовища, которые беспрепятственно бродят по нашим землям, как мстительные призраки, которые безнаказанно убивают в поисках бог знает чего. Говорят, дитя мое, что Хаммерфолл тоже дымит, как огненный гнев горы, и что твои сестры уже спят под нежной опекой Зигмара. Насколько нам известно, ты, возможно, последняя из вашего ордена...

- Этого не может быть, - всхлипнула девушка.

- И все же это так, - сказал Дагоберт. - Это происходит. Прямо сейчас. События стремительно разворачиваются вокруг нас.

- Чего хотят эти мародеры?

- Никто не может сказать, что на самом деле движет такими издевательствами над людьми, - сказал Дагоберт. - Милость какого-то темного бога? Бессмертие? Демонизм?

- Но вы думаете, что нет?

- Эта бойня - не случайный путь какого-нибудь северного варвара, - сказал Дагоберт. - У пути есть цель. Я верю, что это воинство – кем бы или чем бы оно ни было – убило сестер Императорского Креста у водопада молота в поисках одной из забытых богом работ, которые ты принесла мне. Я думаю, что они последовали за ним в Эск, потому что фолианты были доставлены в храм пути неподалеку, и что они знают, что они движутся на юг по этой дороге – учитывая вырезанные деревни и деревушки на нашем пути.

- Значит, они уже опередили нас, - сказала Жизель, и в ее голосе послышалась паника. - Как мы доберемся до города, когда эти звери будут между нами и безопасностью?

- Успокойся, девочка, - сказал Дагоберт. - Не забывай, что Зигмар присматривает за нами.

- Зигмар следит за нами!

- ...или то, что я послал вперед Берндта с посланием к Великому Теогонисту. В Форте Денкх расквартированы солдаты. Мы обратимся к капитану роты за убежищем за его стенами. Кроме того, я попросил лорда Лютценшлагера, чтобы его лучшие рыцари встретили нас и сопроводили обратно в Альтдорф.

- Откуда ты знаешь, что он ответит на такой зов? - спросила Жизель у священника. - Вы с великим Теогонистом друзья из храма?

- Вовсе нет, дитя мое, - холодно ответил Дагоберт. - Но я включил в свое письмо утверждения, которые даже Великий Теогонист не осмелился бы игнорировать.

- Прошу прощения, господин. Утверждения?

Дагоберт ответил не сразу, словно обдумывая слова.

- Некоторые из книг, которые ты принесла мне, несомненно, были опасны и хранились в надежных хранилищах Хаммерфолла, - сказал священник. - Но только одно из дьявольских творений могло оправдать столь дерзкое вторжение в наши земли. То, ради которого стоит так рисковать.

- Какое именно?

- Вот это, дитя моё. Целестинская Книга Прорицаний, - сказал священник. - Или Либер Целестиор. Она была написана тайлеанским скрайером или безумцем - в зависимости от того, чьей версии истории вы доверяете, – по имени Баттиста Гаспар Некродомо. Он использовал звезды, их относительное положение и узоры, которые они отбрасывали на ночное небо, чтобы предсказать время, которое должно было наступить.

- Он знал о будущем?

- Так говорят некоторые, - признал Дагоберт. - Либер Целестиор, однако, считается особенно опасным, так как он пророчествует о пришествии Конца Времён.

- Конец Времён?

- Дни рока, дитя моё. Конец света.

- Вы читали об этих последних временах? - спросила Жизель.

- "Liber Caelestior" входит в список запрещенных текстов, которые Великий Теогонист запрещает читать даже своим зигмаритским жрецам. Их содержание считается слишком опасным, чтобы стать общеизвестным. Насколько мне известно, Великий Теогонист и его предшественники - единственные, кто прочел ее целиком.

- Вы читали этот том, - сказала Жизель. - Я могу сказать.

Несколько мгновений Дагоберт молчал. Затем–

- Учитывая убийственные обстоятельства, связанные с приобретением тома, - объяснил Дагоберт, - и то, что сейчас поставлено на карту, я счел благоразумным изучить его самому. В узелке, который ты принесла из Хаммерфолла, был словарь – текст, используемый для перевода, по крайней мере частично, некоторых других работ. Наше путешествие дало мне время перевести первые разделы.

- И что же?

- Хотя он, кажется, говорит темными загадками, кое-что из того, что говорит этот безумец, уже сбылось, - мрачно признал Дагоберт.

- А как же Конец Времен?

- О Конце Времен возвещает пришествие воина с севера во главе величайшей армии в истории человечества. Он будет Вечным Избранником Губительных Сил...

- Я мало что знаю, - сказала Жизель, - но знаю, что это звучит не очень хорошо.

- Навеки Избранный - военачальник, пользующийся благосклонностью Темных Богов и их благословениями в равной мере. Мало кто мог похвастаться таким титулом и непревзойденным командованием силами проклятия. Только воин, достойный страшного единства сил, через завершение ряда нечестивых поисков, может представить себя коронованным Вечноизбранным Хаоса. Несколько таких людей нападали на Империю, и наш Бог-Король сражался с ними еще до этого. Как у нас были такие могущественные воины, как Магнус Благочестивый, так и у Темных Богов есть свои собственные. Быть Вечноизбранным - значит получить высшее благословение богов: принять единоличное командование легионами тьмы и честь возвестить Конец Времен - конец света, каким мы его знаем.

- Тогда ... - начала Жизель. Казалось, она задумалась. - Кто же этот Повелитель Конца Времен?

- Пока я узнал только одно имя, - сказал Дагоберт. - Это имя я, к счастью, никогда раньше не слышал. Вестником апокалипсиса является человек по имени Архаон. Южное имя для северной угрозы - с Империей, зажатой между ними.

- Имя? Конечно, этот Некродомо должен был сказать о нем больше, чем это? - возразила Жизель, и ее нежные годы уступили место нетерпению. - Из-за этих странных сил и всего остального.

- Да, - согласился Дагоберт, - но страница, на которой лежала эта тайна, была вырвана из тома. Возможно, кто-то-в свое время считал, что такие знания следует хранить отдельно от текста. Или что его лучше уничтожить. Даже сам Некродомо мог бы убрать опасные детали личности Архаона, если бы действительно рассмотрел опасность, которую они представляли.

- Ты думаешь, что предводитель мародеров - Архаон? - спросила Жизель.

- Желая подтверждения и секретов своего будущего? - сказал священник. ‘Я думаю, что подобная идея столь же ужасна и возможна, дитя мое, и если она верна, то тем более необходимо доставить этот том в Альтдорф.

- Я не могу поверить, что это происходит.

- Не бойся, дитя, - заверил ее Дагоберт, - Великий Теогонист пошлет своих тамплиеров за Либер Целестиором, если не за нами лично. Верьте, что они уже на пути к нам.

- Ты это слышал?

Жгучее внимание Кастнера внезапно вернулось к фургону хосписа. Помимо невероятной вони, которая теперь доминировала в помещении, рыцарь мог слышать звуки с противоположной койки. Стоны Эмиля прекратились. Рыцарь мог видеть дно койки оруженосца. Под его бинтами и одеялами все еще чувствовались какие-то движения, но они приняли ужасную волнистость, словно змея, сдирающая с себя кожу. Звуки, доносившиеся снизу, были ужасны. Это было похоже на треск ломтика жареного поросенка и распад жидкой плоти. Кастнер подумал, не проверяли ли Дагоберт или девушка перевязки сквайра в последнее время.

И тут он услышал это. Нечто новое. В скуке фургона, новое, как правило, хорошо. Рыцарь не думал, что это так, когда услышал медленное, влажное рычание того, что Кастнер мог только предположить, было какой-то собакой. Снаружи Кастнер услышал, как заскрипели уздечки лошадей. В воздухе витал запах хищничества.

Рыцарь боролся всем телом за контроль над мышцами шеи. Если бы он только мог наклонить голову набок, то увидел бы существо, с которым был заперт в фургоне хосписа. Мольба питала разочарование рыцаря, которое, в свою очередь, разжигало его гнев – но это было бесполезно. Он не мог даже изобразить на лице ярость, не говоря уже о том, чтобы действовать. Койка напротив заскрипела, когда существо, которое больше не было Эмилем, переместило свой вес.

- Я уверена, что слышала что-то, - Кастнеру показалось, что он услышал голос Жизель.

- Это, наверное, тот дурачок, Горст, - сказал Дагоберт, успокаивая девушку. - Садись. Съешь что-нибудь. Тебе понадобятся силы.

В своей голове Кастнер проревел вызов. Он не умрет жалкой, неизвестной смертью в кузове фургона, медленно пожираемый и ужасающе сливающийся с каким-то хаотическим порождением разложения. Кастнер заставил свое тело двигаться. Он жаждал, чтобы его руки бились, ноги брыкались, голова приподнималась с койки, а туловище поднималось на дыбы. Его разум горел от напряжения, но тело предало его. Там не было никакой жизни. Даже не многообещающее оцепенение. Просто ужасающее отсутствие.

Рычание становилось все громче. Дикое заявление о территориальном утверждении. Вот только ужас не заботился ни о лесах, ни о холмах. Его притязаниями была собственная драгоценная плоть храмовник. Хотя он не мог этого видеть, Кастнер почувствовал, как фургон слегка накренился, когда видоизменная форма Эмиля вынырнула из-под одеял в его сверкающем зловонии и двинулась к Кастнеру, ведомая новой мордой и новым обонянием.

Кастнер уже начал тешить себя самыми черными страхами, как вдруг случилось нечто удивительное. Больной обмочился. Сначала он этого не понял, но храмовник намочил одеяла, и моча стекла по доскам фургона хосписа. Кастнер услышал, как под фургоном закапала вода. Он услышал, как Жизель хмыкнула, поняв, что произошло.

- Я думаю, мы можем понадобиться нашим пациентам, - услышал рыцарь голос Дагоберта.

- Я пойду, - сказала Жизель. - На козлах свежие одеяла.

Кастнер почувствовал, как к кончику его мизинца возвращается чувство, и рыцарь изо всех сил помахал им. Праздник в миниатюре. Это привело к тому, что он дернул плечом и слегка склонил голову набок. Там его воспаленные глаза увидели то, что теперь было Эмилем. Все еще гноящееся лоскутное одеяло из искалеченной плоти, безволосая, безглазая собачья морда освободилась от ужасных изменений, которые охватили жалкое тело сквайра. Гротескная голова зарычала на храмовника, обнюхивая его уязвимость. Губы скривились, как раскрывшийся бутон, а кривая челюсть - искаженная пародия на дворняг, заразивших мальчика своими испорченными пенными пастями, хищно зевнула.

В груди Кастнера нарастал рев - поначалу жалкий хрип - напыщенность и грубое заявление о том, что храмовник хочет жить. Он потянулся с душераздирающим усилием, подняв руку для защиты. Свежее подчинение действия мысли было сладостным облегчением. Это был инстинкт. Отродье двинулось вперед, чтобы принять плоть храмовника. Рука Кастнера поднялась между ними, но внезапно остановилась. Этот момент потряс его до глубины души: рыцарь подумал, что его тело вновь его подвело. Услышав звяканье цепей за спинкой кровати, Кастнер понял, что это не паралич. Это был плен. На его запястьях были кандалы, а между ними - толстые цепи. Когда отродье двинулось к нему, чтобы пожрать, такие же путы с грохотом упали на пол фургона, соскользнув с изменяющейся формы оруженосца.

Когда из угрожающей пасти в ожидании первой трапезы потекла вязкая слизь, Кастнер рванул цепи. Пройдя через койку, путы выполнили именно то, для чего они были предназначены. Удерживали храмовника на месте.

- Божьи раны, - услышал Кастнер ругательство Дагоберта. Он видел священника сквозь занавеску, где тоже стояла Жизель. Девушка боролась с тем, что видела. Рот Кастнера шевелился, но, вернувшись из бесчувственного состояния, он не мог произнести ничего более членораздельного, чем речь. Настойчивого рёва, вырвавшегося из его легких, было достаточно, чтобы священник очнулся от этого зрелища.

- Арбалет, - пророкотал Дагоберт. - Арбалет.

Собственный хриплый рёв отродья вырвался из гнезда зубов и языков, которое когда-то было головой. Его превращения все еще происходили под пропитанной кровью горой одеял, мерзость наклонилась, чтобы убить.

Кастнер ударил кулаком по капоту фургона, подтягивая цепочку между наручниками к перилам койки. Раз, два, три. Перила поддались и с грохотом освободились - как раз вовремя, чтобы рыцарь успел нанести удар по морде собачьего отродья. Он бил его снова и снова левым кулаком, правая рука вынуждена была последовать за ним, но голодное чудовище не сдавалось. Внутри отродья хрустели кости, и плоть перестраивалась в своем болезненном желании пожрать и сделать Кастнера частью своей метаморфозы.

Позволив ему открыться, Кастнер почувствовал, как его собственные губы сжались от отвращения. Слепая морда проскользнула сквозь возможность, предоставленную ей храмовником, поднеся свою вонючую пасть прямо к его лицу. Рычание, похожее на похоронный гром, вырвалось из трансформаций зверя. Кастнер зарычал в ответ, наматывая длинную цепь между своими кандалами на скользкую от изменений шею отродья. Кастнер подтащил зверя к себе, прижимая его ужасную, извивающуюся плоть к своей собственной – перерезая ему горло ремнями.

- Проклятая штуковина, - сказал Дагоберт, получив от Жизели арбалет и болт, но изо всех сил пытаясь зарядить оружие.

Кастнер тяжело вздохнул. Его мускулы наслаждались экстазом наслаждения.

движения. Он пожелал испорченному отродью смерти, и его тело ответило на зов. Его бицепсы вздулись, и металлическая цепь врезалась в существо. Удары первобытной паники сменились волнами трансформации на противоположной койке. Чудовищному звериному гнезду, которое являлось эволюционирующей формой существа, не нравилось то, что Кастнер делал с его беспородной головой. Возможно, это была какая-то кошмарная аберрация природы, но ей все еще нужно было дышать.

Отродье брыкалось и дергалось. Отвратительная жидкость пузырилась, пенилась и вытекала из его шипящих челюстей. Кастнер чувствовал, как оно умирает в его объятиях. Где-то, среди всего этого ужаса, руки храмовника дрожали, чтобы дать своему оруженосцу покой. С последним рыком Кастнер задушил отвратительную аберрацию. Хруст и влажный хрип вырвались из горла гротеска прежде, чем зверь – за несколько мгновений до этого во плоти - эйфория новой жизни – начал свой путь к грязной смерти.

Кастнер услышал, как арбалет выпустил стрелу. Когда священник неуклюже взялся за оружие, болт убил чудовищно уродливое существо и с глухим стуком ударился о деревянный борт рядом с ним.

Кастнер отпустил слепую, лишенную кожи морду отродья и позволил тяжелому, как клык, черепу упасть на пол фургона. Сладковатый запах разложения остался. Жизель отвернулась, еда, которую она только что съела, вернулась с её отвращением. Дагоберт позволил арбалету болтаться у себя на боку, лицо священника было пустым и глуповатым. Кастнер вскинул руки, кандалы и цепи загремели вместе. Наконец, слово пришло. Когда это произошло, он был холоден и властен.

- Ключи…

Глава 7

«Если история нас чему-то и научила, то это тому, что человек будет сражаться за свою веру. И какой бы ошибочной она не была, она стоит десяти вероломных рыцарей».

Фридрих III (приписывается, Великий Крестовый Поход против Арабии».

Форт Денх

Мидденланд

Нахфридрихстаг, Имперский Год 2420

Это был мрачный день, и начался он плохо.

Они соорудили костер и сожгли то, что осталось от Эмиля Экхарда на окутанных туманом холмах вдоль Драквассера. Отец Дагоберт счел это самым безопасным решением, учитывая степень скверны в мальчике. Священник рассудил, что он, должно быть, заразился каким-то образом от укусов, полученных им от своры зверолюдей. Он утверждал, что слышал о стадах, вбивающих в челюсти своих животных дополнительные клыки, что были вырезаны из проклятых варп-камнем костей и кремния именно для этой цели.

Дагоберт, Жизель и Кастнер стояли у дымящегося погребального костра, а чуть поодаль Горст, похожий на привидение, устраивал импровизированный похоронный обряд. Костёр с трудом вбирал в себя утренний моросящий дождь, и Кастнер задумчиво сидел в своем окровавленном камзоле и леггинсах, накинув на плечи одеяло. Дагоберт быстро провел службу, сказав несколько приятных слов о сквайре и его семье. Когда его спросили, хочет ли он что-нибудь добавить, Кастнер промолчал и захромал обратно к лагерю и фургону.

Рыцарь провел утро и часть унылого дня точно так же, угрюмо сидя в седле и ведя Оберона впереди повозки по Драквассерской Дороге. Дагоберт несколько раз пытался вовлечь тамплиера в разговор, но Кастнер был глух к мольбам священника.

Торчащие из леса, словно два толстых наконечника копий, башни форта Денх были приятным зрелищем. Вид башен вызвал у священника улыбку облегчения, обращенную к Жизели, сидевшей рядом с ним на повозке.

- Я попрошу разрешения поговорить с капитаном роты, - крикнул Дагоберт Кастнеру, но храмовник продолжал ехать молча. Слова священника стали кислыми и обвиняющими. - Иногда ты бываешь очень угрюм.

Кастнер медленно остановил Оберона. Когда повозка поравнялась с ним, священник сделал то же самое. Храмовник одарил его мрачным взглядом своего единственного глаза, свежая повязка была повязана вокруг его головы, скрывая другой. Жизель предложила ему перевязочные материалы из хосписного фургона, но рыцарь молча взял их у нее и сам сменил повязку. Материал скрывал темноту разрушенной глазницы и тусклый блеск торчащего острия осколка. Чего он не мог скрыть, так это гнойную звезду кровоподтеков, которая тянулась наружу из раны, проникая сквозь бледную плоть, окружающую рану.

- Ты хочешь сделать это сейчас? - спросил Кастнер.

- Да, - сказал Дагоберт. - У нас не было выбора насчёт цепей.

- Парализованным больным необходимы цепи?

- Леди Арабелла одолжила нам фургон, - сообщил ему священник, - для твоего удобства. В качестве меры предосторожности она указала на наручники. Мы мало что знали о характере ран Эмиля или твоих собственных – и, клянусь Зигмаром, мы были правы.

- Ты подал меня как какую-то жертву.

- Я могу только извиниться много раз, - сказал священник. - Я поступил так, как считал нужным. Это время испытаний, Дидерик, но знай, что я искренне сожалею о твоих страданиях, мой мальчик.

- Что ты знаешь о моих страданиях? – обвиняюще сказал Кастнер.

- Я знаю боль от непрошеных перемен, - сказал Дагоберт. - Я вырастил тебя, как родного сына. Я надеялся, что ты захочешь служить со мной в храме. Однако ты хотел путешествовать с Сьером Кастнером – я это видел. В тебе жила глубокая жажда сражаться за Бога-Короля не только словами – за души людей и их сердца перед алтарем. У Зигмара были на тебя другие планы, и я с этим согласился. Любил и поощрял тебя. Устроил для тебя оруженосца. Свой путь оттуда ты проложил сам. Не думай, что это не ранит – это ранило меня глубже, чем меч или копье.

Храмовник увидел, как заблестели глаза священника, и позволил суровости своего лица смягчиться.

- Я заботился о тебе тогда, - сказал Дагоберт, - как забочусь и сейчас. Вот почему я хочу, чтобы ты позволил мне осмотреть твои раны.

- Они заживают, - сказал Кастнер.

- Жрица сказала, что туда может попасть зараза, - сказал Дагоберт. - Твоя лихорадка, твое недомогание. Они все могут быть частью...

- Я снова здоров, - сказал Кастнер. - С солнцем Зигмар вернул мне силы и чувства. Я снова принадлежу ему, как и тебе. Моя немощь, судьба Эмиля – всё это испытания, которые должны быть поняты как воля Бога-Короля. Это опасно, но необходимо. Если я правильно расслышал тебя в этой жалкой повозке – ты несешь ношу, которая заслуживает твоего внимания гораздо больше, Отче.

- Похоже, ты тоже в центре событий, - признал Дагоберт. Он кивнул стоявшей рядом Жизель. – Если бы ты не освободил этого ребенка и темные сокровища, которые она унесла из леса, и не избавил от опасностей, заплатив за это дорогой ценой, тогда мы жили бы на краю гибели Империи. Нет, всего мира, если верить этой проклятой книге.

- Наша забота об этих ужасных, потусторонних делах скоро закончится, - сказал ему Кастнер, когда башни форта Денх поднялись в небо над ними. - Другие слуги Зигмара будут нести бремя ответственности на своих плечах. Пусть древние пророчества и губительное безумие будут заботой Лютценшлагера. Пусть люди будут твоими, а смелое наступление этой вторгшейся банды - моим. Мы все будем десницей Бога-Короля в этом – по-разному, в соответствии с дарами, которые он нам дал.

- Меня переполняет радость, когда я слышу, как ты говоришь, - сказал Дагоберт с мрачной улыбкой. - Я думал, что потерял тебя, мальчик.

Когда Кастнер не ответил, священник посмотрел на него и проследил за его взглядом. Он был направлен вверх, на башни и дымовые дорожки, которые вились вокруг их округлых вершин и окрашивали небо.

- Арбалет, - сказал Кастнер. Дагоберт кивнул, его подбородок задрожал от неожиданного усилия передать поводья Жизели. Засунув большую часть Liber Caelestior и его словарь, завернутый в мягкую ткань, в свои одежды, Дагоберт забрался в заднюю часть фургона.

- В чем дело? - спросила Жизель, но ни один из мужчин не ответил девушке.

Поменявшись местами с послушницей, Дагоберт вернулся с заряженным арбалетом и колчаном стрел Эмиля, стоя около сиденья кучера, как кучер с мушкетоном.

«Этого не может быть, - сказал себе священник. - Этого не может быть».

Жизель услышала, как Терминус вышел из ножен. Кастнер держал меч вертикально, уравновешивая тяжесть тяжелого клинка. Будучи без своей брони храмовник был одет только в камзол, штаны, сапоги и одеяло. Он повернул голову и оглянулся, увидев Горста в его лохмотьях, цепях и клетке, топающего по дороге на некотором расстоянии позади. Рыцарь Двухвостого Светила больше никого не видел на дороге.

- Открой глаза, девочка, - сказал Кастнер Жизель, стоявшей у поводьев повозки, упираясь пятками в бок Оберона и подталкивая лошадь вперед.

Когда Оберон и хосписный фургон завернули за угол и форт выполз из-за деревьев, все трое увидели тела на дороге. Некоторые из них были купцами и фермерами, зарубленными на дороге вместе со своими вьючными лошадьми и волами, там же, где они ждали пропуска. Высокие ворота форта, однако, были открыты, но солдаты-часовые отсутствовали на массивных полубашнях сторожки с коническими крышами, а на вшней стене форта не было лучников. Когда они приблизились, Кастнер бросил подозрительный взгляд через реку, но увидел лишь одинокое отражение форта в медленной, зеркальной воде.

Когда копыта Оберона и колеса повозки ударились о булыжную мостовую, какофония звуков, издаваемых их появлением, отразилась от каменного барбакана и внутреннего двора за ним. Было жутковато тихо. Здания внутри крепостных стен почернели и выгорели, оставляя за собой дым пепла, поднимаемый ветром. Конюшни, надворные постройки и рынок исчезли, а виселица рухнула. Остались только каменные стены зала для просителей и казармы, а капитанская каюта и ротная часовня все еще тихо тлели. Мертвецы устилали двор ковром, их изломанные тела лежали на забрызганных кровью булыжниках или были свалены в груды, в которых жужжали пирующие мухи. Толпы ворон вылетели из бойни при приближении гостей, каркая по двору, прежде чем сесть на стену форта.

Кастнер вел Оберона между телами, могучие копыта коня перешагивали через путников и торговцев. Конь проехал над бело-голубыми рядами солдат Мидденланда. Государственные войска, гарнизонные часовые, лучники и алебардщики. Все они были убиты там, где стояли. Тела не были осквернены или запятнаны колдовством, они не несли на себе порчи и не демонстрировали признаков бойни ради самой бойни. Несмотря на отсутствие этих вещей, Кастнер был уверен, что бойня была делом рук Хаотиков или мародеров. Но пока он не видел никакого объяснения. Разрушение имело свой привкус. Убийственная экономия. Элегантная бойня ничего не подозревающей, неподготовленной и превосходящей силы, прорвавшейся через их военное начальство. Ветераны торговли убиты. Это была резня – но целенаправленная, устроенная воинами, которые наслаждались своей работой, но для которых быстрая и осмотрительная казнь их врагов была единственным, о чем они думали. Кастнер ощутил ту же чистоту намерений, с какой они прошли через Герцен и Бергендорф.

- Береги себя, дитя, - сказал Дагоберт Жизели, когда повозка протаранила трупы, и крикнул через всю эту бойню: - Дидерик!

- Это они, - подтвердил храмовник. – Искусная работа клинком- один человек, одна смертельная рана. Обошлось без жертв. Немного импровизации огнем. Отвлекающий маневр, возможно. Должно же быть что-то. Ворота открыты – никаких повреждений от нападения. Они вошли без боя, - Кастнер повел Оберона вокруг поваленного артиллерийского орудия. – Пушка нестреляна.

- Что же нам делать? - спросил Дагоберт.

- Мы не можем здесь оставаться, - сказал Кастнер. - Это уж точно. Вы говорите, что они ищут эту книгу. Если они нападут на провинциальный форт, чтобы найти его, то ваш драгоценный том найдет безопасность только в Альтдорфе, где стены толще, а их противники больше, чем просто заимствованное оружие и яркая униформа.

Кастнер повернулся к дальним воротам.

- Вы это слышите?

- Что там? - спросил Дагоберт. Смущение Жизели подтвердило рыцарю, что он был единственным, кто слышал приближение: обострившиеся чувства предупреждали его об опасности. Лошади. Тяжелые – как его собственный конь. Броня и бардинги, гремящие в такт галопу. Глубокое дыхание коня и всадника. Восемнадцать. Кастнер прислушался к стуку копыт ... нет, двадцать лошадей и всадники. Рыцарь повернулся к Дагоберту и Жизели.

- Всадники приближаются, - сказал Кастнер, поворачивая своего коня. - Спрячьтесь.

Дагоберт выругался, с трудом вылезая из повозки и неся арбалет. Жизель легко спрыгнула следом за ним.

- Где? - уже взволнованно спросил священник.

- Где угодно, - ответил Кастнер, прижимая Оберона к внутренней стене форта рядом с южными воротами. Решетка была открыта, и лошади с грохотом ворвались внутрь, словно в атаку на поле боя. Кастнер бросил взгляд через двор и увидел, что Дагоберт и девушка исчезли в обугленных остатках куполообразной часовни.

Мимо храмовника промелькнули боевые кони. Белые, в красных бардингах. В седле Кастнер увидел вооруженные фигуры в сверкающих серебряных доспехах. Ведущий всадник нес штандарт, символизирующий воинство как Рыцарей Огненного Сердца. Тамплиеры из Альтдорфа и личные стражи Великого Теогониста и Собора Зигмара. В своих покрытых железом кулаках рыцари держали длинные рукояти серебряных боевых молотов. Их плащи были украшены ярко-красными имперскими крестами, наконечники стрел на каждом конце заканчивались в форме сердца. Визоры коронованных шлемов крестоносцев были вырезаны, чтобы соответствовать подобному образцу.

Несмотря на то, что в доспехах и на великолепных конях тамплиеры представляли собой настоящее зрелище, они заставили Кастнера сморщить губы. Это не было новым чувством. Многие из орденов зигмаритов считали, что и Рыцари Огненного Сердца, и Рыцари Грифона, ответственные за охрану храмов Бога-Короля в Альтдорфе и Нульне, столице империи, достойны восхищения. Что они были искусно обученными и грозными воинами. Они также чувствовали, что далеки от истинной работы Бога-Императора. Храмы и особы нуждались в защите, но именно в глубоких темных лесах и провинциальных горных хребтах империи осуществлялась воля Зигмара – убийство зеленокожих, зверолюдей и слуг темных богов во имя его. Это была грязная, отчаянная работа и долг орденов, подобных рыцарям Двухвостого Светила, в то время как великолепные храмы и соборы страны, уже расположенные в некоторых из самых укрепленных районов империи, охранялись рыцарями Грифона и рыцарями Огненного Сердца.

Прецептор, ехавший позади знаменосца, поднял рукоять своего молота, заставив рыцарей остановиться у входа, усеянного трупами. Когда лошади замедлили ход и остановились, всадники оглядели место побоища – тлеющие здания и море тел. Прецептор поднял забрало – рейкландец, благородного вида, черноволосый и щеголяющий подстриженными усами и бородой, которые считались модными в городах.

- Братство! - резко крикнул прецептор. - Спешиться.

Храмовники сошли с коней, держа в руках молоты. Когда Кастнер жестом подозвал Оберона к открытым южным воротам, из разрушенной часовни донесся вопль Дагоберта.

- Клянусь кровью Зигмара, я рад вас видеть, господа!

Когда появились Дагоберт и Жизель – священник положил арбалет на разрушенную стену – прецептор приказал шестерым своим рыцарям выйти вперед. Храмовники представляли собой довольно устрашающее зрелище, они бежали вперед в строю, сверкая боевыми молотами, зажатыми в двух латных рукавицах, их лица были скрыты за коронованными шлемами. Когда рыцари Огненного Сердца окружили их, Дагоберт и Жизель замедлили шаг. Кастнер почувствовал, как его рука крепче сжала Терминус.

Дагоберт, чувствуя, что ему срочно нужно объясниться, обратился к прецептору:

- Меня зовут Иеронимус Дагоберт из Нордланда, - произнес он быстро и неуверенно, - жрец Путевого Храма Зигмара на Суденпассе близ Эска.

- Вы священник? - спросил прецептор.

- Да, милостивый государь, - ответил Дагоберт. – А это Жизель Данцигер – сестра Императорского Креста, последняя из Хаммерфолла, что в Срединных Горах.

Священник взглянул на Жизель не только для того, чтобы убедиться, что правильно произнес ее имя, но и для того, чтобы увидеть блеск гордости на ее лице, когда она услышала, что теперь ее будут называть сестрой Императорского Креста. Дагоберт не думал, что в Хаммерфолле остался кто-то живой, кто мог бы оспорить этот факт. Кроме того, священник считал, что девушка заслужила это.

- Прецептор-Наставник Ризенвейлер из Рыцарей Огненного Сердца, - сказал ему воин. – Мои приказы исходят непосредственно от самого великого Теогониста, Хедриха Лютценшлагера, хотя для целей нашего разговора, сэр, вы можете считать, что они исходят от самого Зигмара.

- Ну, я не знаю насчет этого ...

- Том все еще у тебя? - спросил Райзенвейлер.

- Да, сэр, милостью Бога-Короля, - ответил Дагоберт, чувствуя себя неуютно в окружении вооруженных молотами рыцарей. - Хотя из резни вокруг нас вы можете видеть, что вы не единственная заинтересованная сторона.

- Я искренне надеюсь, что ты не пытаешься торговаться со мной, глупый старик, - предупредил Ризенвейлер.

- Нет, сир, - неуверенно продолжал Дагоберт, а Жизель смотрела на медленно приближающихся храмовников.

- По велению Великого Теогониста мы уехали далеко, - продолжал Ризенвейлер. – Будь умнее. Хедрих Лютценшлагер требует от тебя всей правды твоего сердца, священник, и мы не меньше.

- Я только хотел сказать, что за эти еретические труды уже пролилось много крови.

- Клянусь, священник, - выплюнул Ризенвейлер с благородным раздражением, - что ваш человек на дыбе был умнее.

- Что? - спросил Дагоберт. - Вы имеете в виду Берндта? Вы его пытали?

- Говори! - повелительно рявкнул рыцарь.

- Но почему?

- Потому что Хедрих Лютценшлагер требовал от него всей правды своего сердца.

- Но… он… он же немой...

- И все же на дыбе моего господина эти слова вылетали из него сами собой, - сказал Ризенвейлер. - В последний раз, священник. Или я прикажу своему человеку раскроить тебе череп молотом и искать ответы там.

Дагоберт посмотрел на испуганную Жизель, а затем снова на наставника с каменным лицом.

- Эти несчастные глупцы погибли от рук мародеров, - сказал Дагоберт, кивая на бойню вокруг них. – Которые, как я подозреваю, сделали бы столько же, сколько твой хозяин

заставил тебя сделать – и даже больше, - чтобы завладеть содержимым книги, находящейся в нашем распоряжении.

- Наконец-то мы поняли друг друга, - сказал Ризенвейлер с волчьей улыбкой. - Великому Теогонисту также сказали, что с вами пара инвалидов. Люди, нуждающиеся в милосердии Шаллии.

Глаза Дагоберта сузились.

- Я бы удивился, если бы вы послали не одну из ее жриц, чтобы облегчить их страдания, сэр, - сказал Дагоберт, - а отряд тяжеловооруженных рыцарей. Люди лучше приспособлены причинять страдания, чем облегчать их.

- Я вижу, вы хорошо нас знаете, сэр, - сказал наставник. - Так вот, эти люди...

- Зачем они понадобились Великому Теогонисту? Уж не для того ли, чтобы поинтересоваться их благополучием?

Ризенвейлер кивнул одному из рыцарей, и тот ударил рукоятью своего боевого молота в живот Дагоберта, вызвав у священника яростное ворчание и поставив его на колени.

- Подлецы! - крикнула Жизель рыцарям.

- Не заставляйте меня спрашивать снова, глупые провинциалы, - сказал Ризенвейлер.

- Мальчик, Эмиль Экхардт, погиб, - выдавил Дагобер, пытаясь восстановить дыхание. –Сьер Дидерик Кастнер ...идёт за тобой.

Во дворе раздался звон брони, когда наставник Ризенвейлер и его рыцари Огненного Сердца одновременно обернулись. Там был Кастнер, заблокировавший южные ворота, сидя на Обероне. Он был без доспехов, окровавленный, забинтованный, и держал перед собой огромный меч Терминус.

- Что вам надо от него? И не заставляйте меня спрашивать снова, чертовы аристократы.

Что-то в Кастнере позабавило прецептора. Возможно, это была мрачная шутка рыцаря или его грязный наряд, лишенный доспехов. Это могло быть просто ужасающее соотношение сил. Кивнув, Ризенвейлер приказал оставшимся храмовникам окружить Кастнера и его коня. Оберон фыркнул и топнул ногой, когда Рыцари Огненного Сердца образовали вокруг него круг.

– Сьер Кастнер, Дидерик Кастнер из Грубер Маршез, - объявил Ризенвейлер. - По приказу Хедриха Лютценшлагера – Великого Теогониста и воли Зигмара в этом мире – вы обвиняетесь в вероломстве, бессмысленном кровопролитии, наводящем ужас на эту землю, нарушении вашей святой веры, общении с еретиками и поклонении запрещенным богам.

- Возмутительно! - сказал Дагоберт, поднимаясь на ноги, но рыцарь, стоявший над ним, снова уложил его, ударив в живот ещё раз.

- Ваши преступления были взвешены и измерены, - сказал Ризенвейлер, - и ваше наказание было продумано. Это наказание - смерть, сир. Я взял на себя смелость сообщить об этом магистру вашего ордена и заявить права на земли ваших предков.

- Очень мило с вашей стороны, - отозвался Кастнер, - но вы ошибаетесь – Бог-Король тому свидетель.

- И все же Зигмар выступает свидетелем против тебя, - ответил наставник, - говоря через моего учителя о твоем отказе от его последователей и служении Губительным Силам.

- Не думаю, что имеет значение, что я ничего этого не делал.

- Будет так, как сказано, - холодно ответил ему Ризенвейлер. Губы Кастнера скривились в усмешке. Но это не имело значения. Это не было ошибкой. Какое-то великое предательство было сфабриковано, и его жизнь и работа предлагались как решение какой-то неизвестной проблемы. Если у Бога-Короля и был недостаток, так это то, что он доверил свою империю подхалимам и паразитам, которые извратили его культ в своих собственных целях. Большинство из тех, кто служил в рядах его духовенства или военных орденов, знали это – веря, что они все еще могут принести какую-то небольшую пользу во имя его, несмотря на подозрения, что лидеры его веры сбились с пути. Это не было ошибкой. Великий Теогонист не стал бы посылать двадцать своих лучших тамплиеров в провинции с такими специфическими обвинениями и приказами как часть недоразумения. Это было реально, и это происходило сейчас. Кастнер почувствовал, как вокруг него расплывается осторожная жизнь, полная продвижения и преданности. Он обманывал себя, думая, что его следующий поступок будет иметь большое значение и изменит направление его жизни. Правда, которую он признавал про себя, заключалась в том, что его жизнь уже повернула за угол. Ему ничего не оставалось, как смириться со своей судьбой.

- Я...

- Будет так, как сказано, - повторил Ризенвейлер. Кастнер опустил Терминус и направил острие широкого клинка на рыцаря Огненного Сердца.

- Я мог бы даровать вам бессмысленное кровопролитие, прецептор, - прорычал Кастнер.

- Нет, - прорычал Дагоберт с земли. - Дидерик, не надо. Это безумие – слуги Зигмара восстали друг против друга.

- Дидерик Кастнер не слуга Зигмара, - буркнул Ризенвейлер. - Братство! Исполняйте свой долг.

- Нет, - прорычал Дагоберт. - Прекратите это безумие. Мы требуем аудиенции у Великого Теогониста. Мы требуем услышать это от него. Мы требуем выслушать его доводы.

Но наставник уже покончил со священником. Он слышал приказ из уст самого Лютценшлагера.

- Этот человек, Дидерик Кастнер, должен умереть...

Когда Ризенвейлер предложил взять пять рыцарей, Лютценшлагер сказал: «Возьми двадцать и проследи, чтобы это было сделано». Когда Ризенвейлер запротестовал против этого числа, Великий Теогонист сказал ему: «Этот человек проклят темными богами с будущим роком и проклятием. Будущее, которое должно быть отвергнуто, как ради нас, так и ради него самого. Зигмар предоставил нам такую возможность. Он доверил мне эту задачу, а теперь я доверяю тебе. Возьми двадцать своих рыцарей и покончи с этим врагом империи. Ни одна жизнь, отнятая твоим священным оружием, не была более достойной».

- Исполняйте свой долг! - скомандовал Ризенвейлер.

Рыцари двинулись вперед со своими молотами, мрачный дневной свет отражался от их безукоризненно чистых доспехов. Кастнер почувствовал, как боль в глазу усилилась. Трескучая мука пронзила его сознание, как молния, пронзающая землю между грозовой тучей. С каждой вспышкой боли лицо Темплара искажалось. В ослепительной агонии каждой рассекающей разум трещины он видел тела братьев-тамплиеров, убитых во дворе. Забрызганное кровью серебро их доспехов. Коронованные шлемы катались по булыжникам с отрубленными головами рыцарей внутри. Благословенные воины Зигмара пали.

- Я больше не буду рабом извращенности этих событий, - сказал всем храмовник. – Слуги темных богов или слуги Зигмара - вы все кажетесь мне потерянными. Я не отдам свою жизнь во имя такого безумия.

- Дидерик, нет!

Но это уже было сделано. Решение было принято. С ним пришел мир. Вместе с ним пришел – по крайней мере на этот момент – разум, свободный от парализующей душу боли. Оберон встал на дыбы. Кастнер поднял Терминус для смертельного удара. Пришло время его первой жертвы, чей выпад молотом был предсказуем. Кастнер заставит его заплатить за оскорбление, нанесенное таким обыденном маневром. Подумать только, что Дидерика Кастнера могло свалить такое отсутствие воображения. По крайней мере, лесные твари и северные мародеры бьют тебя изо всех сил. Из всего их мастерства, изо всей страсти и кровавых изобретений. Рыцарь Зигмара умрет за свою самонадеянность.

Вдруг что-то зашевелилось.

Это привлекло внимание как Кастнера, так и его противника, а также его братьев-тамплиеров. Рядом с булыжником возвышалась груда тел. Мертвые жители Мидденланда дождем посыпались на землю. Изрубленные торсы. Расщепленные конечности. Наружу кишки. Внизу виднелись крылатые фигуры. Воины в кольчугах и доспехах – металл потемнел от времени и пятен. Их крылья казались продолжением доспехов, адскими придатками черного, как у жуков, цвета. Шлемы воинов были цвета бронзовой кости – почти как череп, выросший поверх металлической пластины. Они поднялись на колени, их перчатки были пусты, пока они стряхивали кровь и подтеки холмика с поверхности крыльев, которые они использовали, чтобы защитить себя.

- Боже… - сказал Ризенвейлер, поднимая свой боевой молот. Он перевел взгляд с Кастнера на восьмерых рыцарей-мародеров, которые только что появились. Копыта Оберона снова ударились о землю. Молот храмовника завис в воздухе. Кастнер поднял Терминус высоко над головой.

- Мародеры! - крикнул Дагоберт, отступая в разрушенную часовню.

- Враги Зигмара среди нас, - крикнул Ризенвейлер своим рыцарям. Он обвиняюще ткнул металлическим пальцем в Кастнера. - Отрекшийся призывает своих темных слуг. Уничтожьте их!

Рыцари Огненного Сердца бросились сквозь ковер тел на воинов Хаоса. Облаченные в доспехи фигуры спокойно шли к тамплиерам, держа за плечами большие пальцы своих крыльев. Подняв руки, рыцари Хаоса схватились за выступы своими перчатками и вытащили из полых костяных пальцев между перепонками крыльев пару изогнутых костяных мечей, похожих на кривые позвоночники, рыцари приготовились к атаке.

Именно такую бойню Кастнер и представлял себе во дворе. Рыцари-мародеры были хладнокровны и целеустремлённы в своем нападении. В то время как храмовники Ризенвейлера поднимали и размахивали своими боевыми молотами с уверенностью, рожденной муштрой и молитвой, воины Хаоса рубили, рубили и резали свою стихию – кровь и части тел своих жертв. Разрушительные рыцари двигались с реактивной текучестью не того, кто рожден носить доспехи, как высокородные имперцы, а того, кто стал ее частью. Вытянув перед собой крылья, как щиты, воины позволили серебряным молотам бесполезно отскакивать от бронированных мембран, прежде чем вырваться из-за них и проскочить сквозь щели и между пластинами посеребренной брони храмовника.

Кастнер одновременно с ужасом и восторгом наблюдал, как тамплиеры Зигмара и Рыцари-Разрушители сражаются за его душу. Оберон рысил вокруг кровопролития, а Кастнер поднял Терминус, чтобы нанести удар. Рыцари Огненного Сердца, отброшенные назад крыльями своих безмолвных врагов, спотыкались о трупы в пределах досягаемости большого меча. Ярость в животе Кастнера заставила Терминус задрожать в его хватке, но он не мог заставить себя ударить слуг Зигмара. Когда три серебряных рыцаря отбросили одного из проклятых воинов назад через бойню, его крылья и костяные лезвия отбросили в сторону непреодолимую силу боевых молотов, Кастнер оказался над рыцарем.

Праведная ярость захлестнула его, как ледяная вода. Гибельный воин должен был умереть. Каждая частичка существа Кастнера нуждалась в том, чтобы покончить с ним. Почти каждая часть. Варп-камень в его черепе стал теплым. Это было странное ощущение, и храмовник поднес руку к своему проколотому глазу. Камень был горячим на ощупь. Каждый раз, когда Кастнер поднимал свой большой меч, он пульсировал диким жаром, который он чувствовал во всей своей голове. Кастнер раздраженно зарычал на себя. Через несколько мгновений воин Хаоса повернется или отойдет за пределы досягаемости. Подошел Терминус. Голова Кастнера обрушилась вниз с обжигающим громом, который пронзил его череп. Стиснув зубы от боли, храмовник высвободил широкое лезвие своего оружия. Рубанув между крыльями воина, меч рассек его шею и плечо. Подняв Терминус к небу, Кастнер опустил меч сквозь плоть и броню другого плеча.

Кастнер не видел, как воин Хаоса рухнул на бронированные колени, его тяжелая от шлема голова свесилась вперед и упала с окровавленного туловища. Он лежал на булыжной мостовой, Терминус с грохотом упал на землю рядом с ним. Схватившись за голову руками, храмовник поднял глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как рыцарь Огненного Сердца отбросил в сторону тело крылатого воина и занес свой боевой молот над своим декоративным шлемом. Кастнер покатился по забрызганному кровью двору, хватаясь за рукоять своего меча. Боевой молот опустился, искрясь на булыжниках. Кастнер вскочил на ноги и поставил Терминус между собой и зигмаритом.

Два других рыцаря, нависшие над спешившимся храмовником, атаковали справа, и на мгновение показалось, что Кастнеру придется взять их троих. Когда боль в голове утихла, он опустил руку и сжал свой двуручник. Первый из атакующих рыцарей внезапно упал: воин Хаоса, который шаг за шагом следовал за ним, отрубил ему ногу от колена взмахом тяжелой костяной сабли. Второго сбил с ног второй воин, который врезался в рыцаря сбоку. Повалив зигмарита на землю грудой тел, губительный воин заключил их обоих в свои крылья, прежде чем встать на дыбы и вонзить одну из своих огромных сабель в серебряную грудь рыцаря.

Кастнер почувствовал, как гнев Бога-Короля обрушился на него вместе с боевым молотом рыцаря, стоявшего перед ним. Удерживая тяжелый клинок Терминуса против нападения, храмовник боролся с желанием убить свою противоположность.

- Я рыцарь Двухвостого Светила, - прорычал Кастнер. - Храмовник Зигмара. Как и ты.

Протесты Кастнера не дали рыцарю с молотом ни секунды передышки. Тяжесть оружия обрушилась на него один раз, второй и третий – каждый удар был сильнее предыдущего.

- Ты совсем не похож на меня! - проревел рыцарь сквозь забрало, его резкий и культурный голос принадлежал рейкландцу. Кастнер почувствовал, как в нем закипает ярость. Когда рукоятка молота опустилась, храмовник оттолкнул ее в сторону своим двуручником. Потянувшись другой рукой к богато украшенному шлему рыцаря, Кастнер поднял забрало и увидел перед собой молодого аристократа. Черты его лица были искажены усилием и праведной ненавистью к врагу, той самой праведной ненавистью, которая когда-то обезобразила лицо Кастнера. Вцепившись кончиками пальцев в коронованный шлем, Кастнер с силой притянул рыцаря к себе одной рукой, другой он погрузил скрещенную гарду меча в лицо молодого рыцаря. Позволив мертвому зигмариту грохнуться на булыжники двора, Кастнер сплюнул ему вслед.

- Ты прав, - сказал он. - У нас нет ничего общего.

Он повернулся от рыцаря огненного сердца к двум рыцарям-мародерам, которые спасли его. Храмовник ожидал мести. Вместо этого он нашел холодное согласие. Кастнер слышал, как Ризенвейлер с властным разочарованием направлял своих рыцарей вперед, посылая вперед нетерпеливых воинов. Кастнер покачал головой, поднимая перед собой Терминус.

- Сражайтесь со мной! - крикнул он воинам хаоса. Он бросился на первого, но тот просто попятился, даже не предложив костяной меч или крыло для защиты. - Да что с тобой такое? Я твой враг, - яростно повернувшись ко второму, Кастнер взмахнул своим огромным мечом с такой яростью и силой, что тот разрубил костяной меч рыцаря хаоса надвое. Когда мародер попятился, его шлем-череп склонился в каком-то жалком почтении к храмовнику, он потянулся к хрящу третьей выступающей рукояти и вытащил короткий костяной клинок из других крылатых ножен для пальцев.

Когда отряд Ризенвейлера атаковал Кастнера, рыцари-мародеры преградили им путь, сверкнув костяными мечами в обеих руках, и тем самым лишили священных зигмаритов их добычи. Храмовник почувствовал, как его сердце сжалось в груди. Он испытывал холодное отвращение ко всему, что происходило во дворе, но не мог заставить себя убить своих проклятых спасителей. Оглядевшись по сторонам, Кастнер понял, что рыцари – мародеры выстроились в боевую линию - свой собственный кордон, обращенный наружу и не подпускающий к нему набожных рыцарей Огненного Сердца. С болью в душе Кастнер понимал, что без них его безжалостно растерзали бы на булыжниках закованные в доспехи убийцы Великого Теогониста. Он знал, что хочет жить, и был благодарен вмешательству мародеров за такую возможность.

Оглянувшись, Кастнер увидел, что отец Дагоберт неуклюже бежит к фургону, прижимая к груди проклятый том. Жизель все еще искала укрытие в развалинах часовни, а Ризенвейлер встал между ними. Высоко сжимая рукоять молота, наставник трусцой подбежал к жрецу сзади.

Схватив поводья Оберона, Кастнер вскочил на коня и ударил его пятками в бока. Пустив коня в галоп, Кастнер поскакал к наставнику. Прижав Дагоберта к фургону, Ризенвейлер развернул священника. Либер Каэлестиор был в его пухлых руках.

- Отдай это мне! - крикнул Ризенвейлер прямо в лицо священнику. Пока Дагоберт боролся с гораздо более сильным рыцарем, Ризенвейлер разнес своим молотом в щепки деревянную носовую часть передней повозки. Он с убийственной силой замахнулся на Дагоберта. Второй удар повредил ручной тормоз фургона, а третий проделал дыру в буфете. Учитывая тяжесть оружия в одной руке и сопротивление жреца, наставник не мог гарантировать, куда направится молот. Ризенвейлер рычал, Дагоберт рычал в ответ.

- Все они отступники, - обвинил жреца рыцарь Огненного Сердца, прижимая серебряную головку молота к его щеке и прижимая жреца к повозке. - Этот том теперь принадлежит моему хозяину!

Кастнер все еще ехал сквозь рассеянную роту Ризенвейлера, уклоняясь от ударов молотов и сбивая рыцарей с ног боковыми и поворотными ударами Оберона, и Жизель поймала себя на том, что хватается за заднюю часть пластины прецептора.

- Оставь его! - крикнула она, но Ризенвейлер отмахнулся от нее и повернулся, схватив девушку за короткие волосы своей перчаткой и затащив ее в повозку. Послушница с треском ударилась о дерево. Развернув ее, рыцарь обнаружил, что это был приклад арбалета, который она нашла в заброшенной часовне, а не хрупкие кости девушки. Небрежно держа его у бедра, Жизель нажала на спусковой крючок. Оружие дернулось и вздохнуло, посылая стрелу на короткое расстояние в пах Ризенвейлера. Рыцарь отшатнулся, схватившись за кольчужную юбку, прикрывавшую низ живота. Кольчуга не сделала ничего, чтобы остановить болт, который глубоко врезался в плоть наставника.

Ризенвейлер начал было что-то говорить, но его отвлекло дерево, пронзившее его тело, и кровь, брызнувшая на латы. Он рухнул с какофоническим грохотом, глядя сквозь перчатку на Жизель и священника.

- Это… Это не то, что планировал для меня Зигмар, - начал Ризенвейлер.

- Ни для кого из нас, - согласился Дагоберт, делая шаг вперед. Черная лошадиная плоть внезапно промелькнула мимо, ее проход взметнул рясу священника. Кастнер проскакал на Обероне прямо сквозь рыцаря Огненного Сердца, Ризенвейлер оказался в затоптанном месиве на некотором расстоянии – с расплющенными мозгами и сломанными костями под колоссальными копытами жеребца.

Когда Кастнер развернул лошадь, он увидел, что отец Дагоберт и Жизель ошеломленно смотрят на него.

- Залезайте, - крикнул он, приводя парочку в чувство. Повернув меч на запястье, Кастнер ударил Оберона плашмя по боку, подгоняя лошадь вперед повозки.

- Вперед! - крикнул священник, посылая рябь по поводьям на лошадей повозки. - Вперед, мои красавицы.

Ведя Оберона сквозь серебряных рыцарей, Кастнер низко наклонялся в сторону, срезая отчаянных зигмаритов, пока ехал, создавая путь для повозки, чтобы наткнуться на тела во внутреннем дворе к южным воротам. Отбросив в сторону боевые молоты и рассекая меткими ударами самые лучшие доспехи, Кастнер обнаружил, что на тех немногих рыцарей, которые сумели вернуться к своим славным белым коням, напали крылатые мародеры.

Перепрыгивая через труп воина Хаоса и четырех рыцарей, чьих жизней стоило свалить его, Кастнер и Оберон с грохотом понеслись к воротам. Перезаряжая арбалет, Жизель почти не умела стрелять на расстоянии, но угроза оружия и свист арбалетных стрел от камня и булыжника позволили Дагоберту хлестнуть лошадей повозки через каменные ворота. Перерезав веревки барбаканской лебедки Терминусом, Кастнер пригнул голову и быстро подтолкнул Оберона к воротам, решетка которых с грохотом опустилась позади него. Подгоняя коня по дороге прочь от разрушенного форта Денх, Кастнер слышал, как отряд крылатых воинов – тот самый отряд, что прокладывал себе путь на юг через империю, убивает рыцарей без предводителей. Проезжая мимо фургона, убеждая Дагоберта не отставать, храмовник не мог отделаться от ощущения, что он пытается обогнать свое прошлое и будущее, оставив позади зигмаритов и рыцарей-мародеров.

- Куда мы ? - крикнул жрец проезжавшему мимо воину.

Кастнер задумался. Им нужно было место, чтобы отдохнуть и собраться с мыслями. Где-нибудь, где он мог бы подумать и выработать более решительный курс действий. Он повернулся и посмотрел на раскрасневшегося Дагоберта и Жизель, которая все еще сжимала арбалет Эмиля. Храмовник принял решение.

- Домой, - ответил Кастнер.

Глава 8

«…Слыша хищных птиц, что шепчут имена мертвецов в лесах древних и руинах новых, он путешествует через проклятые земли, где дыба и разруха, полный дурных предчувствий, измученный до изнеможения».

Тангейзер «Ода к Страху»

Поместья Кастнеров

Грубер-Маршез

Кровавый день/Сбор урожая, Имперский Год 2420

Деревья скрипели от веревок, на которых висели невинные люди. Оберон мрачной рысью направлялся по обсаженной буками дорожке к особняку, его всадник ехал в седле, не веря своим глазам. С каждым хрустом гравия становилось все яснее, что Ризенвейлер и его зигмариты пришли в Форт Денх через Маршез. Прекрасный особняк все еще стоял – у рыцарей было мало времени, чтобы поджечь его по пути, чтобы перехватить Кастнера и проклятый том, который он сопровождал в безопасное место в Альтдорфе.

Кастнер увидел Кифера - конюха, раскачивающегося на ветру, лицо мальчика застыло от ужаса, когда он понял, что умирает. Старик Вендал – управляющий – был жестоко избит. Даже Фитчлинг, казначей поместья, раскачивался там потому, что ему не повезло присутствовать в поместье в день прибытия рыцарей. Экономка фрау Вальда и ее служанки – все еще в фартуках, свисали с ветвей над Большой Лужайкой.

Дагоберт и Жизель молча сидели в передней части фургона. Даже Горст, который каким-то образом снова нашел их после бегства из Форта Денх, сдержал свой бред. Кастнер провел Оберона вдоль особняка Кастнеров, остановив коня перед большими дубовыми дверями входа. По изъеденному червями дереву была размазана краска - страстно нацарапанные слова: ЕРЕТИК. Перед обвинительной надписью над каменным крыльцом висела леди Кастнер – леди Анжелика для тех, кто ее знал, словно раскачивающееся пугало. Леди Анжелика, которую Кастнер полюбил не как мать, а как милостивую богиню или покровительницу. Муж жестоко пренебрегал ею, но сердце у нее было доброе, а ум острый – она вела поместье Кастнеров через финансовый крах, вызванный глупостью и пьянством мужа. Такие трудности не охладили ее сострадания к другим, и, прибыв в Грубер-Маршез с конем храмовника, наследственным клинком и сомнительной историей, Дидерик обрел не только дом, но и собственное имя, а вместе с ним и возможности. Он был обязан Анжелике Кастнер жизнью. Жизнь вокруг него разваливалась на части.

Не успел храмовник опомниться, как наступила ночь. Его торс – исцеляющийся с почти сверхъестественной скоростью и решимостью – блестел от пота и сверкал отражением звезд в темном небе над головой. Даже его хромота ослабла. Лопата вонзилась в густую коричневую землю поместья. Он весь день копал могилы. Его кости ныли, а разум онемел. Горст помог ему с телами и теперь сидел за аккуратно подстриженной живой изгородью, непривычно тихо. Когда последние несколько лопат земли упали на насыпь, Кастнер похлопал лопатой по земле. На простой отметке он написал имя «Труди». Он не знал фамилии служанки.

Из господского дома показался фонарь. Это была Жизель с кружкой и кувшином молока. Она повесила фонарь на ручку кирки, воткнутой в землю. На цепочке висел маленький молот Кастнера – серебряный молот, подаренный ему отцом Дагобертом перед тем, как юный Дидерик ушел пажом в рыцари. Послушник молча налил молоко и протянул его тамплиеру. Несмотря на все пережитое, Кастнер заметил страх на лице, непривычном к подобным эмоциям.

- В чем дело, девочка? - спросил Кастнер.

- Отец Дагоберт сказал, что ты должен поддерживать свои силы. Ты все еще поправляешься, - сказала ему Жизель. Кастнер сделал большой глоток. Молоко из погреба было прохладным. Он протянул кружку вперед, чтобы получить еще. Сестра сделала ему одолжение. – Мой кузен Йохан однажды ...

- Скажи Дагоберту, что он мне нужен, - оборвал ее Кастнер. - Кто-то должен что-то сказать для этих людей.

- Почему бы тебе не сказать что-нибудь? - донесся из темноты голос Дагоберта. Священник подошел к Жизели сзади. Еретический том, который искали и рыцари Огненного Сердца, и крылатые мародеры, он держал под мышкой. - Ты знаешь эти слова.

- Они застревают в горле, - мрачно ответил Кастнер.

- Как слуга Зигмара, ты присутствовал на многих похоронах, - сказал Дагоберт, выходя на свет фонаря.

- Я знал этих людей...

- Тем больше у тебя причин почтить их память.

- Ты считаешь, что после сегодняшнего дня будет разумно прочитать мне лекцию о похоронном этикете? - сказал Кастнер, его гнев нарастал. – Веди эти проклятые причитания, будь добр.

- Помоги мне, Дидерик, - настаивал Дагоберт. - Помоги мне с первыми обрядами.

Кастнер сердито посмотрел на священника. Его губы приоткрылись, но из них ничего не вырвалось. Он пытался снова и снова, но безуспешно. Кастнер стиснул зубы и воткнул лопату в землю.

- Ты же знаешь, что слова не придут, - сказал он наконец.

- И что из этого? - спросил Дагоберт, указывая на серебряный молот, который он дал тамплиеру. Молот, который он носил на собственной шее. Он двинулся вперед. Кастнер вздрогнул. Он боялся не Дагоберта, а самого себя. Священник снял фонарь с рукоятки кирки и поднес его к груди рыцаря. Там, на плоти, под видом раны или увечья, виднелась отметина в форме молота. Как ожог, силуэт был красным, воспалённым и покрытым царапинами там, где он раздражал кожу храмовника.

- Ты не можешь ни произносить его слова, ни терпеть его печать на своей плоти, - сказал Дагоберт.

Кастнер посмотрел на отметину у себя на груди. Он медленно и задумчиво поднял голову. Его боль и гнев были исчерпаны. Он чувствовал себя усталым. Подняв глаза на священника, он пристально посмотрел Дагоберту в глаза.

- Что со мной происходит? - спросил Кастнер, его голос был едва слышен в ночном воздухе.

- Ты отмечен, - сказала Жизель. - Любой дурак может увидеть, что ты отмечен Темными Богами...

- Молчать, женщина! - рявкнул Кастнер. - Не говори таких вещей.

- Кто-то же должен, - сказал Дагоберт.

- Почему они нас не убили? - спросила Жизель. - В форте мародеры могли убить нас вместе со всеми остальными людьми. Почему они этого не сделали? Хаммерфолл. Деревня. Форт – но не мы. Мы отмечены вместе с тобой?

- Я тебя предупреждаю...

- Они могли забрать книгу с наших трупов, - сказал Дагоберт, вытаскивая проклятый том из-под мышки.

- Не знаю, - ответил Кастнер, не поднимая глаз от земли.

- Думаю, что да, - ответил Дагоберт. - В особняке, принимая во внимание то, что произошло, я решил, что стоит рискнуть и заглянуть в этот проклятый том. Пока ты рыл могилы для тех, чья кровь на твоих руках... - Кастнер резко вскинул голову, но резкие слова, которые храмовник хотел произнести в адрес отца Дагоберта, замерли у него на губах. - Я использовал словарь, чтобы перевести эту проклятую вещь. У него есть ответы для нас, Дидерик, но ответы, которые ты вряд ли захочешь услышать.

- Но я думаю, что мы должны их услышать, - сказала Жизель, скрестив руки на груди. Она перевела взгляд с Кастнера на священника.

- Вы обвиняете меня в том, что я отмечен Губительными Силами, - сказал Кастнер, пиная землю, - но это вы двое уткнулись носами в страницы запрещенных текстов.

- Похоже, мы находимся в самом центре событий, имеющих какое-то значение. Мародеры. Рыцари Огненного Сердца. Великий Теогонист Империи. Сам Зигмар, насколько нам известно. Я сижу уже несколько часов, пытаясь понять, почему Хедрих Люценшлагер приказал своим рыцарям уничтожить нас. Ты знаешь, что у меня есть несколько хороших слов об этом человеке. Придворная политика и культовый заговор посадили жабу вроде Лютценшлагера на трон Великого Теогониста, а не по воле Бога-Короля. Люди, выступавшие против него, были изгнаны в Храмы Пути на северном побережье и в дебри Хохланда. Он заблуждается. Он правоверен. Его душа - бездонный колодец честолюбия, ложно вычерпанный во имя Бога-Короля. Но убийство по расчету?

- Он ходячий труп, - прошипел Кастнер сквозь зубы. - Это все, что вам нужно знать.

- Ты собираешься войти в один из самых укрепленных городов страны? – с вызовом сказал Дагоберт. - За тобой уже охотятся. Ты хочешь казнить самого защищенного человека в Империи - за исключением самого императора – в его собственном соборе? Я желаю тебе чуда в этом начинании, сын мой, потому что оно тебе понадобится.

- Нет, - ответил Кастнер с каменным лицом, - просто клинок и сильная воля.

- И сердце, полное мести? - спросил Дагоберт. - А ты не знаешь, что вызвало такой пожар?

- Прошу, продолжай, - лицо Кастнера помрачнело.

Дагобер поднял книгу перед Жизелью и тамплиером.

- Несмотря на свой жуткий вид, - сказал он, - он кажется свободным от любого вида физической порчи. Кожаный переплет, железные застежки, чернила и пергамент. Если зло обитает на его страницах, оно хорошо прячется. Причина, по-видимому, для еретического статуса тома и включения его в хранилища могучего молотобойца, заключается в знании, которое он верно донес до нас через века. Она называется Liber Caelestior или Селестинская Книга Прорицаний. Ты помог мне составить каталог книг, принесенных нам в храм, Дидерик, лжепророчества, проповедующие отсутствие Бога-Короля в мире, предсказания, полученные от селестийского конгресса...

- Чушь, - сказал Кастнер.

- Согласен, - сказал Дагоберт, - бред сумасшедших, едва ли достойный внимания, едва ли достойный каталогизации и закрепления. Этим писаниям почти тысяча лет, и они принадлежат известному тилейскому провидцу по имени Баттиста Гаспар Некродомо. Он был астромантом, который предсказал то, что он называл Концом Времен – Конец Света, мой друг.

- Но это не значит, что это не бред.

- Жрецы Ремана и инквизиторы Закона и Света, похоже, так не думали, - сказал Дагоберт, - как и набожные слуги Зигмара. Когда он нашел дорогу в Империю, его похоронили в Хаммерфолле.

- Даже ученые люди могут ошибаться, - заверил его Кастнер.

- Некродомо говорит, что Конец Времен будет ознаменован приходом великого воина с севера – человека, который будет благословлён на свои дела всеми Разрушительными Силами в унисон. Человек, который станет их избранником – их Всеизбранным, как это называют тилеанцы.

- И как один человек может привести мир к Концу Света? - мрачно спросил Кастнер.

- Один - нет, - ответил Дагоберт. - Воины стекаются, чтобы встать рядом с великими людьми, обещающими битву, славу и победу, используя их силу. Некродомо утверждает, что Он преодолеет испытания, установленные для него Темными Богами, и заслужит их покровительство. С их армиями – их объединенной мощью – его наступление будет непреодолимым. Он уничтожит Империю – нет, весь мир. Без людей, молящихся им, боги, подобные нашим, были бы потеряны для истории, и существование человека, как и всех других рас, погрузилось бы в вечную тьму.

-У этого избранника судьбы есть имя?

- Его зовут Архаон.

- Тогда, возможно, этот Архаон ведет мародеров, которых мы видели вчера, - сказал Кастнер.

- Возможно…

- Поистине ужасная сказочка.

- Это не сказка, Дидерик, - сказал Дагоберт. - Сказки не сбываются, когда их рассказывают.

Кастнер покачал головой.

- Это всё правда?

- Это уже произошло, мой мальчик. Как сам том оказался в нашем распоряжении. Смерть и разрушение на его пути. Судьба, которая следует за ним. Интерпретации, правда – как и в случае с переводом любого древнего текста. Даже учитывая это, точность предсказания просто поразительна.

Кастнер прожег Дагоберта взглядом.

- Ты думаешь, я и есть этот Архаон?

- С моей точки зрения, это вполне возможно, - медленно проговорил Дагоберт.

Кастнер взревел, хватая лопату. Размахнувшись ей вокруг себя, он позволил инструменту улететь в кроны окружающих деревьев.

- Нет! - рявкнул Кастнер на священника, когда лопата с лязгом прорвалась сквозь ветви и упала на землю. Он ткнул пальцем в Дагоберта. - Этого не может быть.

- Ты отмечен, добрый рыцарь, - сказала Жизель.

- Я бы прикончил вас обоих за такое предположение, - кипятился Кастнер. - И сожгите этот том за ложь, которую он рассказывает.

- Сожжение книги не помешает пророчествам сбыться, - сказал Дагоберт. - Мы просто будем слепы к ним.

- Как ты можешь знать? - Сказал Кастнер, его грудь поднималась и опускалась, лицо исказилось, глаза наполнились слезами. - Как вы можешь знать?

- Не знаю, - признался Дагоберт, пристыженный болезненной реакцией Кастнера.

- А какие у вас доказательства?

- Север и юг встречаются в крови Архаона.

- И что это значит?! - заорал Кастнер.

- Ты, несомненно, родился здесь, - сказал Дагоберт. - Тебя привезли ко мне новорожденным. Но посмотри на свою кожу, на свои волосы. Ты северянин с головы до ног.

- Это доказательство ничего не значит...

- Прежде, чем послужить Губительным Силам, Архаон нёс службу во имя Зигмара.

- Как и многие другие, - сказал Кастнер. - Темные Боги наслаждаются разложением добродетели. Некоторые из самых смелых и лучших людей Бога-Короля пали на этот путь.

- Надеюсь, падших храмовников не так уж много, сын мой, - сказал Дагоберт. - Рыцари всерьез поклялись служить его делу. Люди, которые уже были избраны для нашей защиты от такой тьмы.

- Храмовники?

- Совпадение событий и людей, лежащих в их основе, убедительно, - сказал Дагоберт. - Книга рассказывает обо всем этом, о разворачивающейся трагедии наших дней.

- Нет, - выплюнул Кастнер. - Это неправда. Ты ошибаешься. Ты обманываешься.

- Иногда мы сами себя обманываем, - предупредил Дагоберт.

- Я изменился, - с горечью признался Кастнер. - И события, похоже, сговорились против меня, особенно с тех пор, как эта девушка принесла в нашу жизнь несчастье. Откуда нам знать, что она сама не темная служанка?

Жизель сделала несколько шагов назад.

- Ты уже проклял нас всех своей плохой компанией, - выплюнула Жизель. - Я не могу вернуться в Хаммерфолл. Этот добрый отец никогда не увидит храма, где он был священником. Ты барахтаешься, как свинья, в своей печали, но не видишь, какую гибель навлекаешь на других.

Жизель рванулась вперед с протянутой рукой, чтобы ударить его, но рука храмовника поднялась и сомкнулась вокруг ее запястья. Он с рычанием оттолкнул ее, заставив послушницу упасть на свежую могилу Труди.

Дагоберт помог ей подняться, а Кастнер сердито посмотрел на них обоих.

- Дитя мое, даже если Архаон предстанет перед нами, - сказал жрец Жизели, - насколько я могу судить по первым разделам книги, Темные Боги ополчатся против него. Он виноват не больше, чем животное в ловушке охотника. Он не выбирал, но был выбран. Вот почему я стою рядом с ним – почему мы должны стоять рядом с ним – в надежде, что он сможет выбраться из ловушки, в которую попал.

- Неужели нет никакой надежды? - сказал Кастнер, медленно опускаясь на колени.

- Она есть всегда, дитя мое.

- Разве я не должен просто выбрать петлю из многих, что висят на этих деревьях?

- Сомневаюсь, что судьба допустит такой конец, - задумчиво произнес Дагобер.

- И что это вообще значит?

- Я когда-то знал одного молодого человека, - сказал Дагобер. - Человек, которого чума

оставила без жены и ребенка. Он пытался проследовать за ними через веревочную петлю... - Дагоберт, казалось, замолк – история была трудной для рассказа. Жизель и Кастнер смотрели, как борется с собой священник. - Однако бревна его коттеджа были такими же гнилыми, как и его состояние, и сломались под тяжестью этой попытки.

- А что с ним случилось? - спросила Жизель.

- Он поклялся жизнью, которая была дарована ему, помогать другим в их трудностях, а не погружаться в свои собственные.

Девушка кивнула, все еще не совсем понимая, и попыталась слабо улыбнуться.

- Я не знал о таком, - сказал Кастнер, все еще стоя на коленях.

- Вот что тебе следует знать, - сказал Дагоберт. - Есть страница, которая отсутствует в Либер Каэлестиор. И это очень важно. Вырвана прямо из самого тома. Страница, казалось, собиралась раскрыть личность воина, который должен был стать этим Архаоном. Без него мы ни в чем не можем быть уверены. Нам нужна эта страница.

- А где она находится? - спросила Жизель.

- Она находиться - для безопасности - у единственного человека, обладающего властью в стране, чтобы твоя матрона предоставила ему доступ к тому в первую очередь.

- Великий Теогонист?

- Ну вот и все, - сказал Кастнер после паузы. - Лютценшлагер послал рыцарей. Страница сказала ему кого искать.

- Даже ученые люди могут ошибаться, - сказал Дагоберт, пытаясь улыбнуться в ответ. - Дидерик, я могу продолжать свои переводы, но ты не будешь знать покоя, пока не узнаешь наверняка. Нам нужна эта страница. Пора начинать молиться о чуде.

Кастнер посмотрел на свежевырытую могилу. Он не думал, что способен на такие молитвы. Во всяком случае, не для Бога-Короля. От этих молитв у него перехватывало горло. Он поднялся на ноги, медленно кивнув в знак согласия. Он узнает, какое дело у судьбы к нему. Кроме того, в мире были чудеса и чудеса, за которые Бог-Король не отвечал. Чудеса, которые не требовали ни молитвы, ни поклонения.

Подняв свой камзол, лежавший поперек живой изгороди, и отвлекая Горста от его тихого бормотания, Кастнер скользнул в окровавленную одежду и направился к особняку. Новая чувствительность его слуха – одна из многих перемен в том, как храмовник начал воспринимать свой обреченный мир – уловила вздохи облегчения, вырвавшиеся у Дагоберта и девушки. На расстоянии, которое должно было быть далеко за пределами слышимости, он услышал, как они обменялись словами.

- Тот самый собор Зигмара? - спросила Жизель.

- В логово льва, дитя мое.

- А он вернется?

- Нет, - ответил Дагоберт. - Я очень в этом сомневаюсь.

- Тогда зачем посылать своего друга на верную смерть? - спросила Жизель.

- Я послал его, потому что он мой друг, - сказал Дагоберт. – Я надеюсь, что ради него – и ради нас самих он не вернется. Что он найдёт покой в святом храме Бога-Короля. Рыцарь он Зигмара или нет, но Дидерик осквернен. Страшные силы извратили его душу точно так же, как они извратили плоть бедного Эмиля Экхарда. - тон Дагоберта стал мрачным и задумчивым. - Если он действительно вернется с мрачными ответами на мрачные вопросы.… ну что ж, тогда мы все обречены.

Кастнер пересек черную как смоль лужайку, направляясь к дому своих предков. Он медленно кивнул сам себе, его голова горела от неразрешимых вопросов. Его прошлое было ложью. И он это знал. Но будет ли его будущее таким же фальшивым?

- Кастнер, - позвала Жизель.

Ее голос эхом разнесся по пустым садам поместья. Было утро, и даже птицы, казалось, отдавали дань уважения мертвым. В воздухе пахло свежевскопанной землей. - Сьер Кастнер! - крикнула Жизель через могилы.

- Его нет в доме? - Крикнул в ответ отец Дагоберт. Он только что закончил свои причитания по умершим. Учитывая количество похороненных тел, это заняло некоторое время.

- Нет, отец. Последний раз, когда я его видела, - сказала Жизель, - он осматривал костюмы в холле.

- Родовые доспехи Сьера Кастнера, - сказал Дагоберт. Жизель нахмурилась, когда он подошел к ней. - Бывшего Сьера Кастнера, - пояснил священник. - Его прапрадедушка сражался бок о бок с Магнусом Благочестивым во время Великой Войны с Хаосом.

- Возможно, он просто уехал в город сегодня рано утром, - предположила Жизель.

- Не поговорив сначала со мной? Нет, я так не думаю.

- Возможно, он просто хотел побыть один.

- Вполне понятно, - сказал Дагоберт. - Не каждый день узнаешь, что можешь оказаться вестником апокалипсиса.

- Он вернется, когда будет готов, да?

- Да, - задумчиво произнес Дагоберт. Если священник был прав насчет Селестинской Книги Прорицаний, то вся жизнь Кастнера была там. Он собирался вернуться за ней. Дагоберт кивнул, его подбородок задрожал. - Том, Да, действительно. Если мы хотим знать, где он, я должен вернуться к своим переводам.

- Я приготовлю нам завтрак, - сказала Жизель.

- Да, дитя мое. Приготовь.

Когда Жизель подошла к колодцу за свежей водой, она обнаружила, что ведро уже опущено. Потянув за ручку, она обнаружила, что та не поддается.

- Ведро застряло, - крикнула Жизель. Пока она изо всех сил пыталась повернуть ручку своей хрупкой фигуркой, Дагоберт вернулся, чтобы помочь ей.

- Это, наверное, из-за лебёдки, - сказал ей священник. Пока они вдвоем поднимались, веревка медленно обвилась вокруг веретена. – Что это, клянусь богами? - спросил Дагоберт.

Тяжесть веревки была невероятной.

- Может быть, она зацепилась за что-то, - когда Жизель наклонилась, чтобы посмотреть, как ведро поднимается из темноты, оставляя Дагобера на рукоятке, веревка почти натянулась. Шум привлек внимание Горста, который принюхивался к колодцу, как любопытная гончая.

- Вернись к ручке, дитя, или все наши усилия будут напрасны, - сказал священник, и на его лбу выступили крупные капли пота. - Он зацепился за корень или что-то такое, что пробило стену шахты. Мы тут, наверное, полдерева тащим.

Когда ведро поднялось над каменным краем колодца, Жизель и отец Дагобер увидели, что они не тащат корень дерева. Ведро висело рядом с телом, веревка которого была скручена в петлю. Дидерик Кастнер свисал с рукоятки колодца. Голова его неловко повисла в петле, словно шея была сломана долгим падением. Его руки и ноги беспомощно болтались, с ботинок капала вода, когда они погрузились в воду. Лицо храмовника было мертвенно-бледным, черные следы разложения отчетливо проступали сквозь его плоть, отходя от поврежденного глаза, как звезда.

- Кровь Зигмара... - сказал Дагобер. - Драгоценная кровь Зигмара.

- Что все это значит? - спросила Жизель, ее лицо все еще было потрясенным.

- Это значит, что я ошибся, - сказал Дагоберт. - Это значит, что судьбу нельзя сжать, как мертвый цветок между страницами толстого тома. Она живая. Она неукротима и постоянно меняется. Жизель увидела, как по округлой щеке священника покатились слезы. Это была слеза мрачного счастья, а не горя. - Это значит, - сказал наконец Дагоберт, - что судьба - это то, что ты о ней думаешь.

Но судьба - это не то, что в твоей власти, моя тень. Судьба неотвратима потому, что я так решил. Твоя судьба связана с моей, и я не позволю нам потерпеть неудачу. Ты не можешь отдать то, что тебе не принадлежит. Твоя душа может покинуть этот смертный сосуд только по моему приказу. Когда я буду готов принять помазанную плоть Вечного Избранника. Когда я снова буду готов править миром, готовым к гибели. Никакая петля труса не лишит меня вечности.

Ты думаешь, потребовалась несгибаемая воля, чтобы отвергнуть меня? Бежать от своей смертности и предать свою плоть тлению? Нет, моя тень. Нужна неукротимая воля, чтобы подчинить, нет, сломить сами законы существования. Нужна неукротимая воля, чтобы побороть вожжи ускользающей судьбы и ярмо судьбы – которое попирает даже богов – как зверь моего бремени. Нужна неукротимая воля, чтобы отправить тебя назад, исправить неудачи и начать все сначала. Жить в неведении и исполнять мои демонические приказы. МОЮ неукротимую волю.

Глава 8 (II)

«Они называли это «Чудом Альтдорфа». В течение многих лет река Рейк служила городским отхожим местом, где излияния сливались прямо в широкие воды. Именно с этого времени император Зигфрид назвал город «Великой Вонью» – первое зафиксированное использование этого термина – и перевел свой двор в Нульн. Эпидемии Кровавого Потока и Грязных Вод уничтожили население. Стоит отметить, что гномьи инженеры, которым было поручено построить собор Зигмара, также заложили начало первой кирпичной канализационной системы в районе Домплац, на южном берегу реки.

С распространением отходов по всей длине реки, как зловоние, так и эпидемии утихли. Сеть водопропускных труб была значительно расширена во время правления Вильгельма III. В то время, однако, канализационная система была провозглашена «Чудом Альтдорфа», и ответственным инженерам-дварфам была предоставлена свобода в городе. Многие решили остаться, основав первый в городе Квартал Гномов».

– Эммерих Зиссл, «Великая Вонь».

Сточные трубы

Альтдорф

День пустого трона, Имперский Год 2420

Кастнер спрятался на речном судне под названием «Молоко Матери» в Аленхофе. Узкие баржи были обычным зрелищем на могучем Талабеке. Вода там была медленной, но мощной и сильно нагруженной черной землей гор вверх по реке. Тем не менее, путешествие было быстрее, чем назад вверх по течению до Талабхейма, где требовалось использование лошадей и хорошо изношенных буксирных путей. Из того, что Кастнер мог сказать из трюма, в котором он прятался и подслушивал разговоры сверху, «Молоко Матери» перевозило зерно в Мариенбург, не имея ни малейшего намерения останавливаться в Альтдорфе. Капитан был способным, а небольшая команда занятой, что позволяло храмовнику легко скрываться среди груза. Это также дало ему время подумать. Чувствовать. Решать.

Дидерик Кастнер не станет марионеткой судьбы. На него не будут охотиться из-за того, кем он не является. Защитники Темных Богов ошибались, а слуги Бога-Короля были глупцами. Этому безумию придет конец. Дидерик Кастнер положит этому конец.

Большую часть пути вниз по реке Кастнер дремал среди мешков с зерном. Он покинул поместье Кастнеров еще до рассвета, почти не наслаждаясь сном, и пошел назад лесными тропами через болота к Аленхофу. Он не разбудил Жизель и Дагобера, оставив их наслаждаться одинокой роскошью поместья, его многочисленными комнатами и мягкими простынями. Он представил себе, как они вздохнут с облегчением, обнаружив, что он ушел. Без него они были в большей безопасности. Кастнер был уверен, что священник знает, почему он оставил их и куда направляется. На соседнем столике Кастнер увидел "Liber Caelestior" и словарь, который Дагоберт использовал для перевода. Рыцарь сердито посмотрел на страницы с их бессмысленными словами и символами. Том был открыт в самом начале, где – Кастнер видел – была вырвана страница. Он внимательно изучил изодранный край пергамента и рисунок разрыва, надеясь снова узнать его. Стоя там, он представлял себе свою жизнь, изложенную в этом жутком томе, и представлял, как вырывает все страницы из его гнусного корешка и бросает их в огонь. Его рука на мгновение замерла над фолиантом, прежде чем он отдернул кулак.

Внизу, в большом зале, Дидерик нашел коллекцию брони Сьера Кастнера. Доспехи, принадлежащие рыцарю в молодости. Латы носили его отец, дед и прадеды. Благородная семья, которой никогда не было у Дидерика Кастнера. Поскольку его собственная броня была испорчена и потеряна, храмовник выбрал доспех, принадлежавший прапрадеду Сьера Кастнера. Сьеру Адальбрехту Кастнер – из Груберсвальдских Кастнеров, сражавшихся в Великой Войне против Хаоса рядом с Магнусом Благочестивым. Ирония судьбы не ускользнула от рыцаря. Это был не слишком привлекательный доспех – он подвергся основательному ремонту по возвращении со службы в Кислеве. Однако работа была выполнена с большим мастерством. Это была функциональная часть кольчуги и лат, лишенная модных украшений других, которые были скорее демонстрацией статуса и призвания. Квадратный шлем крестоносца с торчащим головным шипом довершал доспехи, и Кастнер выбрал комбинацию боевого молота и круглого щита из выставленного в зале стенда, которая, казалось, соответствовала доспеху по стилю и грубой функции.

В конюшне Кастнер накормил Оберона. Намереваясь держаться подальше от дорог и спуститься по реке вниз по течению, рыцарь решил позволить Оберону переждать неизбежную бойню. Погладив жеребца, он подошел к воротам, где лежало седло, и отстегнул седельные ножны, в которых находился конец большого меча. Пристегнув ножны к своей броне, Кастнер положил оружие за спину. Терминус был заработан на стороне Магнуса Благочестивого и хорошо дополнял стиль доспехов. С этими словами Кастнер вышел из поместья, и утро уже пробивалось над верхушками окружающих деревьев.

Кастнер учуял запах Альтдорфа еще до того, как крики на палубе сообщили ему о приближении лодки. Его не зря называли Великой Вонью. У Сьера Кастнера был неухоженный особняк в районе Оберхаузена, и Дидерик неоднократно посещал столицу в рамках своих обязанностей, капитул его ордена и Собор Зигмара - оба находились на Домплац, к югу от реки. Альтдорф был мерзостью. Раковая опухоль на шкуре империи. Город тянулся своими трущобами к Великому Лесу и Рейквальду, его пограничные стены регулярно расширялись и перестраивались вокруг более постоянных застроек. Возвышаясь над окружающими верхушками деревьев, Альтдорф обладал способностью перехватывать дыхание – что, учитывая зловоние, исходящее от реки и поднимающееся с узких улочек, было приятным последствием. Его ветхие здания походили на детские игрушки, ненадежно выстроенные вокруг и друг на друге. Башни дрожали, а шпили склонялись над постройками более тонкой работы – дворцами, колледжами и храмами, а собор Зигмара пристыдил их всех.

Он был прекрасен. Изысканная кирпичная кладка. Башни со шпилями. Великолепные окна из цветного стекла и свинца. Колоссальный купол храма отмечал место, где Зигмар был коронован первым императором. Посещение собора – по делам культа или личное размышление у боковых алтарей – было единственным, что доставляло Кастнеру хоть какое-то удовольствие. Храмовник подозревал, что его нынешний визит будет менее приятным. Его путь к собору тоже будет совсем другим. Никакого стука подков по булыжнику. Ни один горожанин не выказывал почтения рыцарю-зигмариту из Двухвостого Светила.

Кастнер почувствовал разницу, когда судно пересекло слияние Талабека и реки Рейк. Узкая лодка раскачивалась так, как не раскачивалась никогда прежде, вызывая сердитые крики капитана и оживление его маленькой команды. Он слышал шумную работу близлежащих доков, где разгружались или грузились лодки, направлявшиеся в Мариенбург, и значительно более медленные переходы вверх по реке в Талабхейм и Нульн.

Кастнер толкнул передний люк. Все лодочники были заняты переговорами о слиянии двух рек и арках высокого моста. Он назывался Мост Трех Пошлин – или, как его знал Кастнер, Мост Остландера. Сырая трава свисала с нижней стороны арки, как корпуса галеонов в сухом доке. Скелетообразные контрабандисты сидели в клетках-виселицах, которые, в свою очередь, были вделаны в камень снаружи моста, ожидая своей смерти, в то время как речные вороны кружили вокруг. Вдоль береговой линии Кастнер увидел грязную насыпь из обвалившихся каменных блоков, где нищие соорудили небольшую колонию палаток и лачуг. Он наблюдал. Он ждал ответа.

- Эй, ты! - крикнул кто-то из команды. Храмовник был замечен. - Безбилетник, капитан.

Капитан вышел вперед, когда узкая лодка пересекла течение и направилась к арке моста, ближайшему к южному берегу.

- Тащи его сюда! - проревел капитан, перекрывая тяжелый плеск воды о плоскодонный корпус корабля. - Любой, кто путешествует на моем корабле, должен заплатить за проезд. Ты спасаешь свои ноги. А что я получу, а?

Когда несколько лодочников приблизились к Кастнеру, храмовник поднялся с корточек и вышел из носового люка. Когда лодочники увидели, что он одет в кольчугу, доспехи и шлем, они замедлили ход. Они узнали воина, когда увидели его.

- За мой проезд, - крикнул им Кастнер, - я сохраню ваши жизни! Это выгодная сделка, поверь мне.

Кастнер увидел то, что искал. Он набрал в легкие столько воздуха, сколько позволял нагрудник, сделал несколько тяжелых шагов к борту лодки и нырнул в мутную воду.

- Ну, вы только посмотрите, - сказал капитан, когда полностью бронированная фигура Кастнера исчезла под вонючей поверхностью.

Тяжесть брони свалила Кастнера с ног. Давление в легких росло. Сквозь шлем хлынула вода, но глаза Кастнера уже были закрыты. Сквозь воды Талабека и Рейка ничего не было видно, и уж тем более там, где они сливались. Используя свой щит как грубое весло, Кастнер протолкался сквозь толщу воды – и все это время доспехи тащили его в водяную могилу. Внезапно его ботинки ударились о камень: угловатый и скользкий от водорослей и нечистот. Это было не дно реки. Рейк был гораздо глубже, ближе к пристани. Он опустился на обвалившиеся блоки насыпи. Подталкивая вес своей брони вперед и цепляясь за архитектуру затонувшего коллапса кольчугой в другой руке, Кастнер направился к берегу.

Воздух в его легких горел желанием вырваться на свободу. Подводные усилия привели его к головокружению и дезориентации. Теперь он нащупывал дорогу не только руками. Он развивал в себе чувства, которые едва ли мог себе представить человек. Несмотря на то, что один глаз был закрыт, а другого не было, храмовник чувствовал, что он все еще может видеть. Несмотря на темноту его мира и холодные, влажные объятия речной воды, душившей его, цель Кастнера притягивала его, как волка к блеющему ягненку. Он все слышал. Он чувствовал ее запах. Он чувствовал ее сопротивление. Он ощущал ее возможность на вкус. Он мог делать все эти вещи и ни одну из них. Все они были частью того, как он менялся. Это отталкивало и возбуждало его. Он чувствовал уязвимость ее силы. Обещание гибели. Цель в слепящей темноте. А может быть, он просто спятил и тонет.

Шип шлема Кастнера лязгнул о каменный блок над головой. Он нашел его. Тот самый навес, который он искал. С потраченным воздухом, вырывающимся из груди и манящим забвением, храмовник зашагал дальше через глубины. Под выступом древнего обвала Кастнер обнаружил карман зловонного воздуха. Когда шлем всплыл на поверхность, Темплар стащил его с головы и глубоко вдохнул стоявший за ним запах. Это было отвратительно. Он чувствовал себя почти несчастным, но в животе у него не было ничего, что можно было бы поднять. Он знал только, что может дышать в темноте.

Он сморгнул с глаз речную воду и грязь. Кастнер уставился в темноту. Он редко бывал в таком месте, где совсем не было света. В лесу никогда не было так темно. Был ли это блеск звезд или всепроникающий мрак облаков, всегда было что посмотреть. Невероятно, но в темноте насыпной впадины, куда свет не проникал, возможно, уже несколько столетий, Кастнер обнаружил, что может видеть. Не очень хорошо. Может быть, так же хорошо, как и те твари, что ползали, ползали и ползали вокруг него, но он мог видеть. Он даже не был уверен, что его оставшийся глаз был ответственен за это странное ощущение. Казалось, сам Кастнер излучал какую-то призрачную тьму, неуловимую для других, которая бросала на него контрастный и зловещий свет.

Кастнер огляделся по сторонам. Каждый изгиб и неровность разрушенного прохода, в который впадина впадала, ловили тьму Кастнера, отбрасывая тени света за ними. Казалось, что это лишенное солнца и забытое место было покрыто слабым мерцанием. Оно было слабое, но оно было там.

Двигая свою бронированную фигуру вверх по склону из разбитого камня и грязи, он подошел к толстым металлическим прутьям подземного входа. Кастнер положил свои закованные в кольчугу пальцы на решетку. Ржавчина исчезла в его руках. На самом деле это был выход. Кастнер был уверен в том, где находится проход, даже если эта уверенность и не распространялась на то, чтобы добраться до него. Мало кто знал о его существовании, так как мало кто когда-либо интересовался им. Как храмовник Зигмара, он знал о мерах безопасности Великого Теогониста и при случае принимал в них участие – хотя это и не было главной ролью рыцарей Двухвостого Светила. Скорее всего, именно любовь Кастнера к собору Зигмара в качестве оруженосца и молодого храмовника привлекла его внимание к этому проходу. Он обожал архитектуру храма и был знаком с историей его строительства, а также с его культовым значением. Инженеры-дварфы, ответственные за архитектурное чудо, встроили в собор множество функциональных элементов, а также расцвет духовного величия. Кастнер знал о тайных лестницах, которые вились между колоссальными колоннами великого святилища. Он знал об оссуарии под катакомбами, которые соединяли Солнечную Часовню и капитул рыцарей Огненного Сердца с собором. Он знал о проходе священника – скрытом подземном пути, построенном инженерами как средство спасения и эвакуации реликвий, если собор когда-нибудь будет осажден. Проход священника – соединяющий собор с рекой и обеспечивающий спасение с помощью чуда первой в городе функциональной канализационной системы. Канализационной системой, в которой стоял Кастнер.

Выхватив из-за пояса боевой молот, храмовник ударил по двери клетки, вставленной в прутья. Последовала короткая и ослепительная вспышка искр. Кастнер ударил еще раз. На этот раз дверь слетела с изъеденных ржавчиной петель, осыпавшись дождем хлопьев. Проход за ней был круглым и изогнутым, как будто вес сверху исказил его структуру и фундамент. Кирпичи, сделанные гномами, неловко прижимались друг к другу, некоторые торчали, некоторые неуклюже наклонялись, а другие рассыпались в пыль под давлением. По мере того, как Альтдорф становился все более важным, а правящие жрецы Зигмара - все более самоуверенными, проход священника был в значительной степени забыт. Но Кастнер этого не забыл.

Бронированная фигура Кастнера погрузилась в болото, которое просачивалось в проход. Вонь была ужасной. Коллективные фекалии района Домплац собирались, гнили и медленно сползали вниз по склону к реке. Каждый шаг был гниющей борьбой. Каждый вдох был удушающим испытанием.

Отходы пропитали его кольчугу и испачкали доспех. С губами, сжатыми в вечном оскале решимости, Дидерик Кастнер продвигался вперед по бесконечной длине туннеля.

Он натыкался на боковые проходы и повороты, лестницы, люки и клеточные проходы, но не отступал от своей цели. Кастнер подумал о сладком городском воздухе – высоко наверху, сквозь осыпающийся камень и новые имперские канализационные сети, сквозь решетки и крышки люков. Аромат благородной женщины по сравнению с той гадостью, которой он дышал в туннеле.

Кроме того, у Кастнера была очень веская причина избрать этот мучительный путь. Если Великий Теогонист послал двадцать своих лучших тамплиеров в провинции, чтобы уничтожить человека, которого Некродомо назвал Архаоном, вестником Конца Времен, то Кастнер мог ожидать усиленной охраны города. Кастнер попытался представить себе, какое испытание его ждет. Могучие ворота Альтдорфа были укреплены дополнительными часовыми и солдатами. Часы удвоились. Рейкландцы, вооруженные копьями и щитами, толпились на Темплплац около дворца принца, образуя с инженерами и их пушками настоящий строй вдоль Темплштрассе. Тамплиеры – возможно, даже из собственного ордена Кастнера – рыцари Огненного Сердца и воины храма, все они приведены в состояние повышенной готовности и готовы ответить, если возникнет угроза. Если чемпион хаоса по имени Архаон и его губительные союзники попытаются прорваться в город. Это создавало ощущение безнадежной тщетности. Видение, которое заставило тамплиера найти другой путь в собор.

Перед лицом любой такой угрозы было немыслимо, чтобы Великий Теогонист находился в реальной опасности. Что городские стены могут быть проломлены одним человеком и таким маленьким отрядом. Что имперская армия не сможет противостоять ни одной угрозе. Эти люди могли позволить себе быть уверенными в себе. Никто из этих людей не читал "Liber Caelestior". Никто, кроме Самого Великого Теогониста, не сомневался, что именно по беспрекословному приказу Гедриха Лютценшлагера город будет возведен в такое состояние бдительности и безопасности.

По мере того как каждый его обреченный шаг приближал Кастнера к собору, пустыня становилась все глубже, крысы и трупы всплывали в ней все чаще. Время от времени что-то гниющее в грязи стонало и тянулось к нему, побуждая Кастнера размозжить ему череп милосердным взмахом молота. Как только он позволил себе поверить, что его путешествие через недра города почти закончилось, рыцарь столкнулся с препятствием. Колоссальный каменный шар, такой же высокий, широкий и круглый, как и сам туннель. Кастнер прислонился к неподвижному предмету и попытался отдышаться, но он не мог достаточно глубоко вдохнуть вонючий воздух канализации, чтобы его не вырвало. Густая река экскрементов медленно текла по боковому туннелю, но шар преграждал Кастнеру путь к собору. Это было одно из технологических чудес, встроенных гномами в систему. Такие колоссальные шары использовались для предотвращения засоров. Медленно и осторожно катясь вниз по склону, они толкали болото перед собой, выходили в реку в разное время и через разные промежутки времени вдоль береговой линии – прежде чем их поднимали обратно на крюках, вставленных в поверхность шара. Этот был зажат в разрушающихся измерениях туннеля.

Кастнер ударил по шару молотом, но время не оказало на него такого же воздействия, как на проход. Это был твердый, хотя и покрытый слизью, каменный шар. С таким же успехом храмовник мог бы колотить по валуну на склоне горы. Положив боевой молот рядом с собой, рыцарь попытался очистить голову от зловония канализации. Боковой туннель не привел его туда, куда ему нужно было идти. Выбираться из канализации посреди Темплштрассе было именно тем подозрительным занятием, которое навлекло бы на него роту лучших альтдорфцев. Он огляделся в прогорклой темноте. На шар и неровности кирпичной кладки в окружающей стене. Кастнер хмыкнул.

Обойдя мяч сбоку, он ударил по стене, где тот застрял. Кирпичи – даже сделанные гномами-разваливались под напором молота с гораздо большей простотой, чем шар. Это была тяжелая работа, но вскоре рыцарь опустошил стену туннеля вокруг огромного шара. Когда удары эхом отдавались вокруг него, вверх и вниз по коридору, до Кастнера дошло, что стук молота может привлечь нежелательное внимание. Молча держа молот, он прислушивался сквозь черноту и туман. Острые чувства храмовника не покинули его. Что-то зашаркало по грязи позади. Оно было сломлено и неуклюже; оно стонало от того, что чувствовало в темноте, но не могло видеть.

Кастнер позволил твари купаться в его темноте. В густом стоке канализации Темплар не почувствовал запаха, но заподозрил, что волочащийся был мертв. Из того, что он смог разобрать, половина головы существа отсутствовала. Он начал сомневаться, что это одно из тел, с которыми он уже сталкивался в канализационном болоте. Оно потянулось к нему. Отбросив труп к стене туннеля, Кастнер поднял свой щит и рассек его закругленным краем гнилую плоть на шее трупа. Срезав его голову о кирпич, Кастнер позволил твари умереть раз и навсегда. Тело упало и погрузилось в сточные воды.

Оживленный убийством, Кастнер скользнул своим телом по скользкой окружности шара. С его броневыми пластинами, цепляющимися за битый кирпич за его спиной, было трудно обойти объект. Последним рывком Кастнер проломил часть стены. Грязь, скопившаяся снаружи, просочилась наружу, закапала вокруг мяча и почти затопила рыцаря. И снова Кастнер оказался по шею в трясине. Рейк был похож на ванну из лепестков роз по сравнению с потоком фекалий за ее пределами, и храмовнику было трудно удержаться на ногах. Каждое скольжение, скольжение и шаг были мучительной агонией. В туннельном пространстве над чавканьем и гноем просто не хватало воздуха.

И тут он почувствовал это. Там, где его рука ожидала найти округлую стену туннеля, он обнаружил заполненный грязью альков. Войдя в него, Кастнер смог различить едва заметные следы перекладин на ржавой лестнице. Выбравшись из засасывающей жижи, Кастнер преодолел небольшое расстояние до металлического люка. Ощупав его края, он обнаружил, что он безошибочно восьмиуголен. Это была форма Великого Святилища собора и форма гномьих кирпичей, используемых для его строительства. Кастнер прислонил шлем крестоносца к люку и рискнул улыбнуться. Подняв щит и упершись в него плечом, храмовник бил по металлу до тех пор, пока давно проржавевшие замки с другой стороны не поддались и люк не задергался. Ухватившись кончиками пальцев за люк, он сдвинул его вес в сторону и выбрался из канализации.

Из его доспехов текла вода, собираясь в лужу вокруг сапог. Внутри брони его камзол и штаны промокли насквозь. Кастнер мог только догадываться, как он выглядит – с головы до ног покрытый грязью, только что выползший из канализации, словно крыса или таракан. Коридор для священников был грубо вырублен и вел в тупик, и только щель света давала намек на фальшивую дверь. После темноты канализации луч золотистого света казался почти ослепительным. Сделав несколько тяжелых шагов, Кастнер ударил сапогом по камню, который тут же со скрипом поддался и вывалился. Кастнер, моргая, пробрался в следующую комнату, подняв щит от резкого света, но обнаружил только одну короткую свечу, зажженную, но почти потухшую.

Когда его ботинки пересекли неровный каменный пол, храмовник внезапно почувствовал слабость, как будто грубая решимость, которая привела его через канализацию, покинула его. Он отшатнулся в сторону, потянулся к поверхности и нашел череп. Человеческий череп, среди многих других. Черепа, высеченные в камне. На самом деле помещение было заполнено грубыми каменными полками, на которых громоздились коричневеющие коллекции костей черепов и скелетов. Через равные промежутки времени в саркофагах были выставлены полные скелеты – одни стояли вертикально, как тот, который Кастнер только что разбил о землю, другие-на горизонтальных плитах. У Кастнера закружилась голова. Даже идти было трудно. Казалось, сам камень лишает его сил.

Храмовник покачал головой под шлемом. Он находился в оссуарии – погребальных камерах под катакомбами, где хранились останки мужчин и женщин, которые тысячи лет назад поклялись служить Богу-Королю и строить его Священную Империю. Кастнер закусил губу. Он стоял на святой земле. Камень под подошвами его сапог – когда-то наполнявший его такой страстью и преданностью - теперь высасывал его силы и погружал его сердце в глубокий колодец страха.

Спотыкаясь, он шел через оссуарий, пораженный освящением окружающей обстановки. Грубые ступени привели его в лабиринт катакомб, пронизывавших фундамент собора и Темплплац за ним. Здесь находились подземные гробницы выдающихся священников, тамплиеров и даже Великих Теогонистов прошлого. Катакомбы ознаменовали переход более поздних образцов и мучеников на сторону зигмаритов. Вместо того чтобы вернуться в родовое поместье, к которому он не принадлежал, Кастнер надеялся когда-нибудь заслужить свое место в катакомбах и быть почитаемым как один из самых достойных слуг Зигмара. Теперь он не мог находиться в присутствии таких достойных людей. Храмовник опустился на одно колено у подножия каменной лестницы, ведущей в катакомбы.

Дверь со скрипом отворилась, и Кастнеру пришлось с шумом отступить в тень. Дверь с грохотом захлопнулась, и он услышал шарканье сандалий по ступенькам. Спускался священник. Кастнер почувствовал, что его конечности дрожат, как будто он страдал лихорадкой без каких-либо симптомов. Прежде губительная порча боролась с преданностью в душе храмовника с любовью, чистой и истинной, которую он питал к своему богу и своему призванию. Что-то одержало верх, хотя Кастнер и сам не знал, что именно. Здесь, в катакомбах, в присутствии будущего, которого не будет, и окруженного со всех сторон священной землей собора Зигмара, тамплиер чувствовал, как тление внутри него борется за свое существование. Кастнер сжал свой кольчужный кулак. Дрожь перешла в тряску. Тряска - в какофонию дребезжащих лат.

- Здесь кто-нибудь есть? - спросил священник с властной усмешкой. - Покажись. У меня нет времени на весь день.

Кастнер услышал, как священник принюхался.

- Что это за ужасный запах? Что здесь происходит? - спросил он, спускаясь. В двух шагах от него вышел Кастнер. Краска отхлынула от сурового лица священника. Он ожидал увидеть послушника или часового, которого следовало бы отчитать, а не воина с молотом, одетого в забрызганные фекалиями доспехи. Кастнер почувствовал страх в глазах священника. Дрожь прекратилась. Он поднял молот, чтобы ударить священника. Молот завис над перепуганным зигмаритом. Но что-то в Кастнере не позволяло ему этого сделать. Убить безоружного священника, съежившегося на ступенях собора. Он отвернулся.

- Это ты, - сказал священник у него за спиной. - Избранные воины-храмовники ищут именно тебя.

- И многое другое, - добавил Кастнер, размахивая щитом и швыряя священника в каменную стену лестничного колодца. Он подпрыгнул и упал обратно на лестницу, кувыркаясь головой по плечам вниз по грубым ступеням. Кастнер посмотрел на его неподвижное тело. Он смотрел на него, казалось, целую вечность, его лицо было пустой маской. Там была кровь. Он был ранен, но священник все еще дышал. - Прости мне мои грехи, отец, - сказал Кастнер потерявшему сознание священнику, - но я должен их усугубить. Мне понадобится ваша мантия.

Глава 9

«И брат Хельструм рассказал о видении о Зигмаре . По всей стране превозносили его силу, его добродетели и память. Зигмар опустился на колени среди богов и перед Богом Зимы. Золотую корону бессмертия наш император надел. Зигмар приходит к нам вовремя, всемогущий и царствующий Всевышний – это, как засвидетельствовал монах, Бог-Король открыл во сне».

– Готфрид Хахенбахер

Вознесение Зигмара

Собор Зигмара

Альтдорф

День пустого трона, Имперский Год 2420

Кастнер опустился на колени. Это было облегчением. Он чувствовал слабость и неуверенность. Рыцарь, конечно же, не хотел привлекать к себе внимания, упав в своей броне в почти безмолвном святилище. По полу было больно ходить. Осколки цветного стекла жалили глаз. Сами стены собора ныли от преданности. Где-то глубоко внутри тамплиера божественность Бога-Короля высасывала его душу, как вампир.

Его недавно приобретенная одежда едва облегала доспехи, но он был не единственным посетителем святилища, одетым таким образом. В колоссальном зале, который казался еще более величественным под сводчатым куполом, находилось множество жрецов, сестер-зигмариток и тамплиеров разных орденов – некоторые тоже были облачены в доспехи. Зигмар был воинственным богом. Ношение доспехов в месте поклонения не оскорбляло его. Это была форма поклонения и уважения. В то время как ношение доспехов перед Богом-Королем не считалось неуважением, мешать поклонению другого человека считалось неуважением. Это очень помогло Кастнеру. Священники во время молитвы держались на расстоянии друг от друга, рассредоточившись по залу. Одни предпочитали боковые алтари, другие - великолепное витражное окно. Некоторые - колосс самого Зигмара, выкованный из золота и возвышающийся во главе зала. Кастнер тихо страдал перед могучей статуей, а Бог-Король смотрел на него сверху вниз с молчаливым золотистым укором.

Толстые одежды священника изо всех сил впитывали грязь, покрывавшую его доспех и просачивавшуюся из кольчуги. От него все еще воняло, но он мало что мог с этим поделать и надеялся сойти за страдающего, умоляющего Зигмара о помощи. Похоже, это сработало. Многие из тех, кто молился, были слишком вежливы, чтобы комментировать запах или не желали вступать в разговор с таким несчастным, и просто отошли. Прижимая к груди шлем крестоносца и натягивая капюшон, храмовник ждал. Вместо того чтобы попробовать пройти мимо часовых в попытке проникнуть в тщательно охраняемую Солнечную Часовню – личный храм Великого Теогониста, – Кастнер рассчитывал ждать в главном святилище, уверенный, что Великий Теогонист придет к нему. Перед Кастнером стоял золотой восьмиугольный трон Великого Теогониста - трон, с которого Хедрих Лютценшлагер наслаждался утренними обрядами.

Храмовник слегка покачнулся на своих бронированных коленях. Там были только он и Бог-Король, в самом священном месте во всей империи.

- Ты покинул меня, - прошипел Кастнер, его сухие губы медленно произносили каждое слово в пределах капюшона. Храмовник взглянул на гордое лицо статуи. Статуя блестела, ее золотистый и легкий бережно ухаживает и от низкого угла, Зигмар смотрел, как надменный и высокомерный бог. - Я прожил благочестивую жизнь. Улучшал себя учебой, ради твоей милости. Натренировался до предела и служил тебе мечом. Я оказал тебе честь. Я любил тебя. Я отдал тебе все, что у меня есть. И все же ты оставил меня заблудившимся на пути, ведущем не знаю куда.

Тамплиер купался в лучах разноцветного света из витражного окна и чувствовал, как его резкий шепот поднимается в жарких лучах утреннего солнца.

- Я больше не орудие твоего замысла, - сказал Кастнер. - Мерило для измерения чистоты других, оружие для наказания и щит для защиты вашей империи от врагов, близких и далеких. Я меняюсь. Я изменился. Я это знаю. Обстоятельства отвратили меня от

моей цели - служить другим неизвестным. Как искривленная стрела, я лечу неверно, но все же попадаю в цель. Я не буду ничтожеством в твоих глазах. Собака, которую надо усыпить на улице. Я не ошибка. Отклонение от нормы. Я не история, которую можно переписать. Я не ошибка, которую нужно исправлять. Поговорите со мной, милорд. Мой император. Мой Бог-Король. Мое сердце в пути. Веди меня обратно к твоему свету и любви. Я сделал все, чтобы служить тебе. Как и древко стрелы, меня можно смягчить и выпрямить. Как и несовершенный клинок, меня можно выковать заново. Прошу вас, милорд. Найди мне применение снова.

Около Кастнера начали собираться священники для утреннего богослужения. Они стояли кучками, и в разговоре доминировали повседневные дела культовой политики. Тамплиер даже слышал, как некоторые говорили о таинственных приказах Великого Теогониста и дополнительной безопасности вокруг собора. Скопления людей становились толпами по мере того, как их число росло, а куполообразное святилище заполнялось жрецами, стоящими перед колоссальной фигурой своего бога. И все же они обходили вонючего храмовника стороной. Кастнер поднялся на ноги. Его затошнило. У него подкашивались колени.

- Не оставляй меня, - взмолился Кастнер, - игрушкой судьбы. Покажи мне знак в этом святейшем из мест.

Но ничего не вышло. Целая жизнь преданности и служения Кастнера была вознаграждена монументальной тишиной, которую могла создать только возвышающаяся статуя. Когда жрецы разошлись, Хедрих Лютценшлагер вошел в Великое Святилище. В великолепных одеждах из белых и золотых нитей, которые тянулись за Великим Теогонистом на протяжении половины зала, высокий зигмарит направился к трону. Лютценшлагер был известен как пылкий, но холодный слуга Бога-Короля. Чопорный и непреклонный исполнитель своей веры, его неудовольствие было легко заслужить. Он не был физически внушительным мужчиной. В этом не было необходимости. Шесть Рыцарей Огненного Сердца, сопровождавших его, были достаточно внушительны в позолоте своих золотых и серебряных доспехов, неся в своих великолепных латных рукавицах увенчанные молотом полэксы (вид алебарды с молотом вместо топорища). Короткие шаги Лютценшлагера с деловитой быстротой несли его сквозь толпу. С ним спешила небольшая группа слуг, неся собственный церемониальный молот Великого Теогониста, посох-скипетр и свернутые в трубочку молитвы. Голова Лютценшлагера была коротко выбрита, оставляя черную тень, которая почти придавала вид тюбетейки, в то время как его крылатые брови обрамляли жесткие глаза и крючковатый нос.

Когда Великий Теогонист приблизился, Кастнер сердито посмотрел на бесстрастную маску золотого бога. Откинув капюшон, он натянул шлем крестоносца на оскал, грозивший расщепить лицо.

- Ты не говоришь, - произнес Кастнер сквозь темноту шлема, - но я слышу все. Молчание будет встречено молчанием, Бог-Король. Ничто так особенно не олицетворяет молитву без ответа, как бог, бессильный спасти свой народ. Да будет так. Ты увидишь, как твои поклонники будут страдать и умирать, а я ввергну твою империю в тлеющие угли Армагеддона. Тогда ты услышишь меня, Бог-Король. Ты услышишь меня в умоляющих молитвах твоего народа под лезвием моего клинка. Ты услышишь меня в жадном огне, который сожрет все, ради чего ты жил. Ты услышишь меня в оглушительной тишине Конца Времен, когда я оставлю твою жалкую империю безо всех наров, которые можно было завоевать. Хоть ты и полуслепой, я вижу в тебе мошенника, каким ты всегда был. Умоляющий бред сумасшедшего монаха. Я отрекаюсь от твоего ложного величия – и выковываю путь, который сам себе проложу. Я буду чемпионом погибели и приму верность тех, кто уже отвечает на ненависть в моем сердце. Я делаю это из ненависти к вам, милорд. Из ненависти ко всем непостоянным силам этого мира, играющим судьбой с человеческими душами. С тьмой - новое начало, как со мной - конец человека и всего Божьего.

- Да-да-да, - произнесло что-то темное и глубокое внутри него. При этих словах Кастнер почувствовал, как его сердце внезапно заколотилось в груди. Тяжелые цепи и оковы его немощи отпали, как отпирание замка. Ужасный потенциал расцвел в рыцаре, сразу позволив ему получить доступ ко всему, чем он когда-то был, и к страшной погибели, которой он однажды станет. Кастнер наслаждался беспокойным рождением тьмы в своей душе. Ощущение было новым. Это было захватывающе. И все же она всегда была здесь, ее гниющее семя навсегда поселилось в его сердце. Он ничего не знал о рождении. Он был потерян во тьме невежества. Он был рожден тьмой и во тьму вернется. Храмовник позволил холодной ярости нарастать в нем, оттачивая ее, как клинок перед битвой. Время пришло.

Проходя мимо Кастнера, Хедрих Лютценшлагер услышал яростное бормотание из-за шлема тамплиера. Он повернулся к одному из сопровождавших его рыцарей, прежде чем подняться по ступеням, ведущим к статуе Зигмара, чтобы занять свое место на троне. Рыцарь Огненного Сердца остановился рядом с Кастнером и положил сверкающую перчатку на его наплечник.

- Молчи, брат, - предупредил рыцарь из-под своего богато украшенного шлема.

Кольчужный кулак Кастнера поднялся из-за шлема и потянулся к задней части капюшона. Когда рыцарь повернулся, чтобы занять свое место в почетном карауле Великого Теогониста, Терминус был освобождён из ножен за спиной Кастнера. Клинок просвистел над головой, прежде чем храмовник пронзил своим острием бронированное плечо рыцаря. С силой бури, бушевавшей в Кастнере позади него, огромный меч прорезал церемониальную броню как горячий сыр. Кровь фонтаном хлынула из обрубка, когда рука с грохотом упала на землю, и рыцарь быстро упал вслед за ней. Как вздох бурлящего вулкана, шок прошел по собравшимся. Но Кастнер только начал.

Пока подкрепления Рейкланда толпились на Темплплац и лошади тащили пушки через мост Трех Пошлин, строй рыцарей в полном вооружении восседал в седлах. Часовые и стражники стояли в двойном количестве у арок и входов собора. Все ждали за стенами и дверями Великого Собора угрозы, которая никогда не придет.

Кастнер уже объявил о своем прибытии кровью. Он взывал к своим врагам смертью. Мир затопил тамплиера новыми ощущениями. Он слышал эхо смятения в сердцах зигмаритов. Он чувствовал вкус вопросов на их губах и глубоко впитывал страх, наполнявший их животы. Три задних рыцаря попытались с грохотом повернуть. Кастнер пожелал им смерти. Так и случилось.

Золото и серебро церемониальных рыцарских доспехов выглядели не столь впечатляюще, когда клинок Кастнера вырывался из нагрудника или оставлял на его полированной поверхности кровавые следы перерезанных горл. Был бег. Крики. Плач. Великое Святилище опустошалось от лжепророков зигмара. Они визжали с неподобающей мужчине самозабвенностью, срывая друг с друга одеяния, чтобы прорваться через двери и арки.

Когда его слуги бежали, взывая к храмовой страже, Хедрих Лютценшлагер упал обратно на свой трон. Он был потрясен, как человек, наблюдающий за разворачивающейся катастрофой, но чувствующий себя бессильным остановить ее. Его лицо было парализованной маской ужасного принятия. Двое рыцарей Огненного Сердца скрестили свои секиры перед троном, чтобы помешать Кастнеру пройти, в то время как оставшийся воин подошел к нему с той уверенностью и пылом, которые сам тамплиер когда-то приберегал для врагов Зигмара. Он взмахнул секирой во всю длину рукояти, умело направляя вес молота на дальнем конце в сторону Кастнера с непреодолимой силой. Храмовник поднял щит и наклонился навстречу удару. Когда он врезался в поверхность щита, Кастнера отбросило в сторону. Когда перед скользящей стороной его обуви появилась черепица, Кастнер бросился прямо на рыцаря. Описав изящную дугу, секира снова обрушилась на Кастнера – с другой стороны. И снова молот, словно молния, обрушился на храмовника, и снова он опередил его щитом. С хрустом пробираясь сквозь разбитые черепицы и просовывая Терминус между рукой и щитом, Кастнер просунул носок сапога под древко секиры, лежащей поперек тела одной из его жертв. Подхватив оружие ногой, храмовник поймал его в кольчужный кулак, прежде чем метнуть в рыцаря. Закованный в доспехи воин вонзил острие топора в нагрудник, и острие разорвало сердце рыцаря.

- Ваш бог покинул вас, сьеры, - сказал Кастнер двум оставшимся почетным гвардейцам. - Так же, как он поступил со мной.

Рыцари не были заинтересованы в разговоре с еретиками, и когда первый схватил своего господина под руку и по-мужски поднял его с трона, второй вышел вперед, чтобы занять Кастнера.

- Один за раз? - уточнил Кастнер.

Зигмарит держал свой топор в двух перчатках, колол и делал выпады в сторону тамплиера хорошо отработанными приёмами. Кастнер даже не пошевелился, чтобы взять Терминус с того места, где оружие лежало за рукоятками его щита. Он смотрел, как острие копья на наконечнике оружия приближается к нему, и просто отклонился назад с пути. В одну сторону. Потом в другую. Оттолкнув ошеломленного Великого Теогониста в сторону выхода, второй рыцарь с грохотом подскочил сзади, чтобы помочь своему соотечественнику.

Кастнер ударил щитом по рукояти оружия первого рыцаря, прежде чем броситься прямо на него. Раздался грохот, когда доспехи двух рыцарей столкнулись. Кастнер отбросил воина назад к трону своим щитом, прежде чем повернуться, чтобы встретить приближающийся полэкс другого рыцаря. Великий Теогонист тем временем быстро отступал к толпам выходящих жрецов, не в силах отвести глаз от крови, пролитой в Великом Святилище Зигмара.

Кастнер позволил наконечнику секиры оторваться от округлой поверхности щита, повернувшись с силой оружия и отодвинувшись в сторону. Его рука хлопнула по боку, чтобы снять боевой молот с пояса. Великий Теогонист не внял призывам и мольбам своих жрецов следовать за ними, но, заметив, что Кастнер приближается к нему с молотом, Лютценшлагер повернулся и побежал. Еще три шага - и Кастнер оказался у развевающихся фалд экстравагантного одеяния Лютценшлагера. Наступив на материал, Кастнер остановил Великого Теогониста. Когда Лютценшлагер повернулся, собирая мантию в руки, чтобы вырваться на свободу, Кастнер с убийственной силой метнул боевой молот. Молот ударил Лютценшлагера в грудь, сбив его с ног и превратив в безжизненную груду одежды и конечностей.

Первой ошибкой, которую допустил противник Кастнера, было то, что он повернулся, чтобы проверить своего хозяина. Второй поворачивал назад. Вытащив Терминус из-за щита, Кастнер пробил шлем рыцаря. Выронив секиру, рыцарь Огненного Сердца рухнул на спину, пытаясь сдвинуть с изуродованного лица разорванное забрало. Кастнер услышал за спиной шаги рыцаря. Храмовник даже не обернулся, чтобы встретить нападавшего. Шаги не были ровными, как у рыцаря, идущего в атаку. Они звучали неровно, как те, которые вы можете сделать, чтобы бросить мяч или полэкс на всю длину его рукояти. Кастнер ждал. Он позволил рыцарю выстроить свою цель. Кастнер шагнул ближе к лежащему на полу рыцарю, пытаясь вытащить его лицо из-под шлема. Затем Кастнер внезапно опустил голову и резко наклонился в сторону. Молот обрушился прямо на голову сидящего рыцаря, разбив то, что осталось от его черепа, на мульчу. Рыцарь не мог поверить в то, что он только что сделал со своим товарищем, и его тело застыло в ошеломленном осознании. У рыцаря Огненного Сердца было мало времени, чтобы обдумать ужасное происшествие, когда Терминус обрушился на него, как лезвие топора палача, и снял с него разбитую голову и шлем.

Сорвав рясу жреца с измазанной грязью брони, Кастнер сунул меч обратно в ножны за спиной. Дидерик встал над Великим Теогонистом. Лютценшлагер – его бывший духовный учитель. Он взял в одну руку свой боевой молот, а в другую - ногу Великого Теогониста. Жрец-новичок стоял в стороне от бегущей толпы жрецов-зигмаритов. Он смотрел на Кастнера в ошеломленном изумлении, его глаза сверкали жгучей наивностью и обвинением.

- Давай, - взмолился другой послушник, таща мальчика, но тот сопротивлялся.

- Вот и все, парень, - усмехнулся Кастнер. - Беги отсюда.

Он потащил Лютценшлагера обратно через запекшуюся на полу кровь к его трону.

- Ради Зигмара, - сказал начинающий священник, умоляя друга снова. - Пойдем. Рыцари Огненного Сердца справятся с этим.

- Они попытаются, - сказал себе Кастнер, когда послушника оттащили.

- Куда бы ты ни пошел, - крикнул мальчик нежным голосом, - куда бы ты ни сбежал, где бы ни спрятался, Бог-Король найдет тебя!

- Он этого не сделает! - рявкнул в ответ Кастнер, и его слова эхом разнеслись по Великому Святилищу. - Потому что я уже потерян для него.

- Он накажет тебя, - голос послушника затих, когда его потянули назад сквозь страшное замешательство жрецов, выходящих из зала. - За осквернение его храма и за то, что твоя душа пошла темным путем.

- Путь, на который меня поставил мой трусливый бог, - прорычал Кастнер.

- Вы обмануты...

- Во многих великих вещах, - сказал Кастнер, поворачиваясь и глядя на золотое лицо Зигмара. С замирающими на губах словами он принялся привязывать запястья и лодыжки Великого Теогониста к подлокотникам и ножкам трона ремнями из его широких одежд.

Кастнер почувствовал их приближение. Он услышал ритмичное позвяканивание доспехов: рейксгвардия, рыцари-зигмариты и тамплиеры, призванные и бегущие по Темплплац. А также трепет замешательства и страха, который можно было обнаружить в груди простых солдат, образовавших периметр со своими алебардами и копьями. Терпение пушек, заряженных, заряженных и вытащенных на позицию по булыжникам. Послышались крики и звон вынимаемых из ножен мечей, когда бронированные фигуры вошли в собор и начали отдавать приказы. Когда последний из жрецов покинул Великое Святилище, река из брони прорезала их ряды. Рыцари Огненного Сердца, полные властного ужаса, узнав, что их оборона была прорвана, в сопровождении воинов-зигмаритов других орденов, на свободе на Домплац, чтобы помочь своим рыцарским братьям и еще больше подчеркнуть их неудачу. Рыцари Грифона. Молоты. Рыцари Крови Зигмара. Даже некоторые из его собственного ордена: рыцари Двухвостого Светила. Великий Магистр Шредер присутствовал, но во главе потока благочестивой ярости стоял Великий Магистр Бошковиц из Огненного Сердца. Без шлема, безукоризненно одетый в серебро и храмовое золото, с огромным боевым молотом в руках, большая борода Бошковица дрожала от гнева при виде почетного караула Великого Теогониста, убитого перед Зигмаром.

Используя наконечник своего боевого молота, Кастнер приподнял подбородок Лютценшлагера и прижал голову бессознательного Великого Теогониста к спинке трона. Этот жест замедлил продвижение Бошковица и рыцарей.

- Ты Дидерик Кастнер, - проревел Бошковиц через весь зал, - из Грубер-Маршез! Поздняя тень Срединных Гор. Глубокая тень.

Кастнер ничего не сказал, чтобы подтвердить или опровергнуть обвинение Великого Магистра. Он был здесь не для того, чтобы угодить Этцелю Бошковицу.

- Если ты сделаешь еще один шаг, - заверил Кастнер Великого Магистра, - он умрет.

Змеиная уверенность слов Кастнера остановила разъяренного Бошковица, заставив рыцарей столкнуться друг с другом. - Ты штурмуешь святилище - он умрет. Если по истечении десяти секунд ты все же удостоишь меня взгляда - он умрет.

- Ты не можешь ждать, что мы покинем Великого Теогониста, - сказал Шредер, его глаза были полны отвращения к собственному рыцарю.

- Один.

- Ты…

- Два… Три...

- Вон отсюда! - скомандовал Великий Магистр Бошковиц.

- Четыре...

- Мы можем смести его, - сказал Шредер.

- Вон, я сказал! - заорал Бошковиц, пятясь спиной к своим рыцарям и выставляя боевой молот перед магистром Двухвостого Светила. - Забота о личности Великого Теогониста по-прежнему лежит на мне и моих рыцарях. Я пользуюсь доверием архилектора, и ты сделаешь то, что тебе прикажут.

- Шесть… Семь...

Когда рыцари удалились, Бошковиц махнул Кастнеру своим боевым молотом.

- Я убью тебя, Кастнер, - сказал ему Великий Магистр. - Во имя Зигмара, твоя жизнь принадлежит мне.

- Хедрих Лютценшлагер представитель Зигмара в этом мире, мастер Бошковиц, - сказал Кастнер. - Позаботьтесь о его жизни, потому что только ваше сотрудничество и мое терпение помогают ему дышать. А теперь убирайся с моих глаз, слепая пешка ложного бога.

Этцель Бошковиц сдержал праведный ответ и вышел из Великого Святилища, с грохотом закрыв за собой двери арки. Когда Кастнер снова обратил свое мрачное внимание на Лютценшлагера, он обнаружил, что глаза Великого Теогониста открыты и смотрят на него поверх рукояти боевого молота.

- Чего ты хочешь? - спросил Лютценшлагер. Его слова говорили о холодном безразличии, но капли пота, выступившие на висках, говорили об обратном. Кастнер убрал молот, позволив Великому Теогонисту поддержать собственную голову. Он вынул голову из шлема крестоносца и положил ее на пол перед троном. Он посмотрел сверху вниз на Великого Теогониста.

- То, чего хотят все мужчины, - ответил ему Дидерик. - Ответы.

- У Бога-Короля для тебя ничего нет, - сказал Лютценшлагер. - Ты пролил кровь, кровь его слуг, в его великом храме. В могучем сердце Зигмара есть только месть для тебя.

- Я не спрашиваю Зигмара, - сказал Кастнер. - Я тебя спрашиваю.

- У меня тоже для тебя ничего нет, - сказал Лютценшлагер, - кроме заверения, что не имеет значения, буду я жить или умру, и обещания, что ты потерпишь неудачу. Каждый истинный сын Зигмара встанет против тебя. За тобой будут охотиться. Твоя жизнь не будет стоить того, чтобы жить. Покончи с собой, темный пилигрим, здесь, в этом месте – перед богом, которого ты когда-то любил, и получи его прощение.

- Я не собираюсь убивать тебя, Лютценшлагер, – сказал ему Кастнер, и слова утешения на губах храмовника прозвучали как беспечная угроза. - Ты слаб. Слабый человек. Слабый лидер зигмаритской церкви. Ты мне нравишься там, где ты есть. На троне – бездарность и раскольник - неумелый раб тщеславия. Бог-Король заслуживает тебя. Что касается самоубийства, то я уже чувствую, что умирал тысячу раз. Больше не надо. Смерть - это легко. Смерть наступает быстро. Только через страдания и недуги, которые являются жизнью, мы можем ожидать, что узнаем все ответы на все вопросы, которые мучают нас. Я начну с тебя.

Кастнер с силой опустил боевой молот на подлокотник трона. Куполообразная крыша Великого Святилища звенела от пронзительной боли, вырвавшейся из груди Хедриха Лютценшлагера.

- Еретический текст, который я сопровождал из Хаммерфолла обратно в безопасность этих священных залов, - сказал Кастнер, его терпение истощалось с каждой минутой. – Либер Каэлестиор. В нем не хватало страницы. Вырванная из тома страница с именем человека, которому суждено было стать во главе Конца Времён. У тебя есть эта страница? От твоих визитов в Хаммерфолл.

- Ты думаешь… что я бы помог, - сквозь агонию всхлипнул Лютценшлагер, - ...избраннику Тёмных Сил? - он разразился иррациональным хохотом.

- Я думаю, ты мог бы избавить себя от дальнейших страданий, - сказал Кастнер, - зная перед своим слабым богом и в своем трусливом сердце, что у тебя нет выбора.

- Я никогда...

Боевой молот снова опустился. Трудный. Кровь брызнула на доспех Кастнера. На этот раз крик был более долгим. Он затих в мертвенно-бледном стоне, который пронёсся над залом с жалкой настойчивостью, прежде чем умереть дальше в ужасном хныканье. Лютценшлагер начал исчезать.

- Проснись! - взревел Кастнер, хлопая Великого Теогониста по бледному, пораженному лицу. - Страница... - произнес Кастнер, медленно опускаясь на колени перед троном. Лютценшлагер посмотрел на него затуманенными болью глазами. - В ней содержатся подробные сведения об этом человеке – Избраннике – об Архаоне.

Когда Великий Теогонист не ответил, Кастнер снова поднял боевой молот.

- Не заставляй меня уничтожать то, что от тебя осталось, - Кастнер постучал молотом по позолоченному сиденью, заставляя Лютценшлагера подпрыгивать при каждом ударе. Великий Теогонист издал жалкий стон, прежде чем кивнуть своим искаженным болью и конфликтом лицом.

- Имена?

Лютценшлагер покачал головой.

- Места?

- Нет, - с несчастным видом ответил Лютценшлагер.

- Описание, - потребовал Кастнер, указывая на его лицо. - Какой-нибудь характерный шрам или отметина рождения?

- Зигмар, прости меня, - прорыдал Великий Теогонист. - Нет...

- Что тогда?! - рявкнул Кастнер. - Были и другие – рыцари, тамплиеры, добрые люди Зигмара, которые пали от Губительных Сил. Откуда ты знаешь, что я и есть этот Архаон? Без таких подробностей, как ты можешь быть так уверен, что я, один из самых верных и преданных слуг Зигмара, буду выслежен его братьями-тамплиерами и убит на месте?

Кастнер колотил боевым молотом взад и вперед по бокам трона, вызывая вопли ужаса у Великого Теогониста.

- Скажи мне! Скажи мне сейчас, пока во мне еще осталось хоть какое-то подобие человечности.

Сдавленный вой Лютценшлагера перешел в слова, которых Кастнер требовал, но не ожидал.

- Он единственный...

- Единственный?

- Единственный, кому было предсказано прийти в поисках его имени, - прохрипел Лютценшлагер.

Кастнер бросил боевой молот перед троном и медленно поднялся на ноги. Он отвернулся, его разум боролся с тем, что он только что услышал.

- Страница предсказала свое собственное случайное отрывание от тома.

- Что? - сказал Кастнер, наполовину слушая, наполовину думая, наполовину чувствуя.

- Страница содержала предсказание о своем собственном удалении, - сказал Лютценшлагер, и его слова прерывались мучительными рыданиями. - Обнаружено только после первого перевода. Либер Каелестиор рассказал о конце жизни - человеке по имени Архаон, который убьет мир. Он был человеком Империи, и не только ее. И да, один из самых верных и преданных слуг Зигмара. Рыцарь царства Бога-Короля.

- Ты подозревал, что я и есть этот Архаон...

- Твой священник прислал известие, что ты придешь в собор с Целестинской Книгой Прорицаний, - сказал Лютценшлагер, голос его с трудом выговаривал слова. - Книга, нападение на Хаммерфолл и деревни на вашем пути – тот факт, что ты был там, даже мастер Шредер признает, что ты был одним из лучших рыцарей его ордена.

- Но когда я приехал, ты уже знал.

- Только сам Архаон должен прийти в поисках подтверждения своей истинной сущности - так утверждала страница.

Кастнер стоял молча. Он слышал, как на Темплплац расходятся толпы. Раздавались приказы. Периметр устанавливался.

- Почему бы не уничтожить и страницу, и проклятую книгу, - сказал Кастнер. - Почему ты просто не стерл его с лица земли?

- Ты лучше всех знаешь, чем мы занимаемся, - страдальчески прохрипел Лютценшлагер. - Такие тексты надо изучать, несмотря на их опасность. Давным-давно, один из моих предшественников почувствовал, что знание, содержащееся в самом томе, может быть использовано для борьбы со злым знанием, содержащимся в нем. Что лучший шанс уничтожить этого предвестника гибели - позволить ему прийти. Великий Магистр Бошковиц не хотел рисковать и послал своих людей, чтобы перехватить тебя, но, полагаю, они потерпели неудачу, как и было предначертано.

Кастнер поднял глаза на золотое лицо Зигмара, а затем перевел взгляд на изуродованное тело Лютценшлагера, привязанного к трону.

- И Великий Магистр вряд ли потерпит неудачу дважды, - сказал храмовник, оглядывая святилище. - Если ты знал, что это произойдет, каковы были приказы?

- Это не имеет значения.

- Для меня это важно, - проворчал Кастнер.

- В этот самый момент, - сказал великий Теогонист, и тень злой улыбки скользнула по его искаженному болью лицу, - всех бойцов города вызывают на Домплац. Подкрепление было вызвано из Карробурга, замка Рейкгард и окрестностей Вилда. Любому человеку Зигмара была обещана вечность рядом с Богом-Королем за твою смерть. Вдобавок ко всему, дворцовые большие пушки и батареи были обращены на собор. Мой приказ - сровнять с землей священный храм Сигмара, но не позволить одному из его величайших врагов сбежать. Мне все равно, даже если им придется выуживать наши тела из-под обломков. Ты не покинешь это место.

Кастнер бродил по залу, переводя взгляд с курильниц на гобелены, с боковых алтарей на большие двери святилища. Перед собором его ждала целая армия. Зигмариты, опьяненные своей непоколебимой преданностью, жаждали крови еретика. Неужели Кастнера убьют? Сожгут ли его на Темплплац на всеобщее обозрение или повесят, растянут и четвертуют во дворе дворца на глазах у толпы? Будет ли он заключен в тюрьму, доживая последние свои жалкие дни в какой-нибудь сырой камере под далеким замком, закованный в несокрушимые цепи и ожидая лишь ежедневных мучений? Не было конца страданиям, которые могла навлечь на него Империя. Ничего не осталось.

Жрецы и рыцари-тамплиеры, которым он служил, теперь хотели его смерти. Дворянство, чьи герцогства, баронства и графства он очистил от зла, будет считать его злом, тем же самым. Хуже всего было то, что люди, которые пользовались покровительством его рыцарских подвигов, забудут имя Дидерика Кастнера и будут наслаждаться его падением. Его казнь станет развлечением для кровожадной толпы, а его история превратится в жалкую балладу, поучительную историю о чудовище и добродетели, лишившейся благодати.

Кастнер чувствовал их будущее отвращение и ненавидел их за это. Он презирал их двуличного бога и его империю, которая защищала их от истинной тьмы мира. Носком сапога он подтолкнул вперед подставку курильницы, позволив свисающему материалу зигмаритского гобелена повиснуть на углях и поймать свет. Пламя-простое пламя - заворожило храмовника. Пламя превратилось в мерцание, а мерцание - в танец. Вскоре огонь уже бушевал на древней ткани, пожирая материал, чернила и историю, которую она изображала в образе, и язык давно умерших унберогенов. Комета Зигмара - память о рождении и его славных деяниях - объединении племен людей; его битва с Моркаром, первым из Вечноизбранных Хаоса; битва за перевал Черного Огня и нежить с юга. Кастнер смотрел, как разгорается огонь. Путь Зигмара к горам Края Мира с их темными вершинами и венчающим его закатом, наконец, пал на пламя. Это был последний раз, когда Дидерик Кастнер видел Бога-Короля. Зигмару предстояли новые приключения в неизведанных землях, и он стоял спиной к Империи, которую построил. Он повернулся спиной к Кастнеру. Через несколько мгновений сцена исчезла, осыпавшись на пол дождем сажи – ибо даже Бог-Король не мог убежать от хищного огня разрушения, жаждущего истории и стремящегося превратить все в пепел и тьму.

Костры потрескивали на гобеленах и опаленных каменных стенах святилища, они пировали на балках и окрашивали стены. Огромный куполообразный потолок, покрытый сажей. Кастнер почувствовал, как в нем закипает ярость. Несправедливость этого превращала его кровь в лед. Его сердце замерло и разбилось в груди. Он прошел так далеко по пути Бога-Короля и все же не достиг цели. Он пережил безвестность, пожертвовал всем во имя преданности Богу-Королю, всю свою жизнь трудился в учебе и тренировках и принял бой с врагами Зигмара, победив их умом ученого и мужеством воина. Все напрасно.

Его тяжелая работа, его достижения, его боль и его жертва привели его к предательству Зигмара и его слуг. Обещание предательства Кастнера было написано в звездах. Бездонный рок, который намеревался исполнить Архаон. Архаон отомстит за него. Архаон поставит империю - нет, весь мир - на колени, и накажет богов, которые будут мучить мир за ложь. Низшие расы мира, подобно личинкам, населяющим земли в своем невежестве и безразличии – будут освобождены от бремени своей бессмысленной жизни. Их существование нашло бы новое выражение в рабстве или конец всем страданиям в смерти. Он утопит солнце и разобьет луны. Он разрушит небо и вывернет мир наизнанку – мир тьмы и пламени, достойный только самых черных душ и зла, которое они могут совершить друг над другом. Вечная гибель. Конец Времен будет принадлежать ему.

Кастнер повернулся к золотой статуе своего проклятого бога.

- Я клянусь, - выплюнул Кастнер. - Я отрекаюсь от поклонения тебе и сомнения, поселившегося в моем сердце. Я проклинаю тебя словом и делом, мой трусливый король. Твои слуги будут моими овцами на заклание. Твои земли будут моими, чтобы я мог сжечь их. Мое тело и душу я отдаю тьме. Это моя клятва. Здесь – в этом месте, на том самом месте, где началась твоя Империя, я объявляю себя концом ее существования...

Кастнер почувствовал тепло молота Зигмара на цепочке у себя на шее. Подарок от отца Дагоберта. Молот начал плавиться, устрашая плоть Дидерика под пластиной и стекая расплавленным металлом по его груди.

Сделав несколько шагов к статуе, Кастнер со всей своей ужасной мощью метнул боевой молот. Молот прорезал дым, собирающийся в зале, головой над рукоятью, пока не врезался в золотистое лицо Зигмара. Мягкое золото скульптуры смялось вокруг тяжелой головки молота, превратив одну половину бесстрастного лица Бога-Короля в неприглядные руины, оставив рукоятку оружия торчать из правого глаза Зигмара.

- Темнота не лишена чувства юмора, - удовлетворенно сказал Кастнер. - В отличие от тебя.

Внезапно пламя в зале взревело и прыгнуло вверх, как будто сверху на него вылили дополнительное топливо. Кастнер вытащил Терминус из ножен за спиной, поначалу подозревая, что силы снаружи настолько отчаялись, что стали нанимать боевых магов из колледжей. Кастнер почувствовал, как по его телу пробежало тепло. Металл его доспеха и кольца кольчуги становились горячими на ощупь. Рыцарь почувствовал, как его волосы опалились, а кожа запеклась там, где соприкасалась с доспехами крестоносцев. Перед троном Великого Теогониста Кастнер наблюдал, как тлеет его шлем. Как и его броня, ее поверхность обуглилась. В отличие от Кастнера, теперь присягнувшего Губительным Силам мира и пользующегося их защитой, такие орудия служения тьме были ошпарены своим присутствием на святой земле собора. Шлем и доспехи Кастнера были выжжены до блеска. Даже огромный меч Терминус, который так много сделал на службе у Зигмара, внезапно вспыхнул странным пламенем, его лезвие превратилось в сплетение извивающихся и вращающихся языков, цвета всех проклятий.

- Это не спасет твоего свинопаса, - сказал Кастнер, поднимаясь по ступенькам к Хедриху Лютценшлагеру, все еще привязанному к трону. Повесив на плечо щит, храмовник схватил раскаленный металл шлема и с вызовом опустил его на голову, запах гари обжег ноздри. Он поднял горящий терминал над головой. Глаза Великого Теогониста, слабые и едва открытые, вдруг ожили от страха. Он рвал на себе путы, храбрые слова, обращенные к Кастнеру, вылетали из его трусливого сердца. - Ты хочешь стать мучеником, Лютценшлагер? - Кастнер приблизился к Великому Теогонисту. - Пойдем вместе - ты к своим обреченным богам, а я - к своим...

Гром. Везде. Оглушительная вспышка. Ослепительный бум. Купол святилища зазвенел, как колокол. Огромная сила яростно пронеслась по залу. Дым рассеялся.

Кастнера уже не было на ступеньках. Он снова лежал на полу святилища, утопая в песке и окруженный кусками обработанного камня - некоторые из них попали в его защищенное плечо и бронированное тело. Это были не боевые маги и не гнев мстительного божества. Это была Большая Батильда. Величайшая из дворцовых великих пушек, изготовленная в Императорской Артиллерийской Школе в Нульне. Она была знаменита скорее обстоятельствами, окружавшими её создание, чем мощью своего широкого ствола и зияющей морды. Она была задумана как подарок императора Дитера его кузену принцу Вильгельму, но был бесчувственно назван в честь матери принца города, леди Батильды. Как следствие, из неё никогда не стреляли. До сих пор.

Кастнер сморгнул кирпичную пыль с глаз. Она была повсюду. На полу. В шлеме. Клубилась по залу святилища, как густой туман. Дезориентированный, с грохотом большой Батильды между ушами, Кастнер прищурился. Взрыв - если не пушечное ядро - отбросил его на скользкий каменный пол. Он мог различить адский румянец пламени вокруг себя и отблеск дневного света, по-видимому, проникающего через пробитую Батильдой дыру в стене собора. Свечение замерцало, и Кастнеру потребовалось несколько мгновений, чтобы вернуться к своим мыслям и осознанию опасности, в которой он находился. Мерцание было одиночным входом рыцарей и солдат через недавно созданный вход.

Кастнер похлопал перчаткой по полу в поисках своего Терминуса. К счастью, клинок все еще пылал чистотой этого места, и Кастнер нашел его как раз вовремя. Темные силуэты сомкнулись вокруг храмовника, когда он поднялся на ноги. Он слышал, как Лютценшлагер зовет на помощь, и Кастнер предположил, что Великий Теогонист все еще привязан к трону там, где он его оставил. Он также слышал, как Рейквальд Великого Магистра Бошковица растягивал слова сквозь пыль, отдавая приказы своим рыцарям Огненного Сердца. Повсюду были фигуры и тени. Рыцари были осторожны. В меловом мраке, в самом сердце их священного храма, они не хотели ранить или убить кого-то из своих. Кастнеру не нужно было беспокоиться об этом.

Поднявшись в замахе, храмовник свалил мечом закованного в броню несчастного. Предсмертный крик воина привлек рыцарей к Кастнеру, а также лающие приказы Бошковица. Терминус столкнулся с боевым молотом, отрубив его уродливую голову от рукояти, прежде чем сделать то же самое с его владельцем. Еще один молот отскочил от наплечника Кастнера, пока храмовник уходил от него. С рыцарями, надвигающимися на него все быстрее и в большем количестве, он не мог позволить себе затянутые, как в учебнике, схватки. Ему не нужно было сражаться с этими людьми. Не было никаких почестей, чтобы выиграть благодаря технике или турнирному мастерству. Темные Боги требовали только смертей: вот что давал им Кастнер.

Он вонзил клинок в нагрудник. Вытащил его. Повернул палаш в сторону, одной рукой держась за рукоять, а другой хватаясь за рукоять молота, чтобы тот не обрушился на него. Кастнер ударил человека Бошковица в спину крестообразной гардой Терминуса, прежде чем опуститься на колени и провести лезвием прямо по ногам другого рыцаря. Когда он спустился вниз, Кастнер увидел, что он принадлежит к его ордену. Боевой молот вернулся. Храмовник отвел его взмахом меча, позволив качнувшемуся весу оружия сбить его с цели. Силуэты слились. Они удвоились и приняли форму. Вскоре вокруг него собрались рыцари, жаждущие победы в присутствии своего Бога-Короля. Кастнер заставил их заплатить за свою самоуверенность. Несмотря на стиснутые зубы за забралами, рыцари продолжали сражаться так, как их учили. Их движения были ограничены и измерены для экономии, полагаясь на твердую уверенность, что их броня способна противостоять удару вражеского оружия. Кастнер знал их маневры. Их комбинации атаки и защиты. Он был экспертом в таком пешем бою. Он знал слабые места их доспехов, ведь так долго он был вынужден заботиться о своих для собственного выживания.

С каждой смертью, с каждой отсечённой конечностью, рассечением головы, пронзанием сердца, Кастнер чувствовал, как благосклонность тьмы течет сквозь него. Доспехи загремели вокруг него, образовав груду металлических тел, на которые поднялся Кастнер. Пыль поредела. Он видел, как рыцари хлынули в зал: рейксгвардия, рыцари Крови Зигмара, рыцари Грифона и чемпионы Короля-Бога – рыцари Огненного Сердца. Среди них были избранные из других орденов, включая собственный Кастнера, а также храмовые воины и городские государственные войска, хотя ни один простой солдат не встанет между рыцарем, связанным честью, и его добычей. Подобно морю из полированных пластин, ловящему тусклый солнечный свет в огромном витражном окне, рыцари были подобны волнам, разбивающимся о берег своих поверженных мертвецов.

Подобно капитану корабля, считывающему погоду, Кастнер направил удар своего меча через разделяющую пластину и пенящийся прибой своих врагов. Остров павших в центре святилища стал его защитой, и шаг за шагом, смерть за смертью, он отвоевывал у серебряных морей потерянные территории. За Терминусом тянулось неестественное пламя, словно знамя, трепещущее от клинка. Он рассекал меньшие клинки пополам, ударял тяжеловесными головами из боевых молотов и рассекал щиты надвое. Широкий клинок, зажатый в его перчатках, был везде, где нужно. Отворачиваясь от привычного лязга рыцарских взмахов и острых наконечников алебард и заостренных клинков. Рассекая шлемы. Пробивая бронированные торсы. Вскрывая серебряные животы и волоча за собой кишки, которые вываливались из его братьев-тамплиеров.

Потусторонняя экзальтация захватила сердце Кастнера. Что-то скрытое в скрежете доспехов, хрусте костей и уродливом разрыве плоти было приятно. Он почти видел его ужасающую форму в эффектных брызгах крови из отрубленных конечностей и отрубленных голов. Он чуял ее амбиции в медном воздухе. Он слышал его ободряющий звон в жутком грохоте криков, эхом отдававшихся от шлемов его жертв. Он чувствовал присутствие тьмы в этой смерти, с которой имел дело.

Подобно двум сыновьям фермера, дерущимся за поводья повозки на пути к рынку, Кастнер чувствовал в себе борьбу за смертоносный путь и удар клинка крестоносца. Он чувствовал на себе мстительные удары широкого кончика оружия в хрустящий шлем или непреклонные, холодные, как камень, удары алебарды, которые должны были разрубить его на части. Он был рыцарем. Тамплиером. Закаленный в боях воин на пике своей подготовки и физической подготовки. Он все еще был из другого круга веры. В другие моменты жизни отнимались прежде, чем он успевал подумать о них. Подвиги невероятной силы или непостижимого мастерства совершались его рукой. Его тело бушевало в огне изнеможения, и тяжесть большого меча была агонией в его руках, но это не остановило Кастнера, разбивающего рыцаря за рыцарем на полу святилища, выбивающего забрала и челюсти своим бронированным кулаком и прорубающегося прямо через Гоца Шредера - мастера его собственного ордена. Терминус находил путь через каждую щель, петлю и слабость в тонко обработанной пластине рыцаря.

Когда ужас следовал за лезвием повсюду, куда бы оно ни попало, а туловище и ноги Великого Магистра Шредера упали в сторону, Кастнер вдруг понял, что его глаз крепко зажмурен. Он был бушующим костром, ослепляющим в темноте, которую он бросал на жгучую чистоту храмового святилища. Ослепленные сиянием стен собора и священной земли, на которую они бросились, рыцари Зигмара поймали полный блеск растущей злобы Кастнера и отбросили тени света – некоторые пылали благочестивым благородством своих сердец, некоторые были длинными и желтыми от сомнений и темных тайн, которые они скрывали глубоко внутри себя. Кастнер видел их доспехи и доспехи их душ. Он читал их, как еретические тексты: их надежды, их потребности, их недостатки и их страхи. Он знал, что они собираются с ним сделать, и убивал их за это.

Темноту Кастнера затмевала лишь глубокая непроницаемость, падавшая из огромного круглого витражного окна в стене собора. Огромное черное солнце смотрело на него, как линза, и Кастнер почувствовал, как ужасные древние существа по очереди вглядываются в его жалкую смертность, одновременно празднуя и осуждая. Пока он рубил и насаживал воинов Бога-Короля на пылающее лезвие Терминуса, Кастнер рос и увядал под их адским взглядом. Сильнее. Быстрее. Более непреклонные и дикие по виду и форме. Надежда сморщилась и осыпалась в нем, как листья во время Великой Осени. Его любовь к жизни, архитектура его верований и благородство человека, которого никогда не будет, все превратилось в пыль внутри него. Дождь, словно потеря, пронзил его душу, оставив ужасную пустоту, которую должна была заполнить тьма. Возможно, именно этот последний миг сомнения – этот проблеск разбитой чести – позволил Этцелю Бошковицу пройти.

Кастнер почувствовал, как боевой молот гроссмейстера врезался ему в спину, разбивая вдребезги щит и наплечник под ним. Грубая сила оружия вывела Кастнера из равновесия, и он был сброшен с горы тел в лес алебардных шипов и лезвий. Застигнутое врасплох, оружие звякнуло о доспехи тамплиера, а не сквозь них, но когда Кастнера захлестнули рыцари, жаждущие убийства, он вновь ощутил горячее ощущение стали, проходящей сквозь его доспехи и плоть. Проталкиваясь вперед и назад в металлической толпе, с рыцарями, которым было трудно направить свое оружие на врага, находящегося так близко, Кастнер вернулся к своим братьям. Беспорядочно выхватывая рыцарей из-за шлемов, Кастнер вслепую вонзал обжигающий клинок Терминуса в животы, пах и бедра, чувствуя, как его враги падают перед ним.

Внезапно лязг металла стих, и рыцари отступили. Кастнер попытался сделать крутой поворот в своей броне. Это было трудно. Терминус был занят тем, что отбивал удары наконечников копий и изогнутых лезвий, и храмовник потерял равновесие. Он обернулся и увидел перед собой Бошковица, борода которого тряслась от праведного гнева. Он почувствовал сокрушительный удар, когда Великий Магистр отбил его шлем в сторону взмахом молота. Мир внезапно закружился. Казалось, Великий Магистр начисто оторвал ему голову. Но это было не так. Он только что отправил тамплиера обратно в стену рыцарей и клинков. Сталь снова заскрипела сквозь его броню. Боль пронзила его спину и бедро.

Стряхнув чувство обратно в свой сотрясенный череп, Кастнер развернул Терминус и вонзил измученный клинок прямо в рыцаря позади. Он вытащил его и воткнул прямо в закованного в броню воина, которому не повезло занять его место. И снова беспорядочная толпа отступила. Подобно кулаку Зигмара, боевой молот Бошковица обрушился на тамплиера. Кастнер опустился на одно колено, будто чтобы получить благословение Бога-Короля, прежде чем поднять пылающий меч, чтобы перехватить невероятную силу оружия. Рукоятка боевого молота ударила по лезвию, Кастнер поднял меч над головой и удержал его от удара о каменные плиты святилища. Сочетание собственной силы Великого Магистра и рассекающего края крестоносного клинка Кастнера сняло с рукояти наконечник молота. Кастнер встал, чтобы воспользоваться своим преимуществом, но Бошковиц ударил его ногой прямо в нагрудник, отбросив назад на рыцарей.

- Держи его! - прорычал Великий Магистр сквозь бороду, как лев. – Держи раба Губительных Сил!

Рыцарь Грифона схватил Кастнера за горло рукой, в то время как перчатка схватила его за доспех, крепко держа. Он почувствовал, как его шлем смялся, когда Бошковиц ударил его по шлему своими огромными кольчужными кулаками. Раз-два. Раз-два.

- Убейте его! - услышал Кастнер визг Великого Теогониста. - Убей его сейчас же, Бошковиц!

Великий Магистр Бошковиц протянул свои могучие кулаки, чтобы принять пару боевых Молотов, брошенных ему рыцарями Огненного Сердца по обе стороны от себя. Он стиснул зубы и ударил молотами друг о друга, отчего они заискрились.

- Теперь ты умрешь, - выплюнул Бошковиц, поднимая один из боевых молотов, чтобы сбить с бронированных плеч храмовника потрепанный шлем. Кастнер не сомневался, что на этот раз Великий Магистр отправит его голову в полет через всё Великое Святилище. Собрав все оставшиеся силы, Кастнер нырнул. Опустив голову, как бык, он рванулся вперед, увлекая за собой рыцарей, державших его сзади. Когда боевой молот Великого Магистра Бошковица пробил черепа рыцарям его собственного ордена, перчатки отпустили Кастнера. Храмовник рванулся вперед, опустив потрепанный шлем и нацелив острие в открытую грудь Великого Магистра. Когда его шлем врезался в нагрудник Бошковица, рыцарь захрипел. Острие вонзилось ему прямо в сердце. Опираясь на силу самого Бога-Короля, рыцарь продолжал сражаться, прижимая к себе Кастнера и обрушивая на спину тамплиера другой молот.

Кастнер оторвал голову от шлема, оставив острие в груди Великого Магистра, и встал в боевую стойку. Бошковиц посмотрел на острие, потом снова на Кастнера, направив на него оба боевых молота со всей силой, на какую был способен рыцарь. На этот раз Кастнер был готов к нему, отворачивая в сторону один боевой молот, затем другой, прежде чем снова ударить Терминусом по горлу Великого Магистра. В Великом Святилище на мгновение воцарилась тишина. Бошковиц начал было что-то говорить, но его последние слова потонули в ужасном звуке, который издала его шея, когда голова откинулась назад и повисла между плеч. По всему залоу эхом отдался стук его коленей по каменным плитам и грохот бронированного тела о землю.

Еще несколько мгновений царила тишина, пока продолжалось звяканье металлической пластины Великого Магистра. Она была нарушена властными воплями Великого Теогониста Лютценшлагера, когда он был удален в безопасное место от зала, трона и всего остального.

- Пушка! - крикнул он в панике, вызванной тем, что только он из всех слуг Зигмара в святилище знал о чрезвычайной важности смерти Кастнера. - Стреляйте из пушки. Уничтожить чужака. Кто-нибудь, прекратите это сейчас же!

Когда Лютценшлагера вытащили через дыру в кирпичной стене собора, Кастнер увидел, как чудовищная морда большой Батильды неуклюже подкатилась к отверстию. Это не имело значения, ответ рыцарей был мгновенным. По приказу Великого Теогониста они обрушились на Кастнера неудержимой серебряной волной. Терминус отбил первые удары молотов и алебард, но Кастнер вскоре оказался зажат между бронированными телами рыцарей. Некоторые были движимы простой славой. Другие - горем из-за павших братьев. Иные - ища благословения Бога-Короля. Через несколько секунд всё превратилось в толчею из лат, а наиболее ярые в своих попытках покончить с Кастнером были оттеснены от тамплиеров рыцарями, которые находились дальше, желая сыграть свою роль в падении опасного врага.

Кастнер рвался телом из стороны в сторону, пытаясь создать вокруг себя хоть какое-то пространство, по крайней мере достаточное, чтобы поднять Терминус с того места, где он был зажат между похожими на тиски телами двух рыцарей-зигмаритов. Это было бесполезно. Рыцарей было слишком много, и нескончаемый поток воинов в доспехах вливался в Великое Святилище из разрушенного проема и главных дверей. Кроме того, большая Батильда заряжалась и пламенела. Кастнер не сомневался, что Великий Теогонист прикажет как можно скорее пустить в ход великую пушку и не позволит такому решению помешать такому соображению, как жизнь его рыцарей. Нужно было убить человека, который станет Вечноизбранным Хаоса и повелителем Конца Времён.

Кастнер почувствовал, как в него вонзилось лезвие алебарды. Зловещее острие копья вонзилось ему в плечо, прорезая горячий путь сквозь мясо и кости. Острия мечей пробивались между суставами и разрезанными кольчужными кольцами, чтобы вонзиться в его плоть. Эти горячие мучения и многое другое Кастнер ощущал через свою пойманную в ловушку форму. Он тяжело вздохнул. Он толкнул. Он попытался вытащить широкий клинок Терминуса, погасший между спинами двух столь же неподвижных рыцарей, но меч не поддавался. Кончик меча крестоносца яростно вонзился ему в лицо, оставляя глубокие порезы на лбу и щеке Кастнера, но храмовник не смог даже вытянуть шею. Внезапно стало трудно дышать, когда наконечник алебарды, вонзившийся в его торс, пробил пластину и вонзился в бок.

Кастнер потянулся к разноцветному свету, проникавшему сквозь витраж. Кончики его пальцев царапали пыльные балки. В последние мгновения жизни даже такой монстр, как Кастнер, мог оценить эту красоту. Он смотрел и ждал. Ждал смертельного удара сквозь столкновение тел. Дождавшись грома огромной пушки, повернулся на обезумевшую толпу рыцарей. Ждал заслуженной смерти.

Шел дождь. Внутри храма. На окровавленную сцену посыпались осколки стекла, поблескивая в лучах солнечного света, проникшего в собор. Витража больше не было. Темные фигуры, похожие на падших ангелов, устремились к толпе зигмаритов. Они приземлились в круг вокруг Кастнера, вдавливая окружающих рыцарей в пол Великого Святилища под их сапогами, производя фонтаны крови, которые дождем лились вокруг них. Фигуры поднялись. Их темные доспехи ни с чем нельзя было спутать. Их черепа-шлемы из бронзовой кости. Их бронированные крылья теперь простирались вокруг них, как длинные щиты. Они вытащили костяные мечи из ножен-крыльев, по одному в каждой руке. Мародеры. Гибельные Воины. Мечи Хаоса, которые Кастнер оставил в Форте Денх, чтобы покончить с рыцарями Ризенвейлера. Оказалось, они не оставили его.

Бойня началась почти сразу. Зазубренный рашидианский край костяных мечей воинов прорезал кровавую полосу сквозь путаницу пластин. Они кололи. Они резали. Они разделились. Воздух был густым от кровавого тумана и смерти, которая сопровождала его. Как закрывающаяся звезда, мечи Хаоса двинулись на Кастнера. Толпа ослабла в панической попытке рыцарей развернуть оружие наружу, чтобы защититься от новой угрозы. Крылатые мародеры были подобны стихийной силе. Подавляющей. Неудержимой.

Когда тела расступились, Кастнер упал на колени. Его доспехи были скользкими от запекшейся крови, и он стоял на коленях в луже крови – большей частью своей собственной. Он дико замахнулся Терминусом на проходящих мимо рыцарей, подрезав нескольких из оставшихся у него сил. В основном он просто загонял рыцарей в открывающие броню разрезы костяных мечей, когда воины Хаоса приближались. Они внезапно окружили его. По одному крылатому мародеру с каждой стороны от Кастнера. Они были холодны и смертоносны на ощупь и быстро убрали оружие в кожистые крылья. Остальные мародеры повернулись, образовав кольцо костяных мечей вокруг Кастнера, пока темные воины поддерживали его. Рыцари Огненного Сердца смотрели и не верили своим глазам бойне в храме Бога-Короля. Раздаётся рёв праведной мести и новый призыв атаковать ненавистного врага, но рыцари устали, и их число уменьшилось. Даже рыцарям и оруженосцам, только что пришедшим на смерть и разрушение, дали повод остановиться.

Рыцари Зигмара смотрели на своего врага, покачиваясь в своих доспехах и изнеможении. Крылатые мародеры оглянулись, прежде чем вложить в ножны костяные мечи, согнуть колени и устремиться к куполообразному потолку Великого Святилища. Все еще крепко сжимая Терминус в одной руке, Кастнер был зажат между двумя из них, которые подняли его в небеса. Мощными взмахами крыльев воины вскоре поднялись высоко над священной землей. Раздался колоссальный грохот. Большая Батильда еще раз посетила свою ярость на месте резни, когда жирное пушечное ядро пробило тела как мертвых, так и умирающих – и вышло через другую стену. Рыцари, все еще стоявшие на ногах, были сбиты с ног и поскользнулись на крови своих братьев, в то время как облако кирпичной пыли вырвалось из дальней стены, скрывая ужас внизу.

Кастнер то терял сознание, то приходил в себя от потери крови. Ему стало жаль птиц и летучих мышей. Полет не был приятным ощущением.

Он был высоко над собором Зигмара. Это было зрелище, которым не наслаждались даже инженеры-гномы во время его строительства. Несчастный город Альтдорф исчез, его вонь и крыши растворились в густых лесах Рейквальда и Великого Леса. Дороги резко прорезали полог, в то время как реки лениво извивались вдалеке. Его напряженные конечности расслабились, голова поникла. Когда сознание покинуло его, и темнота поползла с краев его зрения, как пепел опустошенной пустоши, забирая все, что он мог видеть, Кастнер увидел, как его родина и Империя Зигмара покрылись тьмой.

Это было видение, которое он обещал себе осуществить... после своего рокового возвращения.

Часть 2: Меняющий пути. Глава 10

«Судьба потопила больше людей, чем море».

Игнац ван Оффен, «Скрытые истины»

«Есть много путей на север, потому что тропа хорошо протоптана. Нет ни одного с юга, потому что маршрут забыт».

Унгольская пословица

«Итак, судьба человека отправилась на север –

На север через леса и холодные тени,

Через земли железа, специй и льда –

Мимо огров-людоедов и троллей.

Горький, как укус зимы, он был,

С землями Короля-Бога за спиной.

Его потемневшее сердце билось в ожидании мести,

Эхо незаданных вопросов.

Перед рыцарем лежал новый путь,

Путь крови и бойни,

На котором не было пощажено ни одной священной жизни,

И его темные покровители были удовлетворены.

Северные пустоши и воин встретились,

Там, где умирают жалкие надежды людей.

Принимая, что он был проклят и потерян,

Своим богам он приносил жертвы.

Воин Империи мертв,

Подданный Бога-Короля обманут.

Великий военачальник Царства Теней

Получил Губительные Сокровища».

Некродомо Безумный, Liber Caelestior

(Целестинская Книга Прорицаний)

Горы Грани Мира

Северные Земли

Послекогот/Месяц После-Когтя (Господарский Календарь)

Иеронимус Дагоберт нашел окровавленного и сломленного рыцаря в конюшне, где он седлал Оберона. Он выглядел как само страдание. Священник напрягся, обнаружив, что они не одни. Мародеры в доспехах, крылатые рыцари, убившие солдат и храмовников в форте Денкх, выводили из стойл лучших лошадей леди Кастнер. Дагоберт посмотрел на храмовника, на Губительных Рыцарей, а затем снова на своего друга.

- Так оно и случилось, - серьезно сказал Дагоберт.

Храмовник хмыкнул. Это прозвучало иначе, решил Дагоберт.

- Я не в настроении для загадок, старина.

Это все еще был его голос, но в нем было что-то... большее. Сильнодействующий. Мощный. Слабое эхо, похожее на то, которое возникает при разговоре в каком-нибудь большом холле или зале. Темный авторитет – даже при ворчании или шепоте.

- Ты - Архаон.

- Так и есть… Архаон.

- Избранник Темных Богов и Вестник Конца Времен.

- Во плоти.

Рыцари Хаоса, смертоносные создания в темных доспехах, шлемах-черепахах и крыльях, вывели своих коней наружу, оставив двух мужчин наедине.

- Что ж, для меня ты навсегда останешься Дидериком Кастнером, - сказал Дагоберт.

Рыцарь затянул сбрую Оберона и снял Терминус с того места, где он висел в стойлах на поперечном ограждении. Клинок зашипел, охваченный пламенем от прикосновения храмовника; призрачная мука кипела вокруг почетной истории оружия и служения Богу-Королю. Рыцарь бросил меч в ножны, прикрепленные к седлу Оберона.

- Одно из тех имен, которые я украл, - сказал храмовник. - Другое было дано мне в качестве акта жалкого милосердия. Прости, но я не хочу больше никогда не слышать ни одного из них.

- Ты ждешь, что я буду называть тебя… этим именем?

- Оно единственное, что принадлежит мне, - сказал ему Архаон. - А где Горст?

- По-моему, ты его спугнул.

- А девушка?

- В холле, с арбалетом, - сказал Дагоберт.

- В то время как ты выбрал один из дуэльных пистолетов сьера Кастнера из крепления на стене в холле, - сказал Архаон. Он слышал, как оружие дребезжит в нервной хватке священника. Воин обернулся. - Ты когда-нибудь стрелял из такой штуки раньше?

Дагоберт покачал головой и опустил глаза. При этом он почувствовал, как острие костяного меча впилось в его двойной подбородок. Один из рыцарей Хаоса стоял рядом с ним, вытянув руку с оружием.

- Оружие труса, - сказал Архаон, - в руках человека, который совсем не такой. Не бойся меня, Отче.

- Бояться тебя?

- Я не причиню тебе вреда, - сказал ему Архаон. - Ты. Горст. Девушка. Эта лошадь. Вы единственные добрые души, которых я знаю во всем мире.

- Я тебя не боюсь, - сказал Дагоберт. - Я боюсь того, кем ты станешь.

- Тем, кем я уже стал, - сказал Архаон. - Судьба сыграла свою роль. Судьба выбрала сторону. Теперь моя очередь. Боги света и тьмы создали этот рок между ними. Что ж, они получат больше, чем рассчитывали с моей несчастной душой. Если я должен быть концом всего, тогда всё закончится. Человек и бог будут бояться меня за уничтожение, которое я принесу. Восход и закат солнца, удлиняющийся горизонт – жалкие соглашения с бессмертным проклятием. Ничто меня не остановит. Ты слышишь?

- Я пытаюсь спасти тебя, дитя, - в отчаянии сказал Дагоберт.

- А я тебя, отец, - сказал Архаон. - Лютценшлагер и его зигмариты вышли в бой. Они будут рыскать по своей жалкой Империи в поисках меня и всех, кто связан со мной. Они схватят тебя. Они будут пытать тебя. Они убьют тебя. Я бы спас тебя от этого. За доброту, которую ты мне оказал, священник.

- Ты хочешь, чтобы я поехал с тобой? - недоверчиво спросил Дагоберт. - Предать моего бога? Целую жизнь молитв и преданности?

- Твой бог - лжец, - прошипел Архаон. - Торговец душами, который предаёт тех, кто больше всего в него влюблен. Тех, кто сражался за него больше всех.

- Я не могу последовать за тобой в вечность.

- Тогда иди, чтобы спасти мою душу, Дагоберт, - сказал Архаон, немного просветлев. - Мне плевать на твои доводы. Мне не все равно, что ты рядом со мной. Со мной или нет, но я хотел бы получить совет светского человека – мудрого человека – в эти беспокойные времена.

- Чтобы мы все стали игрушками Темных Сил?

- Дагоберт, - сказал Архаон. - У нас есть книга завтрашнего дня и средства для перевода и толкования ее загадок. Я хочу быть пешкой в руках адских сил не больше, чем твоя свинья - Богом-Королём. Помоги мне проложить свой собственный путь – и в придачу спаси свою жизнь.

Кончик костяного меча постучал жреца по подбородку.

- Тебе придется извинить их, - сказал Архаон. - Похоже, они слишком озабочены моим дальнейшим существованием.

После минутного раздумья священник с глухим стуком уронил пистолет на пол конюшни. Архаон кивнул. Кончик костяного меча соскользнул с подбородка жреца.

- Ну и хорошо, - сказал Архаон. - Не хотелось бы, чтобы ты поранился. Шары, бочки, черный порох. Я им не доверяю. Эта штука с такой же вероятностью взорвется у тебя в руке, как и проткнет меня насквозь.

Но Дагоберт не мог найти в себе сил извлечь из этой ситуации хоть каплю юмора. Он повернулся, и крылатый рыцарь Хаоса встал в стороне. Когда он уходил, морщины на его лице глубоко прорезались от самой серьезной озабоченности, Архаон остановил его у двери конюшни.

- Отче.

Дагоберт мрачно уставился на солому на полу.

- Собери фургон с инструментами и провизией для долгого путешествия, - сказал Архаон. - Если ты будешь так любезен. Пусть девушка и Горст, если ты сможете его найти, помогут тебе. Возьмите что-нибудь из поместья для вашего удобства. Остальное будет предано огню. Ты понимаешь?

Иеронимус Дагоберт понял. Он понимал, что обрекает себя на Гибельную конфедерацию. Он понимал, что делает это из-за любви, которую все еще питал к мужчине и мальчику, которых знал.

- Я понимаю, - сказал священник и вышел из конюшни.

И Архаон отправился на север. На север через темные леса Хохланда. Через Срединные Горы, где среди вершин все еще дымился Хаммерфолл, и через дикие земли Остланда и Лес Теней. Ехавший во главе повозки, белый полог которой вскоре превратился в забрызганный кровью коричневый, Архаон наблюдал за разворачивающимся перед ним миром людей. Его здоровый глаз все это воспринимал. Жизнь в этом месте опьяняла. Раньше он никогда по-настоящему этого не ценил. Деревья. Жужжащие насекомые. Птицы кричат сквозь полог. Люди, повсюду, чума на земле – живут своим эгоистичным существованием в невежестве и повиновении меньшим богам. Архаон никогда не ценил сложную жизненную силу мира, пока не захотел его уничтожить. Хотя его разрушенная глазница была закрыта кожаной повязкой, темный храмовник все еще мог видеть. Он видел пепел. Он видел дым. Он видел тела, горящие под темными небесами. Он видел рок с севера, прокладывающий себе путь на юг, вестником уничтожения которого он был.

Позади него фургон сопровождали пятеро его крылатых воинов верхом на лошадях. Мечей Архаона, как он стал их называть. Молчаливых воинов было мало что отличало друг от друга, и они не очень интересовались разговорами, поэтому Архаону было трудно отличить их с точки зрения характера: у них, казалось, его просто не было. Архаон позволил своему воображению заполнить детали, предполагая, что когда-то, возможно, задолго до того, как они были потеряны для Хаоса, они были людьми с надеждами, мечтами и страхами, как и все остальные. В конце концов, темный храмовник просто взял Терминус и вырезал цифры на черном наплечнике, назвав воина, который, казалось, следовал за ним наиболее близко, "Эйнс". Другие Мечи стали "Цвай" и "Драй" – которые казались Архаону ближе, чем другие, и Архаон считал их братьями в прежнем существовании. ‘Виер’ и "Фюнф", казалось, держались друг от друга на расстоянии, и храмовник вообразил, что, возможно, они питали какую-то тайную неприязнь друг к другу в дни, предшествовавшие их ужасному проклятию.

У Архаона было двое Мечей, которые двигались по обе стороны фургона неторопливой походкой, в то время как Эйнс дрейфовал сзади, чтобы убедиться, что за ними никто не следует. Горст всегда следовал за ними, но Архаон сообщил Мечам, что флагеллант не представляет угрозы, и иногда даже использовал его.

Отец Дагоберт, угрюмый и молчаливый с тех пор, как покинул ад поместий Кастнеров, думал о Мечах как о конвоирах заключенных. Он не мог даже пройти мимо воды в деревьях без того, чтобы один из них не слонялся поблизости. В таких предосторожностях не было необходимости. Он решил остаться с Архаоном – и, как выразился воин, попытаться "Спасти его душу".

Девушка Жизель была совершенно другим случаем. У сестры не было никаких отношений с Архаоном. Она не знала его раньше. Она была обязана ему жизнью, и на этом все. Будучи не особенно умной, для Жизель выбор был прост: путешествовать с Архаоном и Дагобертом на север, в ужасающую неизвестность и проклятие, или оставаться в Империи. С простодушной честностью невинной девушки она призналась Дагоберту, что намерена тихо покинуть группу и отправиться в храм или монастырь. Не Архаон и не его Мечи не позволяли сестре уйти. Повторяя собственные слова Архаона, отец Дагоберт поймал себя на том, что предупреждает ее остаться. Он сказал ей, что любой из слуг Зигмара передаст ее людям Великого Теогониста. Что ее будут пытать за то, что она знала, посадят в тюрьму и казнят как еретичку. Он сказал ей, что защищает ее, как Архаон защищал Дагоберта.

На самом деле она стала пленницей Дагоберта – священник наблюдал за ней, как Мечи следили за ним. По правде говоря, Дагоберт видел в ней свое спасение. Девушка была такой упрямой, а ее простая вера такой стойкой, что Дагоберт нашел в ней что-то вроде вдохновения для борьбы. В безумии таких темных времен он обнаружил, что она была компасом, который вел его обратно к свету. Он мог положиться на ее несокрушимую волю. Чтобы спасти душу Архаона, ему нужно было сохранить свою собственную, а это означало, что ему нужна сестра Данцигер. Это означало, что несколько раз ему приходилось выдавать ее секреты. Иногда девушка просто ускользала. В других случаях она просто бежала, спасая свою жизнь, обращаясь за помощью к тем, кого они встречали на мрачных дорогах Империи. Дагоберт приводил ее обратно. Иногда силой. Когда она проскользнула в деревушку Смоллхоф, умоляя жителей спрятаться, священник был вынужден рассказать Архаону, ради их собственной безопасности, а также безопасности девушки. Архаон отправил свои Мечи в деревушку с инструкциями найти ее. Поиски вскоре превратились в кровавую баню, и Архаон и Дагоберт смотрели, как Мечи разрывают деревню на части в поисках девушки. Они убили всех, кто хотел спрятать ее: всех, кто донесет на них и пошлет весточку солдатам, храмовникам и охотникам на ведьм, сидящим у них на хвосте. После небольшого перерыва Архаон приказал отцу Дагоберту приковать одно из запястий сестры к козлам фургона. Это было лучше, чем сломать ей ногу, что было другим предложением Архаона.

Со временем леса Империи уступили место мрачному холоду Кислева. Солнце опустилось ниже в болезненном небе, его свет с трудом пробивался сквозь северную дымку. Ужасные дни и кошмары между ними, казалось, растянулись на бесчисленные недели и месяцы, которые были отмечены тем, шел ли снег и насколько сильно. Отряды солдат и одиноких рыцарей-зигмаритов, которые охотились на них в имперских провинциях, были, к счастью, редким явлением в землях Господаря. Шаг за шагом продвижение отряда становилось все менее бегством и все более – темным паломничеством. Похоже, на них больше не охотились – за исключением случайных и жалких попыток одиноких охотников на ведьм привлечь их к ответственности Зигмара. Рассвет, каким бы слабым он ни был, начал обещать отряду больше, чем просто возможность увеличить расстояние между ними и их преследователями.

Сами кислевиты были так же приветливы, как и их промёрзшие лачуги. Это был отсталый и суеверный народ, мрачный и твердый, как железо. В отличие от жителей Империи, они не разбегались по домам и не посылали за своим лордом или бароном при виде Архаона и его отряда. Они ничего не делали, только работали на своих фермах и с омерзительным, пустым выражением лица смотрели, как еще один безумец скакал на север к своей судьбе. Их единственная роскошь, казалось, заключалась в жирной экстравагантности их волос на лице и оплодотворении их женщин, которые выполняли свою непосильную работу с раздутыми животами и маленькими армиями грязных мальчишек. Некоторые говорили, что именно холод загонял кислевитских мужчин в их постели, поскольку они не были известны как особо искусные любовники. Некоторые говорили, что большую часть времени они проводили так со своими женами по необходимости. Это было частью их культуры. Быть готовым к следующему набегу, следующему вторжению, следующей войне с Хаосом. Когда Архаон ехал по измороженным дорогам и через дымные усадьбы северного дивизиона, он понял, что бродяги, цепляющиеся за грязные юбки своих матерей, были просто закаленными дикарями и всадниками, с которыми ему придется сражаться на обратном пути через Кислев по возвращении в Империю. Эта идея позабавила Архаона, и однажды он даже выпил за храбрость кислевитов, подняв тост за северян с их собственным картофельным пойлом в почти пустой забегаловке.

Вороны уступили место стервятникам; пряность в воздухе сменилась холодным, медным привкусом старой крови. Отряд начал терять тот небольшой свет, который у них был по всей Стране Троллей. Там не было ни одного дружелюбного лица. Даже кочевники-унголы и конные лучники, посланные царицей для отбраковки животных пограничных земель, были открыты в своей враждебности. На промерзших равнинах и среди воющих холмов Архаон столкнулся со всеми видами зимней дикости. Прайды белых саблезубов, которые прорвали полог фургона и прыгнули на Архаона в седле. Орды гнобларских каннибалов, обезумевших от голода и пожирающих друг друга, а также самих себя. Стада северных носорогов и огромных мамонтов, бегущих по ледяной равнине: подпитываемые гормонами и агрессивные, нападающие на все, что попадается на глаза. Дикие племена орков-альбиносов, верхом на слепых кабанах войны, издали наблюдали за проходящим отрядом. Стая лютоволков, сраженных какой-то чудовищной и неестественной чесоткой, выла в муках сквозь почерневшие колья мертвого леса. Всевозможные обезумевшие от крови существа, влачащие существование на темной границе царства Хаоса. Монстры, которые давно бы вымерли, если бы не охотничьи тропы, ведущие на север из земель Царицы, несущие одиноких маньяков и дезертиров. Люди смерти и судьбы.

Дикие земли испытывали Архаона и его Мечи больше, чем их побег из Империи или суровое безразличие господарей. Помимо поджогов Путевых Храмов Бога-Короля по дороге и кровопролития, необходимого для обеспечения прохода, отряд почти не испытывал вкуса убийств, необходимых для почитания новых и Темных Богов. Пересекая пограничные земли, Архаон обменял великолепную медвежью шкуру на жизнь вождя унголов, который носил ее. Вместе с плащом Архаон получил благословение Урсуна, Отца Медведей и бога-покровителя Кислева, от вождя кочевников. Это могло быть обычаем, пугающей вежливостью или даже оскорблением. Архаон не знал. Он знал, что благословения от любой силы, кроме темных, изначальных сущностей, которым он теперь служил, опаляли его душу, и через несколько мгновений воин Хаоса отказался от своей сделки и покончил с вождем, поднеся его как жертву Звезде Вселенской Гибели. Накинув на плечи косматую шкуру, защищающую от холода его кости, Архаон вытер невинную кровь унгола с обжигающего клинка Терминуса и приказал своим Мечам убить поклоняющихся Урсуну кочевников с той же целью.

В Стране Троллей отряд делал ножны из низких зверей – существ из рога и клыка, некоторые из которых ходили на четырех ногах, а некоторые - на двух. Хотя чудовища обладали всеми преимуществами численности и грубой природы, они лишь слегка купались в темноте севера. Несмотря на то, что победа была одержана с трудом, победы отряда были победой выживания против стай и хищников, и, как таковые, были убогими подношениями пантеону ужаса. Как ни странно, для места с таким названием, отряд так и не столкнулся с таким существом как «тролль».

На протяжении всего их путешествия, с древними лесами Империи позади и жестокой кислевитской зимой в недавнем воспоминании, Дагоберт продолжал свои переводы. Заставив несчастную Жизель взять поводья повозки, в то врем как ветер и зверолюди выли сквозь рваный полог, Дагоберт пытался раскрыть тайны их назначения и судьбы. Как и всё, что сообщил Либер Каелестиор, всё, кроме самых важных деталей, было расплывчатым и открытым для интерпретации. "Нарочно", - подумал священник. Некродомо Безумный обладал темным даром, но он был не меньшим шарлатаном, чем другие пророки его рода. Иногда Некродомо подстраховывал свои ставки. Для такого предсказателя, события, происходящие в течение часа, дня, года или целой жизни, были подобны каплям воды в реке, протекающей мимо. Иногда вода была кристально чистой. В другое время воды были белыми от бурного вспенивания их течения или мутными от илистого бремени прошлых блужданий.

Архаон обычно расспрашивал жреца о книге и ее секретах. В то время, как раньше Дагоберта интересовало спасение Архаона и возможности, которые мог предоставить том, теперь чтение откровений Некродомо стало его обязанностью. Пока кони отряда взбирались вверх, а повозка с трудом пробиралась по тяжелому снегу перевала Черной Крови, Дагоберт читал о засаде северян. Лавина льда и камней, обрушившаяся перед отрядом, преградила ему путь и всадникам, которые ехали позади них. Жирные мародеры Эдрика Ульфенсбейна сидели на своих косматых скакунах, вырезая силуэты из рога, меха и топора в ослепительном сиянии Гор Края Мира. Северянин был известен в Йоттенхейме как Рыжий Эдрик, и говорили, что он и его норскийцы взимали большую пошлину с тех, кто путешествовал по Перевалу. Один путешественник – одна жизнь. Конина сопровождающих коней считалась дополнительным бонусом за хорошо выполненную работу, а люди Рыжего Эдрика растолстели на диете из конины и смерти.

Мародёры в 4 раза превосходили по численности Архаона и его Мечей, но это не имело большого значения. Убийцы Ульфенсбейна не могли сравниться с темным храмовниками и его рыцарями Хаоса. Архаон украсил снег их отрубленными конечностями и лиловыми фонтанами. С убитыми зимними скакунами и убитыми братьями-по-топору, последние из северян оставили своего лидера воинам Хаоса, решив спрыгнуть со скалы, на которой Архаон загнал их в угол. Рискуя силой тяжести, а не уверенностью в ужасной и немедленной смерти от руки Архаона, северяне могли бы совершить ужасное падение, если бы снег внизу был достаточно глубоким. Этого не было, и мародеры превратились в кровавые пятна на камнях и льду на склоне ниже. Эдрик Ульфенсбейн не пошел бы на такой трусливый поступок и подарил Архаону свои покрытые сосульками топоры. Скользнув дымящимся клинком Терминуса в сугроб, воин Хаоса с хрустом двинулся по скале к нему. Читая северянина, как охотник читает по следам дикого зверя, Архаон отступил назад и в сторону, вне досягаемости диких и убийственных замахов Рыжего Эдрика.

- Утопишь меня в снегу, северянин? - Архаон закипел, прежде чем нырнуть под дугу оружия норсканца и схватить его за шкуры. Бросив его в сугроб, Архаон продолжил хоронить человека заживо, топя его, как мог бы утопить в ручье или реке. Руки и ноги Рыжего Эдрика болтались, когда он задыхался в снегу, зажатый в лихорадочной хватке Архаона. Оставив тело северянина замерзать, Архаон отыскал Терминус и потащился мимо Дагоберта и Жизель, которые наблюдали за происходящим из фургона.

- Эта проклятая книга сегодня заслужила хлопоты по ее хранению, - сказал ему Архаон, указывая своим клинком крестоносца на проход, перекрытый небольшим морем оседающего снега. Дагоберт кивнул, содрогнувшись при мысли о том, каково было бы им, погребенным под лавиной. - Продолжай читать, - сказал Архаон. - Я хочу знать больше о несчастьях, которые нас постигнут... прежде, чем они действительно произойдут, конечно.

- Так не бывает, - немного резко сказал Дагоберт. Архаон повернулся к жрецу. Розовые от мороза щеки Дагоберта побледнели, а Жизель, прикованная к повозке, даже не взглянула на воина Хаоса. - Я имею в виду, милорд, - сказал Дагоберт, - что большая часть перевода - это просто догадки и интерпретации.

- Тогда угадай хорошенько, жрец, - сказал ему Архаон, шагая по снегу, - иначе мы все умрем ради секретов, уже находящихся в нашем распоряжении.

Воззвав сквозь кристально холодный воздух, Архаон приказал Цваю и Драю найти им альтернативный путь через Перевал. На обратном пути вниз по склону горы отряд и повозка столкнулись с обмороженным Горстом, флагеллантом, отягощенным цепями, только что догнавшим их.

Иеронимус Дагоберт сделал так, как велел ему хозяин. Когда отряд прошел над самым хребтом мира, проклятый том поведал Дагоберту о смерти с небес в виде стаи гарпий, гнездящихся на северо-восточных склонах, и о человеческой плоти, которую они намеревались извергнуть для своих визжащих, привязанных к скалам детенышей. В нем не говорилось о клане хобгоблинов Пронзенного Черепа, который выскочил из предгорий Темных Земель на длинноногих боевых дворнягах. Предгорья были частью их рабских угодий. Однако попытка поймать и заключить Архаона в тюрьму была более глупой, чем попытка убить его, поскольку хобгоблин-полухан и его клан обнаружили это слишком поздно. Отряд истребил клан до последнего всадника и долговязого волчьего скакуна, навсегда стерев клан Пронзенного Черепа и его каганат с лица Темных Земель.

Оставив рабские угодья для какой-то другой зловонной породы зеленокожих, Дагоберт отвел Архаона от различных типов гибели, которые можно было найти в крепости Узкулак с Хашутом, Отцом Тьмы, и оспариваемой цитаделью гномов Карак-Дума. Либер Каелестиор также предположил, что печально известная Дорога Черепов не содержала ничего, кроме врагов, недостойных клинка Архаона, и вела в Восточные Степи, где люди сходили с ума из-за отсутствия ориентиров на бесконечном пространстве горизонта. Поэтому по слову Дагоберта отряд отважился добраться до Разрушенного Берега, где земля и лед были неразличимы, а мир выглядел так, как будто его разбил кулак разгневанного бога.

Именно здесь, в воющем безлюдье ледяной пустыни, Архаон начал по-настоящему чувствовать, что приближается к своей цели. Здесь, на краю гибели, где мрачные небеса были ни на что не похожи, а моря казались замерзшими и неестественными, он обрел своего рода покой. Он обнаружил, что жужжание безумия в воздухе успокаивало вездесущую боль в его разбитом глазу. Что мелкие заботы Империи и соседних с ней стран давно остались позади и что мир открывается перед ним. От масштаба этого места замирало сердце. С одной стороны, ряд разрушенных морозом вершин тянулся к небесам, как будто они принадлежали им, с разрушенной морозом скалистостью расколотого обсидиана. С другой стороны, обжигающие глубины падали под покровом разбитых айсбергов в темноте, которая угрожала поглотить мир. Между ними у Архаона было только траурное небо и расколотый льдом берег. Он чувствовал, как черное сердце земель бьется под его сапогами, призывая его с каждым отдаленным толчком. Несмотря на то, что он стоял на бесплодной и безжизненной земле, воин Хаоса никогда не чувствовал такой жизни. Такая воля. Такая возможность. Это подняло тьму его духа и привело его в убийственно-счастливое настроение.

- Скажи мне еще раз, жрец! - крикнул Архаон сквозь холод. Воздух чуть не разлетелся от его слов. Дагоберт сидел впереди в повозке, зарывшись в гнездо из толстых, кишащих вшами мехов. Повозку вела Жизель. Она скорее плюнула бы на Архаона или Дагоберта, чем приняла бы доброту от любого из них, но воздух вокруг мог заморозить кровь в ее жилах, и у Сестры Имперского Креста не было другого выбора, кроме как принять предложение мехов для своего дрожащего тела. - Скажи мне, как я могу достичь конца вечности, - сказал Архаон со смехом, который эхом разнесся по обжигающей лицо пустоши белого. - Как может смертный человек покончить с миром?

Дагоберт откашлялся. Говорить в пронизанный морозом воздух было усилием.

- С неукротимой натурой, - сказал священник, - как земля, единая со своим диким зовом. С желанием сердца, более глубоким, чем океанские глубины. Сталью, холодной и правдивой, милорд, - с каждым днем Иеронимус Дагоберт читал все больше извращенных пророчеств Некродомо Безумного, и с каждым днем священник все больше походил на него. - Чтобы заслужить честь владыки миров, лорд Архаон, ты должен предложить себя в качестве оружия тем самым силам, которые будут испытывать тебя. Ты должен стать Вечным Избранником великих богов тьмы. Ты должен стать прислужником безумств Пустыни, учеником Разрушительной Звезды, какой никогда не было, и обрекать на гибель всех, кто встанет на твоем пути.

Архаон подумал о воинах, с которыми ему предстояло встретиться. Отряды, которые совершили поход на север, как и его собственный. Безумцы, которые обманывали себя, полагая, что они достойны древнего зла и его адского покровительства. Воин Хаоса улыбнулся про себя. Это почти раскололо его застывшее лицо. Он испытывал дикую жалость к таким жертвам судьбы. Их путешествия, их испытания, их жизни – все было напрасно, потому что им еще предстояло встретить свой конец. У их конца было имя - Архаон.

- Они присоединятся ко мне или умрут, - выплюнул Архаон, его слова туманились в пронзенном бритвой воздухе. - Расскажи мне больше, священник. Ибо я жажду снова услышать о своей саге.

- Слова, - сказал Дагоберт. - Просто слова. Любой дурак может рассказать историю.

- Тогда для меня нет лучшего выбора, - резко ответил Архаон, - чем ты.

- Слова - ничто без действия, - сказал Дагоберт. – Слова - всего лишь фантазия по сравнению с реальностью клинка, вонзенного в сердце или перерезавшего горло. Тебе придется убить в одиночку больше людей, чем целые армии оставляют после себя на поле боя. Больше, чем все жизни, унесенные морем, штормом, оспой и чумой. И это только для того, чтобы привлечь внимание пантеона ужаса.

- Я уже привлек их внимание, - провозгласил темный храмовник. - Я Архаон. Прошлое и будущее звенят моим именем. Я был избран судьбой и скоро буду Навсегда Избран Губительными Силами. Они хотят жертв. Они их получат. Я не слепой по крови варвар. Это не безумие и не болезнь. Я не пешка, которой можно играть, и мне не нравится то, что я делаю. Люди умрут, потому что им придется. Потому что они стоят между мной и моей судьбой. Эти чудовищные силы получат души, которых они требуют... - поднялся ветер, завывая вокруг отряда и фургона, осыпая их льдом. - Да, вы слышите меня, вы, ужасные чудовища. Я буду вашим оружием – но не более, чем меч или копье, выданные государственному солдату для выполнения его обязанностей. Я не более ваш инструмент в великих неведомых делах мира, чем вы - мой. Вы желаете гибели людей, которых с вашей помощью я могу спасти. Боги нуждаются в защитнике не меньше, чем он нуждается в их благословении. Я буду Вечным Избранником Хаоса не потому, что прошу об этом. Я не произнесу ни слова в мольбе – я буду избран защитником Разрушительной Звезды, несущей милость всей тьмы, потому что у тьмы не будет выбора в моем выборе. Только я добьюсь успеха там, где другие потерпели неудачу. Только Я положу конец всему и ввергну мир людей в бездну без будущего.

- Хозяин, пожалуйста, - взмолился Дагоберт, когда вокруг них поднялась пронзительная ледяная буря. - Вы оскорбляете своих покровителей. Сущности Пустошей.

- Оставь свои одежды в покое, жрец, - сказал Архаон. - Твой страх исходит от трусливой души, как и у всех людей. Что ж, я больше, чем человек. Я - воплощение неудачи моего врага. Я - завтрашний день. Я - грядущий конец света. Услышьте меня, Темные Боги: предупредите своих воинов, своих обреченных чемпионов. Скажи им, что Архаон придет, и неизбежность их смерти придет вместе со мной.

Ледяная буря утихла. Кристаллы медленно сыпались на берег, пока Дагоберт со страхом вглядывался в небо. За штормовыми миазмами белизны отряд мог слышать рокот грома, отдаленный и затихающий.

- Дагоберт, - позвал Архаон. - Что я должен сделать, кроме простого убийства, чтобы привлечь внимание этих демонических божеств? Этих проклятых псов.

И снова Дагоберт вглядывался сквозь ледяную штору в поисках какой-нибудь молнии неудовольствия или демонического наказания.

- Говори, будь оно проклято! - Архаон взревел в ликующей ярости. - Я хотел бы знать, что говорит этот чудовищный том.

- Перевод труден, хозяин, - сказал ему Дагоберт. - Некоторые разделы требуют словарей, ссылок и ключевых текстов, которых у нас нет.

- Тогда мы найдем их, - сказал Архаон.

- Даже те разделы, которые мы можем перевести, расплывчаты и открыты для интерпретации.

- Тогда интерпретируй...

- Вечный Избранник Хаоса будет известен по шести сокровищам ужасной древности, которые он несет, - крикнул жрец. - Шесть испытаний предстоит пройти – шесть даров Губительных богов, мой господин, которые нужно заслужить и вернуть из Пустошей и слуг тьмы.

- Они будут моими, - сказал Архаон.

- Они разбросались из-за порочности северных ветров, милорд, - сказал Дагоберт, когда Жизель с хрустом покатила повозку по льду берега. - Спрятаны. Потеряны. На них претендуют другие.

- Другие, которые стремятся быть Вечноизбранными?

- Другие, которые верят, что это так, - сказал священник.

- Мне было бы жаль таких претендентов, - сказал Архаон, - что они зашли так далеко из-за неудачи. Вместо этого они получат мой клинок через свои обманутые черепа.

- Эти сокровища, повелитель, разделены огромным расстоянием и охраняются стражами богов, могущественными и неизвестными.

- Тогда что мы знаем?

- Два надо заработать, а два украсть, - сказал ему Дагоберт. - Один должен быть найден...

- А другой?

- Найдёт тебя сам.

Архаон рассмеялся, жестко и резко.

- Разрушительные Силы хотят поиграть. Пока мы будем потакать им. С чего начинается эта извращенная игра богов? - спросил темный тамплиер.

- Пока я обнаружил местонахождение только одного из сокровищ, господин, - сказал Дагоберт.

- Что это за дар Хаоса? - спросил Архаон.

- Не знаю, - ответил Дагоберт, - но что бы это ни было, оно темное и находится на Алтаре Абсолютной Тьмы.

Архаон кивнул.

- Куда ведет нас судьба?

- В Новый Свет, милорд, - сказал ему священник. - Земля, где произошло убийство. Где Король-Чародей правит во имя кроваворуких богов.

- Ты говоришь об одной из древних рас, - сказал Архаон.

У темного храмовника была возможность убить несколько скрытных лесных жителей в Лорелорне – лесных эльфов, как их назвали бы испуганные жители деревни. Он никогда не видел их кузенов из-за моря, но знал, как и многие, о помощи, которую они предложили Магнусу Благочестивому во время Великой Войны против Хаоса. О тех, кто жил еще дальше, за ледяными океанами, Архаон слышал мало. Он, конечно, не наслаждался встречей с представителем их слабой расы.

- Да, милорд, - ответил Дагоберт.

- Говори дальше.

- Я знаю немногим больше вас, милорд. Слухи и страшные легенды из-за морей.

- Говори, жрец, - приказал Архаон.

- Вид изгоев, господин, - сказал ему Дагоберт, выуживая подробности из еретических текстов, которые он обязан был хранить от мира. - Отвернулись от света и надолго разлучились со своими родственниками – изгнаны после гражданской войны.

- Отвернувшиеся от света, - эхом отозвался Архаон, - ради тьмы. Эти темные эльфы поклоняются нашим богам?

- Это не так, хозяин. Они почитают бессмертное воплощение самого убийства.

- Возможно, раса убийц, - признал Архаон, - но одна из тех, кому посчастливилось проигрывать войны и убегать от них.

- Судя по тому, что я читал, их нельзя недооценивать, господин, - предупредил Дагоберт. - Их вид наводняет Новый Свет. Они держали свое королевство Наггарот в безопасности от когтей Хаоса в течение тысяч лет. Их сторожевые башни стоят вдоль границы, где Пустоши встречаются с землями убийства. Они пользуются благословением Бога Убийства и колдовскими слугами, которые узнают о нашем приближении раньше, чем мы успеем это сделать.

Ледяная дымка вокруг Архаона рассеялась, снова открыв черно-белую необъятность окружающего ландшафта. Они все еще были на Разрушенном Берегу, с огромными айсбергами льда, скрипящими друг о друга в замерзшем море на западе и колоссальной грядой полуночных гор на востоке. Архаон знал, что там, куда он направлялся, не было востока и запада. Никаких карт или путеводителей, которые могли бы указать путь. Только прихоть Пустоши и воля его Губительных покровителей.

- Похоже, нам понадобится армия, - объявил Архаон. – К счастью для нас, наши боги сочли нужным снабдить нас одним из них, ибо уже давно в бреду еретиков и безумцев можно найти величайшую концентрацию воинов в мире в ужасных землях, которые являются нашим путем. Мы пересечем Пустоши. Мы убьем слабых, победим сильных и построим собственную армию из самого лучшего, что могут предложить наши враги. На нашем знамени будет изображена Разрушительная Звезда Хаоса во всей ее красе. Мы будем лучше всего командовать и приветствовать воинов всех Темных Богов и вероисповеданий под складками его зловонной ткани. Это будет армия, не имеющая себе равных. Пустоши никогда больше не узнают ничего подобного, если только сами боги Хаоса не решат этого. Я поведу эту армию в страну убийств, где падут эти древние сторожевые башни. Тайны этого Алтаря Абсолютной Тьмы будут моими, и мое воинство будет принесено в жертву Разрушительным Силам, захватившим его. В этом я клянусь своим демоническим богам – как всегда – чернотой моей потерянной души.

Глава 11

«Оно известно под многими разными именами. Пустоши. Северные земли. Вершина мира. Царство Хаоса. Последний сумасшедший, которого я встретил, просто назвал это Неизбежностью. Мне это нравится. В любом случае. Оно известно под многими разными именами. Пустоши. Северные земли. Вершина мира. Царство Хаоса. Последний сумасшедший, которого я встретил, просто назвал это Неизбежностью. Мне это нравится. В любом случае. Оно известно под многими именами...».

– Ланфранк Неизменный (стена его камеры, в безымянной тюрьме, созданной им самим)

Неизбежность

Северные Пустоши

Дата неизвестна

Пустоши были совсем не такими, как ожидал Архаон – а у воина Хаоса было мало ожиданий – но это было все, чего он желал. Для Дагоберта и Жизель, каждый из которых был несчастен по-своему, месяцы, а возможно и годы, прошли в потрепанных штормом стенах фургона, где они пытались не умереть от холода, зараженной пищи или от какого-нибудь уродливого маньяка, вышедшего из шторма с топором. Мечи Архаона были такими же стоическими и необщительными, как всегда. Для них, уже ставших частью хаоса севера, они просто вернулись домой. В отличие от своих крылатых воинов, которые были безразличны к одинокому и ужасному пейзажу, или убитых горем жреца и сестры, которые со страхом смотрели на окружающее, Архаон испытал Пустоши во всей их невидимой славе. Там, где отряд видел простую темноту небес, Архаон мог вызывающе смотреть в ответ своей собственной темнотой. Его губительный глаз и осколок варп-камня, который все еще лежал в ловушке в его глазнице, больше не были потерей или инвалидностью. Он видел с его помощью то, что другие могли, и так, как другим не было дано. Он видел ветры Хаоса, которые невозможно было обнаружить на грубом лице или покрытой мурашками коже, струящиеся вокруг них в неописуемом цвете и тени. Он видел, как эти ветра покрывали пылью и пятнами обращенные к полюсам поверхности склоны холмов, гор и долин. Видел, как ветра выли в тишине через редкие структуры Пустошей, а также ему были явлены проклятые души, которые бродили по этой глухомани. Видел, как его сущность собиралась в сердцах демонов, которые преследовали их, невидимые для всех остальных в тени.

Пока они ехали на север, температура упала. Само существование превратилось в тупую боль. Безумцы и полукровки падали на колени перед Архаоном и повозкой, клянясь служить ему душами в обмен на кусочек пищи из своих запасов или мгновение у костра. Поначалу чемпион Хаоса терпел таких склочных паразитов. Они отвлекали от холода. Только самые сильные выжили в Пустошах, и несчастные, которых Архаон встретил на своем пути на север, были непроверенными. Их языки не знали доверия, и их дикий инстинкт выживания вел их убивать друг друга во сне и пировать на останках. Они не были достойны Архаона, и поэтому он покончил с ними.

Даже для глаза, не искушенного во зле, Пустоши были временем и местом, находящимся в состоянии войны с самим собой. Страна скорбного безумия. Причудливая погода; бессолнечное, беззвездное небо; повышение и понижение температуры; странное поведение воды; сама земля – скала, земля и лед, почти живое существо, чуждое и агрессивное. Черты очевидных когтей и зубов, ландшафты наводящей на размышления волнистости и скудные колючие леса искривленных стволов и увядших ветвей. Неумолимые горные хребты, только что вырвавшиеся из-под земли. Вулканические вершины, которые светились вдалеке. Землетрясения и внезапные наводнения. Водопады, которые были совсем не такими. Реки, которые текли в гору и обратно. Озера и внутренние моря, которые казались кровью, истекающей из глубин земли. Полярные пустыни из матового песка и ледниковых пустошей. Единственные съедобные существа скользили и ползали, в то время как странные огни танцевали, а ядовитые газы, как светящиеся потоки, струились по местности. Штормы были обычным явлением. Ветер. Дождь. Слякоть. Град. Снег. Пыльные бури. Ледяные бури. Бури энергий странные и неестественные. Небеса переворачивались. Темные Боги роптали, их разрывающие нервы гром и молнии обрушивались на землю, всех цветов и интенсивности.

Все это Архаон воспринял спокойно. Единственным качеством Пустошей, с которым даже воину Хаоса было трудно справиться, было то, что время и расстояние, казалось, не имели никакого значения. Из-за того, что свет разных гнетущих оттенков отчаянно пробивался сквозь бушующие небеса, было почти невозможно определить, какое сейчас время суток. В тех случаях, когда облака рассеивались, небо над головой было черным и пустым – как мертвая, остекленевшая внутренность акульего глаза. Отряд мог скакать целыми днями и ни к чему не прийти. В другое время они едва скрывали из виду свой последний лагерь, прежде чем войти в пейзаж, новый и заметно отличающийся от того, который они только что покинули.

Архаон обратился к тому, что он принес в Пустоши, а не к безумию, которое он там нашел, для какого-то измерения. Было бы легко затеряться в лабиринте отвлекающих факторов. В отсутствие солнца, карты или фиксированной отметки на постоянно меняющемся горизонте ему нужен был способ оценить свой прогресс. Что-то большее, чем догадки или вечные бредни Либер Каэлестиора. Знать, как далеко он зашел, и судить, как далеко ему, возможно, придется зайти. Ответы на эти вопросы неизменно были "слишком далеко" и "настолько, насколько это необходимо", но это помогло создать систему. Что-то конкретное, а не по прихоти перемен.

В конечном счете ему пришлось использовать Жизель и Дагоберта в качестве своего рода маркера. Архаон не мог доверять усовершенствованиям своей собственной формы. Он был тёмным храмовником Сил Хаоса, его невозможное существование вытекало из их мощи, он был быстрее, сильнее и выносливее телом, разумом и душой, чем когда-либо во время служению слабому Богу-Королю. Независимо от того, куда ушло солнце, чтобы умереть в небе, дневное путешествие истощило жреца и сестру. Они были голодны. Их мучила жажда. Они устали. Именно в эти физические потребности Архаон и верил. И все же, трудно было доверять времени в Пустошах.

Пока копыта Оберона поднимали лед и пыль, а шаткая повозка петляла на север, Архаон провел часы лжеприсутствия в задумчивом молчании. Когда он не терялся в каких-то мрачных мыслях, в какой-то глубокой ярости на свою судьбу или в жгучем упреке души, тогда он убивал несчастных, которые пересекали их путь. Зверолюди. Сумасшедшие. Полуголодные воины, ищущие ответы на вершине мира. Они нашли ответы в отражении клинка Архаона за мгновение до того, как его острие прошло сквозь их недостойные тела. Случайные негодяи производили впечатление на Архаона своей отвагой – обычно своей настойчивостью в том, чтобы не умереть немедленно – или полезностью своего рабства. Они выстроились в линию позади фургона, тащась за Архаоном, как раненые солдаты после какой-то резни или поражения на поле боя, следуя по стопам неутомимого генерала, который не позволил бы им умереть.

За ними наблюдали воины-приспешники Архаона. Его Мечи Хаоса. Они ехали молча в своих пустых костяных шлемах. Время от времени расправляя крылья, они беспокойно ёрзали в седле, окружая как Архаона, так и бродячих дворняг, которых он выбрал, чтобы добавить к числу их растущего отряда. Всегда заботясь о своем хозяине. Всегда следя за предательскими собаками, которые выстроились в линию позади воина Хаоса. Мародеры, зверолюди и воины в доспехах, жаждущие поделиться добычей растущей славы Архаона, как стая падальщиков, почуявшие убийственный запах одинокого хищника, растерзывают останки, оставшиеся после него, на лоскуты.

Бросив взгляд назад, на испорченную тропу, ведущую его на север, к судьбе, Архаон нашел других, которых он поработил на пути к проклятию. Мечи и оборванная кавалькада набранной дикости, которые уже были частью проклятия вокруг них. Горст, всегда спотыкающийся силуэт в пыли, тащил свои цепи и исхлёстанную спину за Архаоном, делая это как и в далёком воспоминании, которое было Дидериком Кастнером. Жизель, которая просто смотрела на Архаона из фургона. На ее лице отражались усталость, ужас и отвращение. Поначалу такой ужас смешивался с жалостью к тому, во что превратился Архаон. Она лучше, чем большинство, знала, что темнота будущего храмовника не была его выбором. Это чувство вскоре затерялось в ненависти заложника, но даже и это исчезло. Исчезла детская тщетность сквернословия и вспышек ярости. Она была такой же несокрушимой, как и всегда. Ее сила теперь заключалась в напряжении ее губ, осуждении ее глаз и жгучем молчании, которое встречало любые слова, которые Архаон имел для нее. Когда Архаон посмотрел на девушку, он увидел только страх и отвращение. Теперь он был для нее чем-то особенным. Силой неестественной природы, которую можно было отрицать не больше, чем воющий ветер или бушующее море.

Когда Архаон не наказывал себя или других воинов Пустошей, он требовал от отца Дагоберта ответов на опасные вопросы.

- В течение многих лет мы были хранителями проклятых томов и историй о людях, которые искали зло, созданное ими самими. Ты когда-нибудь думал, что это будет так?

Дагоберт ободряюще взмахнул поводьями, побуждая животных, чьей ношей была повозка, тащить ее через мрачные Земли Теней. Жрец по-прежнему оставался добросердечным ученым, которого Архаон знал и любил. Такое сердце и любовь, которую священник питал к мальчику, который был Маленьким Дидериком, к человеку, который был сьером Кастнером, рыцарем зигмаритов, теперь давили на него, как жернова. Дагоберт решил последовать за мальчиком, который был его подопечным, и человеком, который был его другом, в объятия проклятия. Возможно, он мог бы спасти его однажды. С каждым шагом, который вел их на север, такая надежда становилась все более слабой. Благое намерение, ставшее горькой надеждой, ставшей фантазией сумасшедшего. Он отвечал на вопросы своего хозяина так хорошо, как только мог, призывая всю жизнь изучать борьбу с тьмой и записанную ложь о Разрушении.

- Я подозреваю, - сказал Дагоберт, - что это напряженное, личное и непостоянное состояние. Как наказание может соответствовать преступлению, для которого оно было придумано. Читая о таких вещах, о стольких разных видах духовных мук, я представляю, что мы так же разделяем общие страдания, как и общие радости. Жгучая реальность проклятия любого человека кажется ему специфичной, мой хозяин. Мы с тобой оба здесь, насколько мне могут сказать холод в моих костях и наши слова, затуманивающие воздух, но мы живем в совершенно разных определениях страха и тьмы.

Архаон кивнул, сидя в седле. В течение многих лет он охотился за людьми, чьим желанием было найти это мрачное и неумолимое место. У других, которые вернулись оттуда, души и желания были искажены ужасом как от того, что они нашли в Пустошах, так и того, что они обнаружили внутри себя, когда пересекали эти земли мучений и крови.

Руины усеивали ландшафт – в основном разрушенные и выгоревшие остатки укреплений, построенных из темного камня региона. Башни. Крепости. Форты. Бастионы. Даже одинокие развалины наполовину построенных замков и погребенных цитаделей. Единственными другими зданиями, на которые наткнулся отряд, были палатки поспешно покинутых лагерей и грубые храмы в честь того или иного ужасного бога. Структуры также, казалось, не подчинялись течению времени. Несмотря на их разрушенное состояние, камень некоторых казался свежевырубленным, в то время как стены других были выветренными и потрескавшимися и кишели чахлыми мхами, лишайниками и увядшими корнями.

Кроме того, там были тела. Мертвые и умирающие. Трупы. Везде. Пустоши были зоной военных действий. Некоторые из несчастных воинов и чемпионов явно погибли в бою. Изрубленные торсы. Безголовые. Без конечностей. Неузнаваемое. Земля пропиталась кровью и была украшена волочащимися кишками. Другие были жертвами ритуальных жертвоприношений: насаженные на колья, разрезанные на куски или сожженные в рамках церемоний умиротворения демонов. Как и заброшенные строения, трупы, казалось, бросали вызов дням, месяцам и годам. Некоторые из них были восковыми и холодными на ощупь, медленно гниющими в климате, в то время как другие были заражены жирными личинками и испортились до луж и костей в течение нескольких дней без какой-либо очевидной причины. Самым странным ощущением для Архаона было то, что он случайно наткнулся на те же тлеющие руины несколько дней спустя только чтобы обнаружить, что тела, покрывающие песок и лед, находятся в лучшем состоянии, чем когда он первоначально оставил их. Тела, которые он, возможно, сам положил на землю. Только что разделанные трупы, а не тучи мух, ободранные черепа и груды порчи, оставленные темными храмовниками несколько дней назад.

Архаон никогда по-настоящему не привык к извращениям Пустошей. Странность земли и погоды. Непредсказуемое воздействие на вещи, как живые, так и мертвые. Воин Хаоса понимал, что в этом был смысл существования Пустошей – если у земли была такая вещь, как смысл. Сама их природа сопротивлялась определению и не поддавалась ожиданиям. Их обитатели могли быть где угодно и в любое время. Они могут быть живы. Они могут быть мертвы. Пустоши могли быть землей обетованной – раем – или же это могло быть своего рода вечным наказанием. Это было все, и это было ничто. Для Архаона это было средством для достижения цели. Намерения темного храмовника простирались за пределы его границ – он управлял своими амбициями, но они не управляли им. Он принес смерть своим врагам, но не был там, чтобы утолить свою жажду крови. Его черное сердце искало удовлетворения от цели, ради которой оно было поставлено, но он не терял себя в потакании – пленник в свободных объятиях удовлетворения. Он также не потерялся в заразительном недуге этого места. Он не забудет себя и не останется. Он был там с определенной целью. Его движение было всегда вперед. Даже если путь, по которому он шел, вел в никуда.

- А как насчет богов Разрушения, которые называют вершину мира своим домом, торгуя темными делами и душами потерянных людей? Я сражался с их слугами, кажется, уже целую жизнь. Я стоял на страже над теми, на кого они претендовали бы своими бесчисленными и злыми путями. Я расстроил их желания словом, делом и клинком. Хотя они проклинают меня непрошеными дарами и приглашают в свое царство пророчествами и обманом, я ненавижу их всем сердцем. Как я ненавижу Бога-Короля и слабые силы этого разбитого и дряхлого мира. Я ненавижу их, но чувствую, что не знаю их. Как может человек ненавидеть ничто?

- Губительные Силы - это все для всех людей, – загадочно сказал Дагоберт, опираясь на свои тщательные исследования темных искусств и тех клятв, которые люди давали за свои запретные тайные желания, расплачиваясь за них своими душами. – Земля - это не их дом. Они - земля, и земля - их выражение. Они обитают в темных уголках человеческих сердец. Место теплое и созрело для порчи. Они охотятся на непостоянство фантазии и неизбежность потребности. Мы прячемся за каменными стенами храмов и ложной надеждой на ежедневные ритуалы, полузабытой историей и символами, которые звенят у нас на шеях, но правда в том, что мы беззащитны перед их хищничеством.

Архаон знал, что люди - слабые существа. В основном - испорченное мясо и эгоистичные желания, которые вели к несущественному существованию. Не требовалось ничего, чтобы исказить сердца таких существ. Желания плоти. Кровь своего врага. Обещание облегчения страданий. Удовлетворение ничтожных амбиций. Темным силам мира ничего не стоило построить храмы в самых темных уголках таких сердец. Для таких существ нет никаких преград для того, чтобы вытянуть сумерки из человеческих душ. Подобно пиявке внутри, они заражали своего хозяина небольшим количеством собственной грязи, чтобы поддерживать поток тьмы. Большинство людей заключали такой завет, многие - не зная об этом сами, маскируясь невежеством и отрицанием. Ибо немногие могли бы смириться с осознанием того, что они действительно злые, без утешения в виде пути или цели. Для этих людей путь всегда вел на север. Через Пустоши и Страны Теней. К запредельному безумию. К тьме, чистой и истинной.

Словном магнитом, желания тех, кто убивал во имя древнего зла, возносили их на вершину мира. Архаон встал на путь не убийственной злобы или самовосхваления. Он путешествовал не ради неведомых удовольствий или облегчения прошлых мук. Он был на вершине мира просто потому, что дорога в Армаггедон вела через Разрушительные Пустоши. Если именно там он найдет способ покончить с миром, то так тому и быть. Ничто не могло подавить его аппетит к уничтожению. Забвение манило.

И вот, Пустоши Хаоса. Здесь собрались безмозглые мародеры, которые разорили, ограбили и вырезали свой путь на север. Они не знали зачем. Дорога к проклятию была одинокой, и, возможно, подумал Архаон, она давала обреченным утешение. Знать, что есть те, кто разделяет их безумие. По правде говоря, они были там, чтобы сражаться с врагами своих ужасных покровителей, друг с другом и с самими собой – поскольку не было предела боли и кровопролитию, которых мог достичь один человек, даже человек, преданный Хаосу. Мародеры находили друг друга на тропинке и собирались вокруг предложений величия в своих рядах. Формировались боевые отряды. Боевые отряды объединялись, чтобы создать орды и полчища новых воинов и колдунов, чья ценность проверялась перед растущим числом проклятых.

Словно голодные волки они сражались друг с другом за жалкое право вести за собой других представителей своей дурной породы. Некоторые из них стали темными маяками в холодном хаосе севера, привлекая орды своих боевых сородичей к своему знамени, приводя души сотен под ярмо своей темной славы. Такие люди могли бы даже заслужить преданность зверолюдей и зеленокожих или даже падших древних рас. Такой темный свет в мире мог бы тогда привлечь на службу монстров и демонов. Из такого плавильного котла дикости создаются чемпионы Хаоса. Некоторые получали адские дары и покровительство, необходимые для того, чтобы возвысить их до бесславия. Темные герои для тех, кто у них на службе. Они стали именами, известными другим. Известными по именам других великих воинов, на головы которых они претендовали, и последователей, которых они принимали за своих. Некоторые стали лордами Хаоса и генералами, командуя армиями, которые угрожали бы завоевать сами Пустоши. Таков был темный путь к проклятию и величию. Путь, на котором оказался человек, который никогда не был Дидериком Кастнером. Путь Губительных Сил.

- Что это за боги хаоса и тьмы? - Архаон обратился к отцу Дагоберту. - Что им от меня нужно?

- В Пустошах и развращенных душах людей обитает столько же ужасных созданий, сколько в мире злых желаний, господин, - сказал ему жрец. - Из Разрушительного пантеона большинство оказываются пораженными темной волей четырех. Четыре древних несчастья существования. Как четыре стены тюремной камеры, держащие в заложниках противоречивые надежды и страхи в сердцах людей. Тот, кто воюет со всем остальным – проливатель крови, пламя, которое разжигает гнев в душах людей, заставляя его пузыриться в мире.

- Я испытал это несчастье...

- Как и все люди, - сказал Дагоберт, - с тех пор, как первый кулак или первый камень был поднят в насилии.

- Продолжай, священник.

- Тот, чьи темные желания - сама природа желания, - сказал Дагоберт. - Тот, кто вожделеет. Тот, кто жаждет. Тот, кто и искушает, и является искушением.

- Ты сказал, что их было четверо, - настаивал Архаон.

- Тот, кто есть конец всего, - продолжал священник. - Постоянство страданий и отчаяния, чей знак виден во всем мире в больных и задыхающихся надеждах умирающих.

- И?

- Тот, кто является самой бурей перемен, - сказал Дагоберт. - Непостоянство и жизнеспособность мира, постоянно находящегося в движении. Воплощение человеческого аппетита к... большему.

Архаон кивнул.

- Я знал все эти несчастья, - сказал темный храмовник.

- И они знали вас, милорд, - сказал ему Дагоберт. - Как они знают всех людей.

- Как может один человек служить таким противоположностям? - спросил Архаон, желания, описанные ему, казалось, противоречили друг другу. - Как может человек быть одновременно желанием и смертью, чтобы покончить с этим? Постоянство и в то же время стремление к переменам.

Дагоберт задумался. Он вспомнил страшные тексты, прочитанные при свете свечей в сводах храма, и давно забытые.

- Должно быть, это не те горшки, в которых краска держится отдельно, - сказал Дагоберт. - Он должен быть вечно темнеющим полотном, отягощенным цветом за цветом, пока не станет губительной тенью, приятной для всех Сил Хаоса.

Архаон снова кивнул, потому что слова жреца снова пробились сквозь смятение, которое горело в его голове. Вонзив пятки в бока Оберона, воин Хаоса погнал коня вперед.

Населенный демонами север всегда звал. Там проклятие оказывало свое огромное влияние, и дары Разрушения осыпались на бесстрашных, принимающих и обреченных. Бесконечная темнота нестабильной области вокруг полюса была скорее сном, чем реальностью. Это было место, где возвышались врата в неземные царства, и грубое обещание Хаоса пузырилось сквозь видимость реальности. Это было место, где ложь становилась правдой, бесконечная вечность, где люди могли терять и находить себя тысячу раз. Где фантазии и кошмары заново порождали реальность, и смертные могли стоять, как зеркала, в душераздирающем присутствии богов. Однако это не было целью Архаона. Он не был странником тьмы. Он был здесь не для того, чтобы пасть ниц к ногам своих демонических повелителей. Он путешествовал по континентам не для того, чтобы толкаться и визжать, как поросенок, перед щедростью свиного брюха, выпрашивая благословения, с бездонной жаждой внимания и благосклонности. Это был путь к величию, недостойный того, кто мог бы назвать себя Вечным Избранником Хаоса. Призвание ниже Владыки Конца Времен. Архаон не станет искать проклятия. Оно найдет его. Он не станет заискивать перед своими адскими покровителями. Они придут к нему, когда придет время. Когда он будет нужен. Когда он заслужит их силу.

Вместо этого Архаон отправился на запад. На самом деле в Пустошах такого не было. Был только инстинкт запада. Направление, которое большую часть времени обозначалось общей тенденцией в странствиях отряда. Без открытого неба или возвышенности, в которую можно было бы верить, в Пустошах было только две кажущиеся константы – и даже они, иногда, были игривыми в своей извращенности. Архаон верил, что, если он сохранит разрушенный айсбергом берег слева от себя и демоническую тьму полюса справа, его продвижение, как правило, будет на запад. Заботясь о том, чтобы исследование Пустошей не завело их слишком далеко в сумеречное безумие полярных глубин, Архаон регулярно отклонялся от его мучительного притяжения и каждые несколько недель достигал замерзшего, потрепанного штормами берега, прежде чем снова повернуть вглубь материка. В мрачных глубинах между ними, в кольце теней, которое охватывало темное сердце континента, Архаон использовал ветры Хаоса, чтобы направлять свой путь.

Таким образом, сага об Архаоне – воине Хаоса и чемпионе Темных Богов – началась. Он не был северным мародером или вождем племени, ведущим своих братьев в вечную тьму убийственной территориальности. Он не был крещенным кровью чемпионом, ищущим способ заблудиться. Он не был глупым колдуном, ищущим секреты только для того, чтобы стать одним из них. Он был Архаоном. Он достигнет ужаса всего мира. Он был живой легендой. Ему предстояло совершить великие дела, а для их достижения ему понадобятся великие люди.

Первого из этих великих людей Архаон убил. Они были новоприбывшими, как и сам темный храмовник. Неопробованные и непроверенные, ведущие небольшие группы, которые были в равной степени таковыми. Люди Империи, надменные бретонцы, мрачные унголы и господари, даже случайные южане. Некоторые питали губительную благосклонность к ужасному злу, уже сотворенному на их родине: когти, шипы, ядовитые клыки, рога или какой-то другой тип деформирующего ужаса, пасти, из которых сочилась кислота, всепоглощающая вонь или чешуйчатая бронированная кожа. Сотни различных отклонений ума или тела, полученные в качестве благословения за причиненные ужасы. Их представление о пантеоне или силе покровителей было простым и диким. Они вырезали символы на своих лицах и плоти, потворствовали страданиям, гневу, пороку или ужасным силам, которые они не понимали. Они чтили своих богов безумием и слабостью дикой самозабвенности. Они не знали, кем стали и какую роль им предстояло сыграть в цирке бреда и смерти, который представляли собой Пустоши. Они считали себя победителями, в то время как на самом деле они были жертвами. Глупости. Судьбы. Непреодолимого пути Архаона. Души, попавшие в поток превосходства темного храмовника.

Столь многие погибли. Некоторые даже примечательны. Фастред Смелый, ветеран Зеленого Поля; Баба Кош – ведьма из Гроводского Леса; Геррик фон Рауков, болезненный седьмой сын Остланда; Бронзовый Рыцарь, которого Архаон всегда считал предметом баллад и сказок; Ялмар Бродячая Смерть – знаменитый человек с топором из Видархейма и какое-то неуклюжее, тучное существо, называющее себя Гутвренчером, которое тащилось на север с Гор Скорби. Немногие были достойны клинка Архаона – несмотря на их позор. Еще меньше было выбрано, чтобы присоединиться к числу его отряда.

Пока Архаон прокладывал свой кровавый путь на запад, он прорезал полосу через племенные земли темного континента. Северяне, которые действительно называли Пустоши своим домом и чьи кланы и касты соблюдали волю своих богов, живя мерзкой жизнью между началом размножения и истечением кровью в последний раз. Они ничего не знали о прекрасных землях юга, кроме недостойных, которые путешествовали оттуда в паломничестве и проливали свою сладкую цивилизованную кровь на территории племен. То, что мародерствующие кочевники, дикие орды и всадники называли существованием, было жизнью в ее самой низшей форме. Выбор между голодом и поеданием своего врага. Между одиночеством жертвы или братством тьмы в вашем сердце. Между тем, чтобы быть убитым как слабак или сражаться с сильным. Между жизнью, полной убийственного выживания, или не-жизнью вообще. У племен не было настоящих земель, которые они могли бы назвать своими. Пустоши постоянно менялись, постоянно двигались под их ногами и копытами их выносливых коней. Был только путь их странствий и войн в движении. Племена регулярно сталкивались из-за уродливых Земель Теней, обмазывая кровью символы кланов своего вида на тлеющих руинах, воздвигая тотемы своим любимым богам и оставляя освежеванные жертвы на кольях в качестве предупреждения другим. Иногда спустя несколько часов два разных воинства потрошили и избивали друг друга до полного исчезновения ради одной и той же жалкой долины, заброшенного храма или измученной штормами равнины. Безумие было бесконечным, но такое существование порождало суровые народы, достойные окружающих их темных земель.

Архаон пришёл, чтобы познать их через свой клинок и их оборванные трупы у себя под сапогом. Норсы: одетые в меха налетчики с волосатой мускулатурой, они были бледны плотью, но темны душой, таща драконьи носы своих обклинкерных кораблей вверх по замерзшему берегу, чтобы обрушить ярость своего числа на Южные Пустоши. Хунги -приземистые жители Востока, рожденные в седле, такие же быстрые и свирепые, как брошенное копье и ветер за их спинами. Курганцы – смуглокожие воины Восточных Степей; большинство из них чувствуют себя как дома в тени Хаоса. Неукротимые. Бесчисленные. Плавильный котел конкурирующей жестокости, племя имело наибольшее присутствие среди армий Разрушительных Сил и произвело на свет некоторых из их самых выносливых героев и стойких лидеров.

Архаон пробился сквозь них всех. Курган Куль – сыновья и внуки Асавара Вечноизбранного. Архаон насмехался над ними из-за неудачи их Отца во Тьме, жестоко убивая их в пользу своих собственных достойных притязаний на титул. Долганы, чья цыганская королева использовала свое колдовство, чтобы проклясть врагов своего племени неудачей и неверным шагом. Любой, кто сражался с долганами, должен был сражаться с местностью и погодой, а также с прирожденной армией любовников-мародеров ведьмы, жаждущих их крови. Архаону не требовалась удача, чтобы выиграть свои битвы. Вера тёмного храмовника, его мастерство и холодная сталь одержали победу, и он сломал долган, как хребет, своей собственной неукротимой волей.

Хастлинги и Тахмаки, с которыми Архаон и его Мечи встретились, когда те сражались друг с другом в покосившейся цитадели Карда, пали. Хастлинги, с их развевающимися волосами цвета воронова крыла и бородами, почти образующими гривы вокруг свирепых темных лиц, и тахмаки, которые защищали себя вставными костями и черепами своих павших врагов, оба породили могучих вождей воинов – Драхмала Черного и Радзикла с Пылающей Равнины. После того, как Архаон убил достаточно их соплеменников, и Пасть была залита кровью, темный тамплиер сражался с ними вместе, заставляя воюющую пару объединить силы против него. Оба погибли тяжело, и братьям Драхмала и Радзиклу с Пылающей Равнины пришлось поспешно заключить перемирие и вытащить своих соплеменников из-под забрызганного кровью меча Архаона, пока еще оставались воины, чтобы отступить.

Гархары Верхних Земель Савана сначала приняли Архаона с покорностью и почтением. Однако, потеряв своего военачальника из-за чумы, которая унесла целую четверть племени, пожиратели кожи прибегли к предательству, пытаясь принести Архаона в жертву демонам, чтобы изменить судьбу гархаров. Многие жители Савана погибли за то, что недооценили рыцаря и его Мечи Хаоса. Дальние курганцы, известные как Темные Арголы, наоборот, с самого начала были откровенно враждебны. Аргольские женщины сражались бок о бок со своими мужчинами в битвах, все худые от голода, раскрашенные и перекрещенные полосками вылеченной кожи из плоти. Они, казалось, не замечали обжигающего холода климата или потерь, которые Архаон и его рыцари наносили их племени. Снова и снова они нападали на отряд. Они напали на это гнездо разврата, Непорочность, на полях смерти Красной Децимации и во время снежной бури из пепла и льда, которая достигла обширных руин Каер Таргула. Однажды, женщины-воительницы, демоницы Темных Арголов, попытались утащить кричащую Жизель во мрак и сделали бы это, если бы не цепь, соединяющая ее с повозкой.

В то время как выродившиеся курганцы терзали Земли Теней, через которые прорубался отряд Архаона, темный храмовник искал достойного как на полюсе, так и на разрушенном побережье континента. Варги в роговых шлемах с Побережья Кракена, на норсийском севере, были запряжены в ярмо под жестоким предводительством короля Ингвара Опустошителя. Флот мародеров Опустошителя мчался по айсбергам разрушенного побережья, сжигая и уничтожая свой путь вглубь страны, как река лавы. Остановив вторжения, Король-Опустошитель лично возглавил вторжение на север, в Разрушительный мрак, с клятвопреступным Бальдргримом Кровавой Бородой и норсийскими гномами с Вершин Хель. У Ингвара было только одно намерение – покончить с таинственным воином Хаоса, известным как Архаон. Ингвар и его армия мародеров нашли темного тамплиера и его Мечи Хаоса между неприступными высотами перевала Вагасса. Там Архаон и его рыцари Хаоса удерживали их мечом, щитом и бронированными крыльями, убивая бородатых норсийцев, их союзников-гномов и их короля, владеющего боевым топором, в курганах их павших.

Тем временем племя грейлингов сочло нужным натравить Оборотней Фьиргарда на отряд Архаона. В течение нескольких недель ликантропы преследовали их, выслеживая запах Горста, в то время как флагеллант следовал за темным тамплиером и его отрядом туда и сюда через безумие Царства Теней.

В чахлых соснах увядающего леса за ними сквозь туман пришли Оборотни Фьиргарда, их вой зловещим эхом разносился по искаженному ландшафту за ними. Архаон и его Мечи сражались с их объединенной яростью среди опустошенных деревьев. Однако они бы пообедали мясом жреца, если бы Дагоберт не сорвал ржавую цепь шипастого цепа со скелетообразной руки давно умершего воина Хаоса и не отбросил стаю оборотней - почти так же, как он сделал с их сородичами-волками над младенческой формой Архаона много лет назад.

Еще дальше в глубь замерзшего континента отряд Архаона обнаружил уродливых тонг – выходцев с востока со сгорбленными спинами, острыми зубами и талантом к темным искусствам. Их чернокнижники были все в усах и с ненавистью щурились, выдерживая глубокий холод Пустошей в теплых пальто из мамонтовой шерсти, у них были зачарованные костры и неуклюжие курганские рабы - несчастные, похищенные из земель Токмара и Юсака и работающие до смерти. Когда Архаон порезал и проткнул достаточное количество их рабов, колдуны пришли к отряду с зачарованными зажигалками-урнами, которые выпустили огненные бури зеленого пламени. Пока Архаон убивал телохранителей Юсака, чьи тела были достаточно искалечены и изуродованы их рабовладельцами-тонгами, пробираясь к колдунам, храмовник с удивлением обнаружил, что с неба сыплются большие урны.

На покрытой инеем пустыне, где стояли камни непристойной формы, извергающие неестественный ад, Архаон понял, что его завели в ловушку. Колдуны метались в зеленом пламени, очевидно, принесенные в жертву своими собратьями-колдунами. Не имея выбора, Архаон продавливался через ледяную крошку на бегу. Его Мечи были прижаты к земле, и в любой момент фургон – с Жизелью и отцом Дагобером внутри – мог превратиться в пылающую зеленую развалину. Его тяжелые шаги несли его сквозь стремящиеся к небу цветы зеленого огня, когда большие урны упали и ударились о землю. Когда он увидел, как перед ним упали урны, тамплиер был вынужден скользить и карабкаться в противоположном направлении, чтобы избежать огненной смерти. Пробираясь сквозь угасающее пламя короткой упавшей урны, Архаон оказался перед парой ветхих баллист, управляемых и передвигаемых рабами Токмара. Чернокнижники Тонг наблюдали за траекторией и загрузкой оружия с телеги, которую тащили носороги с приготовленными урнами, защищая меховые палатки лагеря за ними. Архаон быстро расправился с озверевшими экипажами баллист и их злобными надзирателями-колдунами, пробираясь сквозь холод в лагерь. Прорубая себе путь через укрытия из шкур, темный тамплиер в одиночку устроил резню, прорубая себе путь через уединение каждой палатки по очереди и убивая без церемоний злых стариков, их ведьм и закованных в цепи рабов внутри.

Вернувшись к своему отряду, залитому кровью жителей востока, Архаон обнаружил, что одна из урн с снарядами тонг действительно была близка к тому, чтобы уничтожить повозку, подожгя лошадь, которая тащила ее в другую сторону. Приказав Виеру и Фюнфу вытащить двуглавого носорога из тележки с урнами и впрячь его в повозку, Архаон обошел вокруг и обнаружил Иеронимуса Дагоберта, прижимающего к груди Книгу Прорицаний, готового спасти том от огня.

Тем временем Жизель стоически и молча спряталась в самой повозке, бросив на Архаона враждебный взгляд, зная, что если бы заколдованный огненный шар попал в повозку, ей не удалось бы спастись. Архаон подумал о рабах-курганцах, которые напали на него в лагере, и о том, как он нашел их прикованными цепью к полу палатки. Подняв Терминус, лезвие зигмаритского оружия все еще горело призрачной мукой, темный храмовник разрубил ледяную цепь, освобождая девушку. Сестра Императорского Креста была потрясена – как и Дагоберт, – но оба ничего не сказали.

В ту ночь Архаон ожидал, что девушка Жизель уйдет, но на самом деле ей некуда было идти. Она находилась в сотнях, а возможно, и в тысячах миль от ближайшей цивилизованной страны, где сладкое мясо Сестры Императорского Креста не будет приготовлено и съедено в жертву темному богу. Даже если бы она смогла выбраться из Пустошей живой – что было немыслимо, – куда бы она могла пойти? Наггарот? Норска? Страна троллей? Темные Земли? Как она будет ориентироваться? Как она вообще могла туда попасть? Извращенность ситуации начала забавлять воина Хаоса, когда он вместе со Цваем и Драем прочесывал лагерь Тонг в поисках полезных припасов. Даже без цепей сестра все еще оставалась пленницей, и он с каким-то мрачным удовлетворением увидел, что она все еще сидит у вожжей повозки, когда он вернулся.

Пока Архаон ехал, ведя Мечи и повозку вверх по извилистой долине, он начал размышлять о причинах, по которым он взял с собой девушку. Мечи были бездушными, опытными и беспрекословными воинами – ценная роскошь в Пустошах. Отец Дагоберт – хотя он больше не был священником Бога-короля и почти лихорадочно предавался безумию, которое было его преданностью - Либеру Каелестиору и его переводам будущего Архаона, был в высшей степени полезен. Подобно могучему Оберону и стойкому клинку Терминусу, он был единственной частью прошлого Архаона, которую воин Хаоса хотел сохранить. Такие напоминания помогали темному тамплиеру оставаться в настоящем, а не становиться рабом бесчисленных отвлечений Пустошей, таких как потеря себя в гневе, одержимости, искушении или безнадежности. Жизель Данцигер была чем-то другим. На самом деле она не была частью его прошлого, и хотя он искал причину включить ее в свое будущее, он не мог ее найти. Пока он катался в седле, а неуклюжие падальщики визжали и хлопали крыльями над головой, это начало беспокоить воина Хаоса.

Сначала Архаон подумал, что это какое-то темное проявление его нового существования. Садистская жилка, которая пронизывала все его существо. Как набожная Сестра Имперского Креста, которая, в отличие от остальной части отряда, не потеряла веру перед лицом безумия Пустошей, он считал, что может наслаждаться ее страданиями. Что-то чистое и упругое горело в ней не меньше, чем зигмаритовый клинок Терминус в руках темного храмовника. Возможно, подумал Архаон, это была не садистская жилка, а мазохизм, который проник в его душу. Было физически больно находиться рядом с сестрой. Ее простая вера, свет, который она поддерживала в себе для Бога-Короля, был подобен аду для воина Хаоса. Агония, выжигающая душу. И все же терпеть это ему пришлось. Он сохранил ей жизнь. Несмотря на ее очевидную ненависть ко всему, во что он превратился, Архаон сохранил ее как неудачливого члена отряда.

Мысли темного тамплиера нашли убежище в мысли о том, что его действия могут иметь более простое объяснение. Эффект, который она произвела на него, был таким же, как и на любое другое несчастное существо в Пустошах. Как и Терминус, девушка была полезным оружием против зла мира – зла, с которым Архаон, даже будучи воином Разрушительных Сил, проводил большую часть времени в сражении. Затем он подумал, что это может быть похоть, чистая и простая. Архаон никогда не считал девушку особенно привлекательной. Однако теперь, когда ее волосы перестали быть строгими, как того требовал храм, они обрамляли миловидное лицо – как у жены фермера или дочери трактирщика. Как у тех молодых женщин, на которых сьер Кастнер потратил всю свою жизнь, навещая своих непридведенных наследников. Простое. Довольно милое, когда не кривилось в вечном отвращении и презрении.

Такие мысли были не без опасности для воина Хаоса. Они граничили с опасной близостью к милосердию – идея, которая в обычной ситуации побудила бы темного храмовника повернуть Оберона и казнить девушку в пустыне. Такой человек, как Архаон – живое воплощение конца света, – не мог позволить себе подобной сентиментальности. Он мог щадить жизни, потому что это служило его потребностям или даже ради извращенности, но не просто потому, что его сердце говорило ему об этом. Как храмовник-зигмарит Архаон давно понял, что добро и зло не являются абсолютными понятиями. Поступки человека, служащего своему делу, какими бы они ни были, определяют степень, в которой его можно назвать хорошим или плохим, добродетельным или злым, набожным или испорченным. Он знал совершенно презренных людей, которые утверждали, что являются ярыми зигмаритами. Он также знал, что падшие находят свой путь к проклятию через добродетели своей веры. Архаон и сам это знал, слишком хорошо. Он также знал, что в глубине его души есть маленькая частичка, искорка света, которая все еще жаждет покончить со всем злом в мире, включая его самого. Щепотка сожаления, как у избитого ребенка, который убегает из дома, но все еще хочет вернуться и почувствовать объятья родителя, который его избил.

Архаон знал эту правду о себе. Он знал, что именно потерянная любовь, которую он испытывал к своему Богу-Королю, отравляла его так же сильно, как осколок варп-камня, застрявший в его черепе, просачиваясь в его разум. Вместо того чтобы вернуться домой в объятия любящего родителя, Архаон хотел сжечь дом дотла. Король-Бог и его слуги заплатят за его пренебрежение и злоупотребления. Крошечный проблеск затхлой надежды, охвативший Архаона, испугал его. Он боялся, что это может быть причиной того, что он оставил Жизель Данцигер в живых. Она представляла собой путь назад из темноты. Побег из тени. Хотя находиться в ее присутствии было духовной агонией, возможно, она поддерживала какую-то часть Дидерика Кастнера живой.

Такие ужасные опасения сопровождали Архаона и его отряд на запад. На запад через жалкие вересковые пустоши и на открытую местность. Обрамленная горами тундра, которая была домом для конных племен могучего Мунга. Среди Пустошей было известно, что мунги обладали лучшими скакунами любого племени из-за того, что их колдуны открывали простые животные души своих лошадей дьяволам и злым духам. Глаза скакунов горели призрачной яростью одержимых зверей. Они могли бежать быстрее и дольше, чем любая эквивалентная лошадь в Пустошах, и со стадами черных зверей территории мунгов были широки и постоянно расширялись. В то время Архаон не знал, что его отряд вторгся на территорию жестокого вождя, называющего себя Ху-Мунг-ус, великана-мародера, ездящего на колеснице, он был почти вдвое выше своего любого низкорослого соплеменника. Считая Архаона и его отряд наёмниками, привлеченными стадом сантигоров с близлежащей территории, которое осквернило мунгских коней и породило на них грязное потомство, Ху-Мунг-ус послал своих самых быстрых духовных коней и конных лучников, чтобы прогнать их. Он послал их сотни.

Оказавшись на открытом месте, Архаон и его отряд оказались во власти колоссального военного отряда. Всадники-мунги неслись на них, как стая птиц, кружась и отклоняясь, пытаясь сразить их своими клинками с острыми лезвиями из камня. Повозка, запряженная носорогами, никогда не обогнала бы лошадей мунгов, и Архаон опасался, что Оберон и кони Мечей будут немногим лучше против одержимых лошадей мародеров. Поскольку тундра кишела мунгами, Архаон приказал своему отряду направиться в горы, где скорость была меньшей, и они могли уменьшить число всадников. Однако побег превратился в бегущую битву, когда военный отряд мунгов двигался как единое целое, прорезая отряд Архаона на бешеной скорости, прежде чем регулярно отступать и превращать небо в черное от выпущенных стрел. Стреляя в унисон с седла, мунги казались опытными лучниками и всадниками, и Архаону стало ясно, что весь отряд может быть насажен живьём на кремневые наконечники стрел из варп-камня.

Подталкивая Оберона с его дымящейся от пределов плоти, и Мечи, скакавшими рядом, чьи крылья были распростерты как щиты к небу, Архаон и его отряд еле вышел из зоны досягаемости колющих тундру стрел. Воин Хаоса обернулся и обнаружил, что повозке повезло меньше. Материал тента был проколот до лент. Дагоберт и Жизель спрятались между колесами, и ложе фургона впитывало рой стрел, как деревянная мишень. Двухголовый носорог исчез под шквалом огня, больше похожий на гигантского дикобраза от такого количества стрел, вонзившихся в его мохнатую плоть. Однако существо не было мертвым. Он был слишком глуп, а его шкура - слишком толстой, чтобы поддаться. На месте каждой раны, нанесенной стрелой, зверь испытывал ужас от быстрой трансформации. Он быстро превратился в стонущую кучу волосатой мутации, порождающей новые придатки, щупальца и наросты. С этими новыми дарами он потащил свое колючее тело через тундру к фургону и паре, укрывшейся под ним.

Архаон развернул Оберона и поскакал к повозке.

- Цельтесь в лошадей, - приказал темный тамплиер, когда Мечи последовали за ними на своих конях. Мунги снова ворвались внутрь, как стая рыб, бросающаяся на свою добычу. Вместо того, чтобы отвести в сторону их клинки с порченными варпом кремневыми лезвиями, Архаон взмахнул Терминусом вокруг себя, повернув пылающий клинок в запястье и рассекая им с обеих сторон когда рой коней-мародеров прошел по обе стороны. Лошади были выносливыми и быстрыми, но в то же время легкими и лишенными доспехов. Равнина превратилась в какофонию лошадиных криков, когда Архаон перерезал ноги, вскрыл глотки и отрубил целые головы приближающимся животным. Мечи Хаоса последовали его примеру своими костяными клинками, и отряд прорубил кровавый, визжащий путь сквозь давку. Воодушевленное успехами Архаона в борьбе с врагами, стадо сентигоров спустилось с гор, пронзая спешившихся мунгов длинными древками своего зловещего оружия.

Стрелы, неловко выпущенные из-за беспорядка на земле, скользили и отскакивали от его доспеха, Архаон перегнулся с одной стороны Оберона на другую, рассекая мунговых лошадей, пока, наконец, он не услышал звук колесницы, грохочущей на скорости, разрывающей тундру, несущейся к нему, лезвия со свистом рассекали воздух, когда они вращались с поворотом колеса. Ху-Мунг-ус ехал на паре обезумевших коней, с лучниками по обе стороны от него, с луками наготове. Архаон проревел Оберону в атаку. Ху-Мунг-ус хлестнул своих лошадей шипастыми поводьями, и Архаон и вождь мунгов понеслись через окровавленное поле навстречу друг другу.

Держа Терминус перед собой, Архаон повернул клинок, чтобы отклонить стрелы, летящие с колесницы. С клинками, свистящими по обе стороны от него, воин Хаоса никак не мог подобраться достаточно близко, чтобы снести голову вождя с плеч. Натянув поводья, Архаон резко остановил Оберона, используя инерцию, чтобы соскользнуть с седла на замерзшую землю. Поле было усеяно телами лошадей. Оттолкнув Оберона, Архаон двинулся вперед пешком, когда колесница вождя Мунг с грохотом обрушилась на него. Ху-Мунг-ус стиснул зубы от ярости, когда погнал лошадей, тащивших повозку, у которых изо рта шла пена, прямо на Архаона. Соскользнув на бок в замерзшую грязь, темный храмовник проскользнул между свирепыми лошадьми, когда их копыта ударили по земле по обе стороны от него. Когда Архаон услышал, как пролетела коса, он ударил своим собственным клинком, рассекая правое колесо, разбив одну его сторону на куски. Неуклюже поднявшись на ноги, Архаон увидел, как сломанное колесо вонзилось в твердую землю, прикрепив одну сторону колесницы к земле. Повозка взбрыкнула и внезапно пришла в замешательство, лошади потеряли сознание от внезапной остановки, а лучников швырнуло вперед. Только Ху-Мунг-ус, казалось, держался на месте, хотя возвышающийся мародер истекал кровью из раны на голове.

- Давай же! - взревел Архаон, слегка пригнувшись и подбегая к разрушенной колеснице, держа Терминус обеими руками. Огромный вождь вытащил из машины колоссальный ятаган, зазубренный кремниевыми варп-камнями, и двинулся навстречу темному храмовнику. Архаон приготовился к сильным ударам гиганта и удовлетворению от того, что его клинок крестоносца пробьёт тело мародера. Однако это было удовлетворение, которое так и не пришло. Сентигор подскочил сзади к Ху-Мунг-нам и запустил свое копье, вонзив его прямо в спину вождя Мунг, прямо между лопаток. Ху-Мунг-ус сделал еще два неуверенных шага, прежде чем позволил своему ятагану выпасть из его рук и рухнуть на колени.

- Нет! - Архаон взревел, отрицая свою победу. Сентигор услышал его яростный вызов, и на его зверином лице появилась дикая улыбка. Мгновение спустя он исчез. Вместе с головой гибрида, которая была начисто отрезана от его мускулистого туловища костяным мечом, которым владел Эйнс, подъехавший сзади, чтобы защитить своего хозяина. Пока кровь испарялась из тундры, а конное племя и звери разбегались, Архаону пришлось довольствоваться воплями умирающих и неземными воплями отродья носорога, избавленного от страданий еще двумя Мечами.

Когда Архаон не убивал подданных Разрушительных Сил, он активно пытался завербовать их. По мере того, как Дагоберт переводил все больше Либер Каелестиора и раскрывал секреты дальнейшего проклятия Архаона, становилось очевидным, что экскурсия в холодные земли Наггарота, чтобы получить доступ к так называемому Алтарю Абсолютной Тьмы, была бы невозможна без полного вторжения из Пустошей в качестве отвлекающего маневра.

- Мать Короля-Чародея могущественная колдунья, - сказал Дагоберт своему хозяину.

- Мать Короля-Чародея?

- Да, милорд, - ответил Дагоберт. - Глава колдовского ковена ведьм. Они увидят, что мы приближаемся, хозяин. Они узнают о наших темных намерениях.

- Тогда мы спрячем цель в еще более темных намерениях, - сказал Архаон жрецу. - Мы вторгнемся в королевство Наггарот с севера во главе огромной армии.

- Где мы найдем такую силу, милорд? - спросил Дагоберт. - Воинов, достойных твоего руководства.

- Найти людей, готовых умереть за величие, не проблема, - сказал ему Архаон. - Конечно, не здесь, в Пустошах, где почти каждый мародер, воин и демон полон решимости принести славу своему покровителю-демону кровью. Найти людей, которые поведут таких рабов во тьму от моего имени... гораздо труднее.

Так оно и было.

Во время своего путешествия на север Архаон встречал людей, подобных ему. Проклятые. Обреченные. Люди, которые считали себя связанными легендой. Люди, которые думали, что смогут поймать мимолетный взгляд безразличного бога. Темный тамплиер прошел их путь, он сражался и убивал таких людей. Для таких проклятых надежд он стал такой же частью Пустоши, как и извращенность земли и воющие разрушения, которые проносились по ней. Он стал испытанием, которое должны были пройти обломки, выброшенные на берег безумия. Мерило достоинства. Пробный камень воинского мастерства, упорной изобретательности и неуемной воли. Вопрос веры. Чем дольше он проводил в Пустошах, тем большим испытанием становился Архаон. Когда он путешествовал и убивал на своем пути к полюсу, рыцарь находил воинов более достойными его клинка и времени, потраченного на их убийство. Это были люди, побывавшие во тьме и вернувшиеся обратно. Которые пробились к её сердцу и вернулись. Они выжили. Они пережили других, подобных себе. Это было их заслугой, и Архаон начал думать, что они тоже могут быть заслугой для него.

Те несчастные души, которые вернулись из земель полуночного бреда в ядре континента, были другими. Они изменились. Как и Архаон, их тела и умы акклиматизировались к ненормальности и смертоносности окружающей среды. Умопомрачительная безнравственность этого места, его гротескность, сводящая с ума, постоянные требования защиты и резни. В Пустошах ты был в безопасности, только если был мертв, и даже в этом не было никакой гарантии. Те, кто вернулся из Стран Врат в центре Пустошей и не полностью потерял рассудок, были физически изменены. Они были не просто сильнее умом, волей и телом – не просто быстрее в мыслях и рефлексах – как стал Архаон. Мир спутал их с чем-то другим. Их кожа больше не была их собственной. Они были одарены дополнительными конечностями, некоторые из которых были полезны, а некоторые анатомические исследования бесполезны. Они вернулись переделанными, уродливыми и непостоянными плотью. Их умы также казались такими же фрагментированными. Их здравомыслие было разрушено тем, что они видели. Они подобрали осколки и собрали их, как могли. Они не возвращались не одни. Они возвращались во главе иногда сотен других, привлеченные возможностью, как гном к золотой жиле. Архаон использовал бы этих чемпионов богов Хаоса. Они станут тараном, которым он пробьет себе путь в царство Наггарот.

Мечи Хаоса Архаона были началом – но только этим. Крылатые воины доказывали это снова и снова. Однако они были его личными телохранителями – их костяные мечи и защитные крылья всегда были там, где ему было нужно. Архаон были их первой заботой. Они не были армией. Они были почетным караулом темного героя. Вооруженный эскорт в вечность.

Несмотря на их молчаливое послушание и спасительное вмешательство, Архаон все еще опасался своих рыцарей Хаоса. Он обнаружил, что изучает их боевой стиль, на случай, если однажды они станут убийцами, и ему придется сражаться с ними самому. Он все еще не знал, откуда они пришли и как они узнали, где его найти. Они ничего не говорили о своем происхождении, хотя крылья на их бронированных спинах и костяное оружие, извлеченное из их собственных тел, свидетельствовали о времени, проведенном в Пустошах и проклятых недрах темного континента. Они абсолютно ничего не сказали. Ничего об их жизни до падения в Хаос. Ничего об их пребывании в Пустошах. Ничего о том, кто их послал, или о причинах, по которым они искали темного храмовника в качестве своего мастера. В свою очередь, Либер Каелестиор мало что мог сказать о них, кроме того факта, что они были постоянными спутниками Архаона. Его Мечи. Его Мечи Хаоса. Только отметины на их доспехах говорили что-либо об их прошлом. Восемь точек Разрушительной Звезды наводили на мысль, что они почитают всех богов Хаоса с равным почтением и презрением. Глифы и узоры, вплетенные в черный цвет их доспехов и даже в кости шлемов-черепов, говорили об их подчинении бывшим воинам-повелителям и повелителям демонов: Хордраку Блудному, Хардунну Прославленному, Мечу Смерти Энгра.

Архаону нужно было больше, чем стражи и приспешники. Для него пришло время сделать больше, чем просто вести войну. Он должен был стать военачальником. Не просто воином, а генералом. Ему нужно было показать богам, что он может запрячь их собак разной преданности и заклятой вражды в одну упряжку. То, что приведет Архаона к величию, которое невозможно игнорировать. Для этого ему нужны были верные лейтенанты, чьи таланты, отряды, племена и воинства объединятся, чтобы создать армию потерянных душ, которая понадобится Архаону.

Некоторые – несмотря на их извращенный разум и телесные благословения – считались недостойными такой чести. Харлакс Шрайк, несмотря на свое смертоносное мастерство, не покинул башню черепов, которую он строил в честь своего Бога Крови, чтобы присоединиться к отряду Архаона. Он должен был умереть вместе со своими последователями, и его башня должна была пасть. Лорд Мортрис и его Рыцари Разрушения так долго скитались по Пустошам на службе у Нургла, что буквально развалились на части – ржавые пластины и кости – от взмаха меча Архаона и удара его щита. Тощий колдун Зартас Утезарн поразил Архаона своим мастерством обращения с розовым и голубым пламенем, которое вырывалось из ужасных отверстий в его ладонях. Всего через несколько дней после того, как Архаон завербовал слугу Изменения для своего дела, колдун был осыпан адскими дарами и превратился в болезненное отродье. Архаон все еще мог бы найти применение уродливому ужасу, если бы не тот факт, что Утезарн, на каком-то уровне действительно зная, кем он стал, поджег себя в пурпурном пламени.

Были и другие, которые путешествовали в составе растущего отряда Архаона, но оказались не в состоянии справиться с этой задачей. Слауг из Двух Топоров сошел с ума в Мерцающих Холмах. Однажды его слюни превратились в пену, и воин Кхорна пронзил Вернера Ихельхаймера, Гизмунда Безумного, Дургрима Троллькливера и его Длинноногих, прежде чем Архаон и его Мечи смогли уложить его. Архаон потерял Никитию Ванг и ее воинов Помазанных на Уничтожение, которым был Огвальдр Эслинг и его закаленный дьявольский меч Снага. Темный тамплиер потерял свою Бронзовую Роту до последнего человека в попытке снова вывести Огвальдра на битву в великой котловине, известной как Одеа-Оссис или "Арена костей". К тому времени, когда он снова встретился с отрядом Эслинга, это была тень его прежнего "я". Многие из его лучших воинов были увековечены в камне одним взглядом василиска, который преследовал их на Безутешной Горе. С некоторым сожалением Архаон прикончил Огвальдра Эслинга на льдине Арги и с еще большим сожалением наблюдал, как демонический клинок Снага исчез в бездонной расщелине во льду. Архаон казнил большую часть отбросов, которые сдались ему из отряда Огвальдра, но принял бегущую чуму, которая была гигантской крысоподобной Стеномис. Этот монстр доставил больше неприятностей, чем того стоило, инвазии, поселившиеся в его мехе, поразили воинов культа Квеллигов Архаона. Безволосые соплеменники и их шаманы страдали от оспы, которая превратила их в стадо неуклюжих трупов, которых нельзя было пасти, и в конечном итоге они отправились в Пустоши во всех направлениях.

У ведьмы Грастланы ле Фо была своя польза. Высвободив свои темные иллюзии, чтобы отряд Архаона казался больше, чем на самом деле, она помогла воину Хаоса отвадить некоторых крупных чудовищ Пустоши от нападения на них. Ее призрачные дополнения также произвели достаточно хорошее впечатление на высокомерного принца Алегаста и его воинскую свиту, чтобы те присоединились к военному отряду, а не сражались с Архаоном за право крови пересечь Горящий мост - единственный переход на сотни миль через пылающий канал расплавленной породы, известный как река Сандер. Алегаст оказался неспособным подчиняться приказам, и вскоре после того, как Архаон позволил принцу и его свите быть съеденными Хищниками – кочевой бандой варварских курганцев, которые поклонялись как воплощению Кхорна, так и огромному людоеду в рядах Архаона, называемому Великой Селезёнкой. С самой Грастланой ле Фо пришлось покончить после того, как Архаон обнаружил, что она принимала иллюзию его облика и отдавала приказы его людям, которые способствовали собственным тзинчийским начинаниям ведьмы.

Последним из неудач Архаона в вербовке способных воинов в свое растущее войско был Бхоргл Непристойный. Бхоргл – как и его Принц Наслаждений, которому поклонялось боевое стадопо – был зверолюдом. Он был лысым, мясистым существом с выбритой шерстью, мускулами, пирсингом, татуировками и награбленными драгоценностями. Он охотно пришел к Архаону, признавшись своим толстым козлиным языком, что Слаанеш восхищался маяком гордости и самолюбования, которым был воин Хаоса Архаон. Архаон не поверил похвале зверя и он ему не понравился, но он был вынужден был признать, что лишние мышцы были бы полезны. Бхоргл оказался популярным в отряде. Его грубые воины принесли с собой секрет приготовления грибного эля из черных грибов, которые можно найти в разрушенных зданиях. Некоторые из его воинов также были грубыми музыкантами, с их наводящими на размышления звуковыми аранжировками и грубыми голосами. Их песни были грубыми и неизменно касались отношений с домашним скотом.

Пока он с Мечами осматривал далекий храм какого-то бога-отступника из пантеона Хаоса, налетел неестественный шторм, который, казалось, перевернул мир, потеряв темного тамплиера и его воинов в водовороте. Архаону было все равно. Он покинул отряд вместе с Искаваром Ганом. Искавар был бледным и способным курганским воином, чей отряд был убит собственными людьми Архаона. Курганский копейщик был чем-то, на что стоило посмотреть, несколько воинов Архаона в конце концов пронзили их копьями с невероятного расстояния. Всегда одетый в грязные меха и шипы своих черных доспехов и щита, курганец принял место рядом с Архаоном в качестве лейтенанта. Он легко вызывал симпатию, и он обычно демонстрировал свою меткость, выпуская в небо дротики и пронзая копьями кружащих стервятников. В духе вечера, когда огонь ревел, паразиты потрескивали на вертеле, а напитки передавались по кругу, Искавар Ган глотнул крепкого эля.

Когда буря усилилась и отряд сгрудился у костра, музыканты Бхоргла заиграли. Тем временем их мускулистый повелитель зверей и двое его слаанешских гор пробрались сквозь материал капота фургона и внутрь, ища, какие сокровища Пустошей и припасов, которые спрятал там Архаон. К своему удовольствию, Бхоргл Непристойный обнаружил, что сестра Жизель пытается уснуть. Его стук копыт по деревянному полу фургона встревожил ее. По правде говоря, как и все остальные в Пустошах, девушка почти не спала, а когда спала, то с открытым одним глазом. Иеронимус Дагоберт тоже прятался в повозке, изучая Либер Каелестиор при слабом свете свечи. Бхоргл Непристойный не интересовался древними томами. Зверочеловек не мог прочесть ничего, кроме страха на лицах своих жертв. Облизнув тонкие губы толстым языком, Бхоргл приказал своим горсам схватить парочку.

- Что ты делаешь? - спросил священник, и гор повел его за собой. - Ган! - взревел Дагоберт. - Ган! - но Искавар Ган не шел. Все члены более широкого отряда, которых, возможно, заботило, что в фургоне вот-вот произойдет зверство – а их было немного - были заняты ревом огня, бурей и какофонией звериных свирелей. Искавар Ган, рядом с которым лежала пустая брезентовая сумка из-под эля, был без сознания, как борец в нокауте.

Дагоберт выплеснул свой гнев и пустые угрозы на вторженцев, в то время как Жизель боролась – ее крики перемежались вульгарными оскорблениями. Бхоргл издал влажный смешок. Внезапно среди развевающихся покрывал блеснуло тонкое изогнутое лезвие. Жизель всегда держала скальпель – давно украденный из истощенных запасов фургона хосписа – под подушкой. Девушка нанесла удар, проведя лезвием по розовому горлу гора. Оно раскрылось, как спелый плод. Жизель пнула зверя с койки. Схватившись за хлещущую кровь шею, он вывалился из фургона. Жизель отползла назад, прислонившись к стенкам фургона.

- Мы еще не повеселились? - с рычанием спросила Сестра Императорского Креста, держа перед собой острый как бритва скальпель. Бхоргл вытащил из-за пояса с шипами луковичную дубинку. Это было выбранное повелителем зверей оружие для усмирения своих жертв или приведения их в бессознательное состояние.

- Я передумал, - сказал ей Бхоргл. - Я не прикоснусь к твоей плоти.

- Да уж, попробуй, молокосос, - поддразнила Жизель, размахивая скальпелем.

- Твоя плоть коснется внутренней части моего пищевода, когда будет спускаться в мое горло, - пообещал Бхоргл. - Ты, конечно, останешься в живых. Сырая плоть вкуснее, чем кость. Теплая и с криками.

Бронированная фигура появилась из-за навеса позади Бхоргла Непристойного.

- Я спрошу Великую Селезёнку и его голодную орду, - сказал Архаон, выхватывая дубинку из кулака слаангора и сбивая его на землю без чувств одним ударом по рогатому черепу повелителя зверей. Костяной меч легко проскользнул сквозь материал фургона и описал дугу, остановившись прямо перед безволосым горлом гора, пригвоздившего отца Дагоберта к койке. Зверочеловек сверкнул своей непристойной ненавистью к Архаону. Эйнс подошел к хозяину сзади. Они оба были покрыты пеплом и льдом бурной бури.

- Приведите их зверолюдей-соплеменников. Отведите этих негодяев в какую-нибудь пещеру, в которую заползла Великая Селезенка, и скормите их избранным Кхорна. Ему это понравится.

Архаон приказал монстру спать подальше от их лагеря. Людоед был слишком опасен, чтобы держать его поблизости. Он может проснуться, как разъяренный медведь после зимней спячки, и убить их всех. Его пилигримы-варвары – курганские дегенераты, поклонявшиеся Селезенке как некоему представителю своего бога – спали рядом, как собаки. Как и Великая Селезенка, он платил за то, чтобы держать животы каннибалов полными.

Пока Мечи оттаскивали слаангора, тот лизнул Архаона своим толстым языком.

- Вовремя, - сказал отец Дагоберт.

- За это мы должны благодарить тебя, - сказал ему Архаон. - Мы заблудились во время шторма.

- И?

- Ты кричишь громче, чем она, старик, - сказал Архаон. Священник поднял брови и пожал плечами. Когда Архаон посмотрел на Жизель, она все еще держала изогнутую заточку, направленную на них. Ее глаза блестели от смущения и отвращения. Эйнс подошел, чтобы забрать её у нее. - Оставь это, - приказал Архаон. - Она не пленница.

- Мы все здесь пленники, - сказала Жизель.

Это потрясло Архаона. Он уже давно не слышал, чтобы она с ним разговаривала – и только тогда шипела от ненависти. Под лохмотьями своего старого Ордена и грязью на коже и в спутанных волосах она выросла. Ее голос утратил раздражающую настойчивость юности и невежества. Она была старше и мудрее. Ее ужасное существование в темных уголках мира, по крайней мере, подарило ей это. Он застыл как вкопанный. На нее было больно смотреть. Она, как это ни невероятно, сохранила в Пустошах некую сущность простой чистоты, прячась в фургоне под одеялами на своей койке. Подвергая себя только навязчивым идеям Дагоберта и растущему безумию. Это было впечатляющее достижение. Ею можно было восхищаться. Или уничтожить. Когда она снова заговорила, слова, произнесенные с дикой верой, пронзили его насквозь.

- Тюрьма без стен. Отбывает наказание без конца. Прикован к своей судьбе.

- Уходи... - сказал Архаон. Его голос был всего лишь шепотом.

- Я уйду, я умру, - сказала Жизель. - Здесь, в тени твоей великой тьмы – как предупреждение ужасным вещам этого места – мой свет, по крайней мере, сияет.

- Твой свет...

- Моя жгучая ненависть к вам, милорд, - процедила Жизель сквозь стиснутые зубы. - И я ни за что на свете не хотела бы, чтобы он погас, мерзость ты этакая. Если здесь, в этом вынужденном изгнании, в этой тюрьме, в этой камере теней вокруг тебя – если это единственное место, где я могу ненавидеть тебя, тогда я буду здесь. Зигмар слышит все молитвы – даже в этом проклятом месте.

Архаон медленно кивнул. Имя Бога-Короля, произнесенное с таким горьким почтением, ужалило его душу.

- Но он не отвечает на них, - сказал ей воин Хаоса. Вытащив из ножен из окаменевшего дерева волнистое лезвие кинжала-криса, который он снял с изрубленного тела хазагского конного вождя, Архаон бросил клинок на койку Жизель. - Тебе нужно защищаться, - сказал Архаон. - Я это вижу. Я общаюсь с проклятыми и не всегда буду рядом, чтобы защитить тебя от них. Не полагайтесь на молитвы слабым богам. Вложи их – как это делаю я – в холодную сталь. Вложи это в завещание того же самого и наберись смелости положить клинок туда, где он больше всего нужен. Архаон оглядел убогое нутро фургона. - Поспи немного, - с этими словами темный тамплиер ушел.

Но Жизель Данцигер не могла уснуть. Ей казалось, что она никогда не спала. Из уединенных монастырей Хаммерфолла ее жизнь превратилась в настоящий кошмар. Кошмар, от которого она хотела проснуться. Она увидела Либер Каелестиор в объятиях спящего отца Дагоберта. Ей было интересно, содержит ли том секреты того, что она планирует делать дальше. Такая мысль вывела ее на ледяной песок. Холодный ветер пробирался сквозь ее изодранные одежды, как руки смерти. Небо над головой было темным и тяжелым, хотя невозможно было сказать, действительно ли сейчас ночь или нет. Люди Архаона спали вокруг угасающего костра. Хрюкая сквозь собственные дурные сны. Храп. Пердеж. Она нашла то, чего не было. Рука Искавара Гана потянулась к ее грязным фалдам юбки. Курган был воткнут в землю собственными гибкими копьями. Понижение в должности, конечно. Наказание за отсутствие лидерства перед лицом небольшого восстания Бхоргла. Смерть с наступающим рассветом. Архаону нравился воин, но как его лейтенант Искавар Ган подвел его, и ему пришлось подать пример.

- Прости... - сказал воин Хаоса, когда Сестра Имперского Креста вытащила свои юбки из его окровавленных пальцев.

Жизель на цыпочках пробиралась между конечностями спящих воинов и племенников, холод и ужас мрака за пределами света костра требовали, чтобы она оставалась рядом. Кто знает, какие демонические твари прятались в тени за костром, ожидая, чтобы разорвать плоть и поглотить души. За собой на могла слышать Великую Селезенку, как это часто делал отряд, потревоженный от своего неуклюжего сна таким сумеречным демоном. Она могла представить себе лысого, толстобрюхого людоеда, выхватывающего дьявола из тени и разбивающего его собственным гневом Кровавого Бога о скалистый ландшафт вокруг, ибо Великая Селезенка не соизволила использовать оружие, кроме огромных рук, которыми одарил ее бог. Варвары-каннибалы из Хищников сегодня вечером будут хорошо питаться – животными и плотью демонов в подношении.

За костром Жизель обнаружила палатку из мамонтовой кожи, которую Мечи регулярно воздвигали для своего хозяина. Оберон стоял рядом, покусывая чахлые черные лишайники и травы, которые пытались пробиться сквозь мерзлую почву. Плоть жеребца была покрыта шрамами и свежими ранами. Он давно должен был умереть, но какая-то адская сила поддерживала его жизнь, служа своему хозяину. Архаон регулярно заставлял Дагоберта зашивать плоть лошади, как священник делал это со своей собственной. Дагоберт был швеей с неуклюжими пальцами, но рваного ремонта было достаточно, чтобы зашить и коня, и его хозяина и позволить их телам неестественно исцелиться.

У входа, где тяжелая шкура уродливого мамонта защищала от ветра и холода, сестра нашла Эйнса. Крылатый рыцарь Хаоса стоял бесстрастно в своих доспехах и шлеме-черепе. Он скрестил руки на груди и смотрел на нее с молчаливой угрозой вампира. Его костяные мечи были вложены в ножны, а крылья скрипели, когда он расправлял их, преграждая девушке проход. Девушка и убийца посмотрели друг на друга.

- Ты здесь для защиты своего хозяина, - сказала ему Жизель. - И ты думаешь, что он нуждается в защите от меня? - презрение, вызванное принужденным смехом девушки, мало подействовало на рыцаря Хаоса. - Я думаю, он сочтет оскорблением предположение, что избранные Разрушительных Сил нуждаются в такой защите. Жизель собрала волосы в беспорядочный пучок, чтобы продемонстрировать свои истинные намерения смертоносному приспешнику. Она собралась с духом и протянула руку, чтобы коснуться черного крыла существа. Она намеревалась отодвинуть его в сторону, но Эйнс медленно убрал её от себя, не желая позволить Сестре Императорского Креста ошпарить его своим незагрязненным прикосновением. С этими словами Жизель протиснулась внутрь.

Было тепло. В камине горел небольшой костер, дававший и тепло, и слабый свет. Доспехи Архаона украшали стойку, сделанную из скелета увядшего и искривленного кустарника. Его щит и меч крестоносца Терминус тоже лежали там, зигмаритский клинок мерцал в мучительной агонии. Призрачное пламя больше не танцевало на его вырезанной на поверхности комете, как это было, когда темный храмовник держал оружие в своих ненавидящих Бога-Короля руках. Архаон был завернут в кучу мехов у огня. Жизель подошла. Она чувствовала, что не вполне контролирует свои собственные движения. Она опустилась на колени. Она вытащила крис из окаменевших ножен и подняла его над холмиком. Клинок мерцал в свете костра, дрожа в руках девушки. Сестра затаила дыхание. Снова и снова она пыталась подавить его. Снова и снова змеевидное лезвие останавливалось на ямочках на мехах. Она с усилием выдохнула и швырнула нож рядом со спящим воином Хаоса.

- Что я делаю? - Жизель зашипела про себя. - Кем я становлюсь? Благословенный Зигмар, прости. Я не знаю, что со мной происходит.

Оставив клинок греться у огня, она отодвинула слои мехов в сторону, чтобы присоединиться к Архаону под ними. Она нашла только еще больше мехов.

- Ты пришла, чтобы вернуть мне его?

Голос Архаона был повсюду. Жизель обернулась и прищурилась. Он стоял на коленях в тени палатки, за костром, где глаза Жизель изо всех сил пытались поймать его. - Может быть, чтобы вложить его мне в сердце?

Жизель испуганно обернулась. Ее пальцы скользнули вниз по мехам и вернулись к крису. Архаон выпрямился во весь рост в полумраке шатра. Он был полон мрачной меланхолии и физической доблести. На нем была только повязка на глазу. Плоть темного темплара была одновременно уродливой и впечатляющей. Ужасные синяки. Заплатки из старых шрамов. Свежие раны – некоторые зашиты, некоторые прижжены, некоторые еще не перевязаны. Черная паутина разложения тянулась из его разрушенного глаза в восьмиконечной звезде его Темных Богов, проходя под кожей его лица, как татуировка какого-то дикаря. - Почему ты здесь, девочка? - спросил Архаон. - Поцеловать меня или убить?

Гнев и отвращение Жизель вернулись к ней в холодном порыве. Архаон был так отвратительно уверен в себе. Как и все остальное – она ненавидела его за это.

- Я пришла, чтобы спасти тебя, - сказала Сестра Императорского Креста.

- Я думал, что на это надеется отец Дагоберт.

- Это общая честь, милорд.

- Милорд? - изумился Архаон. - Не Губительная собака? Сын Темных Богов? Отброс всего мира?

- Разве человек не может быть одновременно чем-то одним, хозяин? - спросила Жизель.

Рыцарь позволил себе жестокий смешок.

- Боже, от чего ты пришла меня спасти?

- Ну, конечно, от тебя самого, - ответила девушка. - И весь мир от чумы, которая есть ты.

Архаон улыбнулся.

- Давай, девочка… Спаси меня.

Насмешка была слишком сильной для сестры. Хазагский нож был у нее в руке. Она оттолкнулась от него, чувствуя легкий вес своего истощенного тела за кончиком лезвия. Архаон был предсказуемо быстр. Убийцы всех пород тьмы пытались уничтожить его каждый день. Его рефлексы исходили из какого-то неземного места, и сила в его руках была подобна холодному железу. Он повернул руку и выхватил запястье девушки из-под них. Пылающий маневр был достаточно шокирующим, но Жизель издала полукрик, когда Архаон подошел к ней. Он последовал за ней с каким – то боевым броском – хореографическим кувырком, который захватил его над ней, а затем она над ним - крис, удерживаемый между ними. Жизель оказалась в мехах, Архаон на ней, ее запястье и нож были зажаты над головой.

- Спаси меня! - взревел Архаон. Грубость приказа отозвалась эхом в сердце Жизель. Это было дерзко, колюче и напыщенно, но за громкостью скрывалось отчаяние. За этими словами скрывалась мольба. Манящая уязвимость в последнем слоге. Она почувствовала, как Архаон крепче сжал ее запястье. Жизель дотронулась пальцами до неряшливого пучка, который она завязала в волосах у палатки. Там она спрятала хирургическую заточку, которой резала зверолюдей. Через несколько мгновений она была вынута и зажата в ее побелевшем кулаке.

Она ткнула в рычащее лицо Архаона. Острие лезвия метнулось в здоровый глаз рыцаря. На эту секунду темнота в глазах Архаона стала ее миром. Игра зрачка и прекрасные краски вокруг него – окрашены в неестественный оттенок. Она увидела мимолетное удивление – даже страх. Затем ужасающее принятие. Он ничего не сказал. Обжигающая напряженность его взгляда говорила сама за себя. Он пригласил ее в темноту. Заточка рванулась вперед. Жизель Данцигер изменит мир во имя Бога-Короля. Она убьет избранного Темных Богов. И он позволит ей.

Но она запнулась. Сила умерла в ее руках. Как потушенный огонь, борьба оставила ее. Взяв ее за запястье, темный храмовник медленно отвел её клинок в сторону и пригвоздил ее к мехам. Он прожег ее взглядом. Борьба внезапно возобновилась, но она была там только наполовину. Она плюнула в воина Хаоса и укусила его за лицо, как дикое животное. Он поцеловал ее в ответ. Кровопролитие Пустошей, смех Темных Богов и жажда апокалипсиса были смыты. Безупречный огонь, горевший на его губах и в груди, нельзя было игнорировать. Сердце Архаона словно кипело в его собственной крови. Оно ударилось о внутреннюю часть его грудной клетки, замедляясь.

Он оторвался от губ Жизель. Лицо темного храмовника было искажено паникой, которой он не знал уже долгое время. Горн, который заглушил его бегущие мысли и возвестил конец Архаона. Кровь застыла в его жилах. Его губы защипало. Его сердце готово было разорваться.

Жизель взвизгнула, когда кулаки Архаона сжали ее запястья, угрожая раздробить кости в каждом. Нож и заточка выскользнули из ее рук и упали на меха. Архаон отпустил ее, схватил за рваные одежды и разорвал их. Там, на ее шее, Архаон нашел его. На потускневшей цепочке он нашел молот Зигмара. Он был только наполовину там, на серебре были резкие следы напильника – вероятно, взятого, как и хирургический хвостовик, из припасов фургона хосписа. Он недоверчиво уставился на нее. Она размазала священное серебро по губам. Сестра просто смотрела сквозь него, наблюдая, как умирает воин Хаоса. Не было никаких насмешливых слов. Никаких угроз на смертном одре. Никаких обвинений. Молчание сотрясло тело Архаона.

Лицо темного храмовника исказилось в оскале. Он не очистится. Он не будет сожжен в огне своего врага-Бога-короля. Он не позволит миру существовать без него. Он был концом существования, а не наоборот.

Жизель наблюдала за мучительной битвой, бушевавшей в рыцаре. Быть. Не быть. Лоб темного храмовника блестел от холодного пота. Мышцы на его лице напряглись до такой степени, что сестра подумала, что они могут сломать его. Он внезапно толкнул ее левым плечом – как будто отскочил назад в вывихнутой руке. Они оба это слышали. Отдаленный гром заставил сердце Архаона снова забиться. Он ритмично и настойчиво стучал между ними.

Холодный ужас охватил Жизель. Она пыталась убить Архаона – избранника богов Хаоса – и потерпела неудачу. Она пыталась спасти его, но вместо этого проклинала себя. Она не могла себе представить, какие ужасы ее ждут. Она лежала там, в мехах, ожидая мести... Но ее не было. Архаон запнулся. Присутствие Бога-Короля внутри него ослабило воина Хаоса. Он медленно опустился и положил голову ей на грудь. Они долго лежали так, рядом с ними потрескивал огонь, а ветры Пустошей трепали тяжелую шкуру палатки. Архаон обнял ее. К удивлению сестры, она обняла его. Она почувствовала, как его дыхание замедлилось. Архаон спал. Когда она сама впала в забытье – впервые за долгое время – мысли Жизель Данцигер были не об убийстве. Она мечтала не о смерти, а о жизни. О надежде в темноте. О рае для дураков в сердцах обреченных людей. Место, где угасающий огонь благородных богов можно было бы снова разжечь.

Глава 12

«Каэла Менша Каин, ради ненависти, услышь нашу просьбу – как кровь отвечает на перерезанное горло. Храни сердца дручии холодными и ожесточенными, в которых убийственная воля нашей выжившей цивилизации будет сохранена на всю вечность. Неси смерть, справедливую и быструю, слабым. Обмажь клинок мстителя кровью старых врагов. Следи за непостоянным севером. Даруй дикарям и их дикой природе свою тьму. Пусть клинок и болт принесут жертву на твой алтарь. Благослови дручии, твоих вечных прислужников и убийц, убийствами от твоего имени и победами, столь же верными, как злоба».

– Хеллеброн, Королева Ведьм Хар Ганета.

Пакт безжалостных

Ледник Айсарнагга

Сторожевые Земли Наггарота

Жатва Души – Первая Кровь (Воспоминание о Дручии)

Воля Темных Богов унесла Архаона на запад. Не имело значения, что запад был направлением, которое темный храмовник выбрал для себя – он был избранником Губительных Богов во всем, кроме имени, и обычная гибель ему не подошла бы. В то время как другие воины и вожди, спотыкаясь, шли навстречу своей гибели, их ждали непонимание и темнота внутренних районов континента, Архаону была уготована более великая судьба. Его не осыпали бы дарами, которые вели бы других к величию и дальше в царство отродий, потому что он ни о чем не просил. Он не был бы простым удовольствием. Потерянный разум. Проклятая судьба. Душа, с которой можно поиграть. Он не был бы пешкой в бесконечной войне или игроком в бесконечном раунде гладиаторских игр. Даже не для развлечения богов. Воля Архаона ярко горела в водовороте, и, как отказ в удовольствии или лакомый кусочек на тарелке, оставленный напоследок, его путешествие было бы наслаждением.

К тому времени, когда он прошел над Наковальней Богов, где выковывались темные герои, а горные хребты Зубов Проклятия и Пики Аркханга сражались за господство в небесах, Архаон командовал значительной силой. С могучей армией, состоящей из чемпионов богов Хаоса, жаждущих славы воинов, объединенных боевых отрядов и соплеменников адского севера, Архаон пересек невозможности Бездонной Равнины. Он испытал мужество своих людей на великом собрании, известном как Войны Бездействия, сражался между колоссальными черными стенами звездообразных зиккуратов и внутри них, которые пронизывали землю и возвышались над пропитанной кровью землей Пустошей. Его воинство было почти сожжено заживо в глубоком замороженном Бассейне Канкгари, прежде чем предстало перед Золотой Ордой дикого Чи-Ана, Культами Змей Ту-Кара и бесплотными военачальниками мародера Иня.

Всё, что делал Архаон, это сражался с меньшими существами мира: либо как генерал, либо как клинок с окровавленным клинком, или спал. Он отдал все свои силы, чтобы пробиться через искаженный ландшафт Пустошей. Когда ты не знаешь, где находишься, когда ты не знаешь времени суток – не говоря уже о неделе, месяце или годе – прогресс был всем. Архаон продолжал сражаться. Безумие Царства Теней было его наставником; убийственные намерения его бесчисленных врагов - его учителями. Он многому научился в бою и в смерти. Как рыцарь слабого бога, облаченный в защитную броню, он был экспертом в обращении с широким мечом и щитом; верхом или лицом к лицу. В Пустошах он пришел к пониманию ограничений такой силы, такой техники и практики. Он узнал больше, чем мог себе представить в Пустошах, потому что должен был. Он научился быть смертоносным с луком и арбалетом, а также уверенным метателем дротика и копья. Он поставил своей целью овладеть каждым экзотическим оружием, используемым в неудачных попытках покончить с ним, и приобрел скорость и ловкость, необходимые для уклонения от атак, а не для того, чтобы доверять их неудачу своим броне и щиту. Терминус был его постоянным и мучительным спутником, но Архаон научился новым способам владения оружием – немыслимым приемам и обращению, которым научился у варварского Кургана, воина-хунга и проклятых спутников старших рас. Архаон даже научился убивать и защищаться без оружия – рукой и разумом, изучая как восточные секреты смерти с пустыми руками, так и манипуляции со странными энергиями Пустошей вокруг него в форме основных защитных оберегов. Он научился убивать с непринужденным мастерством – не только вульгарным обезглавливанием, отсечением конечностей или колющей бойни, которую он приобрел в рыцарских орденах. Он узнал точные уязвимые места человека, зверолюдей, воинов других рас, монстров и демонов.

Когда усталость или травма наконец отправляли его в постель, сон его был прерывистым и лихорадочным. Его плоть то нагревалась, то остывала до состояния льда. Иногда он отсутствовал целыми днями или в других случаях просыпался с испуганным ревом, беспокоя Жизель, когда она уютно устраивалась рядом с ним, или других, которым снились кошмары о лагере. В этом не было ничего необычного. В Пустошах – так близко к адской тьме мира – всем снились ужасные существа, пытающиеся проникнуть в их сознание и полакомиться их душами.

Для Архаона кошмар был еще более интенсивным и становился все более страшным по мере того, как они продвигались на запад. Это не был сон или какое-то фантастическое представление об уязвимости. Это не было работой колдуна или адского слуги Сил Хаоса. Это была даже не та тьма, которую он всегда носил с собой, бурлящая под поверхностью его понимания. В этом не было ничего утонченного. Это не были исследовательские мысли темного разума. Это было мощно. Подавляюще. Это было что-то другое. Что-то хищное преследовало его душу. Что-то невообразимо древнее. Порождение бездонного зла. Смерть колоссального сердца. Громоподобнейший дрожащий рокот адского горла. Существо дикой природы, находящееся в состоянии войны самого с собой. Бурлящее переменами, но всегда одно и то же. И чувствующий, и бесчувственный. Его присутствие, казалось, давило на его собственное. Ужасно, но Архаон оказался в сознании чудовища в той же степени, в какой оно проникло в его собственное. Это всегда было одно и то же. Он был пойман в ловушку чего-то опасного и чуждого. Похожая на утробу тьма, похожая на бездну. Адское дерьмо, от которого его тошнило. Ощущение пребывания в разуме, диком и первобытном, искаженном до звериного безумия. Шипение невидимых смертоносных существ, преследующих его, как убийственные мысли, в темноте. Иногда они находили его, и Архаон приходил в сознание с ревом. В другое время они преследовали бы его в течение нескольких дней, сквозь липкую лихорадку, от которой воин Хаоса не мог проснуться. Ужасы Пустошей, уродливых людей, монстров и демонов не внушали Архаону особого страха по сравнению с тем, что ждало его за повязкой и закрытыми веками.

Архаон проснулся. Он резко вдохнул. Он сморгнул темноту с глаз. Глухой стук чудовищного сердцебиения сошел на нет, и скрежет и грохот его темной тюрьмы затихли. Он был прохладным и липким, несмотря на тепло костра в палатке. Лаяли собаки.

- Тебе приснилось, - сказала Жизель. Девушка сидела за импровизированным столом у камина, завернувшись в мех. Как обычно, она не могла смотреть на него. Сестра Императорского Креста носила маску отвращения и самобичевания. – Ты издавал странные звуки.

- Как долго я спал? - спросил Архаон.

- Около суток, - ответила Жизель. - Кто может сказать здесь, сколько?

Архаон пощупал свою шею. Она была мокрой. Из крошечной порезки на его горле текла кровь. Он встал и обошел вокруг костра.

- Ты попыталась еще раз, - сказал Архаон. Жизель все еще держала свой крис в руке. Она выковыряла символ на грубом дереве стола. Комета с двумя хвостами. Комета, возвещающая о рождении Зигмара. Архаон взнуздал коня. Гравюра вызвала у него жуткую дрожь.

- Пыталась, - сказала Сестра Императорского Креста. - Потерпела неудачу.

Он потянулся к подбородку Жизель, приподняв его пальцем. Она мгновение смотрела на него, а затем отвела взгляд. Похоть – даже любовь – исчезла с ее лица. Архаон был судьбой всего мира. Его взгляд горел мрачными судьбами, которые должны были произойти. Он сровняет с землей древние земли. С его рук капала бы кровь целых рас. Он приведет богов к вымиранию. Он был очарователен... и отвратителен. Жизель не могла смотреть на него. Архаон приподнял ее подбородок. То, что осталось от ее молота Зигмара, болталось у нее на шее. Архаон обнаружил, что рычит на священный предмет. Однако над цепью – точно так же, как и над его собственным горлом – воин Хаоса обнаружил, что зазубрины и кусочки лезвия слегка танцевали по плоти.

- Ты попыталась снова, - сказал Архаон, почти про себя. Это была небольшая рутина, к которой пара привыкла. Время от времени девушка пыталась покончить с мужчиной, чья судьба заключалась в том, чтобы покончить со всем остальным. Как и следовало ожидать, она потерпела неудачу, и неудача заставила ее задуматься о том, чтобы покончить с собой. Огонь и упрямство ее юности, однако, не совсем покинули ее, и в последний момент – за мгновение до того, как крис сделал самое худшее – Жизель нашла в себе силы вытащить лезвие из того места, где оно рассекло ее нежную кожу. Архаон опустился перед ней на колени.

- Твой Бог-Король делает это с тобой, - сказал темный храмовник. - Ты чувствуешь безнадежность его неудачи. Оставь его, как он бросил тебя.

- И молиться твоим ужасным богам? - спросила Жизель с остекленевшими глазами.

- Нет, - сказал Архаон. - Потому что у меня их нет. Пусть силы тьмы благоволят мне, если захотят. Пусть они одолжат мне свою силу и черпают силу из моих побед, если они этого хотят. Ты не увидишь, как я преклоняюсь перед ними на коленях, как я преклоняюсь перед тобой сейчас. Все боги непостоянны. Не верь в них. Я не верю. Верь столько, сколько нужно, или не верь вообще. В конечном счете, единственное, во что ты действительно можешь верить, это в себя.

- Ты служишь богам Хаоса...

- Они служат сами себе, - сказал Архаон. - Как и я. Этот мир не подходит ни для человека, ни для бога. Империя и народы древности, экзотические земли за ее пределами и даже здесь – жестокие Пустоши. Все рухнет и все сгорит для меня. Я буду Владыкой Конца Времен. Предвестник гибели для всех – людей и бога – ибо в мире убитых, где нет людей, дикарей, древних древних рас, чтобы молиться им и воздвигать их храмы, что станет с этими богами, их героями и их демонами?

Архаон увидел, как Жизель кивнула, пусть даже совсем чуть-чуть. Архаон встал, схватил девушку за меха и притянул ее к себе. Они поцеловались. Это было нежно. Даже мягко. Затем он толкнул ее, выдернув ее обнаженное тело из мехов и уложив обратно на кровать. Это игривое движение вызвало у Жизель смех. Это было подавленно и одиноко, но он впервые услышал искреннюю радость из уст девушки. В мире мерзких угроз, криков и грома это было приятно для слуха. На мгновение они могли бы быть молодыми любовниками, служанкой и фермером, целующимися в сарае, или дровосеком и его женой, наслаждающимися простой и довольной жизнью. Когда Архаон собрал меха вокруг себя, смех Жизель замер, а ее улыбка исчезла. Они не были молодыми любовниками или любителями простой жизни. Они были тем невообразимым ужасом, которого боялись такие люди. Они были концом такой жизни. Они были смертью для тепла, привязанности и любви – тех самых вещей, ради которых жили другие люди.

У Жизель кровь застыла в жилах. Ее сердце словно окаменело. Она начала что-то говорить Архаону, но темный храмовник ушёл.

Снаружи было светлее, чем обычно. Армия Архаона уже несколько недель продвигалась на юг, и воин Хаоса начал чувствовать, как темная внутренняя часть континента отступает. Потребовалось мгновение, чтобы глаза Архаона привыкли к ослепительному блеску льда. Армия расположилась лагерем на леднике Айсарнагга – льдине, извивающейся среди извилистого ландшафта Пустошей и спускающейся в самые северные сторожевые земли Наггарота. Здесь дручии – или темные эльфы, как описывали их те, кто пережил несчастье встречи с их видом – защищали свои злые земли линией пронзающих небо сторожевых башен, охватывающих весь континент. Не проходило и дня без того, чтобы сумасшедший, отряд или племя мародеров не испытывали несокрушимую решимость эльфов. Однако дручии жили ради убийства. Они были организованы, укреплены и не впечатлены ужасами, которые пришли с севера. Даже самые решительные вторжения Хаоса – с горами железа и злобы, наводненными Разорительными дегенератами – не увенчались сколько-нибудь длительным вторжением в Страну Холода. Леденящий дух темных эльфов и их извращенных колдунов не допустил бы этого. К счастью для Архаона, ему не нужно было завоевывать Наггарот – по крайней мере, пока, ни с армией под его нынешним командованием. Время темных эльфов придет. С полмира в огне и с Архаоном, командующим легионами зла, земли дручии падут, как и всем было суждено. Но не сегодня. Сегодня для завоевания их ледяного царства требовалась скорее экскурсия, чем вторжение.

Палатки Архаона – укрытия из мохнатого бивня мамонта и шкуры – были передвижными и установлены на деревянной платформе. Платформа покоилась на наборе резных деревянных лезвий, похожих на сани, которые прорезали лед и которые тащила упряжка черных шерстистых носорогов. Палатки включали в себя несколько комнат, в том числе собственные покои генерала, принадлежащие Жизели и отцу Дагоберту соответственно, конюшню с бивнями для коня Архаона Оберона и скинию для собрания его военачальников. Скиния также включала в себя небольшое святилище Разрушительной Звезды, хотя темный храмовник не заботился об этом, предпочитая умиротворять демонических божеств Пустошей только тогда, когда это было необходимо, и через пролитие вражеской крови.

Собаки лаяли. Неподалеку Эскофье кормил своих гончих. У безумного бретонца был мешок, полный костей – туша какого-то зверя, которого он убил ночью. Эскофье специально держал роящуюся стаю боевых псов голодной. Он понятия не имел, когда Архаон призовет его и его истощенных монстров. Он держал их вечно голодными. Всегда готовых разорвать врагов Архаона – а иногда и его своенравных союзников – на части по приказу военачальника. Похороненный в лохматой куче собачьих шкур, кишащих блохами, которые защищали от холода собственные кости бретонца, Эскофье двигался среди стае. Тощие звери были сплошь когтистыми, с вытянутыми губами и слюнявыми челюстями, и вожаку стаи приходилось отбиваться от них костями, которыми он их кормил. Собаки шумели, но Архаон велел Эскофье выставить их поближе к своей палатке. Не раз ворчание и щелканье прожорливых гончих предупреждали военачальника Хаоса о незваных гостях, приближающихся к палатке.

Однако у Архаона уже была защита. Обернувшись, он увидел Цвая и Драя, взгромоздившихся на кончики бивней шатров из лохматых шкур, как пара черных хищников, расправляющих крылья и наблюдающих за своим хозяином, пока он спал. Фитч, горбатое существо с веретнообразными конечностями, служил и шкурником для поезда носорогов, и конюхом для вьючных животных, включая Оберона. Только что подоив косматых зверокоров и вернувшись с ведром подозрительно пахнущей продукции, Фитч плеснул жидкость в деревянную чашку для Архаона.

- Хозяин, - сказал Фитч, отводя глаза и низко опустив голову. Он протянул свою длинную руку и предложил чашу воину Хаоса. Архаон взял напиток, позволив Фитчу удалиться от него и заняться своими делами с несчастными, истерзанными кнутом животными. Архаон хотел выпить молока, но его нос подсказал ему, что с ним что-то не так, и он выплеснул его на лед и слякоть. Его армия расположилась лагерем вокруг убежища. Когда пара воинов в мехах и шипах проходила мимо, они заметили своего военачальника, стоящего у костяных перил, которые огибали платформу с шатрами.

Они опустили свои рогатые шлемы, прежде чем двинуться дальше. Это было больше из-за животного раболепия, чем из-за военного этикета. Архаон был военачальником севера: лидером среди лидеров – генералом значительного воинства Хаоса. Он не тратил свое время на тренировки или формализованные ожидания. Его армия не была государственным войском Империи или даже свободной ротой нерегулярного ополчения. Они были дикарями, маньяками и сумасшедшими. Подавляющее большинство из них были немногим больше, чем бешеные собаки. Такую силу не используешь с помощью униформы и кодексов поведения. Ты надеваешь на них цепи и спускаешь, когда нужно. Поскольку сами цепи были непрактичны, отряды и соплеменники держались в узде своими собственными избранными и вождями – некоторых из которых Архаон контролировал, принимая их в качестве своих лейтенантов. Другие служили воину Хаоса исключительно из боязливого уважения. Их привлекала его необычная целеустремленность и безжалостность, с которой он преследовал свою волю. Он утверждал, что является избранником Темных Богов, и вел себя так же. Проклятые были потеряны и всегда искали могущественные силы, чтобы направлять и ориентироваться в безумии Пустошей – и Архаон действительно был могущественной силой. У него была уверенность и направление, и все они были меньшими людьми, которым нужно было совершить прыжок веры, необходимый, чтобы присоединиться к Архаону в его обреченном поиске.

Конечно, были некоторые воины Архаона, которым действительно требовались цепи. Темный храмовник мог видеть Великую Селезёнку, похожую на небольшую гору плоти, на льдине, немного в стороне от лагеря. Окровавленный огр был избранником Кхорна – почти непреодолимой кровавой лавиной сокрушительного разрушения. Он был привязан к четырем колоссальным цепям, которые он едва замечал из-за раздавленных цветов, которые были втираны в звенья и которые действовали как снотворное. Армия Архаона пала жертвой странных цветов в мрачном, наполненном костями бассейне, который почти поглотил их. Многие из людей Архаона устроились там спать среди скелетов других несчастных, которые так и не проснулись. Прежде чем они, спотыкаясь, выбрались из впадины, Архаон приказал собрать несколько цветов, которые затем натерли о путы Великой Селезенки, чтобы обезумевшее животное не ворвалось в лагерь. Пока он спал на льду, варварские мародеры, известные как Хищники, которые следовали по его огромным следам и почитали Великую Селезенку как проявление Бога Крови, провели какую-то примитивную церемонию каннибалов перед статной полнотой существа.

Корсар-капитан Вейн также предпочитал цепи. Архаон искал чемпиона с юга – воина, который знал Наггарот и мог дать ему совет о враге, с которым он столкнется. Вейн – каким его знал Архаон – был работорговцем дручии. Опустошитель, который, перевозя таинственный груз для Королевы Ведьм Морати через Море Хаоса, потерял и свою плавучую крепость Цитадель Злобы, и груз из-за неестественной бури. Выброшенный на ледяной берег Пустошей и ведомый своей любовницей-ведьмой Суларией – Вейн увел оставшуюся часть своей корсарской команды вглубь страны. Видения его возлюбленной о могучей Цитадели Злобы, выброшенной на берег в Царстве Теней, побудили Вейна собрать небольшую армию рабов. Однако бог Хаоса Слаанеш просто играл с колдуньей, и странствия корсаров привели их в объятия Принца Наслаждения.

Загрязненные, лишенные судна, потеряв таинственный приз Королевы Ведьм и неспособные вернуться на родину, влюбленные дручии скитались по Пустошам больше двухсот лет, прежде чем Архаон нашел их и использовал армию рабов-слаанеши капитана корсаров и знания Наггарота с пользой. Архаон мог видеть офицеров-опустошителей Вейна в их чешуйчатых плащах, расхаживающих взад и вперед вдоль рядов своих рабов – отчаявшихся несчастных, пойманных в Пустошах и прикованных к колоссальной армии бандитов корсаров. Рабы слаанеши на удивление не доставляли особых хлопот при умелом рабстве дручии. То немногое, что им разрешалось есть, было накачано наркотиками, чтобы держать ужасных существ в извращенном состоянии общего бреда. С ослабленными кандалами и мусорным оружием, выданным за несколько мгновений до битвы, у рабов не было иного выбора, кроме как поддерживать строй и сражаться за свою жизнь против врагов капитана-корсара и его любовницы-ведьмы.

Соглашение Архаона с парой дручии было простым. Как только темный храмовник покончил с порочностью, которая составляла его армию, он пообещал их в качестве пленников Вейну и Суларии. Архаон не сказал им, что ожидает, что проблемы, с которыми он столкнет свое воинство, полностью уничтожат их число. Соглашение стало еще более бессмысленным из-за того факта, что эти необходимые потери вполне могли включать самих темных эльфов. Тем не менее, и Вейну, и Архаону было легче согласиться на такое соглашение, чем заранее испытывать неудобства, убивая друг друга – и после смерти Искавара Гана и обреченных попыток заменить его Балдуином Кровавым, шевалье Мальро, главой Ксандрессы и Тангрул-Таргом в качестве заместителя командующего армией, Вейн стал способным и интересным подчиненным.

Архаон не мог видеть Вейна и волшебницу Суларию среди дручии. Темный храмовник наконец заметил опасную пару, приближающуюся к его палатке, в сопровождении оживленного отца Дагоберта, который листал страницы Либер Каэлестиора. Эти трое были равны по численности рыцарю Хаоса Эйнсу и сопровождающей его паре крылатых Мечей. Как делегация, они пробирались сквозь стадо Бивней повелителя зверей Горгаса Хорнсквалора. Мускулистые и лохматые, зверолюди Хорнсквалора были покрыты суровым белым мехом, почти таким же, как лед ледника вокруг них. Как и повелитель зверей, зверолюди были благословлены одним рогом, как у нарвала, из-за чего стадо выглядело как поседевшие, вставшие на дыбы единороги.

От работорговцев и зверей армия Архаона рассредоточилась по льду, наслаждаясь скудным комфортом маленьких костров и менее гнетущим небом. Самым многочисленным контингентом, присоединившимся к армии Хаоса Архаона, был небесный Хундун. Под командованием своего восточного военачальника Феншен Ку клан мародеров Хундун принадлежал к племени Ужасного Во и состоял из всадников уважаемых кланов мечей и их слуг, которые формировали орды сторонников, вооруженных пиками. С их черными лакированными доспехами, парами изогнутых длинных мечей и железными масками, выкованными в выражениях ужаса и смятения, Феншен Ку и клан мечей Ужасного Во были темной и решительной силой. Вейн сказал Архаону, что хундуны очень напоминали небесных воинов Королевства Драконов, охранявших стену Великого Бастиона, охватывающую всю империю, которая держала мародеров Хаоса на расстоянии.

И Феншен Ку, и Горгас Хорнсквалор – последний на свой, на свой примитивный манер – одинаково чтили Силы Хаоса, как утверждал Архаон. Армия была наводнена одинокими претендентами и воинами Хаоса – претендующими на различных адских покровителей – и жаждущими проявить себя в армии генерала Хаоса, такого как Архаон. Демон-кузнец Зорн и дави-жарр, называемые «Механиками», отдали дань уважения своему быкоголовому Отцу во Тьме и адским сущностям, обладая адскими пушками Тауриакс и Гневом Хашута. Демон Шзмодеус, который большую часть времени принимал форму живой тьмы, почитал только себя. Помимо Великой Селезёнки, последователи которого в варварском Голоде считали его живым воплощением Бога Крови, и Дравика Вейна, который прочно находился в колючих лапах Принца Наслаждения, были еще двое, которые привели поклоняющихся отдельным Разрушительным Силам в любом количестве под руководством Архаона – своими индивидуальными и тревожащими способами.

Темный храмовник нашел Мать Фекундус в тающих болотах Аль-Квагуна. Ведьма отдала себя телом и душой Повелителю Чумы – или, как она называла своего покровителя, отцу Нурглу. Мать Фекунду ее последователи несли в паланкине. Она не могла идти. Она была слишком массивной – раздутая заводчица мужчин. Ее паланкин был скорее родильным троном, чем носилками, и с него на ее непристойное, уродливое тело падали большие, извивающиеся куколки. Армия Матери Фекундус состояла из воинов, рожденных таким образом, ибо, подобно королеве насекомых, она производила на свет только самцов – чуму на весь мир. Выйдя из своих отвратительных коконов, взрослые воины уже получили благословения своего отца в виде хитиновых пластин, которые росли из их тел, как доспехи. Многие вышли слишком изуродованными для использования, но подавляющее большинство мужчин из чумы Матери Фекундус заняли свое место в рядах своих суровых братьев. Старые души, взятые отцом Нурглом и помещенные в новые тела.

Не менее отвратительными были братья Спасские. Владимир и Владислав Спасские были начинающими ледяными магами при дворе Каттарины Кровавой. Стремясь произвести впечатление на свою Царицу – соревновательное желание одного брата превзойти другого уводило их все дальше и дальше на север, где температура резко падала, а ветры Хаоса, которые подпитывали их чары, были самыми сильными. Их соперничество привело их в Пустоши, где, наконец, два брата сразились в ужасной битве града и бури, разорвав друг друга на куски в ледяной буре. Привлеченный ужасной войной чар, Изменяющий Пути заставил кровавую метель измениться и замереть. С изменением погоды приятная покровителю скульптура оттаяла и растаяла, чтобы показать, что Тзинч проклял соперников одним телом. Темный бог дал Владимиру и Владиславу по ноге и обеим их колдовским рукам, но их туловища и черепа были соединены спина к спине, образуя братское слияние плоти, с удвоенным мастерством и силой одного колдуна. Это не помешало братьям пытаться превзойти друг друга, используя свои силы, среди прочего, для превращения тел своих врагов в богоугодное порождение все возрастающего ужаса и изобретательности. Их жуткая армия жертв называлась Бурей Плоти, постоянно меняющимся бичом отродья, которое могло разделяться или объединяться, как единое чудовище.

Архаон окинул взглядом свою разрушительную армию Хаоса. Они были закалены в боях бойней Пустошей. Они были направлены на одну цель и боялись гнева Архаона. Они были уверены, что темный храмовник действительно был избран богами, им нужно было верить, что их собственный путь к бессмертию лежит в его тени. Они были готовы к тому, чтобы быть выпущенными на Землю Холода – как был готов Архаон – проклятие, благословленное кровавым переходом через Пустоши и смертью всех врагов, которые встали между ним и его целью. Он достиг невозможного, завоевав благосклонность капризных Сил проклятого севера. Пришло время потребовать их совместного спонсорства. Привязать темный пантеон к неудержимому обозу - такова была его судьба. Только Избранным Хаоса было предоставлено право вести адские армии в их коллективной демонической славе по пылающей поверхности мира. Архаон поклялся кровью в своих венах и своей пустой душой, что титул будет принадлежать ему. Пришло время почтить своих богов в прохождении их извращенных испытаний. Чтобы собрать великие сокровища и артефакты силы, которые отмечали его предшественников как избранных Хаосом из всех. Его поиски таких скрытых сокровищ побудили Архаона, только усилием воли, собрать армию развращенных и разоряющих – и начать вторжение в ужасный Наггарот, дабы завоевать земли дручии.

- Милорд, - начал Дагоберт, когда приближающаяся группа с хрустом пробилась сквозь лед. - У меня отличные новости. Мечи обнаружили место упокоения Алтаря Абсолютной Тьмы. Это было именно там, где сказал Либер Каелестиор.

- И это удивило тебя, священник? - сказал Архаон с испепеляющим нетерпением. Дагоберт давно привык к такому обращению со стороны своего повелителя Хаоса.

- Оно находится в большом военном святилище на юге, - сказал Дагоберт. - Темная цитадель из черного камня, высокие башни и причудливая архитектура.

- Я сам увижу гибель нашего места назначения, - сказал темный храмовник, выходя из укрытия и ступая босиком на лед. Завернувшись в меха всеохватывающего плаща из лохматой шкуры мамонта, Архаон отправился через лагерь. Когда он проходил между жалкими кострами, перед которыми грелись его мародеры, воины Хаоса и чемпионы, значительная длина мехов тянулась по снегу за ним. Многие слуги зла поднялись в почтении. Другие воины поклонились. Некоторые били кулаками в Разрушительную Звезду, которую можно было найти в безумии их татуировок, шрамов или надписей на их доспехах. Даже самые ничтожные зверолюди, рабы или отродья признавали своего генерала. Человек, в чьем сокрушительном кулаке находилась их судьба. Они хватали меха, вьющиеся по лагерю за его спиной, и целовали их, они опускали головы в примитивном почтении или просто отступали перед его сердитым взглядом, как побитые собаки, которыми они в конечном счете и были.

- Хозяин, - продолжил за его спиной Дагоберт, - Темные Боги действительно благоволили к этому предприятию.

- Опять, - прорычал Архаон, - это тебя удивляет?

- Эта цитадель - благословение как для вас, так и для корсара-капитана Вейна, - сообщил ему Дагоберт. Архаон подозрительно замедлил шаг. Он обернулся и увидел позади себя улыбающегося Дравика Вейна. Как обычно, дручий был опьянен своим любимым вином, смешанным с кровью, каким-то настоем или недавним развратным союзом. Колдунья Сулария творила над ним свою магию, когда Вейн и Архаон созерцали друг друга, ее язык и поток непристойных чар в его заостренном ухе.

- Служение Темным Богам и их избранным должно быть достаточным благословением для капитана, - угрожающе сказал Архаон. Дравика Вейна было легко полюбить. Он был невероятно полезным лейтенантом, должен был признать темный храмовник, и благодаря своему остроумию, уму и веселой самоотверженности своего руководства всегда умудрялся сохранять мириады фракций армии Архаона как единое целое в отсутствие военачальника. Однако он не мог доверять дручии настолько, насколько мог плевать.

- Почему, Архаон, - беспечно пробормотал Вейн, - что ты имеешь в виду?

Сулария рассмеялась шутке своего возлюбленного. Архаон одарил его собственной дикой улыбкой. Предупреждение, прежде чем он повернулся и зашагал дальше через лагерь и по открытому льду.

- Священник, объясни – прежде чем я выпотрошу и обглодаю этого пса, как рыбу, и скормлю его собственным рабам.

- Цитадель, милорд...

- Это Цитадель Злобы, - перебил его Дравик Вейн. Архаон нахмурился.

- Твой корабль? - спросил темный храмовник.

- Он самый, - настаивал Вейн. - Принц Излишеств был сыт по горло и счел нужным вернуть мне мою Злобу. Архаон, ты должен помочь мне вернуть его.

Архаон проигнорировал дручии и зашагал дальше по льду. Волшебные близнецы, братья Спасские, стояли на краю ледяной пропасти. Каждый брат-тзинчианец держал одинаковый посох из искореженного хрусталя, один с голубым оттенком, другой розовый. Под их ногами и под их стихийным контролем рос ледник Айсарнагга. Подобно движущейся ледяной стене, она треснула, возвысилась и замерзла, прокладывая себе путь на юг из Пустошей. Это разрушило леса и превратило их в измельченную скалу под его ускоренным и непреодолимым продвижением вниз по темным долинам и вечнозеленым просторам Наггарота. Использование ледяной магии колдуна означало, что армии Архаона нужно было только разбить лагерь на льдине и позволить замерзшему щупальцу ледника перенести их на вражескую территорию.

Архаон ничего не сказал чародею Хаоса. Оба брата сосредоточенно закрыли глаза. Вейн отмахнулся от Суларии, позволив волшебнице игриво обвить руками братьев Спасских, вместо этого притворно надув губы. Вейн указал на длинный ноготь тонкого пальца. Где-то вдалеке, над верхушками сосен, между изогнутыми горными вершинами и извилистыми долинами, Архаон мог видеть коллекцию зубчатых башен, гибких и наклонных.

- Вот, - сказал Вейн. - Злоба. Моя Цитадель Злобы. Я бы узнал эти мачтовые башни где угодно.

- Хорошо, - сказал Архаон. - Злоба. Что, во имя всех восьми пунктов, он здесь делает?

- Он был потерян во время шторма, - сказал ему Вейн. - Огромного и неестественного, пришедшего с севера и пересекавшего Море Хаоса. Шторма, который унес мое судно.

- …И оставил его здесь на хранение?

Капитан-корсар страдальчески улыбнулся:

- Ну же, Архаон. Силы Хаоса не лишены чувства юмора. Ты должен знать это лучше, чем кто-либо другой. Их природа - само определение иронии.

- Пока ты бродил по вечным Пустошам в поисках своей плавучей крепости, - сказал Архаон, - Темные Боги поместили его здесь. На родине твоих предков. В Наггароте, куда ты возвращался со своими рабами и грузом.

Вейн кивнул.

- Похоже, что так.

- Эти существа, которым мы служим, - сказал Архаон, - действительно извращены в своем обращении со своими подданными.

- Матланну принадлежал мой курс, Атарти - мое сердце, а Каину - моя душа, - признался Вейн, беря темную бутылку, предложенную ему Суларией, и делая большой глоток. - Принц Удовольствий не наслаждался мной до тех пор, пока я не потерял Злобу. Слаанеш увидел меня и, как какую-нибудь безделушку или безделушку на продажу, решил, что я должно быть его собственностью.

- Мы еще можем взять у них больше, - сказал Архаон, думая о грядущих Последних Временах и непредвиденных последствиях для всех богов, торгующих душами в мире.

- Что мы должны сделать, так это вернуть Цитадель Злобы, - сказал Дравик Вейн. - Архаон, ты должен мне помочь.

- «Должен» - это не то слово, которое используется для избранных Разрушительных Сил, - предупредил Архаон темного эльфа.

- Это потому, что вы избранный, милорд, - сказал Вейн, такая мольба плохо подходила к его тонким губам, - потому это возможно. Подумай, Архаон, мой корабль – но твой флагман. Подумай, какой славный приказ она бы отдала, навлекая гнев Темных Богов на винно-темные моря. У вас есть армия, избранный – почему бы не создать плавучую крепость, из которой можно планировать и начинать свое царство террора?

Архаон задумался. Это была привлекательная перспектива, но слишком часто чемпионы Хаоса теряли свой путь к истинному величию на боковых путях отвлекающих усилий, взывая к ним, как сирены на ветру.

- Ты можешь жаждать такой славы, сибарит, - сказал ему Архаон, - но я живу только ради сокровища, заключенного в твоем мерзком сосуде, и славы, которую оно может принести моему делу. Каков был характер груза, который вы перевозили для вашей Королевы Ведьм? - Архаон перевел взгляд с Вейна на свою колдунью. Капитан-корсар кивнул.

- Археологическая находка из Пустошей, - сказала Сулария. - Восстановленный камень и архитектура. Какой-то храм с центральной частью.

- Храм? - спросил ее Архаон. Она кивнула. - Алтарь? - волшебница темных эльфов снова кивнула.

«Богов следует восхвалять и проклинать в равной мере. Так что это действительно здесь», - сказал себе темный храмовник.

- Это великолепная новость, милорд, - сказал Дагоберт. - Но я боюсь, что Разрушительные Силы сочли нужным поставить перед нами другие препятствия для своего развлечения.

- Говори, священник.

- Мечи сообщают о сражении перед цитаделью, о которой вы говорите. Военный пост дручии...

- Вероятно, гарнизон местного повелителя ужаса или колдуньи охраняет загрязненное место, - предположил Вейн.

- Или копья самой королевы Ведьм, заявившей о своих правах, - сказала Сулария.

- Следовало ожидать некоторого сопротивления.

- Мечи утверждают, что дручийский боевой пост исчисляется тысячами, господин, - вмешался Дагоберт. Архаон посмотрел на Вейна, который пожал плечами.

- Либо Ведьма действительно хочет заполучить твое Губительное Сокровище, - сказал темный эльф, - либо она хочет помешать другим претендовать на него, - испепеляющий взгляд Архаона не изменился. - Действительно хочет, - добавил Вейн с улыбкой. - К тому же мы понятия не имеем, как долго он здесь пролежал. Время в Пустошах течет неестественно.

- Это еще не все, милорд, - сказал Дагоберт. - И вам это не понравится.

- Мне уже не нравится то, что я слышу.

- Мечи заметили другую силу, - сказал священник, - идущую с северо-востока. Сила, которая в настоящее время осаждает дручии, святилище войны Зла и его содержимое.

- Нет...

- Слуги Кровавой Королевы, милорд, и ее чудовищный супруг, сам Кровавый Бог.

- Горат...

- И его Кровные, хозяин, - сказал Дагоберт. По лицу Архаона скользнуло рычание.

- Будь прокляты боги за их детские игры, - сказал темный храмовник, - за их совпадения и стечения обстоятельств.

Даже Дравик Вейн не предложил какой-нибудь веселой шутки или обреченного поощрения. Дручии в силе были понятны, даже ожидаемы. Темным эльфам было бы поручено оцепить и изолировать зараженную крепость. Щиты и копья в еще большем количестве были бы посланы со сторожевых башен на восток, запад и тем, кто проживает в стране. Шабаш Королевы Ведьм, несомненно, предвидел бы вторжение Гората в Земли Холода. Горат-Разрушитель. Горат-Истребитель. Горат-Убийца, Сын Валькии, демонической принцессы Кхорна. Горат с горы Черепа. Рыцарь, подобный Архаону, из какой-то чужой страны и забытый бог. Его звезда ярко горела бы на горизонте. Воин Кхорна, которому нет равных. Убийца с легендарной доблестью в Пустошах. Повелитель холодной ярости.

- Его голова будет твоей, - торжественно пообещал Вейн.

- Или наши его, - ответил Дагоберт. - Еще черепа для его горы.

Жрец и чемпион Принца Наслаждения начали спорить, но Архаон рукой заставил их замолчать. Дагоберт был прав. Архаон несколько раз сталкивался с Горатом и его армией рыцарей-кровопийц в Царстве Теней. Рыцарь представлял собой внушительное зрелище в красных причудливых бронзовых доспехах. Не то что бы Архаон знал, что это был Разрушитель. Все его рыцари были одинаково вооружены и закованы в доспехи. В своем кровавом следе Кровавые Клятвы привлекали всевозможные восхваляющие кровь отклонения. Норсканцы-берсеркеры. Дикари из Страны теней. Звериные солдаты-собаки и их гончие, рвущие плоть. Истребители демонов. Каждый раз, когда отряд темных храмовников встречался с Кровожадными в битве, воины Архаона были вынуждены отступать, изуродованные и сломленные Опустошителем и неумолимым наступлением его рыцарей. Некоторые утверждали, что они вовсе не люди, а существа адской конструкции. Что они были построены из демонической меди в кузнице Бога Крови. Армия заводных рыцарей – бронзовых воинов из шестеренок и пара. Бесстрастный. Неудержимый. Несокрушимый. Они будут сражаться весь день и всю ночь во имя Гората – как Горат, в свою очередь, сражался за своего Бога Крови.

Архаон на мгновение замолчал. Были и другие. Другие чемпионы Хаоса. Другие избранные. Морбиус Неживой во главе тысячи воинов-трупов, которых Нургл благословил болезненной жизнью. Гольдемар Великий. Теодерик Яростный Клинок. Новомодный. Кудрен Дракс – военачальник севера. Избранный богами. Любимица Разрушительной Звезды. Тех, кого когда-либо выберут из Хаоса. Все пали перед клинком Архаона. Горат был другим. Архаон был легендарным воином. Стратегом. Лидером темных и развратных людей. Пантеон ужаса восхищался им за его изобретательность, его необычную целеустремленность и его многочисленные дары. У Гората был только один дар. Конец жизни. Он был благословленным кровью избранным Кхорна. Архаон едва спасся, спасая свою жизнь и остатки отряда, когда они встречались в последний раз. И время до этого. Если их столкновения чему-то и научили Архаона, так это тому, что из всех ужасных воинов Пустошей именно чемпион Кровавой Королевы, вероятно, в конечном итоге встанет над его трупом.

- Я не смогу победить его… не так ли? - спросил Архаон. Вейн и Дагоберт оставили вопрос повисшим в холодном воздухе. Никто не посмел бы сказать Архаону, что он может и чего не может делать. Также пара не спешила с глупыми утверждениями об обреченной битве с Кровожадными. Архаон был не единственным, кому едва удалось спастись. - Дагоберт?

- Милорд, - сказал священник. - В Разрушителе течет демоническая кровь Валькии Кровавой Королевы. Кхорн избран в этих великих делах. Горат и его Кровные Братья находятся здесь, в Стране Холода, по одной причине. Их привела сюда судьба – или какая – то злая сила, - как и нас. Он хочет завладеть ужасным сокровищем, содержащимся в Алтаре Абсолютной Тьмы. Он хочет узурпировать твою судьбу, хозяин. Он намерен стать Вечным Избранником Сил Хаоса.

Сулария обошла Архаона сзади и накинулась на его мускулистые плечи. Она прикусила его ухо и позволила своим тонким пальцам скользнуть вниз по его груди.

- Архаон - величайший чемпион, которого когда-либо производили Пустоши, - игриво сказала волшебница. - То, что Горат мог убить нас всех во сне, не меняет этого факта. Если бы последователи Бога Крови действительно были бы непобедимы, то эти земли уже принадлежали бы им. Убийство, несомненно, является сильной стороной Гората, но это не значит, что у него нет слабостей. Мы должны найти их и использовать. Что скажете, милорд?

Архаон посмотрел поверх вершин и искривленных верхушек деревьев на кривые башни черной Цитадели Злобы Вейна. Он подумал о смерти, ожидающей их в долинах внизу. Армии королевы Ведьм охраняют свой приз. Обожаемый Королевой Крови Горат и его механические убийцы. Ужасы и испытания тьмы ждут его в самой цитадели. Он думал о своей собственной маленькой армии. Его восходящая звезда вот-вот погаснет в океане крови. Этого бы не случилось. Он бы этого не допустил.

Рука Суларии опустилась сквозь меха, проведя вниз по шрамам на груди Архаона. Он схватил тонкую руку своей сокрушительной хваткой и оторвал ее от своей плоти. Он услышал, как Сулария слегка застонал. Архаон посмотрел на колдовскую руку слаанешитки. Он уставился на ледник, который горел под его босыми ногами. И это пришло к нему. Глубоко внутри него зародился смешок, нашедший выражение в веселье, которое, казалось, плохо соответствовало неизбежной смерти, с которой они столкнулись.

- Милорд? - спросил Дагоберт. Вейн позволил себе ухмылку заразительного безумия. Братья Спасские продолжали бормотать заклинания. Мечи – как обычно – ничего не сказали. Архаон стряхнул Суларию с плеч и повернулся, шагая обратно по льду к лагерю.

- Приготовьте наши силы, - сказал Архаон. - Отведите армию с ледника в горы. Мы нападем как на дручии, так и на Кровопийц из лесов на возвышенностях.

Когда военачальник ушел, Вейн посмотрел на Дагоберта.

- Воины королевы ведьм займут решительную оборону, - сказал темный эльф. - Кровожадные не остановятся, пока не получат свою гору черепов. Я надеюсь, что у него есть более продуманный план, чем нападение с высоты.

Дагоберт задумчиво посмотрел вслед своему хозяину.

- Ты не можешь командовать легионами только из-за жажды крови, - сказал священник. - Вот почему Горат Разрушитель никогда не станет Избранником Хаоса. Такой титул принадлежит человеку, который является живым противоречием как сильных, так и слабых сторон Разрушительных Сил. Наш хозяин - такой человек. Верь в это, дручийский варвар. Ты получишь свой ужасный сосуд, а Архаон получит свой приз.

- Откуда ты можешь знать? - сказал Дравик Вейн. - Что говорится в твоем томе, священник?’

Дагоберт прижал к животу Книгу Прорицаний. Дравик видел безумие в глазах священника.

- Оно говорит о том, что иногда нужно просто верить, - с этими словами Иеронимус Дагоберт повернулся в слякоти и последовал за своим хозяином.

Глава 13

«Вся хвала вопящей тьме мира,

Прими эти несвоевременные кончины как ужасное подношение.

Пусть их кровавая слава принесет тебе гибельное согласие,

Пусть их крики навсегда сохранят твои имена,

Пусть их духи придадут тебе ужасную силу,

Даруй этому жнецу душ свои темные благословения,

Пусть он носит Знак, который горит вечно

И в нем узри Гибельное чудо мира».

– Подпись: «Ара Ультимеш Нокса».

(Алтарь Абсолютной Тьмы)

Железные горы

Сторожевые земли Наггарота

Жатва Души – Первая Кровь (Воспоминание о Дручии)

За битвой было трудно наблюдать. Ведя свою армию вниз через покрытые ржавчиной вершины Железных гор и темные леса из искривленных елей и сосен, Архаон приказал своим людям наблюдать за резней с высокогорья. Над зазубренными верхушками деревьев Архаон и его всадники, его мародеры, его монстры и рабы тьмы, ждали в тишине. Их военачальник сидел в седле и молчал. Его Мечи, его вожди и чемпионы остались на прежнем месте, придавая армии мрачное спокойствие. В их рядах был страх, была зависть, была бессмысленная потребность. Архаон и его армия смотрели, как проливалась кровь и умирали человек, эльф и адская машина.

Дручии действительно были свирепыми воинами. Они были льдом и огнем. Их ряды были холодны, решительны и дисциплинированны в исполнении своих обязанностей, в то время как убийственное ликование плясало на их лицах, когда они облизывали тонкие губы в восхитительном отнятии жизни. Вокруг зараженной цитадели были построены низкорослые сторожевые башни – далеко не такие большие, как скайгрейзеры на северных границах. Вершины их башен были лукообразной формы, светясь призрачным светом, как призрачные маяки. Элегантные парапеты кишели вращающимися арбалетами дручии и ощетинивались метателями болтов, которые выглядывали из-за зубчатых амбразур. Между периметрами башни отряды темных эльфов удерживали свои позиции с прекрасной хореографией, закрываяcь своими длинными щитами от ударов врага, прежде чем скользнуть своими зазубренными копьями поверх и в противоположные линии. По уши в крови северных дикарей и берсеркеров, убийцы Королевы Ведьм явно получали удовольствие от своей работы, но никогда не теряли себя в кровавый момент, не нарушали строй или не продвигались в долину, чтобы развить свой успех. Когда повелители ужаса призвали их вернуться на свои позиции, темные эльфы отступили, пластины их тонких доспехов ритмично гремели при их возвращении.

Архаон наблюдал, как черные тучи стрел пронеслись над полем боя, пронзая краснокожих зверей Гората и солдат-собак. Небольшие группы воинов пробежали через идущую резню с грацией акробатов, добивая соплеменников и мародеров-кхорнатов как мясники. Затем они отступили перед стремительной смертью из стреляющих из башен копий и темных энергий, выпущенных ведьмами дручии. Фланги армии Разрушителя были изуродованы всадниками темных эльфов, рубящими племенных всадников своими зазубренными клинками. Их хладнокровные чешуйчатые скакуны скакали по рядам на мощных ногах, их хвосты были жесткими, как рули, направляя передние когти и челюсти сквозь восхитительную лошадиную плоть кавалерии кхорнатов.

Все это время Цитадель Злобы возвышалась над полем боя, как дурной сон. За башнями цитадели из черного камня и металла, с которых, словно рваные тряпки, все еще свисали цвета корсара Дравика Вейна, на гибких мачтовых башнях виднелись реи и свернутые черные кожистые паруса в больших треугольных конфигурациях. Как и большая часть архитектурных отклонений дручии, крепость была одновременно внушительной и элегантной – полуночный этюд стройных каменных укреплений, парусных судов, использующих шторм, и ужаса. Его корма представляла собой могучую решетку, в то время как нос представлял собой сужающийся черный череп какого-то искривленного, чудовища бездны. Подобно когтю, скопление башен Злобы, казалось, выходило из скалистого айсберга из обсидиана, который был погребен на дне долины, как киль или колоссальный кремневый наконечник копья. Скала была покрыта мертвой травой и испещрена пещерами, впадинами и гротами.

Дручии хорошо оборонялись. Темный гарнизон был обучен до совершенства, и их защита Разрушенной цитадели, искореженной и испорченной временем, проведенным в штормовых Пустошах и на морях Хаоса, выглядела, вероятно, надежной. Казалось вероятным, что Злоба останется во владении Королевы Ведьм. Наряду с гибкими полевыми орудиями, установленными на сторожевых башнях, дручии разместили смертоносные болтометатели на линиях деревьев. Подход Гората был прямым, смелым и безжалостным – как и подобает защитнику Бога Крови. Его силы разорвали долину, как стихийная сила, и врезались прямо в оборону темных эльфов. Дручии разместили метатели болтов в вечнозеленом лесу, растущем на крутых склонах долины, и они вонзали копья в увядающие бока воинства мародеров. Архаон не мог их видеть, но разведчики дручии также были среди деревьев, прикрывая команды метателей и убивая топористов, разъяренных зверей и обоих Окровавленных всадников и их забрызганных кровью лошадей, когда те попытались броситься на баллисты.

Ведя свою орду с запада, вниз по склону долины и через унылый лес, Архаон знал, что ему тоже придется столкнуться с такой же защитой дручии. У него не было особого желания помогать нападению Гората, но метателям болтов ничего не стоило вернуться в лес и пронзить людей Архаона. Точно так же разведчики темных эльфов разорвали бы его наступающие силы в клочья, стреляя из арбалетов в укрытиях. Этого Архаон не мог допустить. Подав сигнал Эскофье, безумному бретонцу, Архаон приказал выпустить своих боевых псов. Облезлая свора гончих сорвалась со своих цепей, их костлявые тела и голод несли их разрывающие горло пасти через лес в скребущемся переплетении. Архаон ждал. Военачальник прислушался. И тут он услышал это. Пронзительные крики эльфов, которых терзают и разрывают на линии деревьев внизу. Он слышал, как замедлилась резня метателей болтов, когда их экипажи отбивались от безмозглых зверей. Для разведчиков дручии не было бы никакого укрытия от кровожадных гончих. Их оторвет от их изгибов и впадин и разорвет на части разъяренная стая.

Фэншен Ку рысцой поскакал вперед на своем скакуне. Архаон кивнул повелителю мародеров. Ударив своими кожаными сапогами по бокам лошади, хундунский военачальник повел своих конных воинов с мечами вниз по склону долины вслед за гончими. Слуги и копейщики Ужасного Во последовали за ними пешком. Для жителя востока было честью закончить то, что начали гончие. Глотки выживших разведчиков дручии и экипажей баллист были предназначены для изогнутых клинков мародеров.

Несомненно, облегчение, оказанное западному флангу Кровавых, даст им преимущество. Горату это не понадобится. Архаон и раньше видел Разрушителя за работой. Он уже страдал от этого раньше. Горат Опустошитель был безжалостным слугой Бога Крови. Он мало думал о душах, которыми пожертвовал во имя достижения темной воли своего божества. Благословенные Кровью зверолюди, дикари Страны Теней и норсканские берсеркеры были для него ничем. Он даровал им бессмысленный конец, которого они заслуживали. Они убивали и были убиты во имя громкого имени Кхорна. Их черепа присоединялись к черепам их жертв на растущей горе Гората.

Темные эльфы наслаждались тем, что их отвлекали набеги мародеров. Они прервали недели и месяцы жалкой караульной службы в зимних сторожевых землях. Однако они не сталкивались с чемпионом Хаоса, подобным Горату Разрушителю. Военачальник ненависти, который видел всех – своих врагов, своих собственных воинов и невинных, часто оказавшихся между ними, – как мешки с мясом, которые нужно разделать, и кровь, которую нужно пролить. Он позволил дручии проявить излишнюю самоуверенность. Он пожертвовал своими передними рядами варваров и горцев их ураганам стрел и копий, зазубренной стали их воинов и холодной дисциплине их рядов.

Архаон наблюдал, и его боевой пост наблюдал. Надежда. Вера. Победа, несомненная в умах дручии и свистящих приказах их капитанов и повелителей ужаса. А потом это пришло. Развязывание бесстыдного Кровопийцы Гората. Его причудливая армия заводных рыцарей, некоторые на бронированных заводных скакунах, пробивалась сквозь собственные ряды и продвигалась сквозь кровавую дымку с непоколебимой уверенностью адских машин. В их числе скрывался и сам Опустошитель – не менее адский в своем кровавом неистовстве. Все погибали перед его жаждущим крови клинком: зверолюди, берсеркеры, монстры-рептилии, темные воины старшей расы. Рогатые демоны – красные, как глубины того, что породило их, – двигались сквозь топающие ряды рыцарей, как воющие потоки крови, оставляя за собой морось смерти. Архаон наблюдал, как меняется прилив. Он наблюдал, как поклоняющиеся Кхорну воины рока жертвуют своими собственными рядами в открытом праздновании грядущей резни. Затем раздался гром. Неотразимое наступление Разрушителя. Разворачивающаяся буря Кровожадных прорвалась сквозь метели болтов и защитных стен, которые до сих пор создавали иллюзию нерушимости. С переворачивающим желудок осознанием, дручии начали умирать в ужасном количестве.

Архаон мог представить, как его собственная армия будет уничтожена перед неудержимым натиском рядов Опустошителя. Все, за что он боролся. Все, что он создал. Исчезнет всего за несколько мгновений бессмысленной ярости. Слава Разрушительной Звезды – последователей разрозненных богов, сражающихся под одним знаменем, одним военачальником, одним делом – объединилась в еще большей славе единой апокалиптической цели: все пожертвовали собой, чтобы в одиночку утолить гнев Бога Крови. Он не мог допустить такой расточительности. Темные Боги олицетворяли нечто большее, чем просто мимолетное зрелище – душераздирающий крик или фонтан крови. Их самые лучшие чемпионы – их избранные – должны быть большим, нежели просто убийцами, независимо от их позора и значительного мастерства. От таких воинов и вождей была своя польза, но они были и решением, и проблемой. Широкий мир не был бы завоеван такими кровожадными людьми. Легионами тьмы будет руководить человек тьмы, а не крови. Военачальник, который видел победу сквозь сумерки черного неба, лишенного надежды и солнца, сквозь мрак грядущих Последних Времен, а не кроваво – красную дымку ярости.

- Вы будете руководить атакой, хозяин? - Дравик Вейн обратился к Архаону.

- Я сделаю это, - сказал военачальник Хаоса своему лейтенанту-слаанешиту.

- Вы хотите, чтобы мои войска охраняли Цитадель? - Вейн вызвался добровольцем, страстно желая оказаться как на борту своего судна-крепости, так и подальше от клинка Гората Разрушителя. Архаон позволил себе улыбнуться.

- Ты подашь сигнал к отступлению, - сказал ему Архаон.

- Мой господин?

- Пусть ваши силы займут позиции на деревьях – выше линии снега, - сказал темный храмовник.

- Удерживание, сэр? - растерянно спросил Вейн.

- Я уничтожу орду после Хундуна, - сказал ему Архаон. - Я пробью бок Опустошителя с помощью людей-личинок ведьмы и зверолюдей Хорнсквалора, - Архаон кивнул сам себе. Ему понадобится стойкость страждущих Повелителя Чумы и крови, чтобы пройти через безумцев-мародеров Бога Крови и добраться до самого Разрушителя.

- Милорд, вам понадобится...

– Ты должен делать то, что тебе приказано, дручий-свинья! - рявкнул на него Архаон в ответ. - Оставайся здесь и подай сигнал к отступлению, корсар-капитан Вейн.

На мгновение работорговцу не хватило слов. Он никогда не видел, чтобы Архаон приказывал отступить – и, конечно, не раньше, чем начнется битва.

- Ты слышишь меня, капитан-корсар? Занимайте позицию здесь… Я доставлю тебе твою плавучую крепость.

Архаон ударил пятками по черным чешуйчатым бокам Оберона. Жеребец двинулся вниз по склону и через заснеженный лес.

- Сейчас, милорд? - сказал Дагоберт, толстый священник, зарывшийся в складки рясы и лохматые меха.

- Сейчас... - сказал Архаон, его голос прорезал разреженный горный воздух. Дагоберт подал знак лучнику-хундуну, которого священник попросил у Феншен Ку из рядов Ужасного Во. Тот опустил свою сигнальную стрелу и приказал другому мародеру поджечь ее. Целясь высоко через линию деревьев, на север, в направлении ледника Айсарнагга и Пустошей, лучник-хундун натянул свой лук из слоновой кости настолько, насколько позволяло натянутое оружие, прежде чем выпустить пылающую стрелу в небо Наггарота.

Пока Архаон ёрзал в седле, а Оберон, топая и скользя, спускался по лесной осыпи и снегу, он услышал звуки битвы. Дручии визжали напоследок. Свист копий и стрел в воздухе. Звон доспехов и марш рыцарей-кровопийц. Рубящие удары обезглавливания. Пар горячей крови на резком, как стекло, ветру.

Повернув жеребца в сторону, Архаон выехал на голый горный склон, где сосны были тонкими, а корни не могли зацепиться. Хотя Архаон был высоко над ними, он прорвал укрытие леса и теперь был полностью на виду у экипажей метателей болтов в башнях темных эльфов и столкновения дручии и воинов Хаоса на дне долины. Вокруг него скакали его Мечи Хаоса. Воины-личинки Матери Фекундус бросились вниз по склону в своих толстых хитиновых доспехах. Косматые зверолюди дробили песок под своими копытами, когда они в ярости спускались к войскам Опустошителя. С его ордой, ревущей вниз по склону горы вслед за ним, и людьми клана меча Феншен Ку, стоящими в стороне среди резни разведчиков дручии, Архаон выехал на пропитанное кровью и грязью дно долины.

Через несколько мгновений прохладный воздух и безмятежность Оберона на полном скаку исчезли. Это было похоже на удар о стену. Архаону не нужно было беспокоиться о копьях и стрелах из орды Гората. Это был не стиль чемпиона Кхорната. Его Кровники жили ради того, чтобы их клинки пронзали торсы врагов и брызги горячей крови падали на их меха и доспехи. Когда Оберон прорвался сквозь зверей и мародеров, ужасно топча несчастных копытами, Архаон развернул Терминус вокруг себя. Бешеные слуги Бога Крови набросились на него. Рассекая шлемы, рога и кости, Архаон прокладывал себе путь сквозь ряды. Норсканцы. Хорнгоры. Дикари в драпировках из черепов. Все умирали, пока

Воин Хаоса прорубал путь в сторону орды Опустошителя, его собственные мародеры следовали за ним по кровавому пути. Если Архаон был наконечником копья атаки - смертоносным и неотразимым, его Мечи были клином, который открывал бок вражеского воинства, как тяжелая рана. Рубя и кромсая с седла своими костяными мечами, крылатые воины последовали за Архаоном в хаос и неразбериху битвы, ведя мародеров Архаона в кровавую схватку.

Не успел Архаон привыкнуть к более светлому небу южных земель, как, подняв глаза к небу, увидел дымку арбалетных болтов, закрывающих небеса.

- Щиты! – зарычал Архаон своей орде. Подняв свой собственный щит к небу, воин Хаоса прикрыл себя и своего коня, как мог. Тонкие стрелы арбалетных болтов дождем посыпались на долину. Дручии прятались за расстоянием, созданным их трусливым оружием. Когда по щиту забарабанили тонкие болты, Архаон зарычал. Вокруг него Мечи Хаоса укрылись за распростертыми крыльями, похожими на крылья горгулий. Люди-личинки прятались за своими хитиновыми щитами, в то время как воины Хорнсквалора делали все возможное, чтобы пережить бойню. Члены клана Феншен Ку прикрывались телами своих врагов, в то время как боевые псы Эскофье были пригвождены к дну долины, как распятые дворняги.

Орда Опустошителя была разорвана на куски, но это, казалось, не беспокоило маньяков. Налитые кровью глаза и пена у рта, мародеры Гората, казалось, не заботились о болтах, задевающих кости, вонзившихся в их плоть. Они продолжали сражаться в своей мучительной боли, намереваясь проложить себе путь к трусливым дручиям, которые стреляли в них. Оберон наполовину заржал, наполовину зарычал, когда стрелы нашли свой путь с неба мимо щита Архаона в плоть коня. Когда смертоносный ливень утих, Архаон подтолкнул зверя к кровавой схватке.

Архаон нанес удар и пронзил убийц Гората своим клинком храмовника. Он проломлял черепа своим окровавленным навершием. Он отталкивал берсеркеров его поперечной защитой. Копье северянина вошло под его наплечник и раскалило добела пронзенную плоть. Топор воина вонзился в его бок, используя урон, нанесенный в результате предыдущей травмы, и разрубил его покрытую шрамами кожу. Его щит был цепью яростных ударов, от которых немели руки. Каждый кровожадный безумец в армии Опустошителя хотел, чтобы его сталь прошла сквозь воина Хаоса, и только отчаянная работа клинка Архаона и расположение его щита между ним и такими яростными намерениями сохранили и темного храмовника, и его коня живыми в море убийств. Если бы внимание орды Кхорната не было разделено между его атакующими силами и стеной закрытых щитов дручии, преграждающих им путь к победе, Архаон бы пал под потоком гнева, который постоянно угрожал обрушиться на него.

Воздух был густым от запаха крови. Архаон был там. В хаосе, в опустошении. Среди толчеи и неразберихи. Багровая вспышка клинков. Горячая агония от полученных травм. Слава неэлегантного насилия обрушилась на других. Раздались крики. Вызовы. Крики. Повсюду была смерть. Небо потемнело до мрачно-красного цвета. Черная молния окрасила небо. Мгновения, казалось, остановились.

Рогатая голова краснокожего зверолюдя, которого Архаон собирался прикончить, внезапно взорвалась. Фрагменты черепа и то, что сошло за мозг безмозглого зверя, были разбросаны по нагруднику Архаона. Когда мускулистое тело существа упало, медная вспышка топора выдала другого воина Хаоса. Один из Кровопийц Гората. Одно из адских изобретений Разрушителя. Существо двигалось с заводной уверенностью, его броня едва вмещала демоническую силу, которая управляла механическим кошмаром. Его скакун был коренастой пародией на лошадь. Фыркающее серой чудовище из шестеренок, кольчуги и звенящих доспехов.

Архаон должен был быть впечатлен. Но он не был. Он уже сталкивался с заводными рыцарями Разрушителя раньше. Развернув свой потрепанный щит, Архаон снес голову рыцаря с плеч в ливне металлических хитросплетений и ихора. Проклятое кровью существо, обладавшее доспехами, выло из своего заточения с яростью, похожей на кузнечный горн. Рыцари были там, около него. Они прорывались через своих, чтобы добраться до воина Хаоса. Их фыркающие паром кони внезапно оказались повсюду, как и их топоры. Мечи Архаона поскакали на рыцарей, отбрасывая их в сторону их собственными полуночными конями, вступая в бой с воинами и не давая им похоронить своего хозяина в клинках.

Однако Горат-Разрушитель решил, что его добыча может подождать. Он почтил бы и своего Бога Крови, и свою Кровавую Королеву смертью равного воина. Отбросив в сторону наглую ярость колоссальных топоров рыцарей, Архаон вонзил свой большой меч прямо в нагрудник одного из них – только чтобы обнаружить, что за ним не было сердца – и разорвал спину другого, когда тот проезжал на своем демоническом скакуне.

Горат-Разрушитель был готов встретить его. Отбросив в сторону еще двух своих рыцарей-демонов, чемпион Кхорна выехал вперед. Архаон знал, что это его враг. Облаченный в залитую кровью медь и восседающий на адском металлическом скакуне, Горат был почти неотличим от своих рыцарей-кровопийц. Однако его доспехи не светились тем же демоническим сиянием. Его костюм был больше, чем просто тюрьмой для какой-то демонической машины. Под его нагрудником билось что-то гораздо более опасное, чем шестеренка или поршень. Под ним билось сердце трижды проклятого воина. Человек, который посвятил свою душу Повелителю Всякой Ненависти. Человек, который обещал своему богу мир, утопающий в крови. Как и Архаон, он был обречен на исключительную гибель. Его топоры никогда не знали поражений. Его имя грозило сгореть в вечности.

Щит Архаона оказался между первым из орудий и разрубленным топором туловищем. Сила выдернула его из седла и швырнула в кровавую трясину внизу. Когда Горат повернул своего адского коня в замедляющийся поворот, он снова бросился на Архаона, ударив по щиту Архаона и отбросив последнего вместе с ним обратно на землю. Воин Хаоса едва поднялся на ноги, когда обнаружил, что скакун стоит над ним, с наглой яростью ударяя копытами по щиту. Архаон попятился от натиска, только чтобы обнаружить, что Гората больше не было в седле. Зазубренные топоры Кровопийцы вскрыли Архаона, и его броню, и плоть под ней были изрезана царапинами и порезами. Щит и двуручный меч темного храмовника зазвенели от пневматических ударов, когда они один за другим обрушились на воина Хаоса.

На мгновение Архаон поверил, что чемпион Бога Крови непобедим. Каждый раз, когда он приходил в себя, каждый раз, когда он отбрасывал ритмичную бурю ударов топором и умудрялся вонзить кончик своего клинка в чудовищного воина, он находил мало что, что указывало бы на человека. Что-то, что можно убить. Колющие удары в бедро, плечо и спину Гората только выявили тайную работу адской машины. Избранный Кровавой Королевы не замедлял шага. Не спотыкался. Не останавливался. Это было все, что мог сделать Архаон, чтобы вырвать Терминус из скрежещущих металлических объятий поврежденной бронзы, чтобы отбросить яростный вихрь ударов топора Разрушителя. Мир Архаона стал секундами, которые он вырвал у смерти, когда чемпион Кхорната довел его до предела. Топор. Топор. Топор. Топор. Топор. Время от времени Разрушитель бодал его своим причудливым шлемом или вонзал острие бронированного сапога в живот Архаона. В основном Архаон был всего в мгновении гибели от того, чтобы быть разрубленным на части безжалостными топорами Разрушителя. Их зазубренные края прорвали его броню там, где им удалось соприкоснуться, в то время как плоский клинок бил Архаона из стороны в сторону, заставляя воина Хаоса падать на мускулистых мародеров и щиты дручии, что требовало быстрого убийства, прежде чем он был вынужден снова столкнуться с сверкающим штормом клинков Разрушителя.

Когда Архаон снова провалился сквозь стену щитов дручии, он повернулся – пьяный от боя - и отрубил голову воину темных эльфов. Как только он это сделал, кровавое сияние неба сморгнуло темноту. Архаон приготовился к топорам Разрушителя, но внезапно их там не оказалось. Архаон посмотрел на чемпиона Кхорната и обнаружил, что тот тоже заметил краткую темноту и смотрит в небо. Обеспокоенные прогрессом, которого добивались объединенные полчища мародеров с помощью своих болтометателей, града повторяющих болтов и рядов копейщиков, дручии послали одного из своих великих зверей, чтобы уничтожить их.

Дрейк был совсем маленьким. Широкие крылья, но стройное черное тело. Кошмар рептилии, это было нечто извилистое, змеиной красоты. На его полуночных плечах, между его бьющимися черными крыльями, сидела колдунья дручии. Направляя молодого зверя влево и вправо своими бедрами, ведьма-дракон завизжала о своем намерении завладеть полем битвы. Ее кожа была белой как лед, в то время как позади нее невероятной длины соболиные волосы извивались и поворачивались в такт скользящим по небу маневрам дрейка.

Горат-Разрушитель зарычал и на избитого Архаона, и на драконью ведьму. Голос чемпиона, казалось, исходил из глубины его адской брони. Это был звук ревущих кузнечных огней и искореженной стали. Он возьмет их обоих во славу своего Кровавого Бога.

Когда колдунья направила на Гората своего зверя, дрейк извергнул поток едкого газа, который превратил колонну его Кровожадных мародеров в расплавленную плоть и дымящиеся кости. Когда Горату и Архаону пришлось откатиться друг от друга и вырваться из потока разъедающего ужаса дрейка, ведьма-дракон подняла зверя в небо и развернула его для следующего прохода. Высоко подняв свой гибкий черный посох, ведьма посетила поле битвы воющим штормом призрачных клинков, которые разрезали тех, кто был охвачен ее кружащимся курсом, на полоски плоти. Снова и снова Архаону и Разрушителю удавалось уклоняться от колдовской бури, а их воины умирали вокруг них. С каждым проходом чемпион Кровавого Бога бросал вызов ведьме, но единственный способ, которым визжащая ведьма дручии могла ему помочь, это искупать его в крови его замурованных мародеров.

Когда дно долины окутала красная трясина, поглощающая доспехи и кости, от которых шел пар, когда они погружались, Архаон почувствовал дрожь под своими скользящими ботинками. Грохот, исходивший от самой земли. Вестник рока, который он устроил для всех них. Время пришло.

Подняв глаза, он увидел на склоне долины Дравика Вейна. Звучали рожки. Несколько его Мечей оторвались от бойни, которую они учинили от его имени. Они, казалось, не хотели покидать поле битвы, как он приказал.

- Уходите! - взревел он. - Отведите хозяина на возвышенность.

Поколебавшись, крылатые воины поскакали к западному склону, размахивая перед армией Архаона своими костяными клинками. Войско мародеров отступало обратно к линии деревьев по настоянию капитана-корсара, оставляя своего военачальника одного среди врагов. Времени было не так много. Рассекая ближайшего воина дручии надвое, Архаон наблюдал, как ведьма опустила своего полуночного дракона низко над резней. Горат ждал ее, направляя ее своими топорами. Архаон должен был действовать сейчас. Это должно было произойти сейчас. Сунув измазанный кровью клинок в ножны за спиной и вскинув на плечо изуродованный щит, воин Хаоса бросился на Разрушителя. Топая по шипящим костям и с лужами крови, извергающимися вокруг его шагов, Архаон бросился на своего врага, в его руках не было оружия.

Переводя взгляд с мерзкого дрейка, налетевшего на них, на безумие Архаона, Горат на мгновение утратил бессмысленную уверенность. Развернувшись, Разрушитель пошел, чтобы разрубить беззащитного Архаона надвое, но темный храмовник в последний момент перекувыркнулся. Он поднялся, когда топор чемпиона пролетел над головой, погрузив свои бронированные пальцы в оживленный дизайн причудливых доспехов. Подтащив Опустошителя к себе, Архаон накинул бронированную фигуру Гората поверх своей собственной и покатил их двоих через бойню-болото. Пока Архаон погружался в кровь, а Горат-Разрушитель держал его сверху, воин Хаоса ждал. Дрейк шел прямо на эту пару. Ведьма высоко подняла свой посох и выпустила свой смерч. Ураган, как бритва, разрезал болото вокруг них и прорвался через спину Опустошителя. Горат взревел с адской настойчивостью и оттащил себя от Архаона, но темный храмовник прижал к себе своего врага, используя воина в бронзовых доспехах в качестве щита против потока призрачных клинков драконьей ведьмы. Архаон почувствовал, как магия дручии пронзила Гората насквозь. Через его богато украшенную броню. Через его бронзовую обработку и адские механизмы. Затем, наконец, через то, что осталось от благословенной ненавистью плоти Разрушителя. Когда останки чемпиона Бога Крови были вырваны из его хватки смерчем, Архаон почувствовал, как дрейк пролетел над его головой.

Архаон полежал так мгновение. Весь в крови. Его душа горела убийственным желанием. Он чувствовал милость Бога Крови в своем сердце. Его собственная кровь вскипела в его венах. Этот момент был безумно опьяняющим.

«Вставай...» - сказал себе Архаон. Выкарабкиваясь из запекшейся крови, воин Хаоса наблюдал, как ведьма поднимает своего монстра в небо. Оглядев хаос на поле боя, Архаон обнаружил, что окружен резней уничтоженных Кровожадных. Перед лицом отступления его собственного воинства вверх по склону долины на него обрушились силы дручии со своими тонкими копьями и зазубренными лезвиями. Под арбалетным обстрелом, разрывающими болотистую бойню, Архаон побежал к Оберону. Жеребец встал на дыбы и ударил копытами по паре копейщиков темных эльфов. Архаон подошел сзади и скрутил голову одного из дручии с плеч. Вторую он схватил сзади, проведя собственным оружием копейщика по лицу. Потянув древко копья к себе, Архаон почувствовал, как у воина сломалась челюсть, прежде чем он проделал большую часть пути оружием через его расколотый череп. Отбросив тело дручии в сторону, Архаон вскочил на Оберона и поскакал к восточному склону долины. Как и запад, через который Архаон привел свое войско, он был покрыт редким лесом. Метатели болтов метали в него копья, а разведчики стреляли из своих арбалетов из укрытий. Лавируя между стреляющими копьями на Обероне, впитавшим несколько стрел с острыми наконечниками в свою плоть, Архаон въехал за деревья. Он не стал ждать, чтобы вступить в бой с экипажами баллист, мимо которых проходил, или разведчиками, появляющимися из-за ржаво-коричневых стволов вечнозеленых гигантов с тонкими мечами. Архаон знал, что сейчас произойдет. Знал, что он обрушил на долину. Он знал, что должен забраться как можно дальше по склону долины.

Позади себя он услышал, как затихает бойня на поле боя. Повелители ужаса приказали бы направить свое оружие на убегающего чемпиона. Всадники и их кони-рептилии пробились бы вверх по склону, чтобы сразиться с ним, а демоны Гората охотились бы за ним сквозь деревья. Ничего из этого не произошло. Хаоситы и дручии были одинаково ошеломлены зрелищем настолько ужасающим, что они даже перестали убивать друг друга.

Завитки горного тумана, пробирающиеся сквозь деревья, разбежались, как испуганные духи. Змеиное шипение опустилось на долину, и сосны затряслись от внезапного порыва ледяного ветра. Волосы Архаона взметнулись вокруг него. Все казалось холодным. Затем долина огласилась оглушительным грохотом ужасных вещей, которые вот-вот должны были произойти.

Ледяная вода обрушивалась по извилистому руслу долины, вздымаясь и пенясь на склонах и горных склонах, которые направляли ее обжигающий гнев. Она разрушила нижние части высокогорного леса, раздирая ели и раскалывая сосны, не оставляя ничего, кроме разбитых пней. Когда вода каскадом обрушилась обратно в бушующее наступление громового наводнения, потоп разорвал черную почву дна долины и унес с собой собранные обломки своего разрушительного пути и могучие айсберги льда.

Архаон похлопал своего коня. Шоу вот-вот должно было начаться. Подношение темному пантеону. Разрушение. Опустошение. Страх. Смерть. Подарок, достойный истинного чемпиона Хаоса. Катастрофа. Он не был мясником. Не такой эксперт в кровавых искусствах, как Горат. Он был живым выражением грядущего апокалипсиса. Он был Архаоном. Вестник Конца времен. Он плыл по воле судьбы, как корабль, рассекающий волны. Он не свернет со своего пути. Он не пожертвовал бы своей судьбой ради крови, не ради наслаждений невообразимой или безграничной власти. Он не променял бы её на бессмертие. Это было его имя, которое будет эхом отдаваться в веках, пока не останется никого, кто мог бы услышать его, произнести его, испугаться его. Архаон посмотрел вниз, в долину, на свою жертву. Он видел, как ледяные воды обрушились на арьергард Кровавого Червя. Разъяренные тела были повсюду. Спины были сломаны, а мозги выбиты из черепов воинов огромными кусками льда. Оружие бесполезно поблескивало в бурлящих глубинах. Бушующий поток был врагом, с которым не могли сражаться даже избранные Кхорна. Архаон наблюдал. Наслаждался. Как игрушечные солдатики, его врагам вымыли ноги из-под них. Они поднялись на бурлящей пене, прежде чем исчезнуть в замерзшей воде. Их тряпичные кукольные тела были искалечены в рушащихся бревнах, камнях и обломках, катящихся по дну долины, и стали частью стихийной силы, которая обрушилась на их соотечественников.

- Бегите, вы, рабы клинков, - сказал Архаон, его слова были горячими на ветру. - Бегите.

И воины Хаоса тоже не смогли избежать своей участи. Зверолюди ворвались в ряды варваров Страны Теней. Берсеркеры пробились через заводных рыцарей Гората. Даже неземная банда демонов-кровопускателей и конные Кровопийцы, скачущие на полной скорости, не смогли избежать гнева наводнения, поглотившего долину. Улыбка расколола застывшую маску, которая была лицом Архаона, когда Кровожадное воинство – печально известные мясники Гората Разрушителя, благословенного Яростью Кхорна – были схвачены, механические скакуны и все остальное, поднимающимися водами и утащены в ледяной водоворот.

Архаон не обманывал себя, думая, что стены яростной воды будет достаточно, чтобы убить всех чемпионов Бога Крови. Горат, возможно, и погиб, но адские рыцари-кровопийцы и демоны-убийцы, которые преследовали его боевой пост, могли бы иметь шанс пережить водяную гибель. Быть выброшенным в бурлящие потоки, погребенным в ледяном хаосе воды, айсберга и черной земли, возможно, заставило Гората задуматься. Возможно, он поймет, что были и другие, кто жаждал сокровищ Хаоса. Другие, которые, возможно, когда-нибудь станут Избранными Темных Богов. Армия Архаона была небольшой, но закаленной в безжалостной битве в Пустошах. Однако они не были Кровожадными, и чемпион – даже чемпион таких Разорительных покровителей – должен был думать о победах за пределами клинка.

Когда Архаон подумал о своей армии у сапог Гората, кусках изрубленной плоти и лужах крови, это было больше, чем он мог вынести. Это не было сентиментальностью. Это была не собственность. Это была не гордость. Каждая бесполезная смерть представляла собой шаг назад на его темном пути. Он пожертвовал бы ими всеми в мгновение ока, если бы это отвечало его интересам – приблизило мир хотя бы на мгновение к Армагеддону. Сама чернота его души жаждала гибели всего мира. Он был орудием Темных Богов. Их ключ к темному и скованному будущему. Повешенное милосердие, верность и самонадеянность. Его жажда конца была непреодолимой силой, которая заставляла его двигаться вперед. Роковые пути. Полон решимости увидеть разрушение всего. Клинок, пламя, наводнение или голод. Архаону было все равно – до тех пор, пока в мире оставалось меньше душ, чтобы досаждать миру, чем было мгновениями раньше.

Именно по этой причине Архаон приказал отступить и спас свою армию от смерти. Быстрой и кровавой смерти от рук Гората Разрушителя и его Кровопийц. Это было причиной, по которой он приказал лучнику-хундуну подать сигнал братьям Спасским. Именно по этой причине он оставил приказ колдуну-тзинчиту остановить скрипящее продвижение ледника Айсарнагга и выпустить воющую энергию перемен на

колоссальную льдину. Как необъезженный жеребец, свободный от цепи и недоуздка, ледник рванулся прочь. Бурлящая ледяная пустошь превратилась в густую, бьющуюся о лед слякоть, которая, в свою очередь, уступила место обжигающему потоку, который затопил, затопил и обрушился на юг через ущелья и долины Железных гор.

В течение нескольких секунд, от которых замирало сердце, цунами льда и темной воды обрушилось как на армию ненависти Гората, так и на формирования дручии, которые стояли против неё. Бьющихся темных эльфов и Кровожадных воинов унесло громовым потоком. Солдаты-приспешники Королевы Ведьм сначала подумывали о том, чтобы добраться до своих приземистых гарнизонных башен, но быстро стало очевидно, что укрепления, включая тернистую корону их крепостей, будут под водой. Некоторые отчаявшиеся дручии даже подумывали о том, чтобы взобраться на оскверненный айсберг ужасной скалы, на которой возвышалась Цитадель Злобы. Однако им не дали шанса запечатать свою гибель таким образом, поскольку разрушительные талые воды Айсарнагга пресекли их попытки.

Архаон кивнул. Так было лучше. Поле боя сильно преобразилось. Для начала, это уже не было полем. Это было поднимающееся, бегущее тело черной воды, настолько широкое, насколько позволяли лесистые горы по обе стороны. Даже над водой, плещущейся и ползущей вверх по склону горы, Архаон чувствовал, как замерзает кристально холодная река льда. Среди мозаики разбитых айсбергов и слякоти Архаон наблюдал, как тонут дручии и мародеры Хаоса. Их доспехи утащили их на глубину. Они были без чувств разбиты о лед, скалы и друг друга. Они проплывали мимо друг друга, не обращая внимания на угрозу, которую представляли друг другу. Архаон вылил холодную воду как на убийственное ликование темных эльфов, так и на огненную ярость, которая горела в воинах-послушниках Бога Крови. Архаон позволил воде сделать самое худшее. Дручий и мародер начали хвататься друг за друга, увлекая друг друга под поверхность черной воды. Это было не убийство или битва – это было выживание. Слишком далеко от всего, что можно было бы назвать берегом, те темные эльфы и воины Хаоса, которые не прыгали по дну долины и не были раздавлены падающими бревнами и обломками, были захвачены холодом.

Архаон замедлил Оберона. Плоть скакуна дымилась от напряжения, вызванного скачкой по склону горы. Когда разбивающиеся о айсберг воды быстро понеслись вверх по склону, Архаон направил коня немного дальше медленной рысью, воин Хаоса наслаждался резней, которую он учинил на поле битвы. Он не слышал, как дручии подбежали к нему сзади. Безмолвный убийца пробирался между деревьями вверх по склону горы, за несколько мгновений до того, как поднялась вода. Архаон повернулся и обнаружил, что атлетически сложенный темный эльф уже стоит позади него. Он вытащил Терминус, но к тому времени, когда он это сделал, дручии отбросил свой плащ в сторону и обнажил скрученные лезвия двух длинных ножей в его руках в перчатках. Вскочив на круп Оберона, убийца оказался позади темного храмовника, вонзив ножи в доспехи Архаона. Когда искривленные лезвия, пронзили его плоть, Архаон взревел от боли и гнева. И Терминус, и щит выпали из его рук. Когда убийца провернул в нем жестокие клинки, Архаон был сброшен с седла.

Поднявшись на ноги, Архаон все еще чувствовал убийцу на своей спине. Вонзая свои клинки все глубже, дручии не собирался отпускать его, пока воин Хаоса не будет по-настоящему пронзен насквозь. Спотыкаясь о дерево, Архаон побежал к стволу. Развернувшись и ударив убийцу между собой и неумолимым деревом, темный храмовник взревел от боли. Однако он почувствовал, как что-то хрустнуло в дручии, и убийца позволил вздоху собственной агонии вырваться из его хрупкого тела. Снова и снова Архаон вдавливал убийцу в покрытую льдом кору, пока, наконец, не почувствовал, как смертоносный темный эльф ослабил хватку. Потянувшись назад, Архаон схватил убийцу за запястье и вывернул его в своей перчатке. В запястье раздробились кости. Развернув сломанную руку убийцы, он стащил дручия со спины и прижал его спиной к дереву. Убийца зашипел от боли и намерения убить воина Хаоса. Прижимая его к дереву за горло, Архаон потянулся за одним из ножей в спине. Было мучительно вынимать искривленное лезвие. Сделав это, он вонзил длинный нож прямо в грудь его владельца. Дручий ахнул, когда лезвие пронзило его насквозь и пригвоздило к стволу. Вытащив второй нож, Архаон посмотрел в глаза убийце, используя нож, чтобы вырезать сердце дручии и поднять все еще бьющийся орган перед собой. И воин, и убийца разделили мгновение ужасающего понимания, прежде чем голова темного эльфа упала вперед. Отшатнувшись от мертвого убийцы, Архаон взревел, поднял сердце к небу и раздавил его в кулаке. Когда кровь потекла с его пальцев, черная молния расколола небеса.

Когда он повернулся, чтобы найти Оберона, он обнаружил, что конь неподвижен и охвачен страхом. Над верхушками деревьев парили полуночный дрейк и ведьма дручии. Она уничтожила Гората Разрушителя. Теперь она убьет Архаона. Темный храмовник оглянулся вниз по склону, туда, где он бросил Терминус и щит.

Архаон перевел взгляд со своего окровавленного кулака обратно на небеса, где облака были разорваны на части. Из кружащегося водоворота наверху падал огненный шар, оставляя кроваво-мутный след дыма. Ведьма подняла свой посох. Тонкая пасть дрейка широко раскрылась. Архаон инстинктивно поднял руки перед лицом. Вместо едкого дыхания или смерча темной магии, его окатил огненный жар демонической ненависти. Огненный шар ударил дракона и его всадника, швырнув их на склон горы со взрывной яростью. Ад ревел вокруг ведьмы и ее монстра. Вглядываясь в промежутки между пальцами своей перчатки, Архаон наблюдал, как какое-то разъяренное адское существо пробивалось сквозь пламя. Принцесса демонов, ужасной воинственной красоты, спустилась вниз. В алых доспехах, выкованных из ненависти самого Кхорна, с двумя огромными рогами на голове, Архаон узнал в ужасном существе Валькию Кровавую Королеву, покровительницу зверств Гората. Демоница спустилась, чтобы отпраздновать резню, учиненную в долине внизу в честь ее кровавого чемпиона. Размахивая чудовищным копьем вокруг своей бронированной фигуры, она снесла голову драконьей ведьмы, позволив шоку от ее бледного лица и блестящей длины волос отскочить вниз по лесистому склону мимо Архаона.

Когда Валькия отбила челюсти дрейка в сторону демоническим щитом с зубастой пастью, Архаон взял поводья Оберона. Съехав вниз по склону, Архаон подобрал Терминус и щит. Он оставил обреченного дрейка на произвол гнева Кровавой Королевы, зная, что принцессе демонов не понадобится помощь в уничтожении даже такого зверя. Взвалив щит на плечо и вложив свой большой меч в ножны, Архаон вскочил на своего коня. Возвращаясь к поднимающейся береговой линии, он бросил взгляд на ужасную супругу Кхорна. Это была агония с ножевыми ранами в плечах, но оно того стоило, чтобы увидеть, как чудовищный демон перерезал горло дрейку и вонзил свое копье в зверя. Наблюдая за ней, Архаон задавался вопросом, может ли он тоже однажды заслужить такое адское покровительство. Какую-то темная вещь из потустороннего мира, которая будет способствовать его интересам в грядущие апокалиптические времена. Направляясь к водам, Архаон обнаружил, что рычит. В отличие от Гората Разрушителя, он не нуждался в такой Разорительной милости. Он выполнит свое предназначение и станет Вечным Избранником Хаоса с помощью или без помощи богов и их жалких слуг.

И все же Архаон подгонял Оберона. Он не хотел быть рядом, когда Валькия будет искать другие испытания, чтобы утолить свою бездонную жажду крови и битвы.

Когда Архаон достиг поднимающейся ярости замерзших вод, он улыбнулся про себя. Разрушительные силы никогда не знали такой сокрушительной и полной победы. Темный храмовник обещал им гораздо больше. У кромки воды Архаон обнаружил нескольких Окровавленных рыцарей, пробивавшихся сквозь бурлящий ледниковый поток. Они были лишены своих разбитых механических креплений. Их адские соединения были заморожены и покрыты льдом. Появление их королевы на поле битвы заставило их двигаться дальше, но они стояли там, как статуи, ожидая конца. Архаон исполнил их желание. Плюхнувшись на ледяную отмель, он вытащил Терминус и расколол шлемы из хаотических конструкций. Ржавый ихор, который сошел за кровь, стекал по их нагрудникам в воду, окрашивая берег в коричневый цвет.

Архаон хлопнул по чешуйчатым бокам своего жеребца плоской стороной своего тлеющего меча, подгоняя зверя в замерзшие воды. Зажав седло между бронированными бедрами и резко взяв поводья одной перчаткой, он другой развернул Терминус вокруг себя. Направляя коня, который теперь плыл по черной талой воде своими большими широкими копытами, Архаон плыл по течению. Когда он направился к скалистым основаниям Цитадели Злобы – святилища войны Хаоса, теперь крещенного в поднимающихся водах, которые пробивали себе путь через долину, воин Хаоса ударил по воде косящими взмахами своего клинка. Каждый разрез и выпад выводили размахивающих руками мародеров и тонущих дручи из их ледяного страдания.

Архаон вонзил пятки в Оберона, заставляя коня плыть, спасая свои жизни, к ужасающим очертаниям Злобы. Темный храмовник чувствовал, как лошадь борется с температурой. Броня Архаона также покрылась инеем и горела холодом через его леггинсы, отчего его конечности онемели. Смерть занимала их обоих. Визжащие эльфы и сражающиеся северяне пронеслись мимо них - приглашение к дымящемуся клинку Архаона. Он отрубил тонкие отростки от замерзающих темных эльфов и через норсканские косы и дикие волосы на лицах покрытых инеем черепов. Двуногий скакун-рептилия, который уже давно бросил своего наездника-дручия в хаос грохочущей пены, внезапно поднялся на дыбы из белых вод, бурлящих вдоль блестящей скалы Злобы. Он огрызнулся на Оберона, страстно желая, чтобы Архаон и его скакун не добрались до Цитдели. Оберон встал на дыбы – заржав от удивления и погрузив Архаона по пояс в лед. Темный храмовник отбил челюсти рептилии в сторону рукоятью своего огромного меча, но челюсти твари снова щелкнули с почти упругой настойчивостью. Оберон инстинктивно отклонился, чуть не сбросив Архаона в поднимающиеся воды, которые неслись вниз по долине. Бросившись обратно на зверя, Архаон перерезал покрытое струпьями горло рептилии начисто. Двигая челюстями в полном недоумении, рептилия была утащена вниз по долине бегущими водами.

Убрав Терминус в ножны, Архаон хлопнул поводьями по толстой шее Оберона с обеих сторон, подталкивая жеребца вверх по тому же выступу скалы, за который цеплялся зверь-рептилия. Темному храмовнику нужно было вытащить их обоих из воды. Скользя по мокрой скале, скакуну удалось взобраться на выступ, и Архаон направил их в сухую впадину, в которую вел скальный выступ. Спустившись вниз, Архаон обернулся и посмотрел, как ледяные воды поднимаются по склонам долины, кружась среди сосен и елей, отскакивая от искореженных скоплений трупов вдоль поросшего лесом берега. Посмотрев вверх, Архаон увидел темный камень стен Цитадели и башни, устремленные в небо за ней. Если бы воин Хаоса не провел то, что казалось неизмеримой вечностью в невозможности Пустошей, судно могло бы показаться странным. Цитадель, которая плавала на скальной породе-айсберге из пронизанного пещерами камня. Плавучая крепость, которая использовала ветер в своих колоссальных, охватывающих башни парусах и дрейфовала по океанам, ведомая темной магией. Вейн был прав. Эта Злоба стала бы его могущественным флагманом. Сначала он должен сделать разрушенное святилище Хаоса своим собственным. Он должен раскрыть ее секреты и завладеть сокровищами, которые она хранила так долго. Сокровища, в которых отказано даже любознательной Ведьме, королеве Наггарота.

Ведя Оберона в лощину, Архаон обнаружил, что его продвижение заблокировано ржавыми прутьями решетки. Вейн предупреждал его об этом. Он сказал воину Хаоса, что темные эльфы поработили всевозможных глубоководных зверей в системе пещер, проходящих через скальную породу крепости. Внешние ворота пропускали воду, но заключали существ в тюрьму до тех пор, пока они не были выпущены на врагов дручии в открытом море. Архаон знал, что между ним и его добычей лежат всевозможные водные ужасы. Ужасы, которые были тем более ужасны из-за того, что они подвергались разложению Пустошей. Сойдя со своего коня, темный храмовник взял Терминус в руки и двинулся к решетке. Тьма за окном была густой и воняла бездной. Не было никакой возможности открыть ворота из лощины. Все ворота в плавучей крепости контролировались лебёдками. Прислонившись спиной к прутьям, Архаон взял по одному в каждую руку и взмыл ввысь. После продолжительного кряхтения от напряжения темный темплар снова воткнул подъемную решетку в скалистый потолок.

Послышалось шипение. Что-то за его пределами зашевелилось. Архаон повернулся и увидел, что оно скользит по туннелю к нему. На это было ужасно смотреть. Колоссальный черный угорь с огромными остекленевшими глазами и расширяющейся челюстью с изогнутыми стеклянными клыками, каждый длиной с Терминус. Несмотря на свои большие дискообразные глаза, существо слепо щелкнуло решеткой, которую Архаон поднял на расстояние вытянутой руки от пола. Его клыки лязгнули по ржавому металлу, когда изголодавшееся чудовище в бешенстве ударилось головой о ворота. Архаон мгновение наблюдал за ужасной вещью, чувствуя простоту ее темного предназначения. Он шагнул вперед, чтобы дать ему почувствовать удовлетворение от еды, которую он приготовит. Зверь обезумел, разбив окровавленную голову о решетку. Архаон откинулся назад, а затем толкнул Терминус вперед. Лезвие прошло сквозь прутья и вошло прямо в резиновую плоть головы морского чудовища. Он держал его там – металл меча крестоносца сидел в мозгу существа, когда предсмертные судороги противно прокатились по его длине. Когда он вытащил оружие, чудовище замерло.

Протолкнув решетку через ее ржавые конструкции, Архаон двинулся вверх по скользкой длине существа, ведя Оберона в темноту. Обычно рыцарь не привел бы своего коня в такое ограниченное пространство, но с водами, поднимающимися по скале Цитадели Злобы и угрожающими затопить ее лабиринт пещер и туннелей, у Архаона не было другого выбора, кроме как позволить скакуну свободно следовать за ним.

Когда дневной свет позади него померк, зрение Архаона приспособилось к окружающей обстановке. Это была первозданная тьма. Тьма бездны. Дручии заключили в тюрьму зверей океанской бездны. Затем искажающие силы Хаоса прокрались сквозь скалы и тени, чтобы переделать существ в новый ужас. Архаон мог представить себе несколько мест более ужасных и отчаянных. Где-то в этом ужасном месте он должен был найти первые сокровища своих Разоренных хозяев. Воин Хаоса проклял их за их извращенные игры.

Высохшая трава свисала с каменного потолка, и широкий проход открывался в пещеру. Архаон обнаружил, что улыбается в темноте. Он мог себе представить, как такой лабиринт может разъедать нервы тех, кто пытается проникнуть в глубины этого темного места. Даже фонарь или факел обеспечили бы слабое освещение в такой обстановке. Скала была черной. Она поглощала свет, не оставляя ничего для глаз. В лучшем случае источник света просто показал бы безрассудному страннику в туннелях, куда рядом поставить свой ботинок. Туннели были бы очевидны только путешественнику, уже находящемуся в их скалистых пределах, в то время как обширные пещеры и системы пещер могли бы пройти совершенно незамеченными в покрове мрака.

Этот самый естественный из страхов – страх того, что ты не можешь видеть – мало повлиял на Архаона. Подобно чудовищным зверям, обитающим в чернильной тьме, воин Хаоса был частью этого ужаса. В отличие от многих своих проклятых братьев, пробивавшихся сквозь безумие севера, Архаону не нужно было полагаться только на свет. Он был благословлен другими способами видения. Его душа была пылающим адом темных намерений, которые окружали его в ужасном свете жалящей тени. Время, проведенное Архаоном в северной тьме Пустошей, только еще больше усилило его талант. Это место – которое лишило бы достойных их чувств и проникло бы в их грудь холодным когтем страха – было ничем для воина Хаоса. Он пробирался по извилистым туннелям пещер, по сводчатым пещерам и по зловонным отмелям подземных озер. Монстры ждали его там. Прожорливые. Пировавшие друг на друге в отсутствие своих океанских кормовых угодий, пока не остались только самые смертоносные из существ.

Взяв Терминус – который изо всех сил пытался вызвать мучительное сияние в месте такого вырождающегося зла – и щит, на котором он нес Разрушительную Звезду своего призвания, Архаон ударил Оберона по заду плоской стороной своего клинка. Конь заржал и ускакал в темноту. Скакуна не нужно было долго уговаривать, чтобы он покинул военачальника. Его пугливое чутье подсказало ему то, что Архаон уже знал. Что изголодавшиеся звери со всего подземного царства были притянуты к нему – и его свежее зловоние привело их к гибели. Архаон облегчил им задачу. Столкнув Терминус со своим щитом, он проревел в темноту. Потом он увидел их. Ползущих. Скользящих. Пробирающихся к нему. Чудовища глубин всех форм и размеров. Единственным сходством, которое их объединяло, было урчание в животах.

- Ну же, вы, несчастные твари, - прошипел Архаон сквозь мрак. - Голодны? Идите, возьмите немного.

Начались убийства. Хитиновые кошмары мигрировали по крышам пещер, прячась в свои панцири, прежде чем упасть, как пушечные ядра, на защищенный щит воина Хаоса. Дергающиеся стаи креветок щелкали вокруг него в темноте, пытаясь пробиться сквозь его броню и зарыться в его плоть. Гигантские, уродливые ракообразные вырвались из тесных гротов – сплошь позвоночник и клешни – стремясь разрубить темного храмовника надвое. Озера исчезли, выпустив чудовищные щупальца, которые скользили по полу пещеры на собственной слизи, приближаясь к рыцарю с липкими щупальцами и обдавая его струями вонючей воды, струящейся из отверстий в плоти осьминогов. Свернувшиеся змеи бросились на него, их челюсти-ловушки представляли собой яму с зубами, обрамленную кожистыми оборками, которые открывались при ударе. Звери, которые, казалось, все глотали ртом и желудком, пытались проглотить его целиком. То, что обвивало его сверху перистыми завитками, жгло и доспехи, и плоть. Чешуйчатые монстры с лопатообразными головами и сжатыми челюстями, которые пытались затащить воина Хаоса в свои пещерные логова.

Внезапно Архаон услышал в темноте визг своего коня. Отрывая головы от гуманоидных существ с щелкающими челюстями и панцирями, Архаон карабкался по скользкой скале. Отсекая щупальца и хватательные отростки, тянущиеся из расщелин и гротов, когда он проходил, Архаон ударил Терминусом по скользким черепам змей, которые скользили по его пути. Он увидел призрачные очертания своего коня, пригвожденного к полу пещеры каким-то ракообразным ужасом. Крабообразный зверь представлял собой бронированное чудовище из панциря, хитиновых ног и перепонок между ними для передвижения нечестивого существа по воде. Гнездо перламутровых глаз плясало на толстых стеблях, пока зверь работал сокрушительными клешнями своих четырех мускулистых когтей. Оберон завопил от животного ужаса. Крабообразный зверь зажал коня между каменистым полом и нижней частью своего щелкающего тела. Тварь раскрыла клешню над перепуганным скакуном.

- Нет! - заорал Архаон, его крик эхом разнесся по пещерам.

Отбросив одну случайную клешню Терминусом, Архаон бросился на зверя, отрубив верхнюю половину второй клешни дикой вспышкой широкого лезвия. Тварь ужасно встала на дыбы, позволив Оберону на мгновение зацарапать копытами надежду, но конь все еще был крепко прижат к земле перемещающимся весом краба. Толстый коготь, размером с самого воина Хаоса, ворвался сзади, схватив его бронированную фигуру в свои сокрушительные объятия. Архаон почувствовал, как его броня прогнулась, а кольчуга порвалась под давлением раскола. Это был второй краб-зверь, крупнее первого и намеревавшийся украсть приз колоссального ракообразного. Развернув Терминус в латных перчатках, Архаон ударил лезвием вниз по хитиновой основе когтя, в котором он был зажат. Прокрутив лезвие сквозь мясо и сухожилия внутренней части когтя, темный храмовник почувствовал, как зверь отпустил его. Опустившись между существами, Архаон обнаружил своего визжащего скакуна рядом с собой. Он напрягал шею, чтобы освободиться, и Архаон положил перчатку на нос Оберона, прежде чем снова обратить свое внимание на чудовищ, сражающихся клешнями и когтями над ними.

Вонзив свой клинок крестоносца в обнаженный живот второго существа, Архаон распилил более мягкую оболочку, открыв существо снизу. Оно медленно cреагировало, но когда зверь понял, что половина его внутренностей волочится по каменистому полу, он спрятался за своими щелкающими когтями. Когда кончики сокрушительных клешней отскочили от меча темного храмовника, Архаон протиснулся в лихорадочную хватку зверя. Взмахом клинка Архаон оторвал глаза монстра от их подергивающихся стеблей, ослепив существо. Терминус проломился сквозь хитин, пробив панцирь. Еще один рубящий удар над головой воина Хаоса пробил броню существа и задел то, что считалось его примитивным мозгом. Воспользовавшись моментом, чтобы перевести дыхание, Архаон провел кончиком своего грязного клинка по каменистому полу пещеры. Оберон перестал визжать. Конь был мертв. Его толстая, мускулистая шея превратилась теперь в окровавленный обрубок. Великолепная голова жеребца лежала немного поодаль. Зверь-краб перекусил ему шею одной клешнёй и отбросил голову животного.

Архаон почувствовал, как обжигающий жар ярости пробежал по его венам, как лава. Он бросился на монстра, который уже начал отрывать плоть от туши. Отбросив обе клешни в сторону своим огромным мечом, он отрубил настойчивую третью от бронированного придатка. Перескочив через тело жеребца и с одну из ног чудовища, Архаон навалился на Терминус, его перчатки свисали с гарды, и его вес вонзил широкое лезвие в панцирь краба-зверя, как копье. Лезвие скользнуло прямо сквозь существо, и Архаон на мгновение повис там, когда щелчок прекратился, а конечности существа опустились и замерли.

Оторвав Терминус от разделанного ракообразного, Архаон опустился на одно бронированное колено рядом с мертвым конем. Его конём. Оберон был с ним все это время. В его обучении как рыцаря. В его жизни в качестве храмовника. Он последовал за воином Хаоса на север, навстречу его судьбе, и пережил безумие Пустошей. Воин положил перчатку на покрытую шрамами плоть коня. Архаон почувствовал, как странное тепло разлилось по его груди. Это было чуждое ощущение, ощущение какой-то болезни или немощи. Памятная слабость. Он так много убил и так мало заботился о нем так долго, что забыл о своей привязанности к жеребцу. Трудно было поверить, что они вдвоем больше никогда не поедут вместе.

Архаон провел рукой по все еще теплой шкуре зверя и по части его полуночной гривы.

- Спасибо, что всегда был рядом, - выдавил Архаон. Он поднял глаза. Он почувствовал голод в темноте. Существа приближались. Они почувствовали запах падали. Горячая кровь, только что пролитая, и конское мясо. Они заплатят за свое любопытство. Темный храмовник поднялся на ноги. Оберон был мертв, но его наездник все еще был жив. Убийства должны были продолжаться.

Архаон резал, рубил, колол и рубил себе путь сквозь безжалостный натиск кошмаров. Они истекали ихором и хрустели разбитыми панцирем и костями, пока Архаон сражался с ними. Он видел, как они скользят и ползут на него, думая, что он слеп к их приближению; что он легкая добыча. Истощенные существа глубин заплатили за свои жестокие инстинкты. Архаон бросил их уродство в темный свет своего существа. Он повернулся со скоростью и кровавой уверенностью, отрубая когти, щупальца и злобные конечности у зверей, которые, в свою очередь, были беззащитны без них. Темный храмовник хоронил Терминус в мрачной, рыбьей плоти морских чудовищ вокруг него, вскрывая зверей и наполняя сырой воздух отвратительным запахом глубин. Вскоре Архаон вступил в бой с чудовищами, убивая искривленных, чешуйчатых и шипастых, когда они питались на пиру мертвых чудовищ вокруг воина Хаоса. Хищные существа пировали на зловонной плоти друг друга, позволяя Архаону проходить сквозь них, без разбора уничтожая зверей, потерявшихся в своем собственном обжорстве.

Он стоял в густой темноте, а его нагрудник поднимался и опускался от усилий, направленных на то, чтобы нанести смертельный удар. Архаон остановился. Соленая кровь капала с его брони, и куски липкой плоти стекали с Терминуса. Мелководье собралось вокруг него, когда ледяные воды поднялись по скальным основаниям плавучей крепости и затопили системы пещер, которые пронизывали ее плавучую архитектуру. Когда бойня погрузилась в ледяные воды, чудовища отступили. Их стихия взывала к ним – как и свобода – и они чувствовали запах более легкой добычи, бьющейся и истекающей кровью в водах за пределами пещер. Смыв ихор со своих доспехов и щита, Архаон вложил оружие в ножны, взвалил его на плечо и начал подниматься. Он был уверен, что его добыча находится в темной цитадели наверху. Каждая скала, опора для рук и выступ приближали его к ней.

Мучительное восхождение привело его по скалистым стенам полуночных покоев, через заброшенные гроты сбежавших монстров и вверх по бездонной шахте, которая извилисто прокладывала себе путь через другие системы пещер и чернильные просторы открытых пещер. Подъем был убийственным. Скала была похожа на взбирающийся обсидиан. Все края были острыми, а поверхности жирными. Снижения были головокружительными – даже в темноте – и воину Хаоса пришлось рисковать, совершая тяжелые прыжки веры через острые, как бритва, пропасти, которые он едва мог видеть.

Когда его тело уже горело от бесконечного напряжения подъема, руки Архаона ощутили разрушающуюся архитектуру обработанного камня. Она была древней и разваливалась в его пальцах. Ему не хватало искривленной угловатости пещерной скалы внизу, и вскоре темный храмовник оказался в разрушенном фундаменте цитадели дручии. Оглядев неосвещенные окрестности и забравшись на ненадежный выступ, Архаон обнаружил, что находится в подземелье, из которого провалилось дно. Камни вокруг стен подземелья – те, на которых в изнеможении сидел рыцарь – были единственными, что остались. Что-то сразу же привлекло внимание Архаона. Дверь из черного металла в противоположной стене. Взгляд воина Хаоса был прикован не к истлевшему металлу древней двери или разбитому камню вокруг нее. Между дверью подземелья и полом Архаон мог видеть темный свет, который не был его собственным. Могущественное зло таилось в проходах и камерах за ними. Одно настолько мощное и всепроникающее, что его тьма отражалась от стен и по углам лабиринта, в котором он находился, как свет и жар ослепляющего ада.

Встав и осторожно обходя расшатанные каменные плиты по краю комнаты, Архаон оказался перед входом. Он чувствовал темное сияние сквозь металл двери, хотя сам металл был прохладным. Упершись бронированным плечом в древний металл, Архаон навалился на дверь. Ему не откажут. Не так близко от его приза. Не так близко к Алтарю Абсолютной Тьмы. С некоторым удивлением темный храмовник прошел прямо сквозь дверь. Дверь темницы не открылась. Его замки были тверже в своей решимости, чем конструкция двери, и черный металл распался вокруг воина.

Стряхнув с себя осколки иссохшего металла, Архаон поднял перчатку, чтобы прикрыть глаза. Даже в коридоре из простого черного камня – как и во многих других, составлявших подземелья Цитадели Злобы – Архаон обнаружил, что блеск тьмы ослепляет. Стены были пропитаны явной злобой сокровищ, содержащихся в лабиринте. Его темный свет отражался от пола, камня и стен. На него было больно смотреть. Он закрыл глаз, но это не имело никакого значения. Не было никакого ослепляющего света, который можно было бы блокировать закрытым веком. Глазница его второго глаза, покрытая черной кожаной повязкой и находящаяся внутри шлема, не могла быть закрыта от такого чуда. Он видел тьму всего мира. Истина, которую нельзя было увидеть, чтобы в нее поверили. Осколок камня в его черепе пустил кровь своим деформирующим потенциалом по всему разуму воина Хаоса. Из груди темного храмовника вырвалось рычание. Что-то дикое и звериное. Подобно еде, питью, физическому удовлетворению или дыханию, Архаон нуждался в запредельном зле. Оно пело ему, проникая в его существо своей разрушающей мощью. Он жаждал этого. Он вожделел этого. Он начал понимать, что без этого он просто умрет.

Несмотря на то, что он был ослеплен, Архаон почувствовал движение в забытьи. Он проворчал варварское признание врага. Много врагов. Лабиринт кишел горбатыми, измазанными в плоти, неуклюжими, с клыкастыми лицами и лицами, которые были насажены на их собственные кости. Здесь были дручии. Рабы. Несчастные, захваченные Злобой и неестественной бурей

. Жалкая армия негодяев, которую оставил позади Дравик Вейн. Опустошенные души остатков корсаров темных эльфов и легиона рабов Цитадели. Теперь они знали только о верности алтарю. Алтарю Абсолютной Тьмы, который Вейн нашел и перевез через океан для своей властолюбивой Королевы Ведьм. Его разлагающее влияние распространилось по всем палубам подземелий, пещерам внизу и башням экипажа наверху. Это привлекло их всех к нему. Это сделало из них безмозглых послушников, вывело их разум за пределы разврата и привело к неведомой жестокости забвения. Обнаженные в своем варварстве, с кожей, обесцвеченной до прозрачности темнотой, они знали только, что в лабиринт вошел незваный гость. Что незваный гость представлял угрозу их обжигающему разум святилищу. Что незваного гостя нужно было разорвать на части. Стеная там, где еще позволяли рты, троглодиты шатались и натыкались друг на друга, загромождая проходы своим уродливым количеством.

В отличие от армии несчастных, роившихся вокруг него, Архаон хмыкнул с грубым намерением. Ему нужно было убивать. Им нужно было умереть. Было мучительно удерживать в своей голове тот простой смысл, который он вкладывал. Архаон нарисовал Терминус. Любая оставшаяся сущность намерений Короля-Бога в отношении клинка исчезла. Он был навеки загрязнен. Как и Архаон, он перековывался в огненном темном свете. Подобно печи, лабиринтное святилище, в котором находился Алтарь Абсолютной Тьмы, пылающее бездонным сиянием безупречного зла, переделывало их обоих. Клинок крестоносца больше не горел мучениями от своего благочестивого служения. Меч был окутан кровавым пламенем. Он кипел в тишине. Он отдал себя – свое режущее острие, нецензурную брань своего навершия и поднятую улыбку своего перекрестного стража тьме, с которой он когда-то сражался. Лезвие повернулось. Архаон улыбнулся своему оружию. Это перешло в безумие смертельно пьяной ухмылки.

Троглодиты стучали своими игольчатыми зубами. Они пускали слюни в темноте. Кости ломались, когда иссохшие, похожие на когти конечности приводились в готовность. Архаон бросился на них, его шаги разбивали черный камень под его сапогами. От его рева по стенам святилища пошли огромные трещины и расколы. Он врезался в причудливую орду своим щитом. Ни один троглодит не был ему ровней. Их искореженные конечности были тонкими и легкими. Проход был от стены до стены заполнен стонущими телами, и первые несколько рядов несчастных были просто повержены в небытие одной лишь силой. Скелеты разлетелись вдребезги. Головы и деформированные органы лопались, как спелые плоды. Архаон проталкивался сквозь хаос. Пол стал скользким от крови, и темный храмовник заскользил. Просто было слишком много троглодитов. Их непристойные туши были втиснуты в коридор, и плоть и кости больше ничего не давали. Подобно волне бесформенной плоти, они накатили на воина Хаоса. Через несколько мгновений они были повсюду. Царапающие, рвущие пальцы-когти. Кусачие игольчатые челюсти. Избитые конечности, которые заканчивались костяными наростами. Изможденные руки и ноги, которые топали и душили с силой безумца. Они были перед ним. Они были у него за спиной. Те, кого Архаон положил на пол, все еще рвали его ноги, стремясь найти плоть сквозь доспехи и кольчугу. Другие вцеплялись ему в спину и стремились разорвать его лицо и шлем. Темный храмовник затерялся в ослепляющем зле, дрейфуя в море испорченной плоти.

Он пронзил своим клинком ужасных тварей и разбил их о стены и пол безжалостной силой своего щита. Он проломил черепа рукоятью двуручного меча и ударил изуродованного дручия в забрызганное мозгами месиво своим шлемом. Темный храмовник продвигался по лабиринту, нащупывая путь не только сквозь бойню, но и вдоль стен. Каждый перекресток был агонией. Неправильный поворот означал бы еще несколько минут бессмысленной резни. Однако темное зрение рыцаря не покинуло его. Хотя смотреть на это было душераздирающе, Архаон заставил себя уставиться в слепящее сияние судьбы, отражающееся от стен. Там, где обжигающее разум сияние было ярче всего, Архаон прокладывал свой кровавый путь.

Море тел продолжало накатывать, как прилив. Архаон был непреклонен, но шаг за шагом, смерть за безжалостной смертью, бормочущие толпы изматывали его. Его руки не дрогнули бы. Его ноги будут топтать мясо у его ног. Он никогда не сдастся орде – даже в их объединенной силе, рвущейся на него, как единое существо с бесчисленными руками, когтями и челюстями. Троглодиты вцепились в темного храмовника, их острые ногти, как крюки, вонзились в его доспехи и плоть. Они оторвали куски брони от его тела. Они разорвали его кольчугу в клочья. Обивка его камзола превратилась в лохмотья в их цепких грязных когтях. Щит Архаона, на котором была изображена Разрушительная Звезда объединенного пантеона Хаоса, был вырван из его руки, и безжалостная толпа вырвала Терминус из его скользкой от крови хватки.

Это не остановило воина Хаоса. Неуклюже пробираясь сквозь тьму, он был ослеплен святилищем. Он был без оружия, без доспехов, голый, как новорожденный, и изрезанный на куски. Но Архаон продолжал сражаться. Истекая кровью – своей и чужой – он использовал кулаки, ноги, колени, локти и голову, чтобы забивать до смерти окружавших его чудовищ. Он боролся с троглодитами за их жизни, ломая шеи и позвоночники, вырывая иссохшие конечности из их суставов и вырывая деформированные черепа из туловищ. Он прокричал свою жертву в потолок святилища и пробил грудные клетки, чтобы вырвать слабые сердца из деформированных грудей. Он не знал, где находится. Тьма стала его миром, и слепящий темный свет алтаря был повсюду. Тела устилали пол под его босыми ногами. Стены и окружающая архитектура были мокрыми от крови. Архаон стал адским орудием уничтожения. Некоторых существ он просто калечил, чтобы услышать хор их страданий. Других он убивал быстро. Бездумно. Число, с которым он играл, позволяя им надеяться, прежде чем жестоко прикончить их. Он наслаждался остальными – наслаждался их жертвенностью и последними вздохами их никчемных жизней. Его путеводная звезда – его звезда Гибели – всегда была концом всего. Его конечности налились свинцом. Его разум был охвачен его темной целью. Его сердце бешено колотилось под разрезанной плотью груди.

Внезапно их больше не стало. Убивать больше было нечего. Это был шок. Архаон вцепился в темноту – чтобы убедиться, что больше ничего не прячется в тени. Архаон, спотыкаясь, пробрался сквозь изрубленные тела и упал на каменную колонну, которая была скользкой от пролитой крови. На ней ушибленные кончики пальцев Архаона прочертили символ, вырезанный на камне. Он уставился на колонну так пристально, как только мог, но ослепленный абсолютной темнотой, в которой он сидел, и окружающим его темным светом, он ничего не мог разглядеть. Все, что у него было, это то, что он мог чувствовать. Кровавый пар, поднимающийся от его ноющего тела. Воздух наполнился запахом свежей смерти. Камень под его окровавленными пальцами. Он мгновенно узнал символ. Его с мрачной гордостью носили те, с кем он сражался и кого убил в Пустошах, и те, кто присоединился к нему в убийстве.

Он споткнулся о колонну и упал, чуть не разбив себе голову о другую. На ней был написан ужас другого символа. Еще одно выражение другого темного бога, повелевающего последователями в Пустошах и за их пределами. Архаон ползал между телами, стремясь подтвердить ужасную картину, которую он держал в своем уме. Он нашел еще больше столбцов и символов. Четыре больших столба, на каждом из которых изображены ужасные символы богов Хаоса. Четыре Разрушительные Силы Хаоса. Четыре ужасные силы в мире, которым потерянные и проклятые отдали свои души – каждая из которых держит других в хрупком равновесии. Обелиски образовывали четыре точки звезды, четыре вершины креста, четыре угла квадрата. Между каждым из них Архаон обнаружил другие колонны, дальше от первоначальных четырех, на которых было множество других символов – некоторые темный храомвник узнал, а некоторые нет. Существа-отступники, демонические князья Хаоса, Темные Боги, маскирующиеся под варварских божеств других рас. Архаон нашел его. Одно из темных сокровищ Хаоса. Алтарь Абсолютной Тьмы. Держа один из обелисков в своих грязных руках, Архаон опустил голову в изнеможении и раболепии. Темнота лишила его ужаса и красоты святилища. Алтарь Абсолютной Тьмы не предназначался для того, чтобы его видели. Это должно было быть пережито. Это было средство, с помощью которого смертный мог достичь общения с богами. Его средой была тьма. И кровь. Архаон слышал, как вокруг него сочится и густо капает кровь с тел, которые он разделал. Он заново освятил темный алтарь, даже не осознавая этого.

Архаон с трудом поднялся на ноги. Он сердито уставился в темноту. Он видел только темноту. Он слышал только кровь. Он подождал, но ничего не произошло. Его сердитый взгляд сменился безумной улыбкой, которая быстро превратилась в рычание.

- Это нечестивое задание завершено, - объявил Архаон забвению. - А теперь отдайте мне то, что вы мне должны, мерзкие негодяи...

Архаона внезапно со всех сторон ударили мощные разряды темной энергии, которые испустили кончики колонн. Этот опыт был за пределами боли. За пределами чувств. Архаон взревел и воздел кулаки к потолку. Энергия потрескивала по его плоти, сжигая волосы на голове и теле. Темнота обжигала его кожу, прижигая порезы и открытые раны. Разряды энергии пронзили его разум и встретились в темном храмовнике. Он почувствовал, как осколок варп-камня ужасно загремел в его черепе. Он почувствовал, как горит его скальп там, где энергия впивалась в него, создавая восьмиконечную корону боли и черные шрамы вокруг его безволосой головы. Архаон почувствовал присутствие тьмы внутри себя. Его душа выла в центре бури проклятия – разрываясь то так, то этак, но никогда не отклоняясь от безмятежности внутри кружащегося хаоса темных голосов, снов и чувств, которые окутали его существо. Он почувствовал, как темнота изменила его, как высота солнца в небе превратила день в сумерки, а глухую ночь в рассвет.

Затем так же быстро, как и началось, это великолепное испытание закончилось. Архаон стоял на коленях, окруженный трупами. Его плоть была бронзовой от засохшей крови. Его тело ныло от агонии битвы. Он дрожал от силы и потенциала, о которых и не мечтал. Боги Хаоса были с ним. Они благословили предприятие, которое было его жизнью после смерти. Они оставили в нем шрамы от их союза: восемь черных, вечно тлеющих отметин, обугленных вокруг его головы, как Губительная корона.

Архаон поднялся и, спотыкаясь, пробрался сквозь тела. Он упал с Алтаря Абсолютной Тьмы и пробрался сквозь бойню к стене. Повернувшись спиной к всепоглощающему злу слепящего темного света святилища, он пошел прочь со всей силой, на которую был способен. Он прошел через разрушенные святилища, через лабиринты рабских ям и подземелья цитадели. Он ощупью пробирался по острым проходам и через помещения из черного камня. Он не встретил никакого сопротивления. Он убил всех, кто обитал в развращенной архитектуре Цитадели Злобы.

Схватившись за тонкие прутья искореженной и порочной решетки, Архаон швырнул ее в каменные ворота, которые она запирала. Он прошел под аркой, чувствуя, как холодный ночной воздух обжигает его обнаженную плоть. Сначала его ослепил мрак, сошедший с окрестных гор, и жгучие звезды в открытом небе. Когда его глаза привыкли от абсолютной темноты внутренних святилищ плавучей крепости к сумеркам снаружи, он побрел по каменной палубе. Башни возвышались над ним, колоссальные и изогнутые, бросая вызов горным вершинам за превосходство. За ними Архаон слышал плеск воды и лязг льда. Под подошвами своих ног он чувствовал легкое покачивание плавучей крепости – совсем чуть-чуть. По мере того, как ледник таял и бушевал в долинах, набирая силу и объем, Злоба начала подниматься над его ледяными водами. Между естественной плавучестью изрешеченных пещерами фундаментов плавучей крепости и темной магией, вновь пробудившейся после ее крещения в катастрофическом водоеме, образовавшемся вокруг нее, зубчатый гребень плавучей крепости почти расчистил дно долины.

Достигнув черных каменных зубчатых стен Цитадели, Архаон посмотрел вниз на блестящие, забитые айсбергами воды, которые разбивались о судно дручии. Затем он посмотрел на горные склоны. Дно долины исчезло. Как и тела армии дручии королевы Ведьм и Кровожадных мародеров Гората. Они уже давно прошли через горы и вышли к близлежащему западному побережью Наггарота. На месте долины было широкое течение реки с талой водой. Она была черной от глубины и белой от расколотого льда. На склоне горы неподалеку горел лес. Архаон мог видеть, как его армия расположилась лагерем у кромки воды, выше линии снега. Дравик Вейн приказал срубить огромные сосны и ели на склоне горы для огромных костров. Даже с возвышающейся палубы "Злобы" Архаон мог видеть, что победа над дручиями и Кровожадными привела к праздничному настроению. Там пили, ели и наслаждались огнем. Среди армии апокалипсиса существовал союз, о котором темный храмовник никогда не знал.

Он постоял и понаблюдал с минуту, прежде чем заметил Вейна, его волшебницу и его корсаров у новой береговой линии. У бушующей талой воды Сулария и братья Спасские осмотрели колдовское творение тзинчианца. Дальше по берегу Архаон мог видеть линию закованных в доспехи фигур, стоявших на коленях и замерзших в снегу. Потрепанные остатки рыцарей Гората Опустошителя, Окровавленных, – адские воинские хитроумные приспособления, которые утонули в ледниковых водах и медленно шли к берегу, чтобы найти своего лидера мертвым и передать свою преданность. Архаон видел, что Вейн не хотел рисковать с заводными рыцарями и держал их под своей охраной слаанешитов. Сам капитан-корсар расхаживал по заснеженному берегу, не сводя глаз со своей любимой Злобы. Когда он, наконец, увидел своего военачальника и хозяина, стоящего на зубчатой стене и смотрящего вниз на лагерь, смех темного эльфа эхом разнесся вверх и вниз по склонам гор. Он хлопнул в ладоши в знак одобрения, ухмыляясь, прежде чем схватить Суларию и яростно поцеловать колдунью.

- Я же говорил тебе, что он это сделает! - засмеялся Дравик Вейн. Он обратился к Архаону. - Разрешите подняться на борт!

Когда ликование Вейна привлекло внимание празднующей армии к высоким зубчатым стенам Цитадели, когда мародеры, зверолюди и воины Хаоса увидели залитую кровью фигуру своего генерала, прозвучали рога, мечи и щиты столкнулись, и рев превосходства поднялся ему навстречу.

- Разрешение предоставлено, - сказал им военачальник Хаоса.

Глава 14

«Всегда знай, что ты ничего не знаешь...»

«Путь Кю-Шиноби - это путь невидимой смерти, исходящей из каждой тьмы и тени...»

«Даже обезьяны иногда падают с деревьев...»

«Искусство смерти не подвело тебя – знай, что подвело не искусство – это был ты...»

«Победа всегда в ваших руках – даже если вам не удастся ее достичь...»

– Темная Императрица Шотоко из Невидимой Армии, из Девяти Дисциплин Кю-Шиноби

(Транс: Кровавый Бассейн

Слияния Мириад Рек)

Мрачное Море

Великий Восточный океан

Прилив паразитов

И вот Архаон направился через пространство, известное как Великий Восточный океан, соперничающее с Пустошами или Степями за Горами Края Мира своей умопомрачительной бесконечностью. Темные, неспокойные моря уступили место стеклянным водам. Земля была редким удовольствием.

В Цитадели Злобы не велось никакого журнала. Никаких записей о том, где была плавучая крепость и ее растущая флотилия корсаров или куда она направлялась. Погода менялась так регулярно, что не было смысла следовать ее переменчивой природе в чернилах. Плавучая крепость прорвалась сквозь вторгшийся лед, пробилась сквозь яростные шквалы и прорезала кристальное спокойствие выжженных солнцем морей. С таким огромным и открытым океаном и такими переменчивыми небесами стало трудно следить за временем. Солнце действительно всходило и садилось, но дни налетали друг на друга, как краски на холсте.

Подобно отцу Дагоберту с его мучительными переводами Liber Caelestior, плавучая крепость и ее флотилия захваченных судов устремились в неизвестность. Размышляя на своем троне, на вершине самой высокой башни Злобы, с оптическим прицелом в руке, Архаон хотел, чтобы священник прочитал ему безумие. Это не имело особого смысла для воина Хаоса. Дагоберт – дородный священник, закутанный в свои изъеденные молью меха, никогда не обходился без проклятого тома. Его растрепанные седые волосы закрывали и его жирное лицо, и книгу, над которой он постоянно горбился, создавая отдельную кабинку для его отвлечений. Умопомрачительные переводы доводили его до безумия и обратно, иногда убеждая священника, что он знает все, а иногда – что он ничего не знает. Когда гнев Архаона взял верх над ним – угрожая вышвырнуть и том, который играл с его существованием, и священника, переводящего его, через зубчатые стены башни, потребовались мольбы и отвлечения Жизель, чтобы успокоить его. В менее опасном настроении Дагоберт пытался успокоить темного храмовника аналогиями и сравнениями. Он сказал Архаону, что Книга Предсказаний очень похожа на телескоп, через который он просматривал океаны, а его будущее - горизонт. Он настаивал на том, что одно и то же место на расстоянии может казаться очень разным при разных подходах или из-за извращений изменения освещения и погоды. Это больше не радовало военачальника Хаоса.

Судьба Архаона разъедала его изнутри. Он добыл первое сокровище богов Хаоса и был благословлен их Знаком. Шли годы, и он сделал океан своим, Архаон заметил перемены, которые принесло ему такое благословение. Как у животного, его чувства обострились. Он чуял страх в тех, кто его окружал. Его зубы заострились, а язык ощутил в воздухе вкус своих грядущих побед. Он слышал, как кровь струится по венам его врагов. Вглядываясь достаточно пристально, он мог видеть сквозь плоть своих противников. Он мог видеть ужас их внутренностей и незащищенные уязвимые места, которые представляли их слабые тела. Он мог видеть трещины от прежних переломов в костях; расположение органов, скрывающихся в клетках ребер; сердца, которые бьются, как очаровательные мишени. Его собственные мышцы и сухожилия были натянуты, как подпружиненная ловушка, что делало его атаки дикими, стремительными в скорости и бешеными в исполнении.

Внутри Архаон был подобен холодному камню. Его собственные сомнения и страхи были запоздалыми мыслями. Каждое действие было полностью посвящено телу, разуму и душе. Каждый удар и взмах его меча были благословлены смелостью. Он верил, что преодолел каждую неудачу, каждое испытание, каждого врага, и, как крылья, эта вера уносила его далеко. Между его клинком и их тайными сомнениями его враги уничтожались перед ним. Архаон не стал бы тешить себя фантазиями о смерти – никаких иллюзий о грандиозном провале. Он ходил, думал и убивал с уверенностью бога – хотя, в отличие от многих людей его призвания, у него не было стремления быть таковым. Такие фантазии были слабостью – и Архаон считал, что у него ее нет.

Другие изменения были более очевидны физически. Сети голубых вен проступили сквозь его бледную плоть, образуя безумные узоры на поверхности его тела. Он показал их Дагоберту. Священник, как оказалось, не знал диалекта, но братья Спасские мгновенно узнали рисунки, сказав Архаону, что он пропускал заклинания древних магических заклинаний через кожу, как татуировку, покрывавшую его тело. Военачальник что-то заподозрил, но колдуны сказали ему, что это благословение богов - вены и буквы, образующие заклинание, как кольчугу под поверхностью его кожи.

Когда корсары Вейна извлекли из пещер под Цитаделью меч, щит и доспехи крестоносца Архаона, все они были в полном беспорядке. Его потрепанный щит был покрыт следами присосок от огромного зверя-кальмара, с которым он сражался, а наконечник великого меча был запятнан кровью. Его броня была поцарапана, а кольчуга разорвана в клочья. Собрав беспорядок, он обнаружил, что доспехи были заражены. Облако крошечных черных мух – таких крошечных, что их почти невозможно было разглядеть по отдельности. Все попытки избавить ранговую табличку от заражения провалились. Когда все было тихо, мухи оседали и скапливались на доспехах, делая Архаона единым целым с темнотой при слабом освещении. Когда воин Хаоса двигался, потревоженные мухи образовывали дымку, плывущую вокруг него, как миазмы или черный туман. В бою Архаон обнаружил, что туман отвлекает его врагов и маскирует некоторые его движения и уклонения. Со временем намерения темного храмовника избавиться от заразы поблекли, приспосабливая свои пластины и ткани к движениям тумана.

Такие дары и приспособления заставляли Архаона только сильнее жаждать сокровищ и благословений Хаоса. Он был избранным Темными Богами, но не Избранным Навсегда. Не генерал демонических легионов, не вестник Конца Времен и грядущего апокалипсиса. В отличие от Алтаря Абсолютной Тьмы, который Цитадель Злобы несла в своих глубинах, еретический том отца Дагоберта мало говорил о местонахождении его следующего сокровища. Все, что священник мог сказать ему из искаженных переводов, это то, что это была древняя реликвия адского значения. Священник узнал, что артефакт должен был быть найден в гробнице, в неоткрытой земле, где-то в Великом Восточном океане. Именно мучение от таких подробностей заставило Архаона принять образ жизни пирата. В течение многих лет его воины и капитаны искали каждую зацепку и крупицу информации о природе, местонахождении и существовании сокровища. Многие не смогли вернуться, в то время как другие вернулись на остров с немногим большим, чем их жизни. В некоторые из самых отчаянных моментов военачальник лишал их даже этого, но в большинстве случаев он просто отправлял их снова в погоню за какой-нибудь новой информацией или возможностью.

Архаон отправлял своих мародеров на смерть в джунгли Пахолаксы, на острова гигантов-людоедов в южном море, во Внутренние районы Куреша и моря Ведьм Наггарота. Его отряды грабили затерянные города, предавали огню целые острова и их примитивные цивилизации и сражались с дикими южанами подобного рода и безумными со дна мира. Те, кто вернулся, принесли с собой бесчисленные рассказы о потерянных сокровищах, проклятых артефактах и утраченных землях. Мало что могло сузить жалкие поиски Архаона. Изучая карты, найденные с вражескими кораблями, древние обрывки, карты и импровизированные каракули, Архаон не обнаружил ничего, что могло бы рассказать ему о местонахождении сокровища. Воин Хаоса подумал, что может сойти с ума.

В течение года или двух безумие действительно царило, и океан покраснел от крови, пролитой военачальником во время унижения. Все признаки цивилизации, замеченные в прицел военачальника, были уничтожены. Береговые линии были разрушены. Леса были сожжены. Древние города-порты были превращены в затонувшие обломки. Одинокие суда, конвои и флотилии подвергались нападению на месте. Экипажи были убиты, а корабли выброшены на берег волнами. Армада Архаона оставила после себя тысячи обломков, усеянных костями, на своем блуждающем пути. Дородные торговцы и большие корабли с запада; работорговцы, пираты, налетчики и мародеры; флотилии восточного и дручийского назначения.

Архаон стал ужасом Восточного Океана. Император-Дракон отправил флотилии могучих военных джонок, чтобы уничтожить армаду Архаона после того, как Хэйян был разграблен и сожжен. Короли корсаров дручии из Разрушенных Земель называли его Красной Смертью. Рабовладельцы Хобгоббла-хана избегали армады Хаоса, как чумы, в то время как настоящий чумной народ Папы Феста несколько раз доставлял орудия своих раздутых галеонов на Архаон. И морские империи мародеров Ман-Чу, и ниппонские пираты с острова Кироншима-Ван принесли кровавые клятвы Архаону. Цивилизации каннибалов на цепях вулканических островов в своих украшенных черепами катамаранах и каноэ молились своим богам огня о помощи против ужасного флота Архаона, в то время как люди-ящеры Гексоатля и Изумрудной Империи приносили друг друга в жертву Тзунки и Древним, дабы избавить себя от главнокомандующего набегами.

Дравик Вейн и лейтенанты Хаоса армады знали, что они потеряли своего хозяина из-за безумия в тот день, когда он покинул на борту флотилии недавно набранных налетчиков с их дезертировавшими экипажами Ман-Чу. "Злоба" заметила флот клана с опознавательными знаками Эшина. Вейн сказал Архаону, что это ловушка и что убийцы-скавены из Инда и Повелители Распада давно замышляли его падение. Это не поколебало безмозглого воина, который плыл прямо в коричневую, вонючую грязь, которая была Мрачным морем и флотом толстых, грязных доу, ожидающих там. Паразиты были вооружены пушками, которые испускали неестественное пламя, которое поджигало многих черных налетчиков Архаона. Доу также кишели скавенами, одетыми в черные головные уборы и тряпичные одежды воинов-убийц. С голыми лапами и вооруженные разнообразными кривыми саблями, саблями-секачами и крис-клинками, каждый из которых был покрыт всевозможными экзотическими ядами – существа были проворными и обученными низкому искусству смерти. Корабли кланов извергали скавенов в таком количестве, что флотилия налетчиков-мародеров Архаона была быстро наводнена эшинскими паразитами.

Вейн знал, что лучше не нарушать приказ своего хозяина, но когда флотилия не вернулась, капитан-корсар взял курс на коричневые миазмы, которые были Мрачным морем на горизонте. Сточные воды были усеяны трупами как налетчиков Ман-Чу, так и крысолюдей, многие из которых несли на себе фирменный знак бойни военачальника, как врага, так и союзника. Вейн считал маловероятным, что, несмотря на то, что они были новыми дополнениями к армаде, пиратские налетчики Ман-Чу повернутся против Архаона. Вейн обыскал все пылающие обломки. Они нашли его в брюхе паразита. Судно сильно накренилось и все еще горело. Внутри они обнаружили своего повелителя среди запутанного гнезда мертвых убийц. Крысолюди были разбиты, раздавлены и выпотрошены. Однако некоторые из их смертоносных орудий нашли свою цель. Архаон был порезан и исколот убийцами, но пробился к кровавой победе. Вейн обнаружил, что он все еще со стонущей настойчивостью разбивает то, что осталось от черепа скавена, о корпус паразита – жертва какого-то убийственного бреда.

- Охраняйте корабль, - сказал Вейн Мечам Архаона, когда мрачные стражи встали над своим обезумевшим хозяином. Когда Эйнс и Цвай не двинулись с места, Вейн подтолкнул, - Хозяин захочет, чтобы чудо пушек крысолюдей было в его распоряжении. Эта громадина идет ко дну. Подготовьте судно к возвращению в сухие доки Злобы в соответствии с пожеланиями вашего повелителя, а также его благополучием.

Воспользовавшись моментом, чтобы продемонстрировать свое недовольство, безмолвные Мечи покинули место резни дегенератов и направились к кораблю скавенов. Чародейка Сулария наблюдала уходят, сопровождаемые парой корсаров Вейна дручии. Когда крылатые воины ушли, волнение пробилось сквозь маску суровой озабоченности, которая сидела на ее резких чертах.

- Мы собираемся это сделать? - спросила волшебница.

Вейн позволил себе волчью улыбку.

- Лучшего времени никогда не будет, - сказал ей капитан темных эльфов, изящно ступая через бойню, конечности и расчлененные тела. Он повернулся к корсарам. - Идите. Следите за Мечами. Убедитесь, что их отвлекает гибель этого судна.

Дручии кивнул. Корсары кивнули и ушли, чтобы заняться своими обязанностями по подрывной деятельности и саботажу. Архаон застонал, когда то, что осталось от черепа скавена, распалось у него в руках. Он посмотрел на Вейна и его волшебницу невидящим взглядом. Он не был пьян кровью. Это не было ни благословением, ни страданием Бога Крови. Совсем наоборот. Он потерялся в буре чувственной дикости. Шторм договоренности корсара-капитана. Этот опыт был больше, чем подарком от лейтенанта и его Принца Удовольствий. Это было мечтательное развлечение. Воздух был душным от смерти и страсти, которая привела к такой концовке.

Вейн впитывал восторженные страдания своего хозяина. Он опустился на колени позади военачальника, положив свои тонкие руки на плечи воина Хаоса. Он наклонился к уху Архаона. Избранные Хаоса, казалось, не знали, что он был там. Его шею свело судорогой, а голова дернулась в каком-то тайном раю, созданном им для убийства. Вейн поцеловал мускулистую, покрытую пятнами крови шею Архаона и прикусил ухо своего хозяина.

- Хотел бы я быть там с тобой, - похотливо прошипел он. Повернув голову, на мгновение показалось, что военачальник понял его.

- Дравик... - предупредила Сулария, подходя сзади к капитану-корсару и впиваясь в плечи дручии своими острыми, как кинжалы, ногтями. Осознание того, что Архаон, возможно, не так потерян в своем бесконечном моменте блаженства, как первая мысль, вызвало трепет ужаса у темных эльфов. Воин Хаоса мог схватиться за свой еретический клинок – вонзенный в мускулистое тело какого-нибудь крысиного монстра-полукровки – и покончить с ними за их предательство. - Дравик... - простонала Сулария, чувствуя близость своего конца. Даже перспектива ее смерти взволновала волшебницу темных эльфов. Архаон, казалось, боролся с отклонениями, которые он испытывал. Рычание пробилось сквозь его губы. Военачальник был заперт в чувственном святилище своего собственного разума, и Дравик Вейн выбросил ключ. Обхватив его лицо пальцами своих гибких пальцев, дручии наклонился и поцеловал избранного тьмы, избранного Губительными Силами, а теперь единственного избранного Слаанеш.

- Дравик... - снова простонала Сулария. Колдунья тосковала по своему капитану. Именно его гениальность привела их к этому. В темноту под Цитаделью и в невидимое святилище Хаоса. Слепой как к опасностям измены, так и к залитому кровью алтарю, перед которым он преклонил колени, Дравик Вейн – чемпион, подданный Слаанеш, провел пальцами по символам и знакам, вырезанным в эротическом намеке на камень святилища. Принц Наслаждений обещал ему такие восторги. Такое удовлетворение. Такие печали. Исчезли представления о страшной преданности. Разрушительные Силы объединились в одной цели и за одним чемпионом. Бог-змей, который держал его в извивающихся, сокрушительных кольцах эйфории, нашептывал секреты душе темного эльфа. Этот Архаон Избранный был лжепророком тьмы. Слаанеш не разделял славу. Слаанеш Эгоистичный. Слаанеш Жаждущий. Королева Ведьм всего Наггарота была всего лишь наложницей Принца Удовольствий. Она тоже будет принадлежать Дравику Вейну и проведет его на трон Короля-Чародея.

- Дравик...

Змей обещал ему такие чудесные вещи. Возбуждая в нем неведомые аппетиты. Глубины бездонной жадности. Жажду абсолютной власти. Змей ранил его насмешками и обвинениями. Оно рассмеялось сквозь эхо его оправданий и пролило воду на его гордость. Принц Хаоса сказал ему, что над этим Алтарем Абсолютной Тьмы находится судно, которым он должен командовать в одиночку, и армия, ожидающая порабощения. Выше лежала легенда, которую можно было утверждать; что великие достижения Архаона могли стать его собственными. Что в случае смерти военачальник Хаоса и его позор станут собственностью Вейна. Дравик Вейн – корсар, капитан и чемпион Слаанеш. Убийца убийц. Отвращатель Конца Света. Времена Архаона не закончатся – ибо без бесконечных удовольствий мира и времени, чтобы наслаждаться ими, не было бы необходимости в принце, чтобы отстаивать их.

- Дравик...’

Яркая восходящая звезда, которая была душой Архаона, будет принадлежать Слаанешу. С ним не будут сражаться и не приведут на битву. Такие заблуждения были самоубийством. Вместо того, чтобы столкнуться с неизбежной резней меча Архаона, Вейн использовал клинок против него. Капитан-корсар велел своей колдунье, которая не была лишена мастерства в диковинных снадобьях и ядах, приготовить опьяняющее средство силы и мощи.

Не желая рисковать быть обнаруженным в результате отравления мяса или вина своего повелителя или быстрой смерти, которая наступит, если он прольет хотя бы одну каплю нечестивой крови своего хозяина с помощью испачканного отравой ножа-иглы или стилета, Вейн выбрал Терминус в качестве способа смертельной передачи. При удобном случае и втайне Вейн массировал металл оружия опьяняющим средством Суларии. Яд души, он быстро проникал в кровь. С каждым врагом, который попадал под клинок, опьяняющее вещество распространялось – попадая на несчастную жертву на мече и заражая их кровь бездумным экстазом. Каждая душа в таком захвате становилась собственностью Принца Наслаждения. Когда Архаон покончил со своими зараженными врагами с помощью мастерства и бойни, он вдохнул кровь павших, которая висела в воздухе, как красный туман в кровавом следе военачальника. Пятнышко за пятнышком, капелька за капелькой, Вейн находил способ пробиться сквозь значительную защиту воина Хаоса, даже не поднимая собственного клинка. День за днем и смерть за смертью Архаон падал в объятия Принца Наслаждения. Он стал дегенератом. Распутный дикарь. Стоная от непонимания того, что с ним происходит. Нечувствительный ко всему, кроме жажды убийства собственного огня своей плоти, Архаон потерял уверенность в своем апокалиптическом пути и погрузился в ликующее блаженство.

Дравик Вейн был преданным последователем как Каина, так и Принца Хаоса. Он был скорее любовником, чем бойцом. Он не был каким-то яростным чемпионом Кровавого Бога или Разрушительной Звезды, бездумно размахивающим своим оружием, как дровосек по стволам деревьев в бесконечном лесу. Его таланты заключались в славе убийства. В отнятии жизни до того, как его враги узнали, что она даже была потеряна для них. Так было и с его учителем Архаоном.

- Дравик...

Дело было сделано. Злой кинжал корсара прошел сквозь горло Архаона, как будто это было прогорклое масло. Кровь хлынула между ними, забрызгав шею Вейна и чешуйчатые доспехи жаром крови его хозяина. Дручии оторвал свои губы от губ военачальника. Рычание исчезло. Архаон не схватился за тяжелую рану, не поднялся и, спотыкаясь, не позвал на помощь. Он сидел там, в крови других, в крови своей собственной, собравшейся вокруг него. Позволяя. Принимая. Наслаждаясь. Он ухмыльнулся, как пьяный от похоти идиот. Славные муки Принца Наслаждения ждали его после неизбежной смерти. Архаон пожелал, чтобы это продолжалось. Ожидание. Желание. Когда Архаон умер у них на глазах, Вейн и волшебница погрузились в свои собственные удовольствия. Воин Хаоса едва замечал эту пару, когда они катались по крови и кровавой бойне вокруг него. Он был погружен в собственные предсмертные восторги. Приближался конец.

Может быть, я сделал неразумный выбор? Время еще есть. Еще есть время, до конца. Чтобы начать все сначала. Чтобы исказить судьбы нерожденных людей и создать бедствия. Возможно, неудача у меня в крови, и она будет вечно повторяться. Амбиции, которые слепы сами по себе. Предательство. Убийство. Служение Разрушительным Силам, совершаемое через служение самому себе? Темный нектар богов. Но на чьей службе моя пешка? Моих богов? Моему демону это нужно? Гибель, кажется, простая и ясная. Его собственная. И гибель всего остального. Что это за порочность такая? Что за извращение? Ничего я не подсунул в спелый плод его души. Никакого благословения ему не дали мои повелители бездны. Не мои покровители. Не мои царственные враги. Это своего рода смертельное безумие. Какой человек живет не ради даров жадности – ради власти, превосходства и вечности? Что за человек существует только для того, чтобы покончить со всеми другими формами существования? Разве будущее человека не может быть загнано в угол? Должно ли оно сбросить седло, цепи и путы судьбы? Эту душу нужно приручить. Но это сделаю не я. Как мы все учимся, лучшие уроки - это те, которым нас учат наши враги.

Глава 14 (II)

«Быть молотом или наковальней. Судьба предоставляет только такой выбор».

– Пословица Хуреши

Геллеспонт

Великий Восточный океан

Фестиваль призраков – Год шакала

- Ты проснулся.

Архаон был. Это было утверждение, но по акценту прозвучало как вопрос. Сквозь туман одурманенного разума воин Хаоса подумал, что это звучит как небесный или человек с востока. Архаон начал исчезать. Пощечина по лицу привела его в сознание. Он схватил запястье, к которому принадлежала рука, и обнаружил, что оно тонкое и древнее, но обладающее большой силой для такой иссохшей конечности. Он вырвал запястье из хватки воина Хаоса.

- Ты достаточно выспался, - сказал ему древний.

Протирая корку замешательства со своего глаза, Архаон мог видеть только омерзительный синий свет. Он исчез. Затем появилось движение. Тело. Покрытая рябью кожа. Извивающиеся тела. Архаон оттолкнулся от каменистого пола и обнаружил, что, не считая повязки на глазу, он тоже был голым. Его разум метался, пытаясь наверстать упущенное. Он не знал, где он и что происходит. Затем в жутком голубом свете, освещавшем пещеру, он узнал ужасающую массу. Это была Буря Плоти – отродье, которое сражалось за братьев Спасских и, как следствие, за самого себя, когда требовались их отвратительные таланты. К несчастью Великого Повелителя Перемен, Буря Плоти была единым трансформирующимся существом, состоящим из тысяч ассимилированных тел. Кости скрипели, хрустели и сливались в чудовищные каркасы, в то время как обнаженная плоть отродья извивалась и растягивалась, плавно сливаясь друг с другом. Руки потянулись к нему, в то время как лица пробивались сквозь ужас в безмолвных криках. Какое-то отдельное отродье сумело вырваться на свободу и медленно, мучительно пыталось уползти. Однако все они были искалеченными конечностями и безумием, и редко уходили далеко, прежде чем Буря Плоти возвращала и поглощала их.

Ладони Архаона внезапно стали влажными. Он отступил через что-то теплое и скользкое на полу пещеры. Он повернулся и обнаружил, что его лицо забрызгано тем же отвратительным осадком. Архаон был убийцей людей достаточно долго, чтобы знать температуру и медный привкус крови. Оторвав клочья мокрой плоти от своего лица и спины, Архаон швырнул их обратно в кучу плоти и внутренностей, через которую он отступил. В голубом свете лужа крови и резни казалась фиолетовой и, казалось, капала с каменного потолка над насыпью. Казалось, будто кто-то взорвался или был вывернут наизнанку.

- Что, во имя Преисподней, по-твоему, ты делаешь? - пожаловался надтреснутый древний голос. - Так удивлен, увидев этих чудовищ, которые сражаются от твоего имени? А? Эти порождения тьмы, которые ты собираешь вокруг себя?

Архаон хмыкнул. Он не привык видеть их внутренности на всеобщее обозрение. Он почувствовал, как желчь подступила к горлу. Голос был очень раздражающим – как далекий крик, который не прекращался, или как комар, непрерывно жужжащий рядом с ухом.

- Кто ты такой? - Архаон потребовал ответа. - Где мы находимся? Как я сюда попал?

- Вопросы, - голос разнесся по пещере. - Так много вопросов, Архаон – избранный из Инферналов – Демонов-Императоров Севера – великая тьма за Великим Бастионом. Может быть, они слишком легко дали свое благословение? А? Может быть, тебя сочли достойным раньше твоего времени?

- Покажись! - взревел Архаон, размазывая кровь по глазам. Он прищурился от яркого синего света. Казалось, он двигался по каменистой комнате неуклюжим движением. Архаон вошел прямо в ослепительную синеву и увидел высохший силуэт горбатого старика. Он схватил древнего за шею, несмотря на интенсивность синего света, исходящего от его лба. Подняв человека с ног, одну из которых Архаон обнаружил чешуйчатой и когтистой, как когти птицы, он душил древнего, встряхивая его взад и вперед. Старик завопил, как задушенный ястреб, когда его тело запрыгало, как мешок с костями.

- Кто ты такой? - потребовал Архаон.

Внезапно, ослепительный голубой свет исчез, загоревшись и разрастаясь в другой части пещеры. В своей убийственной хватке Архаон держал нечто из узловатой кости, плоти, растянутой до прозрачности, и множества конечностей, как у какого-то человеческого паука. От древнего не было и следа. Архаон выругался. Древний был каким-то колдуном или волшебником. Швырнув бесполезное отродье обратно в гору превращающихся тел, Архаон побежал на синий свет. Он исходил от истощенного древнего, который с трудом поднимался на ноги после того, как принял форму какого-то уродливого существа, которое отползало от Бури Плоти.

Многоногий ужас съёжился до сморщенного туловища и гибких рук и ног древнего. Это было так, как если бы он превратился в несчастное существо и принял его плоть за свою собственную форму. Он закричал от ужаса, когда Архаон пнул его ногой. Сняв вторую голову с отродья, воин Хаоса схватил с пола пещеры небольшой валун из черного камня и поднял его над головой. Когда превращение завершилось, Архаон увидел сморщенного старика, который, прищурившись, в страхе смотрел на него с пола. Как и Архаон, он был обнажен, если бы не сверкающий голубой драгоценный камень – овальный сапфир – который был вделан в плоть его лба. Подобно третьему глазу, драгоценный камень был пронзен полоской тьмы в центре его ослепительного блеска, что делало его похожим на глаз какой-нибудь огромной рептилии или дракона. Щель расширилась, и омерзительное свечение от драгоценного камня потускнело, в то время как истощенные конечности древнего в панике размахивали перед ним. Старик застрял – не мог откатиться из-за своей сгорбленной спины.

- Кто ты такой?! - взревел Архаон, и громадный камень угрожающе навис над хрупкой фигурой старика. Дезориентированный и взволнованный, как какой-то измученный зверь, Архаон был не в настроении для игр. Он хотел получить ответы, или люди умрут.

- Хорошо, хорошо, хорошо, - заблеял древний. То, что осталось от его длинных седых волос и блестящих прядей усов, облепило его покрытый старческими пятнами череп. - Помоги мне.

Архаон отбросил камень в сторону и взял старика за узловатую костлявую руку. Древний отряхнулся, выпутывая морщинистую голову из волос.

- Твое имя, - потребовал Архаон.

- Так нельзя обращаться со своим спасителем, - сказал ему древний, побуждая Архаона поднять руку, чтобы ударить старика. - Хорошо, хорошо, хорошо, - древний с трудом наклонился, чтобы поднять с пола кость – бедренную кость. Он подобрал несколько обрывков разорванной одежды. Грязные тряпки валялись в пещере, где Буря Плоти ассимилировала свежих несчастных, которых скармливали ей братья Спасские. Когда он натянул разорванную мантию Ман-Чу поверх своего горбатого горба и острых костей, бедренная кость выросла в его руке до длины искореженного посоха. Без усилий голубой сапфир просто выскочил из лба древнего, не оставив ни впадины, ни даже ямочки на его плоти. Поймав великолепный драгоценный камень, он вставил глаз-драгоценный камень в венчающий сустав-изгиб кости. Архаон нашел новую тусклость его свечения очаровательной. От мощной энергии, которую, казалось, излучал драгоценный камень, у него закружилась голова.

- Ты Шириан... - сказал Архаон.

- Я Хезула Шириан, - повторил древний.

Только он ничего не повторял. Архаон получил информацию за мгновение до того, как колдун произнес ее со своим диковинным акцентом. Старик подчеркнул каждый слог.

- Ширианг, - сказал Архаон, но древний покачал головой с быстрым гневом и раздражением.

- Я Хезула Шириан... - сказал колдун. - Не «Ширианг», ты, простак, с твоими острыми зубами и языком вола.

- Ты демонический колдун...

- Я демонический колдун Великого Изменяющего Пути.

Уродливый прищур древнего оказался еще более ужасным, когда он попытался улыбнуться.

- Не обращай внимания на Око, - сказал он, потрясая великолепным голубым камнем в головке посоха. - Иногда это так действует на слабоумных. Как и подзорная труба, он видит далеко. Дальше, чем ты можешь себе представить. Однако, как и в подзорную трубу вблизи, все может быть искажено и дезориентировано.

Архаон был околдован драгоценным камнем. Он тянулся к его неестественной силе, как человек к призрачным надеждам и мечтам о своем будущем. Под контролем Шириана драгоценный камень потускнел еще больше, и колдун ударил кончиком посоха по голове воина Хаоса. Архаон моргнул.

- Кто ты такой?! - свирепо потребовал Архаон. Шириан покачал головой и начал бормотать проклятия на языке, которого темный храмовник не понимал. Он пошел прочь, опираясь на посох и волоча свою птичью ногу по песку на земле. Он поднял несколько тряпок с пола пещеры и бросил их в воина Хаоса.

- Прикройся, - сказал древний, - ради Великого Изменяющегося и ради его слуг.

- Я имею в виду, - сказал Архаон, злость на самого себя росла за его сбивчивыми словами. - Кто ты такой? Что ты здесь делаешь? Что я здесь делаю? Что происходит?

Шириан заставил замолчать вопросы темного храмовника хмурым взглядом и взмахом костлявых пальцев.

- Я наблюдал за тобой, избранный, - сказал Шириан. - Издалека. Око показало мне как твои победы, так и твои неудачи. Ты будешь Вечнозбранным – чемпионом Повелителей Демонов Великой Северной Тьмы. Ты будешь вестником апокалипсиса. Повелителем Конца Времен, как человеком, так и богом.

Архаон смотрел на древнего, пока тот ковылял по пещере. Он обвязал тряпки вокруг талии, как какой-нибудь варвар из Темных Земель.

- Я - это он, - сказал Архаон.

- Разве ты не думал, что столкнешься с другими, кто возжелает такой награды? - Шириан вперился в него взглядом.

- Я положил кровавый конец многим, кто питал такие ложные надежды, - с гордостью произнес воин Хаоса.

- На поле боя, да? - спросил древний колдун. - Ты могучий воин – Инферналы не усомнились бы в этом, Архаон Западной Империи, но есть много могучих воинов, из которых Темные Боги мира могут выбрать своего чемпиона. Ты думаешь, что они все собирались напасть на тебя в лоб? Лицом к лицу, как и ты делал с ними? На поле боя ты ищешь слабые места, чтобы изучить подход твоих врагов, не так ли? Незащищенные фланги? Разрывы в строю? Излишняя самоуверенность в нападении? Ты когда-нибудь думал, что самые опасные из врагов – конкуренты за Губительные Благословения вечности - могкт напасть на тебя сбоку, а? Что они могут упасть на тебя с неба? Что они могли восстать из глубин?

- Говори прямо, - предупредил Архаон. - Мое терпение иссякает из-за твоих виляний.

- Всегда спешишь вперед, - сказал Шириан. - Стремишься быть частью будущего, которое создаёшь для себя. Никогда не тратил время на то, чтобы подвести итоги. Чтобы укрепить свои позиции, прежде чем бросаться навстречу грядущим опасностям. Вот почему ты не предвидел этого. Вот почему тебя предают те, кому ты доверил исполнять свою волю. Почему армия, над созданием которой ты так усердно трудился, разваливается над нами.

- Ты говоришь глупости, колдун, - сказал Архаон, но в его голосе не было обычной раскатистой уверенности.

Шириан прищурился на драгоценный камень, двигая наконечником посоха вокруг себя и комнаты, как каким-то драгоценным хрусталиком.

- Око показывает только правду, когда она сбывается, - сказал колдун. - Если его дальний охват показывает безумие, то мир, должно быть, страдает от этого.

- Хватит об этом, - сплюнул Архаон и повернулся, чтобы уйти.

- Ну вот, опять, - сказал Шириан. - В неизвестность, которая прикончит тебя и похоронит твой путь к величию. Подожди! - когда визгливые слоги древнего запрыгали по окрестностям пещеры, Архаон замедлил ход и остановился. - Эта твоя лихорадочная потребность двигаться дальше имеет свою пользу, но иногда нам нужно быть спокойными. Нам нужно быть терпеливыми. Даже слуги Темных Богов могут достичь своего рода мира. Это мир, которого ты никогда не знал, Архаон. Вот почему, - продолжал Шириан, - твои сокровища ускользают от тебя.

Архаон обернулся.

- Что ты знаешь о сокровищах Хаоса? - спросил он. Он вернулся к колдуну. - Ты их видел? Может ли это твоё Око показать дорогу?

Воин Хаоса потянулся, чтобы схватить костяной посох, но колдун выхватил его обратно. - Ты видишь неоткрытую землю? - потребовал Архаон.

- Остров, да, - сказал чародей Хаоса. - Великий остров демонической дикости, тянущийся через кроваво-темные моря к тебе, избранный.

Архаон упал на колени, обагрив их кровью пол пещеры.

- Я искал. Во имя Темных Богов я искал. Скажи мне... - взмолился он. Он искал так усердно и так долго, что ему было больно сознавать, что кто-то другой обладает информацией, которую ему извращенно отказали. - Скажи мне, Шириан, скажи мне.

Колдун хмуро посмотрел на него.

- Как и твои враги, эта земля, которую ты ищешь, находится везде и нигде. Как и твои враги, ты найдешь этот остров там, где меньше всего ожидаешь.

- Где?! - прогремел Архаон.

- Под...

- Под чем? - спросил Архаон, его разум был одновременно мрачен и омрачен. – Под водой?

- Это было под водой, но также и под землей, - сказал ему тзинчийский колдун. - Теперь оно находится только под небесами.

- Будь прокляты твои загадки, демон, - прорычал Архаон. - Я должен знать. Больше никаких поисков. Дай мне курс.

Шириан обдумал просьбу военачальника.

- Ты откроешь это царство на Черном Меридиане, - сказал ему демонический колдун. - Это твой курс. Мой бог больше не дарует тебе ничего. Он больше всего помогает тем, кто помогает себе сам. Кроме того, ты не останавливаешься, чтобы спросить дорогу, когда землетрясение выбивает почву у тебя из-под ног, - сказала ему Шириан. - Твои враги двинулись и продолжают двигаться против тебя.

- Что ты знаешь о моих врагах? - сказал Архаон, поднимаясь с колен. - Весь мир - мой враг.

- Ты более прав, чем думаешь, Архаон Избранный, - сказал Шириан.

- Я клянусь, чародей, - сказал Архаон древнему, - что если ты озадачишь меня еще одной загадкой, ты заплатишь за это своим жалким существованием.

- Тебя предали, воин Хаоса.

- Кто?

- Старые и новые друзья, - сказал ему Шириан. - Твои темные лейтенанты, Архаон. Те, кто ближе всего к твоим проклятым занятиям, те, что, в свою очередь, преследуют проклятие в своих собственных целях. Те, кто хотел бы, чтобы ты потерпел неудачу, чтобы их собственные перспективы были улучшены в глазах Темных Богов.

- Я в фаворе, - сказал Архаон древнему. - Я ношу на себе Печать Разрушительных Сил, которая горит, как вечная звезда, в моей плоти. Я заслужил преданность слуг темного бога. Разве их предательство не злит их покровителей-демонов?

- Верность… предательство, - сказал колдун. - Эти условия неприменимы к Инферналам и их жалким слугам. Как часто ты давал какому-нибудь жалкому приспешнику слово, что пощадишь его, прежде чем ударить его, подумав?

Архаон бросил на Шириана сердитый взгляд.

- Разве ты – Архаон, Избранный богами Хаоса – не планировал конец таких Сил и тех, кого они будут спонсировать? Разве твои поиски не означают уничтожение всех нас и конец всего мира? Смертных? Демонов? Богов? - Шириан захихикал от возбуждения. Архаон прожег колдуна взглядом. На мгновение воин Хаоса подумал о том, чтобы прикончить Шириана прямо там, где тот стоял.

- Если ты знаешь, что я это делал, - сказал Архаон, - тогда зачем спрашиваешь меня, ты, играющий в игры дурак?

- Мой повелитель Тзинч наслаждается такими играми, - сказал ему Шириан. - Он их покровитель. Даже твой, разрушитель мира.

- Ты говоришь о друзьях и врагах, колдун, - сказал Архаон, уставший от игр, о которых говорил Шириан, и от игр своего повелителя. - Кто ты такой? Как ты здесь оказался? Я никогда не принимал тебя в свои ряды.

- Ты уверен, воин Хаоса? - хихикнул древний. - В последнее время ты сам не свой.

- Я думаю, что запомнил бы тебя, Шириан.

- Я запоминающийся, - признался старик. - Те, кто уже прикован к твоему обреченному поиску, освободились. Святилище, оказавшее вам милость, теперь благоволит и другим. Оно развращает сердца людей, как и сам камень цитаделей и башен, под которыми оно находится. Твои чемпионы совершили свое паломничество во тьму, и Разрушительные повелители этой тьмы показали им пути – их собственные пути к величию.

- Я сражаюсь за этих ложных богов, за эти непостоянные создания тени...

- Тогда ты сражаешься за ложных богов, - согласился Шириан, - и за непостоянных существ из тени. Прими, что таким Силам нельзя доверять больше, чем тебе или мне.

- Сколько моих людей предали меня?

- Многие.

- Кто из моих чемпионов и военачальников? – потребовал Архаон. - Теперь они должны умереть за отсутствие проницательности.

- В этот самый момент, - сказал ему колдун, страшно щурясь своим колдовским Оком, - твоя армия воюет сама с собой, - Шириан указал на окровавленный холмик плоти, через который Архаон прополз ранее, кровь и обрывки плоти все еще капали с каменного потолка. - Твои архимаги-колдуны обратились к своему и моему повелителям с просьбой найти способы уничтожить тебя.

- Братья Спасские...

- Ты обуздал их колдовское соперничество, Архаон, - сказал Шириан, - но затем присвоил их победы себе. Горат-Разрушитель. Титаны-воины Красной Горы. Остров чародейки Тусулы и ее дочерей-демонов. Твоим ли клинком обеспечены такие достижения или таланты твоих рабов-колдунов? Ты думаешь, что, несмотря на твоё невежество и успех, эта пара не оставит в стороне свое соперничество и не вспомнит об их общей крови? Крови братьев? Будучи последователями моего повелителя, они были одними из самых способных твоих лейтенантов, и ты снабдил их инструментами, необходимыми для того, чтобы свергнуть тебя – уязвленного гордостью и эгоистичными амбициями, которые заражают такую рану. Ты дал им это. Остальное было потенциалом, который у них уже был.

- Владимир… Владислав, - пробормотал Архаон, глядя на груду разорванной плоти. Затем, обращаясь к древнему, Архаон сказал: - Я был не таким, каким мог бы быть.

- Нет, - согласился Шириан. - Ты воин, такой же храбрый и неверный, как и любой, кто уже носил титул Избранного богами. Но ты не готов командовать легионами тьмы, - колдун покачал своей коричневой пятнистой головой. - Нет. Эти демоны, эти злодеи разорвали бы твою душу в клочья.

Архаон медленно кивнул. Хихикающие обвинения чародея Хаоса были раздражением, но правдой. Темный храмовник пал далеко и расплачивался за свои недостатки как лидера тьмы в мире.

- Но я буду готов. Однажды. Скоро наступит день, колдун. Эти претенденты на мой титул заплатят за свое предательство, - прорычал Архаон. - Как и Темные Боги, которые их поддерживали.

Шериан что-то бормотал себе под нос.

- Да, да...

- Как братья смогли захватить меня? - спросил Архаон, оглядываясь на груду разорванной плоти, которая была Владимиром и Владиславом Спасскими.

- Ритуалы и призывы, - сказал колдун. - Они призвали милорда Тзинча открыть им секреты освобождения змеиного духа Йен-Я-Лонга – могучего зверя древности, который когда-то опустошил Великий Катай - оседлав ветры перемен и посетив огни преображения простых людей провинций. Они попросили у моего лорда заклинания, чтобы придать себе такую форму.

- Йен-Я...

- Не поранься, мальчик, - сказал ему колдун. - Йен-Я-Лонг, или “Огненный клык” на твоем воловьем языке.

- Огненный Клык, - повторил Архаон, - это дракон?

- О да, - подтвердил Шириан. - И не какой-нибудь молодой дрейк или крылатый змей. Огненный Клык - чудовищное существо. Искажённое и древнее. Твои близнецы-колдуны должны были призвать зверя сюда из потустороннего мира.

- Они потерпели неудачу? – спросил колдуна Архаон.

- Они преуспели в своем ходатайстве, - признал Шириан. - Мой повелитель Тзинч послал меня с заклинаниями, но мое призвание… не обошлось без трудностей, - демонический колдун ткнул посохом в останки братьев Спасских и гору сросшихся и извивающихся тел, которая была их объединенной армией отродий. - Твои колдуны подготовили одного из этих негодяев для моего переноса плоти. Увы, мой Повелитель непостоянен – и для моего появления была выбрана собственная форма призывателей.

- Тогда я должен поблагодарить твоего Повелителя Тзинча, - сказал Архаон, - иначе прямо сейчас я столкнулся бы с духом какого-нибудь великого зверя.

- Сила моего покровителя проявила большой интерес к тебе, Архаон Избранный, - сказал Шириан. - Не так много найдется людей, которые использовали бы дары Темных Богов, чтобы уничтожить их. Таким бездонным стремлением можно восхищаться. Даже вознаграждать за такое. Когда пантеон повернется к тебе спиной, Архаон, мой Повелитель сжалится над твоим положением. Он будет наблюдать, как ты переживешь свою нынешнюю участь, свергнешь своих врагов и найдешь новых друзей в рядах его последователей-демонов, - древний одарил его ужасной улыбкой, от которой его лицо чуть не раскололось.

- Твой Тзинч уполномочивает пару своих колдовских помощников убить меня, - изумился Архаон, - и в то же время посылает еще одного, чтобы спасти меня?

- Он - Изменяющий Пути, - сказал Шириан. - Только он знает истину обо всех вещах, в то время как остальные из нас тонут в океане путаницы и противоречий.

- Ты говорил о награде, - настаивал Архаон.

- Для моего повелителя Тзинча, - продолжал древний, - величайшее оружие, которое он может дать, это знание. Он послал меня сюда не за жалкими колдунами, а за тобой. Есть великие звери, которых нужно выпустить на волю, Архаон, и ты один из них. Выйди на свой истинный путь. Но, как и ты, я отвлекся, и у меня не так много времени. Во-первых, твои враги.

- Расскажи мне.

- В то время как братья Спасские посетили Алтарь Абсолютной Тьмы и молились моему учителю о средствах, чтобы уничтожить тебя, - сказал ему колдун Шириан, - присутствовали другие. Ты знаешь святилище. В такой темноте это может быть многим для многих людей. Эта варварская громада, которую ты опасно держишь в подземельях...

- Великая Селезенка?

- Неужели вы и дручии действительно думали, что сможете управлять таким существом, – продолжал Шириан, - чудовищным проявлением собственного гнева Бога Крови, и держать его в плену во сне? Он посещает Алтарь Абсолютной Тьмы в своих диких снах. Твой друг Вейн...

Рука Архаона инстинктивно потянулась к горлу. Он все еще чувствовал, как лезвие кинжала корсара-капитана пронзает его плоть. Но не было видно ни зияющей раны, ни даже намека на шрам.

- Дравик Вейн мне не друг, - прорычал Архаон.

- Он и его ведьма дручии, - сказал древний, - промышляли зельями, ядами и отварами, которые сделали тебя слабым, проявили небрежность в своем внимании к другим вопросам. С огнем своей ярости, разожженным изнутри и без снотворного, которое удерживало бы одурманенное существо в таком состоянии, монстр Бога Крови просыпается голодным и разъяренным.

- А что с Вейном? - спросил Архаон, его слова были полны ненависти.

- Он служит Королеве Ведьм Наггарота и Принцу Удовольствий, - сказал Шириан. - Он и его колдунья всегда так делали. Уже проложен курс на Страну Холода, где они доставят своей королеве Алтарь Абсолютной Тьмы, как им изначально было поручено. Они получают приказы от алтаря. Забери свою Злобу обратно. Экипаж корсара поработил твою могучую армию. Он убил избранного Темных Богов, носителя вечной Метки – Архаона Западной империи, - темный храмовник снова потянулся к своему горлу.

- Я тоже был потерян во сне?

- Да, - прошипел колдун. - Ты сделал правильный выбор в Дравике Вейне. Он такой же хитрый и коварный дручий, как и все, кто когда-либо существовал. Возможно, ты выбрал слишком удачно. Он заставил свою ведьму отравить твой собственный клинок, который ты затем использовал, чтобы заразить тех, кого убивал, вдыхая при этом яд, изначально предназначенный для тебя, понемногу. Действительно гениально. Почти достойно моего собственного лорда. С каждой жизнью, которую ты забирал, ты фактически забирал свою собственную. Твой разум был порабощен. Твое горло - уязвимо для клинка дручии. Злоба вернулась под командование Вейна. Тихое и постоянное порабощение твоей команды продолжается уже несколько месяцев, и многие из твоих сторонников заключены в темницы святилища. И...

- Я был убит Дравиком Вейном, - сказал Архаон.

- Так и было, - подтвердил Шириан. Колдун прикусил свою скрюченную губу. - Такая старая душа, как твоя, много раз знала смерть.

- Меня не интересуют твои небесные философии, чародей.

- Но не так, как сейчас, - сказал Шириан. - Ободренные адским влиянием Алтаря Абсолютной Тьмы – с ложью и шепотом их покровительственных Сил в ушах – твои враги выступили против тебя. Все сразу. Неизвестны вам и неизвестны друг другу. Ты был убит. Это правда. Слугами дручии Принца Удовольствий. Но ты не был собой во время своего убийства.

- Еще загадки? - Архаон зарычал.

- Тебя заменяли, военачальник, - сказал ему Шириан. - Много раз. Повелитель Мух – заклятый бог-враг моего собственного повелителя демонов – благословил чрево своей ведьмы чумой людей.

- Мать Фекундус?

- В то время как ты использовал армию людей-личинок ведьмы для своих собственных нужд, она использовала тебя. Высасывая твою душу, как болезнь или что-то такое, что откладывает яйца под кожей, она породила безмозглых чудовищ в твоем облике. В одно из них она вложила то, что высосала из твоего существа. Именно это существо командовало твоей армией в течение последних месяцев и подверглось предательству дручии и было убито Дравиком Вейном.

- Тогда как же я оказался здесь, в логове братьев Спасских и их чудовищ?

- Тело - всего лишь мешок плоти без души. То, что от тебя осталось, было спрятано здесь, под Цитаделью, где братья Спасские держали свое потомство. В то время как личинка ведьмы заняла твое место в дегенеративном воплощении – твое тело было здесь – среди этой мерзости тел. Ведьма коварна, но я подозреваю, что милорд Тзинч приложил к этому руку. Есть что-то от его запутанной элегантности в идее, что его колдуны трудились здесь – прямо здесь - в искусстве твоего уничтожения, всего в нескольких шагах от того места, где твое тело лежало беззащитным, - Шириан указал на Плотскую Бурю своим костяным посохом. - Здесь, в этой икре, как рыба из каменного пруда, которая сидит в анемоне.

Кулаки Архаона были сжаты по бокам. Его лицо было маской холодной ярости. Его армия была полна лицемеров, убийц и узурпаторов. Масштабы и красота предательства захватывали дух. Его подстрекающие к войне лейтенанты использовали его и отбросили в сторону. Его боги покинули его. Неудача, как свинец, текла по его венам. Его сердце колотилось в ожидании мести, колотилось в груди так, словно готово было разорваться.

- Я снова цел? - спросил воин Хаоса, его слова были подобны звону стали, вынимаемой из ножен.

- Таким же, каким ты был когда-либо, - сказал колдун. По сморщенному лицу старика начала расползаться улыбка.

- Я стану концом богов, - сказал Архаон Шириану. - Я стану смертью всего мира. Я убью все, что ходит или ползает, – но все начинается здесь с тех, кто подвел меня и обманул меня, заставив подвести самого себя. Они все умрут за это.

- Да, да... – прошипел Шириан.

Архаон отвернулся, голубой свет Ока скользнул по его покрытой шрамами спине, когда он шагнул в тень. Кости темного тамплиера жаждали крови. Он вытянул шею из стороны в сторону и хрустнул костяшками обоих кулаков. Предстояло совершить убийство. Пришло время воевать со своей собственной армией. Он создал их. Бич Царства Теней. Военачальники Северных Пустошей. Они пережили катастрофу в холодных землях Наггарота. Они принесли разрушение на берега Великого Восточного океана, заключив земли, воды и бури в кольцо Разрушительного огня. Действительно, Архаон создал их. Теперь он их разобьет.

- Ты - Архаон, - объявил Шириан мраку. - Повелитель тьмы, поднявшийся с запада, как Разрушительная Звезда. Ты собрал вокруг себя воинов и чемпионов судьбы. Люди и звери, которые сами получают благословения своих покровителей за темное служение во имя твое. Как ты, один человек – один великий человек – но один человек в одиночку, уничтожишь армию разрушителей? Люди и звери, которые уже сразили тебя сталью и хитростью? Не ныряй с головой в воды своей гибели. Думай. Просчитывай. Будь в темном покое. Как можно было бы добиться такого уничтожения?

Архаон закрыл глаз. Он вздохнул. Его сердце замедлилось до колющего ритма ненависти. Он стал единым целым с тьмой. Потом до него дошло. Военачальник улыбнулся.

- Твой хозяин предлагает награду? - спросил Архаон. Он не потрудился повернуться, чтобы обратиться к демоническому колдуну.

- Возможно, - сказал Шириан. Затем задумчиво: - Архаон, дай ему что-нибудь достойное награды. Какое-нибудь предложение или предположение, что его интерес к твоей судьбе оправдан.

- Тебя послали с секретами, колдун, - сказал Архаон, его голос зловеще разнесся по пещере. - Заклинания. Этот Огненный Клык...

- Дикий дух змея, древний и давно ушедший, - сказал ему колдун. - Чудовище из клыков и пламени, перед которым не устояли бы ни одна стена или Великий Бастион. Ужас Великого Катая поражал восточные империи большую часть тысячи лет. Знаю, о чем ты просишь, воин Хаоса. Ты хочешь, чтобы я еще раз послал бурю перемен лорда Тзинча, обрушившуюся на мир однажды?

- Я бы так и сделал, - с безмятежной уверенностью сказал ему Архаон, прежде чем шагнуть в тень.

- Да, – прошипел Хезула Шириан – демонический колдун Тзинча, как уходящему Архаону, так и себе самому. - Да-с-с...

Глава 15

«Отродье севера, древнее, из надвигающихся облаков,

Удар молнии во плоти с разгневанных небес, подобный нисхождению смерти,

Ненавидящие когти, челюсти, чешуя, пламя – это проклятие природы,

Охотящееся на низшие расы, через океан и пустыни, постоянно меняясь,

Это сама форма наших самых темных страхов –

И как кошмарное видение в небесах – оно появляется...».

– Хезула Шириан, Видения Пятого яруса, Восхождение на Невозможную крепость

и Связь Нижнего Ада.

Черный Меридиан

Великий Восточный океан

Фестиваль призраков – Год шакала

Архаон слышал пушечную стрельбу. Это началось. Весть о его очевидной смерти распространилась, как болезнь, заражая умы чемпионов и безумцев фантазиями о кратком кровопролитии и о том, чтобы занять место Архаона во главе Разрушительной орды. Отрезанные от влияния других чемпионов, воины-капитаны судов, составляющих рейдовую флотилию Архаона, первыми заявили о своих взрывоопасных намерениях для своих покровителей и для самих себя. Месяцы беспокойного мира и пугающего единства взлетели на воздух, как бочка с порохом. Военные джонки, мародеры, пиратские шебеки и работорговцы - все стреляли друг в друга в упреждающих ударах, а абордажные и убойные команды сражались за вражеских богов.

Для Архаона, стоявшего в каюте Дравика Вейна на борту элегантного рейдера корсара-капитана, ничто не говорило о государственном перевороте лучше, чем смотреть сверху вниз на свой собственный труп. Человек-личинка, которым его заменила ведьма Нургла, был мерзок. Тёмный храмовник наполнился отвращением, когда узнал, что на борту "Злобы" были другие, которые наслаждались мускулами и рефлексами, закаленными десятилетиями сражений, и страшными чертами их военачальника. Двойник теперь носил посмертную маску: лицо, с которого исчезли заботы о командовании, с которого спал ужас неожиданного конца. Вейн перерезал его горло от уха до уха своим злым клинком и позволил крови стекать каскадом по нагруднику своей жертвы. Лицо воина было спокойным и невозмутимым. После смерти Архаон, казалось, познал покой, которого никогда не знал при жизни. Даже до того, как отрекся от своего слабого Бога-Короля и принял в качестве своих хозяев капризные Силы Хаоса.

Он ограбил свой собственный труп. Его зараженная броня и кольчуга. Его шлем. Его сапоги и перчатки. Его щит. Осквернённый клинок, Терминус. Сорвав с бедер изодранные в клочья обноски "Бури Плоти", он скользнул в свой запятнанный кровью камзол и липкие от крови доспехи. Он с ворчанием взвалил щит на плечо. С темнотой, извивающейся вокруг него, и тяжестью доспехов на теле, воин Хаоса чувствовал себя завершенным. Вложив свой двуручный меч в ножны за спиной, Архаон выхватил из каюты фонари дручии и разбил их о свое мёртвое подобие. Через несколько мгновений человек-личинка превратился в бушующий ад пламени, питаемого маслом, которое быстро начало распространяться по каюте.

Он уставился на свой собственный погребальный костер. Это был не только конец, но и начало. Он начнет все сначала. Он научится на своих ошибках и станет глашатаем, которого апокалипсис действительно заслуживает. Лейтенанты, зверолюди и мародеры, которые предали его, заплатят за это своими жизнями. Несчастные, которые подвели его, не заслуживали жизни. На борту плавучей крепости было только двое из сотен и сотен тех, в ком он нуждался. Кого он хотел бы взять с собой. Девушка Жизель, которая когда-то пыталась спасти его от самого себя, и отец Дагоберт, чье знание как его прошлого, так и открывающихся перспектив его будущего делало священника незаменимым. Кроме того, с ними был Либер Каэлестиор. Архаону понадобилась бы тайна его завтрашнего дня, содержащаяся в проклятом томе.

Взяв пару скрещенных корсарских сабель с того места, где Вейн выставил их на стене, Архаон пинком распахнул дверь. Он избавился от скрытности, которую использовал, когда входил в каюту рейдера из готической пасти заднего окна.

Солнце село над Великим Восточным океаном. Моррслиб еще не поднялась, но великий Маннслиб был низким и тяжелым на горизонте, отбрасывая свой кровавый двойник на темные воды, которые катились под ним. Дыхание Архаона затуманилось перед ним. Было холодно. Его поиски сокровищ Хаоса привели Злобы в самые дальние уголки южных морей. За пределами Затерянных островов. За континентальными мысами Люстрии и Хуреша. За пределами судоходных путей древних рас и досягаемости карт и таблиц. Небо было кристально чистым, а вода пронизывающе холодной.

Паруса рейдера дручии были свернуты на треугольных крюках. Наверху, затмевая крошечный корабль, виднелся горный силуэт Цитадели Злобы, ее изогнутые башни, похожие на полуночный коготь, жадно тянущийся к небесам. Замешательство корсаров на палубе рейдера было безжалостно использовано воином Хаоса, который вонзил шипастые гарды своих сабель в изможденные лица первых двух темных эльфов, которых он встретил. Душераздирающие крики боли привлекли корсаров и команду рабов к Архаону, который вскрыл их жестокими взмахами своих изогнутых клинков. Один из корсарских командиров Дравика Вейна был пронзён саблей насквозь, а затем превратился в импровизированный щит из чешуи и черной кожи, когда Архаон побежал к строящейся линии Осколков Ужаса дручии, которые всадили град гибких болтов из их арбалетов в труп офицера. Швырнув в них искалеченное болтами тело, темный храмовник проскользнул сквозь их ряды, отрубая конечности, насаживая головы в шлемах и разрезая плоть дручии.

Оставив свои сабли в паре ошеломлённых Осколков Ужаса, Архаон взял их арбалеты из разжатых в агонии пальцев, по одному в каждой руке. Когда наспех вооруженные рабы высыпали из своих кубриков, под крики офицеров дручии, Архаон выпустил в них арбалетные болты. Когда болты вонзились в лица, горло и обнаженную грудь, поток рабов начал образовывать визжащую насыпь, по которой должны были карабкаться следующие рабы – прямо на пути последних жертв Архаона. Израсходовав оба арбалета, воин Хаоса позволил им рухнуть на палубу и выхватил свои сабли у пронзенных темных эльфов, шатавшихся позади него. Когда их внутренности дождем посыпались на их ботинки, дручии рухнули, и Архаон продолжил свое волчье продвижение по всей длине судна.

Когда он вызрезал рабов и выпотрошил повелевавших ими темных эльфов, воин Хаоса выстрелил из заряженных болтометателей, когда проходил мимо. Пересекая черную палубу рейдера, а также приближающихся корсаров своими злыми клинками, Архаон выпустил баллисты на ходу. Корсары называли их Жнецами, и их имя было вполне заслуженным. Как только их когти-храповики отпустили натянутые сухожилия тетивы, тяжелые болты с трезубцами выстрелили в сторону, пробив корпус, такелаж и экипаж дручийского судна, плывущего рядом с пришвартованным рейдером Вейна. Повернув отдельных Жнецов лицом к врагу на максимальную высоту, прежде чем выпустить свои стрелы с каменными копьями, Архаон обманул воинов Хаоса, управлявших могучими метателями болтов плавучей крепости, заставив их думать, что они находятся под атакой. Когда темный храмовник отнял головы у слаанешских эльфов Вейна и разделал рабов рейдера, он услышал яростный ответ колоссальных боевых машин. Стрелы болтов размером со стволы деревьев пробили палубу и кричащих рабов. Архаон почувствовал, как по кораблю прошла дрожь, когда третий колоссальный разряд последовал за вторым, прошел сквозь руины верхних палуб и пробил нижнюю часть корпуса рейдера. Пронзенное и охваченное яростным огнем, охватившим корабль, судно дручии начало набирать воду. Без поддержки окружающей палубы фок-мачта начала опрокидываться, унося с собой такелаж, обломки и верхние паруса.

Решив, что его работа на борту рейдера закончена, Архаон бросился на толпу визжащих корсаров. Соскользнув на палубу и оказавшись между их ботинками, Архаон рассек им колени сзади. Офицер дручии внезапно набросился на распростертого храмовника с парой изогнутых ножей, но, упершись подошвами ботинок в кожаную грудь корсара, Архаон швырнул офицера обратно через палубу. Затем он бросил одну из своих сабель в приближающегося дручии, лезвие которой вонзилось в середину груди темного эльфа, после чего Архаон вонзил другое оружие в живот другого корсара, прежде чем офицер – с кошачьими рефлексами – вернулся к нему. Архаон ударил корсара в ответ, прежде чем выбить один нож из руки своего врага бронированной перчаткой. Офицер бросился на него снова с единственным ножом. Позволив его кончику пройти под его рукой, Архаон схватил тонкую руку дручии обеими своими. Держа нож в железной хватке, Архаон оторвал пальцы офицера-корсара, ломая кости и вырывая пальцы из их суставов. Воин Хаоса услышал визг темного эльфа, но заставил его замолчать, ударив бронированным локтем в лицо. И нож, и офицер упали на палубу.

Архаон услышал, как дрогнули агонизирующие веревки, и почувствовал, как такелаж хлестнул его по голове, когда фок-мачта начала тянуть грот-мачту вниз. Подхватив ножи темного эльфа с разрушенной палубы, Архаон побежал к офицеру, который спрятал свой шлем и голову под съежившимися руками. Спрыгнув со спины корсара, другой ботинок Архаона нашел поручень корабля, с которого он бросился на веревку, которую тащил вверх мучительный спуск грот-мачты. Оседлав инерцию веревки, Архаон позволил поднять себя со стороны Цитадели. Когда веревке больше нечего было ему дать, воин Хаоса нанес удар остриями своих ножей, острые кончики лезвий пронзили припорошенный солью камень сбоку плавучей крепости. Царапая сапогами и цепляясь за изгибы и выступы черной каменной кладки дручии, скольжение Архаона вниз по склону плавучей крепости замедлилось до изнурительной остановки. С рейдером, затопленным и охваченным пламенем в равной степени внизу, темный храмовник не собирался цепляться за стену, как летучая мышь, над разрушениями. Воткнув в камень стены дополнительные кончики лезвий, Архаон совершил изматывающий мышцы подъем, необходимый для того, чтобы добраться до самого нижнего из искореженных зубчатых стен Цитадели Злобы. Перебравшись через зубчатые амбразуры, Архаон на мгновение перевел дыхание, прежде чем взобраться на борт своего искореженного флагмана.

Архаон почувствовал, как под его сапогами закачался огромный сосуд. За бортом он слышал яростное волнение в ледяной воде – извержение пузырьков и турбулентность, которая превратила поверхность моря в белый водоворот. Вглядываясь поверх клыкастого бастиона Злобы и вниз по его каменной стороне, темный храмовник мог видеть свет в глубине: розовый, синий и пурпурный. Под черными водами Архаону показалось, что он видит невозможное пламя и крушение титанических тел. Из океана поднимались звери. Когда они вынырнули на поверхность, Архаон увидел, как некоторые из чудовищ плавучей крепости – существа, которым военачальник приказал напасть на вражеские корабли и флотилии, – обернулись вокруг какого-то более крупного зверя. Чего-то, чего Архаон раньше не видел. Морские змеи и щупальца кракена с гигантским клювом обвились вокруг тела монстра. Огромный зверь перекатился, как крокодил, еще больше запутавшись в длинных усиках и змеином теле. Архаон увидел, как огромные когти вырвали у нападавших огромные куски жира и чешуи. Сверкнули челюсти и перекусили змей пополам, в то время как крылья изо всех сил пытались развернуться и биться в воде, как чудовищные плавники. Кракен хотел утащить зверя в глубину и утопить его, но когда существо повернуло свою колоссальную пасть к кальмару и клювом, режущим плоть, кракен отпустил его. Потоки пурпурного пламени последовали за ним в темноту, прежде чем зверь освободился от последней удушающей змеи и взмахнул крыльями, стремясь к поверхности. Пробившись сквозь пузырящуюся пену, поднимающуюся от собственного огненного дыхания, гигантское существо вцепилось в борт плавучей крепости своими массивными когтями. И снова Архаон почувствовал, как Злоба накренилась в сторону, когда плавучая крепость приняла на себя дополнительный вес зверя по правому борту.

В этой штуке было что-то завораживающее. Он был огромен. Оно было непристойно уродливо. Он поднимался по Цитадели Злобы к Архаону. Темный храмовник посмотрел на зверя сверху вниз. Огненный Клык. Проклятие, которое Архаон приказал Шириану обрушить на Злобу, на его мятежное воинство Хаоса, на мир еще раз. Всё для того, чтобы быть захваченными разворачивающейся Бурей Перемен дегенеративного бога Тзинча. Ужас Великого Катая снова стал плотью и смертью и ужасом.

Это был дракон – это было точно. Его гибкое тело было длинным и извилистым, как какая-то колоссальная небесная змея, одновременно жилистое и мощное. Его тонкие конечности поддерживали когти, похожие на косы, которые могли прорезать стволы деревьев, в то время как крылья зверя были колоссальными, черными от солнца укрытиями из искривленной кости и растянутой плоти. Толстые, хлещущие витки его хвоста, который казался просто продолжением его извивающегося тела, уравновешивали длину скользящей шеи, в свою очередь поддерживая гигантскую голову: бронированный череп из скрученного рога, крокодильих челюстей и скрученных зубов.

Воин Хаоса не сталкивался ни с чем подобным раньше, даже во время своих скитаний по Пустошам. Он видел его только в живописной форме. Восточные драконы, вышитые на флагах катайских судов или вырезанные на лакированных нагрудниках Ужасного Во. Его хищные размеры и присутствие достаточно останавливали сердце, но когда Архаон смотрел вниз на поднимающееся чудовище, которое он выпустил на волю, ему каким-то образом удалось излучать страх, который был больше, чем угроза его дикой силы. По его приказу Хезула Шириан создал нечто потустороннее. Крадущийся зверь пожирающего мир духа, заключенный в разрушительную форму своего древнего ужаса. Однако плоть существа не была его собственной. Как и демонический колдун, который вызвал его, Огненный Клык был вынужден довольствоваться доступными материалами. Древняя чешуя и первобытная плоть дракона давно исчезли. Небольшая гора тел, которая была Бурей Плоти, обрела новую форму и цель, ужасающе растянувшись вокруг чудовищного духа дракона. Архаон мог видеть глаза, рты и лица, смотревшие из смешанной звериной плоти. Его кожа была бледной и телесно-розовой, толстой от мышц и сухожилий, пронизанной ребрами и костями. Это было существо, созданное из живых. Воющий, кричащий, умоляющий кошмар одолженной плоти и страданий – желудок сводит от созерцания.

Архаон был очарован драконом, а дракон, в свою очередь, был очарован своей добычей. Мародеры и зверолюди на борту "Злобы" и окружающей флотилии были детьми проклятия. От всех них веяло предопределенным величием. Темные Боги были непостоянны в выборе своих чемпионов. Для дракона Хаоса Архаон был ослепительным светом среди созвездия меньших звезд. Его сила и потенциал горели желанием увидеть, и зверь знал, что он должен быть у него. Подобно дикому существу импульса и тьмы, оно поглотило бы рои душ вокруг себя, как океанский бегемот может поглотить тучи креветок. Он знал, что Архаон был особенным – даже если он не мог понять, как или почему. В его ужасных ноздрях чувствовалась его вонь – вонь судьбы – и он знал, что он должен быть в течении этой судьбы.

Оно увидело его сотнями глаз, в ужасе выглядывающих из его формы. Его изогнутая клетка из кинжальных зубов разошлась, и из бездонной черноты его горла вырвался великолепный фонтан пурпурного пламени. Бросившись назад за край фальшборта, Архаон нырнул на палубу, позволив неестественному аду с ревом пронестись мимо и достичь небес. С трудом поднявшись на ноги, Архаон, пошатываясь, направился к ближайшему укрытию. Огненный Клык внезапно оказался там, его змеиная шея несла чудовищную голову дракона Хаоса на каменную палубу. Челюсти снова разомкнулись. Темный храмовник неуклюже перелез через балюстраду и спрыгнул на каменные ступени лестницы, ведущей вниз, на среднюю палубу. Небо исчезло под покровом пламени. Архаон ожидал, что ударится о черный камень ступеней. Однако его падение было прервано Горгасом Хорнсквалором и толпой его косматых белых воинов. Зверолюди взревели от ярости на воина Хаоса, когда они вместе скатились по лестнице. В звериной ярости зверолюди схватили воина своими мускулистыми руками и принялись выбивать копытами вмятины на его броне.

Архаон не беспокоился о войсках Хорнсквалора. Он почувствовал, как палуба сдвинулась, когда Огненный Клык вытянул свою чудовищную длину на палубу Цитадели. Зверолюди были так увлечены победой над воином Хаоса, который напал на них, что не заметили колоссального зверя, который теперь пробирался сквозь башни и архитектуру Злобы. Между волосатыми белыми кулаками и окровавленными копытами Архаон мельком увидел ужасное тело Огненного Клыка, пролетающее над головой. Он слышал крики и вопли, когда чудовище перекусывало мародеров пополам безумным щелчком челюстей и погребало в пламени целые отряды, переполненные палатки и воинов Разрушительных Сил. Архаон приложил перчатку к единственному рогу своего мускулистого противника. Обхватив зверочеловека одной рукой, он вывернул и свернул ему шею с ужасным блеющим визгом. У него не было времени разбираться с Горгасом Хорнсквалором и его горами, и он обнаружил, что уползает прочь. Зверолюди усмехнулись своей резкой насмешкой, наблюдая, как воин Хаоса пробирается за угол.

Их веселье утонуло в пурпурной огненной буре, окутавшей каменную лестницу, когда дракон скользнул своей длинной шеей и открытыми удлиненными челюстями вниз по жестокой архитектуре дручии и отправил их в огненное забвение. Какое-то чудовищное, первобытное желание служить своему Темному Хозяину вело его дальше. Он хотел, чтобы изменились формы и души, которые бежали от такой мерзости. Оно хотело Архаона. Сверкающий свет его значительности свел монстра с ума, вспыхнув коротко и соблазнительно, прежде чем снова затеряться в миазмах темных душ, которые освещали плавучую крепость.

После того, как жар спал, и Архаон услышал, как Огненный Клык чудовищно скользнул прочь, чтобы создать хаос на корме, Архаон повернулся, чтобы посмотреть, что осталось от зверолюдей. Вместо кучки кремированных зверолюдей воин Хаоса обнаружил, что дыхание дракона фактически превратило зверей в маленькие, мясистые холмики, которые извергались в изменении. Подобно вывернувшимся наизнанку анемонам, существа превратились в цветущее отродье благодаря изменяющей форму силе огня тзинчийского монстра. Вместо огненной смерти Огненный Клык обрушил на своих жертв благословения своего адского повелителя – лорда Тзинча.

- Что ты думаешь? - раздался голос. Архаон повернулся и увидел колдуна Шириана, ковыляющего из-за угла, его костяной посох постукивал по черному камню. Древний оперся на посох, и Архаон купался в лазурном сиянии его драгоценного убора. Драгоценный камень, казалось, мигнул. - Что ты думаешь о подарке лорда Тзинча?

Архаон не дал ответа, и Шириан не стал его дожидаться.

- Грядут перемены, Архаон. Для тебя, для меня, для бедных дворняг в округе, - сказал колдун, указывая на хаос и беспорядок, царившие на палубах Цитадели. - Ради всего мира, - древний ударил основанием посоха по камню. – Теперь иди, избранный. Вызови изменения своим клинком, своей местью. Принеси моему господину души твоих врагов, Архаон. Принеси их в жертву на алтаре своих амбиций.

Архаон поднялся на ноги. Он находил колдуна чрезвычайно раздражающим и не наслаждался возможностью служить его извращенному богу в качестве своего рода марионеточного палача.

- Это значит, что и тебя тоже, колдун, - сказал ему Архаон с мрачной уверенностью. Хезула Шириан улыбнулся своей ужасной улыбкой. Он потряс драгоценным камнем Ока в оправе костяного посоха.

- Я умру, - сказал ему демонический колдун, - но не от твоей руки, ты, ненасытный пес.

Архаон хмыкнул и повернулся. Огромное, измазанное плотью брюхо дракона Хаоса змеилось над ними. Он становился все больше. С каждой проглоченной жертвой чудовище увеличивалось в размерах и ужасе. Его жертвы становились частью его скользящей массы. В его искаженной форме Архаон мог видеть лица, смотревшие на него сверху вниз. Он узнал в них членов своей собственной армии. Их рты были открыты и они кричали. Огненный Клык заявлял о его армии как о своей собственной. Это было использование силы их плоти. Воин Хаоса задавался вопросом, правильно ли он поступил, заставив Шириана снова выпустить это существо в мир. Действительно, это было изысканное наказание для его врагов и последователей, которые подвели его. Это противоречило замыслам людей и богов, но Архаон должен был задаться вопросом, не станет ли он тоже его жертвой. Окажется ли он в животе колоссального существа и быстро ассимилируется в его ужасную форму или искупается в его преобразующем пламени. Архаон знал, что у него нет ни клинка, ни щита, ни доспехов, которые могли бы отвратить такое оружие.

Однако он не собирался сражаться со зверем. Как и все слуги Темных Богов, дракон сам по себе был оружием, которым можно было владеть. Наказанием, которое должно быть вынесено. Это было всем, что имело значение. Демоны, принцы и Темные Боги знали бы, что он не был их игрушкой – рабом адской судьбы. Его выбор был его собственным, каким бы безумным он ни казался другим и ему самому. Он накормит чудовищного любимца Тзинча своей недостойной армией. В ужасной смерти воины и мародеры, которые не смогли объединиться под его знаменем, будут объединены в их общей неудаче. Среди них было несколько человек, заслуживших его особого внимания, и, отойдя от кудахчущего колдуна Шириана, Архаон воспользовался отвлекающей бойней, которую Огненный Клык устроил на корме его флагмана, и вернулся на главную палубу Цитадели.

Еще до прибытия ужасного дракона в Злобе царил хаос. Известие о смерти Архаона, принесенное Дравиком Вейном и его колдуньей, вызвало полномасштабный мятеж. Воины Хаоса, которые жаждали командования армией для себя, совершали кровавые неистовства, убивая чемпионов, которых они считали своими величайшими соперниками. Слабоумные мародеры и звери стекались под знамена таких безумцев, устраивая резню, бездумно меняя верность, когда темные воины, которым они бросили свою жестокую поддержку, были размозжены и убиты. Мелкое соперничество и давняя ненависть, ранее сдерживаемые Архаоном и его помощниками из-за угрозы возмездия, вылились в бессмысленные убийства и резню. Доводы в пользу каждого бога Хаоса приводились с помощью клинка. Каждый чемпион и мародер боролся за перспективы своего собственного покровителя или власти в кровавой вере в то, что Бог Крови, Повелитель Всего, Изменяющий Пути или Принц Хаоса был достоин разрушительного потенциала воинства.

Архаон глубоко погрузился в хаос всего этого. Его руки дрожали в ожидании. Его перчатки застучали по ним. Он прошел сквозь смерть и разрушение. Метатели болтов были обращены внутрь, и их копья-штормы обрушились на толпы мародеров, сражающихся за контроль над каменным пространством скользких от крови палуб и оберегов Цитадели. Пробивая тела пяти, шести, иногда семи воинов Хаоса одновременно, злые стрелы отрывали людей от их смертоносных дел и насаживали их, как мясо на гигантский вертел. Другие артиллерийские орудия были обработаны людьми в хаосе и выпущены в беспорядочную бойню. Метатели болтов дручии украшали бритвенные зубцы левого и правого бортов Цитадели Злобы через равные промежутки времени, готовые прорезать паруса убегающих вражеских судов или заманить их в ловушку колючими грапнелями, тянущимися за линией. Помимо того, что эти кошмары были направлены на воинство Хаоса, разгоряченным ордам пришлось бороться с пестрой коллекцией других артиллерийских орудий, которые армия стащила с захваченных судов, прежде чем потопить или повторно присвоить их: большие пушки, минометы и карронады. Архаон моргнул, когда повешенные мародеры, сражавшиеся между собой перед ним, превратились в грозовую красную морось. Его доспехи были забрызганы их кровью, когда огромное дуло древней бронзовой карронады изрыгнуло картечь, выстрелив в толпу, прорезав убийственную полосу безумия. Пушечное ядро, сопровождаемое каким-то зачарованным огнем, просвистело над головой военачальника, в то время как арбалетный болт корсара звякнул, щелкнул и отскочил от его бронированного плеча.

Каменная палуба была залита кровью и частями тел, в то время как варвары, пираты и воины-рабы убивали друг друга перед ним. Это было чистое безумие. Среди толпы на скользкой палубе было мало места для маневров, все просто хватали и убивали. Руки павших ухватились за сапоги Архаона, когда он шел через сладкую бойню. Корсары дручии, норски с шипастой шерстью, члены клана и слуги Ужасного Во. Никто из них не узнал Архаона, когда он двигался сквозь смятение и ужас, которые они навлекли на себя. Косматые зверолюди бросили ему вызов, когда он проходил через мятежную бойню, прежде чем быть зарубленными бородатыми берсеркерами Гномов Хаоса. Какой-то сумасшедший открыл конюшню и выпустил носорогов и лошадей на беспорядочную палубу. Животные в панике разбегались, поскальзываясь в крови и пробираясь сквозь бойню. Мародеры были растоптаны и забоданы, в то время как другие видели животных ничем не отличающимися от других смертоносных фигур, идущих на них из столпотворения, рубящих их, когда они проезжали мимо, или убивающих лошадей и вьючных животных пиками и копьями.

Архаон видел, как несколько воинов Хаоса пытались сесть на проезжающих мимо лошадей: Хродгар Избранный Смертью и Орчан Варг, один из Окровавленных заводных рыцарей. Они поднялись над толпой и смертью, чтобы ездить верхом и убивать, но их господство было недолгим. Лошади не могли удержаться на скользкой, смазанной кровью палубе, и быстро и коней, и воинов потащили обратно в бойню. Руки и когти вцепились в них. Вонзились наконечники копий. Замелькали топоры. Через несколько мгновений конные воины стали частью беспорядка на палубе.

Архаон остановился. Он чувствовал в воздухе медный запах смерти. Он облизнул губы. Он чувствовал вкус уничтожения. Он так долго привлекал темные души к своей судьбе, как мотыльков к пламени. Столько лет своей жизни он строил орду воинов Хаоса, убийц и безумцев. Армия такого мастерства и численности, которая могла бы покончить с миром и быть достойной Разрушительной Звезды. Он потерпел неудачу. Даже когда они рубили друг друга на куски вокруг него, он не мог разглядеть в них воинов, зверолюдей и демонов своей судьбы. Они представляли собой жалкое сборище. Тряпичный союз потерянных и проклятых. Рабы тьмы, блуждающие в своем существовании, яростно нападающие, как ослепленные животные. Они не были достойны его апокалиптической судьбы, но, что еще хуже, он не был достоин их. Преданность маньяков, племен мародеров и измененных держалась вместе немногим больше, чем моток паутины. Они были союзом лжецов – лгали друг другу и самим себе о своих намерениях. Они были чудовищем глубин, ужасно пожиравшим само себя.

Стоя на каменной палубе, окруженный кривыми мачтовыми башнями и зловещими цитаделями, простирающимися до небес, Архаон испытывал некоторое утешение от вероятности того, что так и должно было быть. Его проверяли. Как он мог возглавить эти легионы, если не мог собрать армию зверолюдей и мародеров из Страны Теней? Архаон кивнул сам себе. Его достоинство заключалось в том, как он многого достиг, используя так мало. С притворной ордой отродий, дикарей и лейтенантов, наносящих удары в спину, он многого достиг. По крайней мере, места в истории. Он пронесся по Северным Пустошам, победив мечом, хитростью или числом всех соперников, которые стояли на его непреодолимом пути. Он пробил себе путь через ледяной Наггарот, прежде чем сделать Великий Восточный океан своим. Они не будут теми, кто будет сопровождать его в вечность. Рядом с ним они действительно заслужили свое жалкое место в истории, но Архаону было суждено уничтожить мир – мир без будущего и не нуждающийся в истории.

Боги были жестоки. Они преследовали даже тех, кто осуществлял их пророчества и преследовал их волю. Алтарь Абсолютной Тьмы был их даром. Это наложило на Архаона их Отпечаток. Восемь точек Звезды Хаоса – Разрушительный союз крови и предательства. Боги Хаоса были чудовищами. Их дары также неизменно были проклятиями. Как отродье, чья ужасная форма завещает силу и смертоносные способности, о которых пойманная в ловушку душа едва ли могла мечтать в своем прежнем существовании. Каждая милость Темных Богов была также испытанием или какой-то хитрой частью великой судьбы. Архаону достаточно было взглянуть на свой флагман, чтобы понять это. Злоба – чьи развевающиеся, обволакивающие облака башни были зрелищем, способным повергнуть в ужас далеких капитанов и губернаторов портов, чья флотилия, плывущая во тьме, была ужасом целого океана – была линзой, через которую концентрировался темный свет зла. Противоречивое влияние Губительных Сил, исходящее от Алтаря Абсолютной Тьмы и проникающее в души каждого великого воина, каждой ведьмы и каждого несчастного существа, сражавшегося во имя Архаона. Это обещало им желание их сердца – что бы это ни было – и извращенно разрушило прекрасную конфедерацию, которая объединилась вокруг их избранного чемпиона.

Цитадель Злобы Дравика Вейна уже была разрушительным исследованием темного гения. Очарование её черного камня, линии её зубатых амбразур, кривая жестокость её возвышающейся архитектуры. Злоба действительно была чудом. Алтарь Абсолютной Тьмы находился в её глубинах, развращая простое зло её черного сердца. Он превратил её в плавучую крепость, из которой Архаон терроризировал открытое море. Распространяя свою порчу, как вены и артерии, по темному камню, он накачивал свой яд в души, которые называли Злобу домом. Она почти превратился в живое существо. В его катакомбах обитало гораздо больше, чем гнездящиеся морские чудовища. Его арки превратились в зубчатые врата в шепчущее забвение. Палатки и лагеря, раскинувшиеся на её каменных палубах и площадях, стояли на иероглифах и символах, которые пробивались сквозь камень, требуя жертвоприношений. Башни и цитадели стали тайными храмами отдельных Сил, направляя ужасное влияние алтаря. Теперь он мог это видеть. Деформированный камень и полуночный металл архитектуры Цитадели не искривлялись в мучительные новые формы, чтобы почтить военачальника Архаона и его победы. Оно корчилось от ненависти к его начинаниям. Оно смеялось над ним. Это было плевком в лицо его неудачам.

И не более, не более того.

Архаон посмотрел на башню Цитадели. Военачальник знал, где будут находиться Дравик Вейн и его ведьма. Отец Дагоберт и Жизель будут с ними, наверху, там, где когда-то была каюта Архаона. Он чувствовал, как плавучая крепость поворачивается в воде у него под ногами. Корсар отвезет Злость обратно в Наггарот. Он без промедления изменит курс. Он должен был проложить этот курс на вершине луковичной башни, венчающей главную мачту, самую высокую из башен Злобы. Вот где Архаон найдет его. Однако между ним и башней находилась орда его Ужасных Во, архимародёров, которые терроризировали Северный Катай так долго, что уже никто не мог вспомнить сколько. Архаон прошел сквозь толпы Ужасного Во, как тень. В своих лакированных доспехах и рогатых шлемах они бросились на нападавшего. Архаон вынул их изогнутые клинки из ножен и провел их остриями по горлам мародеров. Повернув запястье и занеся восточный клинок для удара, военачальник Хаоса прорубился сквозь кланы мечей Хундуна их собственным проклятым оружием, вонзив сталь в одного воина только для того, чтобы выхватить копье из рук второго и метнуть его в грудь третьего. Когда они бросились на него с клинком, сапогом и тыльной стороной руки – их движения были темными и грациозными, Архаон сломал их. Он нырнул под дисциплинированные их кулаки, отбросил в сторону их танцующие клинки и убил с беспорядочной эффективностью, которой не было у мародеров-хунгов. Он повернулся и резко повернулся. Он ломал шеи и направлял яростные атаки меньших воинов друг на друга – насаживая племенных князей и их слуг-крестьян на оружие друг друга. Архаон колол и резал превосходящие силы клинков Ужасного Во, отрезая конечности и головы от тел мародеров, прокладывая себе путь через безумие каменной палубы.

Жители востока превратились в стальную арку. Архаон взмахнул своим мечом мародера, тусклый блеск жалких небес отразился от его дуг и полумесяцев. Кровь брызнула в его сторону, когда он вскрыл горла и перерезал запястья. Скрежещущее шипение сталкивающихся лезвий наполнило воздух, прерываемое вонзением клинка Архаона в торсы мародеров. Вонзив оружие в бок шлема одного несчастного члена клана, меч прошел прямо через череп и вышел с другой стороны. Выхватив копье слуги из его дрожащих рук, Архаон уперся сапогом в лакированную нагрудную пластину мародера и оттолкнул воина. Размахивая пикой за кончик древка, воин Хаоса вскрывал толпу приближающихся Ужасных Во, острие лезвия пики пронзало руки и грудь мародеров.

Когда воины в черных доспехах рухнули на палубу вокруг него, Архаон услышал что-то. Безошибочно узнаваемый рев одного из зловонных слуг Бога Крови. Беспричинный рев ярости, от которого содрогнулся камень палубы и заставивший валяющиеся трупы подпрыгивать и танцевать. Великая Селезенка проснулась. Ошеломленный. Яростный. Стремясь умилостивить свое ужасное божество жертвоприношениями, огр пришел в ярость. Подобно окровавленной статуе, он возвышался над воинами Хундуна, каждый шаг босых ног становился словно землетрясение в каменной пыли. Архаон увидел его глаза-бусинки – черные от ярости - уставившиеся поверх оскаленной пасти. Он услышал грохот огромных металлических звеньев якоря и понял, что в распоряжении Великой Селезенки был один из колоссальных якорей Злобы. Подбросив жестокий вес черной, зазубренной штуковины в воздух, Великая Селезенка повернулся на своей скользкой от крови пятке, раскачивая якорь на своей длинной цепи. Архаон мало что мог сделать, чтобы защититься от такого оружия. В отличие от Ужасного Во, пытавшегося насадить его на свои красивые изогнутые клинки, он видел, как приближается оружие. Погрузившись в кровь, прижав шлем к палубе, воин Хаоса услышал ужасный звук якоря, когда он пропахал сквозь бронированные тела повешенных мародеров, волоча за собой их разбитые трупы.

Архаон был на ногах, с пикой наготове в руке, как копье, но огр поднялся, и якорь с жужжанием пронесся по воздуху, вращаясь вокруг тучной массы Великой Селезенки и разворачиваясь для следующего прохода. Якорь отскочил и заискрился от палубы, осыпав Архаона осколками камня. Архаон снова пригнулся, позволив смертоносному весу твари пройти над его шлемом. Опустившись на колени, Архаон запустил пику в огра, вонзив ее между пластами грудного жира, которые вываливались из его груди. Якорь с грохотом рухнул на палубу, пробив ноги мародерам-хунгам и некоторым кровным варварам Великой Селезенки. Людоед в ярости фыркнул двумя струйками соплей из своего плоского носа, прежде чем выхватить пику из дымящейся плоти. Архаон уже был на ногах и бежал, быстро переступая через расчленённые трупы, оставленные якорем Великой Селезенки, подхватывая пики слуг и изогнутые клинки воинов клана Хундунских Мечей. Они обрушились на чемпиона Бога Крови, как стальной ливень. Пики пронеслись по воздуху, мечи повернулись рукоятью к лезвию монстра. Великая Селезенка взревел, лихорадочно вынимая оружие из своего брюха. Изо всех сил Архаон метнул пику в голову огра. Монстр повернулся как раз вовремя, позволив пике погрузиться в его округлое плечо – мышцы и жир Большой Селезенки впитали всю головку оружия. Существо завопило от боли. Архаон не убил огра – как он надеялся, – но он напомнил защитнику Бога Крови что значит истекать кровью и чувствовать агонию плоти.

Архаон приблизился к зверю. Схватив с палубы пару костяных топоров, воин Хаоса принялся за варваров Селезенки. Дикари были вне себя. Они никогда не видели, чтобы их бог-монстр истекал кровью. Это было невозможно. Это было богохульство. Как и у самого Архаона, их оружие было грубо вырезано из костей огромных зверей и заточено до смертоносности. Он прорубился сквозь варваров-культистов, отражая дикость их бессмысленных атак, одновременно вспарывая животы и задние части черепа. Находясь в окружении раскрашенных диких людей, Архаон услышал позади себя стук копыт по палубе. Он ожидал увидеть зверолюдей, атакующих с тыла. Вместо этого он нашел недавно завербованного воина Хаоса по имени Хоракрукс Пожиратель Сердец, верхом на коне, освобожденном из палубных конюшен. Архаон чувствовал, как чемпион жаждет его смерти. Вырвав костяной топор у кровавого варвара, Архаон метнул его в всадника, но тот отскочил от щита воина. Военачальнику не нужно было беспокоиться. Якорь Великой Селезенки прошел прямо сквозь своих собственных варварских прислужников и отбросил в сторону и коня, и всадника.

Прежде чем Архаон понял, что происходит, якорь снова повернулся. Он подпрыгнул, и ужасающая неизбежность этого прошла под его сапогами. Снова Великая Селезенка развернул якорь. Архаон снова попытался прыгнуть, но якорь зацепил темного храмовника за пятку и отправил его кувырком через палубу. Архаон почувствовал, как его пластина прогнулась и треснула, когда он отскочил от каменной палубы и пролетел сквозь украшающие ее палатки из плоти. Он пробил стадо зверолюдей, как пушечное ядро, прежде чем врезаться в орду зловонных воинов, с которыми сражались звери. Он внезапно остановился.

Приземление Архаона было смягчено толпой воинов вокруг него. Он попытался стряхнуть с себя смятение. Он снял шлем и, к своему удивлению, обнаружил протянутую ему руку. Не топор, нацеленный ему в голову, и не кинжал в живот, а руку. Он взялся за неё и обнаружил, что его поднимают на ноги среди группы воинов в доспехах. Когда он сморгнул оцепенение с глаз, Архаон понял, что они очень похожи на него. Их доспехи были грубыми и хитиновыми, но схожими по стилю и окраске. Для воинов не было ничего необычного в том, чтобы так чтить чемпионов и военачальников, но фигуры были жуткими в своем сходстве друг с другом и с Архаоном. Когда несколько человек обернулись, он увидел их холодные и липкие лица. Лицо, которое он видел раньше. И не только в зеркале. Он был среди людей-личинок Матери Фекундус. Ее порожденных ужасов. Ее выводка. Плодов ее колдовского размножения.

Архаон стоял среди выводка, когда они сбились в кучу, впитывая блеющие угрозы и оскорбления зверолюдей. Над ним, в вонючем паланкине, поднятом на плечи десятью мнимыми Архаонами, воин Хаоса увидел Мать Фекундус, приказывающую своим созданиям двигаться дальше. Медленно вытащив Терминус из ножен и сняв щит с плеча, Архаон приготовился. Он был готов встретиться лицом к лицу с самим собой. Вонзив огромный меч прямо в спину одному из своих двойников, Архаон высвободил клинок, чтобы срубить головы еще двум. Мать Фекундус закричала в материнском ужасе, приказывая своему потомству уничтожить предавшего сына. Через несколько мгновений люди-личинки набросились на Архаона. Они не просто были похожи на него. Они двигались так же, как он. Они сражались, как и он. После своего первоначального элемента неожиданности военачальник внезапно обнаружил, что на него сильно нажимают, и он отчаянно пытался предсказать свои собственные движения, когда столкнулись огромные мечи и щиты.

Внезапно там появилась Огромная Селезенка. Якорь развернулся на своей колоссальной цепи, пробиваясь сквозь людей-личинок и сражающихся с ними зверей. Архаон видел, как его собственное лицо сморщилось от ужаса, когда якорь пробил тела и утащил их в красном вихре. Маньяка Кровавого Бога мало что остановит. В этом Архаон был уверен. Лучшее, что мог сделать воин Хаоса, это заставить монстра работать на себя. Ударив человека-личинку позади себя в шею, Архаон побежал вверх по насыпи строительных трупов перед паланкином. Он обнаружил Мать Фекундус на ее родильном троне. Ведьма Нургла в ужасе забулькала, глядя на Архаона. Воин Хаоса зарычал на гору гнилой плоти.

- Ты не получишь от меня пощады, ведьма, - сказал ей Архаон. Он повернулся, чтобы показать Великой Селезёнке, что это он, но обнаружил, что монстр смущен появлением стольких похожих лиц. – Я здесь! - Архаон окликнул существо, немедленно привлекая внимание чемпиона. Архаон прыгнул. Якорь вращался на своей цепи, яростная сила импровизированного оружия пробила паланкин и родильный трон, превратив Мать Фекундус в амниотический взрыв прогорклой крови и жидкостей.

Приземлившись и перекатившись через свой щит, Архаон восстановил равновесие. Повсюду царили смерть и насилие. Воздух был наполнен воплями мести и зловонием потерянных жизней. Пламя дракона бушевало по палубам и в темных святилищах внутренней части плавучей крепости. Сам дракон запустил свою скользящую тушу из Цитадели в небеса. Извиваясь, как небесная змея, Огненный Клык извивался и делал виражи на своих огромных мясистых крыльях, пытаясь поймать в полете нескольких крылатых воинов. Кивая с восхищением и одобрением, Архаон наблюдал, как его Мечи идут голова к голове со зверем, на своих собственных адских крыльях. Ныряя и вращаясь, Мечи полосовали монстра по бокам, когда они пролетали мимо, но это существо не могло быть лишено жизни. Широко раскрыв узкую пасть, дракон резко развернулся и проглотил двух телохранителей Архаона целиком. Другой приземлился на спину и продолжил вскрывать дракона у позвоночника одним из своих костяных мечей. Чудовище приблизило свои крылья и превратилось в головокружительный бросок, который вырвал Меч из его плоти и отправил его в собственное кувыркающееся падение. Прежде чем воин Хаоса смог восстановить контроль, дракон Хаоса развернул свое змеиное тело и взорвал падающего воина с неба потоком фиолетового пламени. Архаон наблюдал, как бьющееся отродье рухнуло с небес, прежде чем ужасно ударилось о каменную палубу "Злобы". Оно выглядело похожим на Виера.

С растущим рычанием на лице и низко опущенной головой Архаон направился к главной мачте-башне. Он чувствовал за спиной топот шагов огра, сокрушающего под ногами зверей и людей-личинок. Прорубаясь на бегу сквозь воинов-курганцев на палубе, он отбросил их оружие в сторону Терминусом. Он оставил мародеров на растерзание якорю Великой Селезёнки, который крутился вокруг монстра, как нечестивая буря. Вскинув щит на плечо и вложив большой меч в ножны за спиной, Архаон пробрался сквозь мятежную толпу. Он пригнулся, увернулся и соскользнул с пути клинков мародеров, норсканских топоров и арбалетных болтов дручии. Когда чудовище Бога Крови приблизилось к нему, волоча за собой цепь и якорь по каменной палубе, орды расступились перед Архаоном. Огр схватил чемпионов вражеских богов колоссальным кулаком и начисто отгрыз им головы, прежде чем отбросить бронированные тела в сторону и ища на палубе другую жертву.

На последнем подлете к башне Цитадели Архаону пришлось полагаться только на свои голые руки. Он вертел клинки в руках других, лопая плечи, разрывая сухожилия и ломая кости. Он дергал конечностями, вызывая самые мучительные хрусты у своих проходящих врагов. Враги, бывшие союзниками. Мародеры и воины кричали, когда он безнаказанно причинял им боль. Несколько из них были сметены ногой Архаона, но такие движения были ограничены доспехами темного храмовника. Он медлил достаточно долго, чтобы убить двоих. Один получил кулаком в перчатке в горло, в то время как другому сломали шею изящным поворотным движением, которым военачальник рискнул, проходя мимо.

Вскочив на гибкую архитектуру башни-мачты, Архаон полез наверх, спасая свою жизнь. Каждый злой отрог и зубчатый выступ были благословением. Поднимая свою бронированную фигуру по черному камню Цитадели, воин Хаоса услышал, как позади прогремел Великая Селезёнка. Когда его закованные в броню пальцы пробились к поручням, и Архаон начал взбираться на фундамент башни, он услышал свист воздуха сквозь толстую цепь и звук злого якоря, рассекающего воздух. Архаон обнаружил, что его лицо расплылось в ухмылке, когда тварь пробила камень под его болтающимся ботинком. Якорь повернулся. На этот раз воину Хаоса пришлось поднять колени, чтобы избежать вихревой атаки Великой Селезенки. Он почувствовал, как задрожала башня мачты, когда якорь начал работать на фундаменте из черного камня, как массивный кирка. Снова и снова огр размахивал своей огромной цепью, пробивая камень, каждый раз едва не задевая темного храмовника.

- Давай, ты, зверюга! - крикнул Архаон, еще больше разозлив чудовище. - Ты не можешь меня ударить?! - военачальник почувствовал, как фундамент башни Цитадели рушится под безжалостным натиском огра. Архаон не хотел бы этого. Камень издал оглушительный треск изнутри. Подобно лесорубу, Великая Селезенка срубала башню – с искушением пронзенного якорем тела Архаона, направляющего каждый взмах. - Сильнее, ты, безмозглая тварь! - прорычал Архаон, поднимаясь. - За ненависть в твоих венах и твоего отвратительного бога...

Внезапно рядом с ним появился якорь. Черный металл этой штуки погрузился в камень, как виноградная лоза, и Селезенка попытался поднять свою колоссальную окровавленную тушу на башню вслед за ним. Архаон почувствовал, как содрогнулась Цитадель. Когда огр с дикой силой потянул за цепь, что-то разбилось в каменном фундаменте. Карабкаясь по стене башни, отчаянно нуждаясь в опоре для рук, Архаон почувствовал, как башня рушится. Звук был мучительным. Сначала мачта-башня покачнулась. Затем она начала наклоняться и колебаться. Потом она упала. Подобно древнему дереву, она рухнула, её фундамент развалился под собственным весом. Такелаж и колоссальные паруса Цитадели начали опускаться.

Архаон спрыгнул на палубу и пополз прочь. Раздался мощный всплеск, когда выпуклая вершина башни ударилась о воду. Воздух был густым от черной пыли и скрежещущего звука. Сквозь палубу Архаон почувствовал, как Злоба начала клониться в сторону. Поднявшись на ноги и окруженный силуэтами сражающихся мародеров, Архаон взобрался на стену башни. Под ногами он чувствовал, как кренится плавучая крепость. Колоссальный вес башни Цитадели тащил Злобу на свою сторону, затопляя ее верхние катакомбы и нижние палубы. Флагман Архаона шел ко дну. Под основанием башни воин Хаоса увидел то, что осталось от Великой Селезенки. Обезумевший от крови людоед перевернул башню на себя в своей слепой ярости. Громада чемпиона-монстра была раздавлена весом камня, так что теперь была видна только мускулистая рука и окровавленный кулак. Варвары зверя стояли перед своим павшим богом, обливаясь кровавыми слезами.

Архаон прищурился сквозь пыль вдоль всей башни. Луковичная башня, венчавшая ее, уже была в воде и затоплена, но дручии и дегенераты, сделавшие башню своим домом, выползали из окон и петлевых отверстий.

Вытащив Терминус из ножен на спине и сняв щит с плеча, Архаон побежал трусцой вдоль стены башни. Когда он встретил воинов Хаоса и чемпионов, выбирающихся из затопляющей башни, он прикончил их. Он недолго сражался с Каллидоном Темным, прежде чем вскрыть воина Кургана от пупка до челюсти. Он без раздумий убивал людей и чудовищ, которые раньше отдали бы свои жалкие жизни на его службе. Архаон оттолкнулся от своего щита, когда стрелы корсарских арбалетов вонзились в его поверхность. Когда он встретил их, они выхватили свои злые сабли. Он отбросил их назад, поворачиваясь и рубя их сокрушительными взмахами своего собственного меча.

За расчлененными трупами корсаров Архаон нашел дручия, который вел их: Суларию – любовницу-ведьму Дравика Вейна. Терминус подошел, чтобы забрать ее, но что-то было в глазах темной эльфийки… взгляд, который Архаону было трудно оторвать. Когда она заманчиво поднялась к нему по башне, ее темные глаза и кокетливая улыбка стали его миром, Архаон обнаружил, что вложил меч в ножны и повесил щит на плечо. Ведьма потянулась к нему и коснулась его лица. Она облизнула губы раздвоенным языком. Новое благословение. Архаон обнаружил, что это одновременно возбуждало и вызывало у него отвращение. Когда ее гибкие пальцы и острые ногти коснулись его плоти, он почувствовал тепло в груди и пояснице.

- Сулария! - Архаон услышал пронзительные слова Дравика Вейна. - Прекрати играть. Просто убей его.

Темный храмовник сморгнул чары колдуньи. Она была там, перед ним, но это был изогнутый кинжал из черного металла, который ласкал его щеку, а не кончики пальцев дручии. Архаон окинул взглядом его длину. Лезвие блестело от ядов ведьмы. Дальше, на опрокинутой башне, Архаон мог видеть Дравика Вейна, командира корсаров, кипящего ненавистью. Пара его абордажных сабель тоже сочилась смертоносностью, и их заостренные концы уютно устроились в затылках его пленников. Горст и Фитч вцепились друг в друга неподалеку, в то время как перед его клинками слуга Слаанеша вел отца Дагоберта и Жизель вниз, к нему.

- Мне очень жаль, хозяин, - сказал Дагоберт сквозь завесу длинных седых волос. Священник держал драгоценный Либер Каэлестиор. Вейн держал в плену не только священника, но и древний том. Жизель ничего не ответила. Она просто бросила на воина Хаоса пронзительный взгляд. Он наблюдал, как она достала из рукава нож – стилет-нож, который она использовала при покушении на его собственную жизнь. Теперь она намеревалась использовать это против Вейна. Архаон едва заметно покачал головой. Он схватил Суларию за запястье и жестоко вывернул его в своей хватке, повернув ядовитое лезвие между ними и заключив ведьму в свои объятия. Прижимая темную эльфийку к себе, Архаон приставил клинок в её руке к её собственному горлу. Искаженное лицо Дравика Вейна расплылось в улыбке.

- Ты мертв, - сказал дручий, уставившись на военачальника.

- Я - многое, - сказал Архаон, - но мертвый. Ты не скоро сможешь сказать то же самое, коварный червяк.

- У тебя нет армии...

- Она была недостойна моего имени, - сказал ему Архаон. - И её лейтенанты не были достойны его, - Дравик Вейн ехидно улыбнулся ему. Краем глаза Архаон заметил движение.

- И ты был недостоин нас, - сказал ему чемпион Слаанеша.

- Возможно, - согласился Архаон.

- Ты недостоин своих богов, - продолжил Вейн. - Ты недостоин своей судьбы.

Подобно темной молнии, Эйнс упал рядом с ним, черный камень башни рассыпался в пыль под его сапогами. Фюнф приземлился за корсаром темных эльфов, в крепости тонущей башни. Пара вытащила свои костяные мечи из крыльев и приготовилась вступить в бой с дручии, что побудило Вейна повернуться и направить свои ядовитые клинки в обе стороны. Лицо слаанешита исказилось от ненависти.

- Назад, - предупредил он оставшиеся Мечи Архаона.

- Я достоин собственной судьбы, - сказал ему Архаон, осторожно приближаясь. - Судьбы по моему выбору. Не какой-то извилистый, запутанный путь, который боги, демоны и предатели выбирают для меня.

- Тогда иди, - кипел Вейн, перемещая свои ядовитые кончики клинков между людьми Архаона. - Ищи такую судьбу, если она существует. Оставь меня моему богу и его желаниям. Оставь меня на произвол судьбы.

- Твоя плавучая крепость больше не плавает, дручий, - сказал ему Архаон. - Она уходит в глубину. И она уносит тебя с собой, ты, вероломный подонок. Капитан идет ко дну вместе со своим судном.

- Убей ее, - раздался голос сзади. Это была Хезула Шириан. Древний ковылял вверх по башне позади воина Хаоса, его костяной посох постукивал по черному камню. - Священник, девушка, - сказал Шириан, - они мертвы. Убей ведьму.

- О чем ты говоришь?’ - спросил Архаон у колдуна.

- Сделай это, - сказал Шириан. - Делай то, что у тебя получается лучше всего, Архаон. Прикончи ее.

- Ты погубишь нас всех, - прорычал капитан-корсар.

Архаон медленно кивнул сам себе.

- Я известен этим.

И это было решено. Суларии удалось издать полу-крик, когда он срезал голову ведьмы с ее плеч ее собственным клинком. Швырнув голову темной эльфийки в океан, Архаон почувствовал, как камень под его сапогами внезапно задрожал. Чары и заклинания, которые удерживали Цитадель на плаву, проигрывали свою битву с глубинами. Вода вокруг колоссального судна начала биться и пениться, когда черный камень и скалистые основания судна начали уносить его под волны. Вейн с ужасом влюбленного наблюдал, как Архаон позволил телу Суларии упасть в белую воду. Все это было написано на перекошенном лице дручия: его любовь к Суларии, его любовь к Злобе.

- Ты идиот, - выплюнул Вейн, его темное очарование и ядовитая улыбка исчезли. - Ты отправишь Алтарь Абсолютной Тьмы на дно океана.

- Там, где ему и место, - сказал ему Архаон.

- Это был дар богов, - сказал Вейн, размышляя о своем собственном гневе из-за того, что он не смог вернуть алтарь для своей королевы-ведьмы.

- Они дают, - сказал Архаон, - и они забирают.

- Они делают это, да... - вскипел Вейн. Корсар-командир повернулся и покатился обратно по башне к двум Мечам, преграждавшим ему путь к отступлению. Он прошел под костяными клинками Фюнфа и полоснул воина Хаоса отравленным металлом своего собственного кортика. Демон взвизгнул так, как Архаон никогда не слышал, и упал на закованные в броню колени. Военачальник не мог сказать, был ли это крик боли или удовольствия, порабощения или освобождения. Действие яда было быстрым и разрушительным. Фюнф просто превратился в ничто на глазах Архаона.

- Он мой! - крикнул Архаон, когда Эйнс пошел в атаку. Вейн повернулся и принял боевую стойку дручии. Что-то темное, экзотическое и предназначенное для того, чтобы застать Архаона врасплох. Ему нужно только поразить или порезать воина Хаоса своими клинками. Он насмехался над своим безумием и над Архаоном, который двинулся вперед, не обнажая меча. Черный камень башни треснул и раскололся под ними. Вода пенилась и била фонтаном, когда Злоба начала свое мучительное погружение в глубины. За ними армия тьмы Архаона разорвала себя на куски, боги наслаждались бойней и зрелищем.

- Хозяин! – закричала Жизель.

- Нам нужно убираться с этого корабля! - крикнул отец Дагоберт.

У Архаона не было времени танцевать с Дравиком Вейном. Дагоберт был прав. Злоба быстро угасала. Без магии дручии, которая удерживала её на плаву, невообразимый вес крепости из черного камня и скалы, на которой она стояла, быстро тянули ее вниз. У Архаона были секунды до того, как они все окажутся в ледяной воде, которую утащит вниз Цитадель Злобы. Когда Дравик Вейн приблизился к нему, его клинки источали смертельный яд, Архаон остановился и оторвал кусок расколотого черного камня от осыпающейся стены башни. Вейн бросился на воина Хаоса, стремясь получить преимущество. Архаон поднял маленький зазубренный валун на свою бронированную грудь, а затем над головой. Обрушив его на своего врага со всей своей ненавистной мощью, камень Архаона пробил предложенные Вейном клинки и вонзился в череп корсара. Выронив сабли, обезглавленный труп слаанешита на мгновение пошатнулся, прежде чем опуститься на колени и соскользнуть в пенящуюся воду. Архаон плюнул вслед предательскому корсару-капитану.

Он повернулся к Дагоберту и Жизель, рядом с которыми стоял Эйнс.

– А теперь мы уходим…

Тошнотворный шок украл слова из конца его предложения. Зверь был там. Огненный Клык. Дракон Хаоса, разрывающий воду, когда он низко и быстро налетел. Он летел к опрокинутой башне, намереваясь забрать крылатого воина, который уклонился от его стремительного преследования.

- Ложись! - взревел Архаон. Но было уже слишком поздно. Для них было естественно повернуться. Чтобы они сами увидели опасность, прежде чем попытаются избежать ее. Однако такое секундное любопытство дорого им обошлось. Челюсти зверя, полные клыков, были открыты во всю длину. Его шея, хвост и тело были прямыми. Несомый на гигантских крыльях, ужас обрушился на них, как молния от одного из метателей дручии. Горст толкнул отца Дагоберта вниз через окно башни в затопленную комнату внутри. Эйнс схватил Жизель и попытался взлететь с башни. Фитч застыл в искреннем ужасе.

- Нет! - заорал Архаон, когда Жизель и Эйнс исчезли в зияющей пасти дракона, за ними быстро последовали Горст и Фитч. - Нет! - снова взревел он, но ничего не оставалось, как спастись самому. Он повернулся и побежал обратно вверх по башне. Он обнаружил, что там стоит Хезула Шириан. Демонический колдун сжимал свой костяной посох, прислонившись к нему с закрытыми затуманенными глазами. Волшебный драгоценный камень, венчавший посох, вспыхнул синим. Шириан своим Оком видел извращенность своего лорда Тзинча. Он видел это, когда заявлял о братьях Спасских в своем призыве, что дракон Хаоса потребует его как часть себя самого. Архаон спрыгнул с тонущего черного камня башни. Огромные челюсти Огненного Клыка промахнулись мимо него, но мгновением позже схватили демона-колдуна.

Архаон сразу же почувствовал это. Его доспехи и кольчуга обжигали кожу глубоким холодом воды. От удара у темного храмовника чуть не перехватило дыхание. Через несколько мгновений ему стало о чем беспокоиться – вес лат тянул его вниз, как якорь. Он вцепился в пенящуюся воду. Пузыри бушевали вокруг него, когда колоссальная Злоба начала опускаться под волны. Уходящий прочь воздух и бурлящая вода были, пожалуй, единственным, что удерживало воина Хаоса от погружения. Когда его голова вынырнула на поверхность, он услышал крики и вопли, заглушающий грохот тонущей крепости. Он увидел отца Дагоберта. Священник все еще прижимал Либер Каэлестиор к животу, чтобы защитить его от воды. Он стоял на коленях, опасливо протягивая пухлую руку к сопротивляющемуся Архаону. Воин Хаоса снова ушел под воду. Пузыри пронеслись мимо его тонущей фигуры, и потребовалось отчаянное усилие, чтобы снова выбраться на поверхность.

Дагоберт все еще был там. Он что-то кричал Архаону, его длинные седые волосы обрамляли лицо, глубоко изборожденное тревогами и страхами. Дагоберт так и не увидел, как дракон Хаоса вернулся для второго захода. На этот раз, пролетая по всей длине тонущей башни, Огненный Клык струил перед ней пурпурное пламя. Архаон посмотрел на Дагоберта. Священник уставился на него. Он даже не обернулся. Он знал, что сейчас произойдет. Архаон смотрел, как Дагоберт исчезает в стене неестественного пламени. Архаон крикнул бы, но он уже наполовину тонул. Все, что он мог сделать, это смотреть сквозь мелководье, как Иеронимус Дагоберт – его священник, его отец, его друг и его совесть был потерян в преобразующем ужасе драконьего пламени. В этот единственный миг Архаон потерял и свое прошлое, и свое будущее.

Книга предсказаний – предсказания Некродомо и предназначенный путь, который он видел для Архаона, Избранного Хаоса, теперь исчезли. Сгорели. Искажены до небытия своим верным переводчиком. Смешанные чернила и пергамент, медленно опускающиеся на дно Великого Восточного океана.

Осознав это, Архаон перестал сопротивляться. Тяжесть доспехов тащила его вниз, в глубины. Ему было наплевать на людей, зверей и демонов, которые присоединились к его рядам. Для них, в свою очередь, он лично был никем. Просто путь к величию. Иеронимус Дагоберт воспитал его как сына. Жизель была пылка как в своей любви, так и в ненависти к нему. Как и девушка и священник, даже Горст был с ним в начале его темного путешествия. В свою очередь, проклятый том, чьи секреты стали и жизнью Дагоберта, и его собственным будущим, теперь был потерян. Навсегда. Подобно Алтарю Абсолютной Тьмы, он был на пути к самым темным глубинам, где ни один чемпион Хаоса, ни один Избранный из Темных Богов не мог их обрести. Он был потерян, и все было потеряно для него. Разрушительные Силы сыграли в свою больную игру. Они обманом заставили его думать, чувствовать и верить, что он тот самый. Они обманом заставили других последовать за такой обреченной погоней. Они сделали это для собственного адского развлечения. Они сделали Архаона маяком тьмы. Живая смертельная ловушка – чтобы он мог привлечь могущественные души к своему делу, прежде чем убивать их во имя Темных Богов.

Цитадель с грохотом пронеслась сквозь бурные глубины. Архаон почувствовал, как тяжесть его доспехов и непреодолимое притяжение тонущей крепости поглотили его. Наверху свет мира угасал. Внизу было только холодное приглашение темноты. Архаон позволил ему утащить себя вниз. С ним было покончено. Он покончил с миром людей и богов. Они прикончили его. Оставшийся в легких воздух обжег ему грудь. Он хотел отпустить это. Он хотел, чтобы ледяной холод черноты внизу овладел им.

И тут он увидел это. Смерть сверху. В сгущающихся сумерках морской глади он увидел то, что выпустил на волю в этом мире. Змеевидные очертания чудовищного Огненного Клыка. Дракон Хаоса нырнул под волны, притянутый к тонущему року, которым был Архаон. Его тонкие когти и массивные крылья толкали его вниз сквозь бушующие пузыри, вниз сквозь осыпающуюся каменную кладку Цитадели и вниз через море тел. Вниз, чтобы насладиться ослепительным темным светом души воина Хаоса.

Архаон почувствовал, как напряглось его тело. Желание дышать, жить и сражаться пронзило его замерзшее тело, как удар молнии через горную вершину. Терминус вынырнул у него из рук, вода и глубокий холод вяло мешали его движениям. Он наблюдал, как растущий силуэт скользит по воде, как змея, его колоссальные челюсти двигаются из стороны в сторону, ужас его длинного змеиного тела прорезает глубины волнообразной рябью. Архаон напряг оставшееся тепло в своем теле через правую руку, готовясь к удару. Воин Хаоса был готов. Терминус был готов.

Затем он услышал эхо одного-единственного слова о сумбурной, лишенной воздуха сырости его разума. Это слово было: «Нет...».

«Нет» в знак неповиновения или отрицание поражения?

Узкие челюсти дракона Хаоса открылись. Кинжальная ловушка его пасти и бездонные просторы его горла манили. Архаон никогда не узнает. Когда Терминус выскользнул из его рук и тихо опустился в глубины, Огненный Клык сомкнул свои колоссальные челюсти и погрузил Архаона во тьму, которой он никогда не знал.

«Нет...» - это было все, что он мог услышать.

- Нет... - сказал Архаон, хотя губы его не произносили ни слова. Его измученный дух жаждал освобождения.

«Нет, - сказал Темный Мастер, его слова эхом отозвались в вечности. - Ты раб тени. Ты - принц бедствий. Ты - будущее, сын мой. Ты - мое будущее»

«Я - конец всему будущему», - прорычал Архаон в рассуждающую тьму.

«Да, ты...».

«Всему будущему, ужасная вещь, которая преследует мою душу, - сказал ему Архаон. - Моя воля принадлежит мне. Моя судьба не может быть заключена на страницах проклятого тома. Моя душа не будет раздавлена когтями какого-нибудь демона или темного бога».

«Все, что тебе нужно сказать себе...».

«Эта плоть никогда не будет твоей, - сказал Архаон тьме. - Эта душа будет протестовать против твоих приказов. Ты пожалеешь о том дне, когда выбрал меня, ужас».

«Ты не был избран, Архаон, - бушевал Темный Мастер, обжигая его каждым словом. - Тебя никогда не выбирали. Ты был рожден в этом мире, чтобы я мог покончить с ним. И я положу этому конец, Архаон. Покончу с этим я. Возвращайся, чтобы принять свою судьбу».

Глава 15 (II)

«Я решил, и я бросаю на стол всё, что составляет мою суть: каждое телесное желание и каждое духовное вещество в этом безнадёжном подвиге».

- Данте Алтьери, Из Бездны

Чёрный Меридиан – Утёс Зверей

Южные Пустоши

Пламя – День Гнева Господня

«Нет».

Просто слово.

Архаон чувствовал укоризненное прикосновение брони к своей коже. Тяжесть Терминуса в замерзшем кулаке. Темноту вокруг него. Из мерцающих сумерек наверху он увидел спускающуюся черную фигуру самого страха. Дракон Хаоса – его узкие челюсти широко раскрылись, огромные когти и крылья несли его змееподобную тушу вниз по воде.

- Нет... - сказал Архаон, с его синих губ сорвались пузыри.

Вместо того, чтобы оттолкнуться от воды или отползти в сторону и уйти с пути пасти-ловушки с кинжальными зубами, Архаон бросился прямо на нее. Он почувствовал, как колоссальная челюсть обволакивает его, как пещера, с рядами искривленных сталактитов и сталагмитов, готовых пронзить его насквозь. Пасть дракона начала закрываться, но воину Хаоса оставалось нанести несколько ударов ножом самостоятельно. Оттолкнувшись от покрытого прыщами языка зверя и его искалеченной нижней челюсти, Архаон ударил вверх своим огромным мечом по гротескной драконьей пасти. Сквозь лица, которые смотрели на него с мягкой, влажной плоти в невыразимом ужасе. Терминус проскользнул прямо сквозь ассимилированное лоскутное одеяло жертв. Архаон вложил все, что у него было, в клинок – несмотря на сопротивление ледяной воды. Клинок крестоносца прошел сквозь плоть, хрящи и пробил кость уродливого черепа монстра. Архаон ударил по оружию до самого его украшенного драгоценными камнями перекрестия, в надежде, что клинок пронзит извращенный мозг мерзости и снова положит конец ужасающему Царству Изменения Огненного Клыка.

Челюсти внезапно судорожно раскрылись. Язык оцепенело застыл, и вода вокруг Архаона затуманилась от отрыгнутой крови. Челюсти сомкнулись, а затем резко открылись снова. Перчатка Архаона соскользнула с рукояти меча, и воин Хаоса обнаружил, что падает в темную воду, когда шея существа втянула колоссальную челюсть. Терминус не сделал достаточно глубокого надреза, чтобы убить чудовище. С длиной обработанной стали, вставленной в заднюю часть горла, монстру было трудно глотать. Архаон наблюдал, как извивающаяся фигура чудовища взмахнула крыльями, стремясь к поверхности. Его очертания становились всё темнее и темнее, пока, наконец, он не пробил поверхность океана и не исчез.

Архаон тосковал по весу Терминуса в своей руке, но огромный меч исчез вместе с драконом. У воина Хаоса были проблемы посерьезнее. Воздух, застрявший в его легких, поджаривал его изнутри. Давление было невыносимым. Воздух угрожал вырваться из него. Он инстинктивно попытался вдохнуть поглубже, но от отчаянного вздоха, который он сделал на поверхности, ничего не осталось, и только мутная соленая вода окружала его. Он был глубоко. Глубже, чем он думал, что это возможно, и между тянущей силой нисходящей Злобы и мертвым весом его собственной брони он погружался все глубже. Лихорадочными руками он начал срывать с себя искореженную броню и рваную кольчугу. Доспехи сползли с его извивающейся фигуры, и с каждым куском темный храмовник чувствовал, как ослабевает хватка глубин. Оторвав последние несколько кусочков от своего липкого от крови тела, он пнул ногой поверхность. Дракон Хаоса исчез из его мыслей. Как и потеря его клинка. Армии и судьбы, которые сопровождали их, были недостижимы в его мыслях. У него было только одно чувство. Одно желание. Потребность настолько непреодолимая, что все остальное кануло в лету. Воздух. Архаону нужен был воздух. Он почувствовал, как его конечности ослабли. Он почувствовал, как его разум ускользает. Старый Мир не претендовал на него, как и Новый. Он пережил безумие Северных Пустошей. Он был бы трижды проклят, прежде чем позволил Великому Восточному океану забрать его. Он ударил ногой. Он вцепился когтями. Он с ревом вырвался из соблазнительных объятий ледяной воды.

Звук эхом разнесся по ясному, холодному небу над головой. Послышался плеск. Послышался кашель и хлюпанье. Был сладкий экстаз легких, наполненных до отказа острым воздухом. Архаон пнул воду, чтобы удержать голову над поверхностью. На мгновение он просто вздохнул. Он сморгнул жгучую соленую воду с глаз. Он был там – в замерзших южных морях. Это были неисследованные моря у самого дна мира, которых не знал ни один северянин и которые обходили стороной даже торговцы древних рас. В воды, куда отважились бы войти только проклятые. Однако Архаон был не один. Цитадель Злобы рухнула, унося с собой Алтарь Абсолютной Тьмы на дно проклятого океана. Обломки плавали вокруг места затопления "Злобы", в основном парусина и снасти. Корабли флотилии Архаона, которые не разнесли друг друга на куски, были охвачены пламенем дракона Хаоса и теперь спасались бегством. Вода была забита телами. Некоторые были мертвы еще до того, как упали в воду, жертвы мятежного безумия, охватившего Злобу. Другие пали жертвой глубокого холода, как случилось бы и с Архаоном, если бы он не смог найти способ выбраться из воды.

Мародеры и воины Хаоса звали на помощь. С последним ледяным вздохом они призывали соотечественников и врагов вернуться на спасающихся судах, но корабли уходили. Архаон мог сказать по углу наклона их мачт, что многие из них накренились и в любом случае далеко не уйдут. Те, кто мог сбежать, сделали это, двигаясь на север. Они не собирались возвращаться. Не ради отбросов мира или воина Хаоса, который вел их. Они поступили мудро, сделав так. Если бы они вернулись, Архаон убил бы их за предательство.

Архаон поплыл. Это было единственное, что он мог сделать, чтобы сохранить то немногое тепло, что оставалось в его теле. Он почувствовал, как ледяные щупальца обреченности пронзили его тело и пронзили разум. Думать становилось все труднее. Люди и звери умирали вокруг него в воде; их мех покрывался инеем; их доспехи тянули их вниз. Темный храмовник почувствовал существ в воде – чудовища, недавно освобожденные из пещер под Цитаделью, всплыли на поверхность, чтобы питаться катастрофической щедростью. Воины кричали, спасая свои жизни, когда змеи и чудовища с большими глотками забирали их. Когда волнообразное чудовище приблизилось к Архаону, воин Хаоса ударил кулаком по ледяной воде. Чувствуя, что от темного храмовника может быть больше проблем, чем он того стоит, морское чудовище последовало своим инстинктам и скользнуло к ближайшему хундуну, который издал булькающий крик, прежде чем его проглотили волны.

Архаон знал, что у него мало времени. Покачиваясь в такт движению волн, он смотрел в пустое небо. Если холодные или морские существа не доберутся до него, то это сделает вернувшийся Огненный Клык. Архаон мог только надеяться, что дракон искал опустошения в другом месте. Заметив запутанный кусок плавающих обломков, Архаон поплыл к нему, перекинув руку через измученную руку. Похоже, это были какие-то искореженные лонжероны и снасти с затонувшего военного корабля. Добравшись до обломков, Архаон обнаружил, что на обломки уже претендовали трое воинов-курганцев, сбившихся в кучу и дрожащих. Архаон вскарабкался на качающиеся перекладины, вызвав у мародеров бурю проклятий и предупреждений на их племенном языке. Архаон – голый по пояс и белый от инея – выбрался из воды. Курганцы обнажили свое жестокое оружие. Архаон прищурил на них один глаз. Его рот скривился в ледяном оскале. Впервые мародеры увидели повязку на его глазу и вечно горящую Метку Хаоса, которая тлела, как корона, на его непокрытой голове.

- Прочь! - прорычал Архаон. Курганцы посмотрели друг на друга в поисках поддержки, но ее не было. Они посмотрели на свое оружие. - Давайте, убирайтесь отсюда! - рявкнул безоружный храмовник, направляясь к ним, побудив мародеров прыгнуть в смертоносные воды.

После Злобы сборище веревок и лонжеронов было жалкой владением. Это не помешало бешеным воинам Хаоса попытаться подняться на борт – как и Архаон пытаясь спастись от замерзших вод. Взяв длинную перекладину, темный храмовник ударил своих бывших союзников дубинкой, проломив их шлемы и головы, прежде чем привязать их тела к обломкам для дополнительной плавучести. Вокруг него плавали обнаженные тела мокрых плавающих останков и груды трупов. То, что пузатые морские чудовища не могли проглотить, Архаон брал для своего плота. Некоторые из них были почти полностью заморожены к тому времени, когда он добрался до них, в то время как другие – в смерти – начали гнить и раздуваться с неестественной скоростью. Перекатывая трупы в воде, чтобы привести их в нужное положение, Архаон обнаружил, что один из оборванных трупов был крылатым воином Хаоса. Это был один из его Мечей. Виер. Под броней Меча произошло движение, которое Архаон принял за дыхание, и темный храмовник втащил воина на плот.

Невероятно, но Виер был жив. Он пережил не только пламя дракона, но и падение и жестокое приземление. Однако Архаон быстро обнаружил, что это движение не было дыханием. Виер страдал под воздействием дыхания дракона Хаоса. Его форма претерпевала гротескные изменения, которым Виер пытался сопротивляться одной лишь силой воли.

Архаон поднял искалеченное тело Виера в вертикальное положение. Помимо переломанных костей, его спина была сгорблена. По крайней мере, одно из его крыльев и рука были ужасно сросшимися с его телом. Внутри него все извивалось, желая освободиться, желая расцвести в новых формах, но воин Хаоса со стоном прокладывал себе путь сквозь них. Они сидели вдвоем и дрожали, когда плот, покачиваясь, удалялся от плавучего скопления тел и обломков.

Не имея возможности управлять плотом, Архаон находился во власти извращенной милости течений, которые, казалось, тащили его жуткое, оснащенное судном, дальше на юг, в темноту и температуру, которые опускались быстрее, чем Архаон мог себе представить.

Облаченный в обрывки доспехов и украшенный пестрой коллекцией разномастного оружия, Архаон больше походил на одного из своих жалких мародеров или воинов племён, чем на военачальника, который их вел. Выживание было его главной заботой. Вода. Еда. Тепло. Он лизал иней и лёд, обычно образующиеся на деревянных лонжеронах. Он отрезал замороженное мясо от кучи трупов, из которых состоял плот. Он разводил небольшой костер в котелке, сжигая скальпы и жир, срезанные с более свежих трупов. Этого было достаточно, чтобы высушить его меха и доспехи – кусок за куском – и теплые руки, которые, казалось, уже отваливались. Виер ничего не брал. Меч просто сидел и страдал от своих попыток трансформации. Архаон обнаружил, что наблюдает за воином Хаоса в поисках признаков предательства, признаков того, что он мог стать кем-то другим. Однако ему не хотелось бросать свой Меч Хаоса, и он втайне приветствовал это отвлечение.

Это было жалкое существование, но по мере того, как дни превращались в недели, это было существование – и для Архаона это было все, что имело значение. Он проводил свое время в поисках как моря, так и неба. Огненный Клык быстро справился бы с плотом с его узкими челюстями и потоками варп-пламени. Однако он не видел дракона и предположил, что тот направился в глубь страны в поисках более многочисленной добычи. Унылый горизонт был так же пуст. Воды были темными, воздух резким, а в море не было парусов. В основном Архаон спал. Скука, изнеможение и тщетность в сочетании затянули его в жалкие сны. В некоторых он все еще был военачальником, командующим чемпионами и легионами Хаоса. В других его преследовал демон тьмы. Существо, которое наблюдало за ним из тени и даже сейчас, в абсолютной пустоте полярных морей, казалось, было с ним. Бормоча безумства лихорадочного сна, Архаон желал, чтобы это ушло. Иногда оно оставалось. Иногда казалось, что оно уходит. Иногда оно оставляло вместо себя других. Трупы, которые поднимались с привязи, чтобы указывать, обвинять и ругать с монотонной настойчивостью. Отец Дагоберт, Жизель, Шириан. Жизель, в частности, кричала на него, плевала в него, давала пощечины. Ее яростные удары были слишком слабыми, чтобы произвести впечатление на воина Хаоса, но иногда их было достаточно, чтобы вырвать его из кошмаров.

Вздрогнув от пробуждения, Архаон обнаружил, что его трясет. Было холодно. Холоднее, чем раньше. Огонь в котелке погас. Виер стонал от боли. Плот раскачивался, и темный тамплиер услышал хлюпающий скрип. Он уже некоторое время спал. Втирая немного жизни в застывшую маску своего лица, Архаон поднялся на ноги. Горизонт изменился. Это была не та умопомрачительная плоская линия, уходящая в вечность, какой она была раньше. Она была угловатой и разбитой. Он достиг сезонного льда какой-то южной земли. Вокруг него покачивались огромные айсберги. Темные воды исчезли. Перед плотом лежал лед, а небо было раскалённо-черным, как смола. Далеко за ними, вдалеке, Архаон мог видеть далекое свечение извергающихся вершин, выдававшее присутствие вулканов, разбросанных по горизонту.

Казалось, что плот уже некоторое время дрейфовал по внешней поверхности льда. Его прохождение было видно по узкому каналу черной воды и слякоти, который он прорезал на юг в своём дрейфе. Перед плотом лед тоже треснул. Трещина простиралась на юг, насколько мог видеть Архаон, направляя ветхий плот дальше. Это было похоже на длинную черную линию, уходящую вдаль.

Разум Архаона болел, переживая бойню, опустошение и холод. Его мысли возвращались к тому, что сказал ему Шириан. Что следующее сокровище Хаоса, которое будет обнаружено, лежит на Черном Меридиане. Глаза воина Хаоса проследили за трещиной на юг. Черная полоса воды сквозь белизну льда. Черный Меридиан. Мерзкий смешок сорвался с горящих губ темного тамплиера.

Когда плот подпрыгнул и заскользил по трещине, почерневшее небо погрузило замерзшую пустыню во тьму. С вулканическим дымом, клубящимся наверху, пронизанным странными молниями, стало ясно, что эти южные земли никогда не видели солнца, луны или благословения ясного неба. В этом месте было что-то сверхъестественное и могущественное. Морозный воздух мог не только задеть кожу и остановить сердце, он обжигал присутствием Темных Богов и их демонов. Далеко-далеко за великими океанами – на дне мира – Архаон открыл Южные Пустоши. Ледяной ад, подобный тому, через который он прошел на севере. Когда проклятые небеса бушевали и тьма стала абсолютной, затопив меридиан и превратив лед в матовый обсидиан, Архаон понял, что эти Южные Пустоши были намного, намного хуже.

Земля, казалось, была окружена холодными морями. Она не имела границ с царствами людей. Не было никакой вечной битвы, в которой нужно было сражаться. Никаких чемпионов, соперничающих за благосклонность Губительных богов. Это было темное место – бездна души и цели. Оно было первобытно. Земля хаоса и опустошения. Место вырождающейся злобы. По мере того, как он продвигался все дальше в дикие земли, температура резко падала, а ветер усиливался. Темнота за плотом превратилась в размытый поток снега и свирепый вой стихий. Горы огня и ярости приближались. Они ворвались взрывным сиянием магмы в чернильное небо над головой, осыпая пеплом водоворот и оставляя за собой разветвляющиеся реки лавы, которые прорезали неестественный лед, давая земле то немногое, чем она наслаждалась – адское сияние подземелья или подземного мира.

В свете лавы Архаону открылись обитатели этой отчаявшейся земли. Даже в темноте шторма Архаон мог различить очертания в темноте. Движение существ. Их были сотни. Тысячи. Он был в неизведанном царстве, кишащем дикарями. Однако темный свет его собственной гибели не простирался очень далеко в таком месте. Однако в сиянии ползущих рек магмы Архаон увидел, что мрачное царство наводнено монстрами. В глубинах тьмы, в визжащем водовороте и адском холоде Архаон увидел бесчисленных зверолюдей. Это были не те слабые развращенные люди и звери, с которыми он сталкивался в лесах Империи, и не дикие племена звериной ярости, которых он впряг в свою войну в Царстве Теней. Это были порождения демонов. Дьявольское слияние дьявола, зверя и бог знает чего еще. Эти косматые звери были скульптурами из полуночных мускулов, с раздвоенными копытами и увенчанными экстравагантными переплетениями демонических рогов. В тлеющих сумерках их измазанные кровью морды и звериные клыкастые морды были искажены низменными желаниями, которые правили их чудовищным королевством. На этих лицах Архаон нашел свою ярость Темных Богов и варварские племенные амбиции, которым она служила; страдания висельника от такого жалкого существования и потворства животным, которые служили для облегчения страданий как разума, так и плоти. Губительные побуждения всех живых существ можно было найти в кишащих ордах зверей, которые наводняли охваченную штормами пустыню.

Когда толпа чудовищ набросилась на оттаивающую плоть его трупного плота, Архаон и Виер были вынуждены покинуть судно. Погрузившись в свои обрывки меха и кожи и затянув пояс, тяжелый от найденного оружия, темный храмовник отправился пешком, а ужасно преобразившийся Вир хромал позади. Несмотря на сломанную ногу, сгорбленную спину и деформированные конечности, Меч Хаоса не сдавался и не умирал. Вытащив костяной меч из оставшегося крыла, он заковылял за своим хозяином, как жалкий страж, постанывая от напряжения.

У зверолюдей на плоту не было собственного оружия – никаких лезвий, чтобы резать плоть или рубить кости. Вместо этого они просто набросились на мертвых мародеров своими когтистыми руками, вырывая плоть и органы из трупов с животной самоотверженностью. Архаон оставил их погружать морды в порченое мясо, но, отползая, он слышал, как рвут клыки тварей и как колышки их зубил пробиваются сквозь туши. Ничто не пропадет даром – в этом Архаон был уверен. Воин Хаоса не планировал быть там, когда закончится мясо.

Его шаги в чужих ботинках несли его сквозь завывающий шторм. В течение шести дней и шести ночей Архаон спотыкался на темной тропе – хотя без солнца или луны отличить одно от другого было почти невозможно. Все, что знал Архаон, это то, что его живот горел от голода, а губы потрескались от недостатка воды. Его ноги онемели от бесконечных мучительных шагов, а чувства болели от необходимости постоянно быть начеку. За пределами Архаон мог слышать адский рев зверолюдей на войне. Племена исчадий ада сражались за жалкую безликую территорию вокруг темноты талой воды их родильных бассейнов на обсидиановом льду. Они фыркали, спорили и без конца резали друг друга, отягощая ледяные порывы вечным ревом смерти и дикого торжества. Те, кто был ближе всех, с подозрением принюхивались к приближающемуся воину Хаоса. Их молочно-белые глаза видели мало, кроме возможностей и смерти, но их обоняние было демонически острым. Если бы Архаон был кем-то другим, он был уверен, что его разорвали бы на куски в считанные мгновения. Он был не просто кем-то другим. Он был Архаоном. Избранный из Разрушительных Сил и Вестник Конца Времен. Никто из существ не знал его имени и не слышал о его деяниях, но от воина Хаоса исходило зловоние темной судьбы. Он был злом, которого они никогда не знали, и они остерегались этого. Время от времени звери нападали из темноты и ярились на Архаона, заставляя покрытые морозом руки темного храмовника скользить вниз к звенящему гнезду клинков и топоров, которые уютно сидели у него на поясе. Они не нападали на него, и как только он выбрался из бесплодной слякоти их территории, они оставили его в покое, чтобы продолжить агрессию в другом месте.

Когда черная трещина во льду превратилась в реку чернильной талой воды, а канал, в свою очередь, превратился в дорогу из затвердевающего вулканического камня, Архаон увидел и другие вещи в толпах, охваченных бурей. Пейзаж представлял собой колоссальное кладбище. Унылая, воющая пустыня была усеяна чудовищными костями и скелетами легендарных существ. Вещи гигантские, искореженные и давно мертвые. Подобно аванпостам или племенным центрам, огромные кости и сводчатые грудные клетки этих животных служили убежищами для кишащих зверолюдей дикой природы. Здесь были демоны – в изобилии. Штормы порождали адских тварей – монстров, появляющихся из мгновенной слепоты от ударов молний и вздымающихся снежных бурь льда и пепла. Существа из кошмара преследовали Архаона и друг друга через переполненный лес косматых зверолюдей. Их диковинные формы и ужас их дьявольской плоти и лиц были настоящим ужасом для созерцания. Они были дьявольскими слугами Темных Богов, созданными по их образу и подобию и почти всем остальным. Они узнали Архаона не по запаху, а по силе его присутствия. Воин Хаоса горел темным светом судьбы. Это притягивало их к нему, и Архаону приходилось постоянно быть настороже, опасаясь их хищничества.

Каждый раз, когда ужас выпрыгивал из шторма или прорывался сквозь ревущее море зверей на него, другой внезапно появлялся из своего укрытия в адском мраке и ужасно уничтожал своего дьяволенка. Демоны и князья демонов разных богов Хаоса играли в неумолимую игру смерти и разрушения перед темным храмовником, разрывая друг друга на части в борьбе за душу воина Хаоса. С водоворотом, кружащимся над его головой, Архаон почти мог представить, как Разрушительные Силы смотрят на него сверху вниз. Их глаза могли быть жаждущими славы или полными разочарования и неодобрения. Архаон не мог знать, и ему было все равно. Он нашел неоткрытое царство и находился

на Черном Меридиане. Могучее сокровище Хаоса ждало его, и ничто не могло сбить воина с его пути.

И тут он услышал это. Не рев зверолюдей или крик демона. Это был сокрушительный гром драконьего призыва. Чудовищное бедствие Тзинча. Йен-Я-Лонг. Огненный Клык. Ужас Великого Катая, а теперь ужас Южных Пустошей. Лишенное своей добычи и все еще жаждущее души военачальника, существо преследовало его в водовороте. Архаон вгляделся в бушующую бурю вокруг себя и в извергающуюся тьму наверху. На мгновение ему показалось, что он видит крылатое чудовище, бьющее крыльями в бушующем хаосе небес, но он не был уверен. Однако пурпурный ад, вспыхнувший где-то далеко в толпе, был безошибочно узнаваем. Купаясь в яростном сиянии преобразующего пламени, Архаон увидел это существо. Он присел на корточки, отчаянно желая, чтобы его не заметил один из множества глаз, которые корчились в измазанной плоти сверхъестественной шкуры. Дракон был огромен. Намного больше, чем когда Шириан придал духу монстра форму на борту Цитадели Злобы или когда Архаон сражался с ним под волнами. Когда дракон Хаоса покрыл звериные орды благословением лорда Тзинча, превратив зверя и демона, сожженных и мечущихся, в одно порождение, Архаон понял, почему. Повернув голову набок и широко открыв колоссальной длины узкие челюсти, Огненный Клык направил подменышей в свое разинутое горло – их драгоценную плоть, чтобы она впиталась в его собственную. С таким аппетитом дракон Хаоса уничтожил восток. Теперь, подпитываемый дьявольской плотью и душами демонов, гигантский зверь намеревался сделать Южные Пустоши своими.

Архаон двинулся дальше. Огненный Клык был выпущен по его команде. Оно наслаждалось его неудачей, но не претендовало на него. Воин Хаоса кивнул сам себе. Его ждали вещи более великие, чем глотка дракона. Пригибаясь, Архаон поспешил дальше по своему проклятому пути. Его Черному Меридиану. Когда бесконечная дорога из черной вулканической породы приблизилась к одной из многих черных вершин, которые разрушали роящийся лед, воин Хаоса почувствовал, как согрелись подошвы его ботинок. Камень был пронизан светящимися трещинами, выдававшими расплавленную породу под ним. Дорога вела его прямо к вулкану и на самом деле была создана каналом магмы, который каскадом спускался по склону горы и медленно прокладывал свой путь невероятно прямо и невероятно на север к побережью. Необычно, но вершина вулкана была темной и спящей, если не считать малейшего намека на охлаждающее свечение. Корона меньших конусов поднималась из черной осыпи центрального тора, каждая вершина представляла собой яростную вершину из падающего пепла и обжигающей небо лавы.

Сойдя с горящего камня, Архаон пошел вдоль дороги – его путь превратился из черной коры в мутно-красный цвет пузырящейся магмы и яростный всплеск желтого жидкого камня. Шипящая лава пылала дьявольским жаром демонической печи, и Архаон все дальше и дальше удалялся от ее пылающих берегов по мере того, как канал становился шире. Когда он приблизился к вулкану, с ковыляющим позади Виером, стало ясно, что в магматической породе был вырезан ряд сооружений. Маленький, скалистый город из черного камня, посыпанный пеплом. Архитектура была колоссальной и древней. Массивные колонны. Стоячие каменные арки. Темные храмы. Грубые амфитеатры.

Когда Архаон и Виер прошли через проклятые сооружения на поднимающемся склоне вулкана, стало ясно, что город давно покинут. Звери-изверги кишели в руинах, захватывая здания для себя с территориальной свирепостью. Они дрались между собой. Они наедались до отвала. Они пожирали своих. Они спали. Все это время хищные демоны охотились на древних изгоев.

Архаон и Виер двигались вверх по городскому склону так тихо, как только могли. Прогресс был мучительно медленным, переходя от здания к разрушенному зданию. Они прятались за упавшими колоннами и осыпающимися руинами. Они двигались сквозь тьму разрушенных храмов и по пеплу забытых арен. Они ждали, пока орды зверей сражались друг с другом на улицах. Они стояли неподвижно и молчали, пока победители хрустели костями павших. Они двинулись дальше только тогда, когда орды прошли дальше. Тем не менее, воины Хаоса были вынуждены убить многих зверолюдей. Хватая монстров. Душа их. Перерезая глотки. Пронзая мышцы и проникая в сердца. Их убийственное продвижение по городу было безмолвным и кровавым. Они не могли позволить себе обрушить на себя город чудовищных зверей.

Когда руины начали редеть на нижних склонах вулканического пика и подъем стал резким, Архаон выбрал стоячие камни через равные промежутки на склоне горы. На камнях был набор рун и символов, явно адских по своей природе, но многие из них воин Хаоса не узнал. Даже буря, казалось, превратилась в почтительную тишину вокруг горы. Предположив, что темный пик имеет какое-то искаженное духовное значение, как святилище или место захоронения, воин Хаоса беспрепятственно прошел дальше. Звери и демоны, казалось, не собирались в скалистых верховьях, где бушевали лавовые каналы, а стоячие камни сообщали молчаливое значение.

Шаг за шагом Архаон начал снимать лохмотья, меха и обрывки доспехов, которые обеспечивали слабую защиту от убийственного холода и низких температур Южных Пустошей. Когда жесткие тряпки начали оттаивать, Архаон почувствовал, что промок до мозга костей, но несколько минут ходьбы вдоль обжигающей реки расплавленного камня высушили и согрели замерзшие кости воина. Протянув руку, защищаясь от яркого света и сильного жара, Архаон поднялся по склону, перепрыгивая с горящего валуна на изверженную скалу. Подъем был трудным, но приятным после монотонной дороги, ведущей к нему через темную пустыню, и медленного продвижения через разрушенный город. Сверху Архаон мог видеть, что канал сочился из неровного входа в пещеру сбоку от главного тора. Вход в форме восьмиконечной звезды. Осознание этого вызвало кривую улыбку на губах темного храмовника и ускорило его шаг. Он был уже близко.

Первым признаком того, что что-то не так, была прохлада у него на затылке. Уже некоторое время Архаон пекся в безжалостном жаре лавового канала. Капли пота скатились с его лба и скатились по непокрытой голове. Ощущение легкого ветерка, танцующего на его коже, было одновременно приятным и ужасающим. Развернувшись, Архаон поймал последние мгновения спуска Огненного Клыка. Заметив его одного на каменистом склоне, дракон Хаоса прогремел с черных, вздымающихся небес, взмахнув крыльями в последний момент, чтобы совершить посадку на склоне вулкана. Он врезался в склон горы, его когти вонзились в горячую скалу, как якоря, а сам размер зверя сотряс землю под сапогами Архаона.

Позади существа каменные арки рухнули, а колонны рухнули на землю. Могучее прибытие дракона вызвало землетрясение в разрушенном городе, в результате чего хрупкость его сооружений привела к череде обвалов, которые поглотили город в облаке черной пыли. Снизу Архаон мог слышать яростный рев потревоженных зверолюдей и вой демонов. Когда Огненный Клык с грохотом прокладывал себе путь вверх по склону вулкана, его хвост метался туда-сюда, пробиваясь сквозь сооружения позади него и превращая в руины храмы, кишащие демонами. С каждым колоссальным движением дракон Хаоса сотрясал землю.

Архаон потерял равновесие и начал скользить вниз к монстру. Валуны отскакивали вниз по склону, падали сверху как на Архаона, так и на дракона. Двигаясь из стороны в сторону, темный храмовник позволил большим кускам камня пролететь мимо него и разбиться о ассимилированную громаду дракона Хаоса.

Огненный Клык тоже боролся со своей опорой, его огромные когти разрывали рыхлые камни и осыпи склона. Обвив шею вокруг монстра, он потянулся вверх, хватая Архаона своими гигантскими челюстями. Архаон спрыгнул со своего уступа, отправив валун, на котором он стоял, вниз к зверю, где тот разбился о челюсти дракона.

Пламя поднялось по склону горы, вынудив Архаона укрыться за скалистым выступом, где он обнаружил, что Меч Виер также укрылся. Оглянувшись на вход в пещеру, Архаон зарычал. Он никогда бы не поднялся туда с драконом Хаоса за спиной.

Виер, казалось, точно знал, о чем думает его хозяин. То, в чем нуждался его хозяин. Мучительно вытащив свой костяной меч из одного искореженного крыла, воин стукнул искалеченным кулаком по плечу Архаона, прежде чем отойти от выступа. Архаон кивнул, вглядываясь вслед Мечу Хаоса. Демон съехал по осыпи на Огненного Клыка, который одновременно отвлекся на зверолюдей, набросившихся на него из разрушенной части руинного ландшафта. Когда он щелкнул и обрушил пурпурное пламя на собирающиеся орды, Виер сделал свой жалкий шаг – его месть была направлена на то, чтобы выиграть своему хозяину время, необходимое ему, чтобы добраться до своей добычи.

Цепляясь окровавленными пальцами за разбитый камень, Архаон подтянулся ко входу в пещеру. Его единственным шансом было проникнуть внутрь и поставить склон горы между собой и драконом. Когда началась агония подъема, Архаон услышал крики демонов и дикую тщетность зверолюдей, схваченных чудовищными челюстями Огненного Клыка. Вскоре Виер был потерян для него, как и разрушающийся город и его павшие обитатели, когда разрушение сооружений подняло в небо огромные облака пепла и черной пыли. Вулканические миазмы были освещены фиолетовой вспышкой пламени, когда дракон Хаоса отправил преобразующий гнев Тзинча на Инферналов.

Это был изнурительный подъем. Выступы и поручни резали, как стекло, и большая часть того, на что Архаон ставил свои ботинки, отрывалась от скалы. Внизу бойня закончилась. Огненный Клык вырвался из облака пыли и разрушений бесспорным победителем, прокладывая свой колоссальный путь вверх по крутому склону вслед за Архаоном. Зверь Тзинча взмыл вверх по склону, несколько взмахов крыльев несли его добычу – пылающий огонь души неудержимого духа воина Хаоса вел его вперед. Челюсти снова открылись. Поскольку прыгать было некуда, темный храмовник был вынужден позволить своему ботинку скользнуть вниз по склону. Дракон вгрызся в склон горы, его искривленные зубы выбили куски черного камня и дождь из гравия.

Поднявшись по склону вулкана, Архаон попытался укрыться за одним из острых, как бритва, хребтов, спускающихся по склону горы. Он услышал ужасный гром, нарастающий внутри гигантской формы существа, и понял, что оно вот-вот выдохнет свое пурпурное пламя. Адское пламя опалило склон горы, выбрасывая песок и рыхлую породу из вулкана. Архаону удалось вовремя обогнуть острый как бритва гребень, черная скала впитала в себя худшее из искривляющего пламени Огненного Клыка. С ужасом темный храмовник осознал, что пурпурное пламя омыло меха, покрывающие заднюю часть его плеча и два пальца левой руки. Мизинец и безымянный палец обожгло, как будто их окунули в кипящее масло. Архаон зарычал сквозь крик боли и попытался закрепиться на уступе.

Внезапно он почувствовал, как пылающие меха, покрывающие одно из его плеч, шевельнулись. Варп-пламя дало им новую и ужасную жизнь. Почувствовав, как трансформирующаяся пара челюстей впивается в его плечо, Архаон сорвал волнистый мех со своей плоти и бросил мутирующую тварь вниз по склону горы. Сквозь обжигающее ощущение двух пальцев Архаон почувствовал, как его плоть взбунтовалась. Кожа натянулась. Плоть изменилась. Кость начала расти. Его охватило отвращение. Он подумал о несчастном Виере и о том ужасе, которому он одновременно сопротивлялся и которым стал. Пальцы начали меняться, и Архаон не хотел знать, кем они станут. Он определенно не хотел, чтобы эффект деформации плоти распространился. Сняв с пояса топор мародера и положив левую руку на теплый камень горного склона, воин Хаоса рубанул топором и отбил их. Когда два пальца упали вместе с искрами от камня, Архаон прижал к себе раненую руку. Он почувствовал, как его собственная кровь просачивается сквозь ткань к груди.

Снова огромные крокодильи челюсти дракона обрушились на него, и с яростью, подпитываемой болью, Архаон метнул топор в зверя. Грубое лезвие оружия вонзилось в раздувающуюся ноздрями морду существа, почти не пытаясь убедить зверя оставить его в покое. Прижав окровавленный кулак к груди, Архаон карабкался, спасая свою жизнь. С челюстями монстра, прогрызающими пейзаж позади него, воин Хаоса карабкался вверх по каменистому склону, пробивая опоры для рук в магматических обломках. Когда челюсти дракона остались всего в нескольких мгновениях позади, Архаон подтянулся через рваный звездообразный проход в пещеру. Свет. Жар. Сияние реки лавы, медленно текущей по неровному черному проходу за ней, было почти невыносимым. Все было залито ослепительным адским сиянием, и пламя плясало от обрывков одежды и доспехов, которые носил Архаон, просто находясь рядом с каналом бурлящей магмы. Погасив пламя и волоча себя по полю одной рукой, воин Хаоса оттолкнулся от гравия, чтобы оказаться в безопасности.

По крайней мере, так думал темный храмовник. Внезапно челюсти дракона Хаоса оказались там. Он подтянулся ко входу в пещеру и протолкнул колоссальную длину своих узких челюстей в ее глубины. Архаон услышал мучительные крики ассимилированных несчастных, чья украденная плоть обуглилась и сгорела в такой близости от расплавленной скалы.

- Гори, чудовище, - прошипел Архаон в ответ существу, когда скорбный рев Огненного Клыка присоединился к плоти, украденной для его формы. Тварь боролась, дракон отрывал свои когтистые лапы и бросался вперёд с брызгами обжигающей кожу лавы. Его челюсти внезапно опустились вниз по всей длине пещеры, извивающиеся размеры его головы превратили звездообразное отверстие в щебень. Архаон оттолкнулся ногой от песка. Пламя жидкого камня поджарило его с одной стороны, в то время как искореженные клыки Огненного Клыка пытались схватить его за ногу и вытащить свою тушу обратно на открытое место.

Архаон наблюдал, как челюсти дракона открылись. Купаясь в сиянии прохода, открылся ужас пасти чудовища. В его глубине Архаон увидел еще одну голову – слепую, непристойную челюсть, вставленную в первую. Огромная голова бросилась на воина Хаоса, со всей своей изуродованной плотью и искривленными клыками. Архаон отшатнулся от существа, которое, казалось, вытянулось на собственной ужасной шее. Челюсти раздвинулись, открыв третью пару челюстей внутри второй. Подобно телескопу, ужасный придаток вытянулся, щелкая на Архаона с дикой, ритмичной самозабвенностью. Зверь так сильно хотел его плоти и его души, что Архаон почувствовал это по лихорадочному щелчку вставленной челюсти. Архаон пнул монстра в ответ, его правый ботинок зацепился за чудовищную ловушку для клыков. Челюсти втянулись и протащили темного храмовника немного назад по песку, прежде чем его ботинок освободился. Не имея ничего, кроме обглоданного сапога мародера за свои муки и неприятности, разъяренный Огненный Клык вытащил свои узкие челюсти из входа в пещеру и поднял свои обожженные лавой вопли в небо.

Архаон попытался плюнуть вслед зверю, но в комнате было слишком жарко, а во рту пересохло. Он должен был уйти от адской интенсивности потока лавы. Прихрамывая одним ботинком по острому как бритва вулканическому сланцу, Архаон направился вверх по обжигающему проходу. Когда он пробирался сквозь темноту внутри горы, расплавленное сияние освещало его путь, Архаон посмотрел вниз на свою окровавленную руку, на свои отсутствующие пальцы. Он должен был что-то сделать с этой травмой. Присев на корточки и потянувшись к пузырящейся лаве так близко, как только осмелился, он почувствовал, как жгучая агония вспыхнула снова, когда жар прижег рану. Убрав руку и поработав оставшимися пальцами и большим пальцем, он обнаружил, что они обожжены, но исправны. Оторвав клочок одежды от своего тела, он соорудил и быстро повязал повязку, прежде чем, пошатываясь, двинуться дальше в сиянии пещеры.

Иссушающая пытка, казалось, продолжалась вечно. Проход прокладывал себе путь через раскаленную гору, и Архаон, спотыкаясь, шел по нему, половина его лица и голова были повернуты к расплавленной реке, выжженные до красноты. Воин Хаоса, наконец, почувствовал некоторое облегчение, когда проход открылся и канал расширился. Он на мгновение прислонился к зазубренной черной скале, съежившись от сильного жара, прежде чем поднять взгляд вверх. Только тогда он понял, что достиг конца проклятого Черного Меридиана. Путешествие было закончено. Он пришёл.

Глава 16

«Непокорённый…»

- надпись на могиле Моркара Объединителя, Первого Навеки Избранного Хаоса.

Гора Сено

Южные Пустоши

Горестные Рога: Сезон Огня

Натянув лохмотья на рот, Архаон обнаружил, что ему трудно дышать. Открывшаяся камера представляла собой яму с жаром и ядовитыми газами. Он оказался внутри колоссального конуса скалистого вулкана. Интерьер казался спящим, если бы не бурлящее озеро лавы, которое доминировало на полу камеры и освещало стены конуса свечением подземелья. Прихрамывая к нему, Архаон обнаружил, что ряд камней, похожих на ступени, вел от бурлящего берега к острову из черной скалы, который занимал середину озера. Оглядевшись, Архаон обнаружил, что все стены внутри конуса были украшены каменными гробами. Покоясь на скалах и отрогах, равноудаленных друг от друга и достигающих внутренней части спящего вулкана, Архаон увидел тысячи саркофагов, грубых и вырезанных из магматической породы. Ковыляя к ближайшему, опирающемуся на зазубренные отроги в скале поблизости, темный храмовник увидел, что на нем была Разрушительная Звезда объединенных Сил Хаоса. Приложив ухо к крышке гроба, воин Хаоса услышал странный звук. Архаон узнал бы его где угодно. Это был звук битвы. Это был звук лязгающих клинков, воинственных криков и умирающих людей. Звук был далеким. Как эхо вечности. Архаон вытащил один из нескольких коротких клинков, которые у него были, а именно - курганский фальчион. Используя расклешенный кончик бедного клинка, Архаон снял крышку с саркофага и отодвинул ее в сторону. Звуки вечной битвы затихли. В гробу не было костей. В нем были только ржавые остатки клинка Хаоса. Прислушиваясь к крышкам саркофагов вновь и вновь, Архаон обнаруживал одно и то же. Далекую какофонию войны. Разные сражения. Разные голоса взывали к победе или смерти. В каждом Архаоне находил разлагающееся оружие – на некоторых все еще были пятна древней резни.

Темный храмовник кивнул сам себе. Он стоял в гробнице. Здесь, в порочных Южных Пустошах, были похоронены возвышенные воины Хаоса – их кости были восстановлены, чтобы увядать в ядовитом сердце этой горы, а их души - чтобы сражаться во славу своих безумных богов.

Оторвав лохмотья от своего туловища, Архаон обвязал ими ногу и зашагал к расплавленному озеру. И снова сильная жара угрожала захлестнуть его. Выйдя на первый камень, Архаон почувствовал, как со всех сторон на него обрушилась ослепляющая ярость озера. Когда он переступал с камня на камень, его воля слабела, колени подкашивались, ядовитые газы камеры наполняли его легкие, а жар обжигал кожу. Все шипело, чавкало и потрескивало. Когда он добрался до последнего камня, тот треснул и начал сползать в лаву. Присев на корточки, вцепившись руками в небольшой камень, а ногой держась за обжигающую поверхность озера, Архаон прыгнул. Он приземлился на сланцевый берег острова и покатился по разбитой скале, порезав себе спину мелкими осколками. Вытаскивая осколки камня из своей плоти, темный храмовник пошел вверх по берегу. Над ним вулкан открывался в раскаленную черноту мрачного неба.

Остров, казалось, поддерживал грубо высеченную архитектуру. Он был опален и посыпан пеплом. Сооружение лежало в руинах, но Архаон узнал некоторые элементы его конструкции. Там, казалось, были очаг и горшок с расплавленным камнем. Впадины содержали затвердевшие остатки расплавленного металла. Различные формы, которые были вырезаны в камне. Архаон даже увидел то, что осталось от молота, погребенного в пыли. Воин Хаоса был совершенно уверен, что он стоял в какой-то адской или демонической кузнице. Когда он прошел через разрушающиеся руины и достиг сердца гробницы-кузницы, его подозрения подтвердились.

Архаон упал на колени в вулканический песок. Он опустил голову в почтении и облегчении. Перед ним стоял каменный помост, на котором были собраны части адских доспехов. Архаон уставился на древнюю броню. В её дизайне было что-то просто чудовищное. Работа безумного гения какого-то демонического мастера. И металлические пластины, и кольчуга были сделаны из какого-то диковинного металла. Бронзовая кираса и наплечники костюма предполагали как стойкость, так и элегантность, в то время как пластины, покрывавшие обе руки и ноги, казалось, накладывались друг на друга для дополнительной защиты, как доски корпуса судна, построенного из клинкера. Прочные бронированные ботинки и замысловатая работа пластинчатых перчаток валялись брошенными в пыли, в то время как укрепленное пространство защитного щита с заклепанной славой восьмиконечной звезды и центральным шипом покоилось неподалеку. Бронзовые черепа были органично вписаны в устрашающий нагрудник. Они, казалось, дополняли злобный, наглый череп, который был страшным украшением шлема. Экстравагантные извержения демонического рога украшали бока шлема, в то время как скульптурные глазницы позволяли адскому свету кузницы проникать во внутреннюю тьму.

Архаон встал перед древними доспехами. Он подошел к дизайну демона с трепетом волнения и ожидания в груди. Это было поистине сокровище Хаоса. Он взял с каменного возвышения нагрудник, украшенный черепом, и поднял его для осмотра. Металл был толстым, но неожиданно легким. В отличие от оружия в шкатулках, необычный металл, из которого был изготовлен костюм, казался нетронутым разрушительным воздействием времени или разрушительным вниманием окружающей среды. Повернув нагрудник, Архаон заметил, что на внутренней стороне горжета была бронзовая пластина с надписью. Это была эпитафия, похожая на ту, что можно найти на древней могиле. Там просто было написано "Непокорённый..." и под ним стояло имя Моркар.

Моркар. Моркар. Архаон знал это имя. Как он мог не знать? Оно эхом разносилось по Северным Пустошам, неся в себе проклятия чемпионов и хвастовство кровожадных мародеров. Моркар был легендой. Моркар Объединитель. Маяк Хаоса, чей темный свет затмил рассвет цивилизации. Первый в Истории Избранный Губительных Сил. Моркар – Разрушитель молодой Империи Человека. Убит ложным богом за две с половиной тысячи лет до рождения Архаона. Архаон оглядел внутренности вулкана, тысячи саркофагов, выстроившихся вдоль черных стен. Моркар Объединитель. Почетные воины Хаоса, сражавшиеся на стороне Моркара. Архаон кивнул сам себе с мрачным ликованием. Легендарные доспехи Моркара принадлежали ему. Как они оказались здесь спустя столько лет после поражения Вечноизбранного, Архаон не мог сказать. Все, что он знал, это то, что Темные Боги испытали его. Они послали Архаона путем безумия, предательства и смерти, но в конце концов путь к проклятию привел его к победе – к этой адской горе и Разрушительному сокровищу Сил Хаоса. Доспехи Моркара были его наградой. Второе сокровище, благодаря которому он будет известен как Вечноизбранный Повелитель Конца Времен.

Улыбка заиграла на потрескавшихся губах темного храмовника. Он начал срывать тряпки и обрывки кожи со своего тела. Доспехи были его, и, облачаясь в одну проклятую пластину за другой, Архаон одел свое израненное и изломанное тело как физической, так и адской защитой. Несмотря на жару вокруг, доспехи казались прохладными на коже воина Хаоса. Вулканическая пыль осыпалась с древней пластины, открывая странный блеск металла под ней. Взвалив щит на левую руку, он схватил шлем-череп за один большой рог. Он хотел надеть шлем на непокрытую голову, чтобы погрузиться лицом в темноту внутри, но что-то привлекло его внимание. Повернув шлем и уставившись вниз на ухмыляющийся череп, Архаон заметил, что между рогами и на лбу между искусно сделанными глазницами он обнаружил углубление. Это показалось воину Хаоса странным, так как на доспехах не было других повреждений. Он поскрёб углубление пальцем одной перчатки, и пыль, покрывавшая его, осыпалась, открывая её истинную форму и размеры. Форма и размеры, которые темный храмовник видел раньше и мгновенно узнал.

На лбу шлема была вырезана характерная глазообразная формочка, предназначенная для размещения какого-либо декоративного драгоценного камня. И Архаон знал, какого. Форма была как раз подходящего размера и очертаний, чтобы привлечь внимание Шириана. Пророческая жемчужина Хезулы Шириана – демонического колдуна Тзинча.

Архаон оторвал взгляд от шлема. Он сквозь вулкан уставился в бушующее черное небо с жалким презрением и лицом, полным ненависти.

- Вы, неверные боги! - взревел он на них. – Вы, извращённые чудовища. Вы, дающие и берущие… Почему?!

Архаон наклонил шлем, чтобы заглянуть внутрь. Шлем был изготовлен так, чтобы его владелец мог носить повязку или корону. Доспехи Моркара были доспехами Губительной королевской семьи. Передняя часть отсутствующей короны и шлема позволяла установить магический драгоценный камень, который должен был стать еще одним сокровищем Сил Хаоса. Сокровище, которое Архаон и Темные Боги сговорились поместить в брюхо чудовищного дракона Огненного Клыка. Холодная ярость и тщетность наполнили воина Хаоса. Затем, когда он подумал о том, что такое сокровище находится так близко к его лихорадочной хватке, проклятое богом рычание Архаона сменилось дикой улыбкой. Поскольку Темные Боги поставили Губительного чемпиона против Губительного чемпиона, Архаон сделает то же самое со своими священными сокровищами. С зачарованной броней Моркара, возможно, Архаон смог бы победить колоссального дракона Хаоса, который охотился за ним, как за добычей, через океан и Южные Пустоши. Его судьба была решена, Архаон надел шлем на голову и стал единым целым с тьмой внутри.

Оглядывая внутреннюю часть шлема, Архаон познал только самую глубокую тьму. Прорези глазниц шлема-черепа не пропускали ни одного злобного отблеска озера лавы. Держа свои перчатки перед собой, Архаон не мог их видеть. Когда он попытался снять шлем, то обнаружил, что тот отказывается отделяться от горжета и кирасы, на которых он сидел.

Затем он услышал шум в темноте. Отдаленный. Древнее эхо давно минувшей резни. Нарастающий до какофонического крещендо. В темноте шлема он услышал звуки битвы. Лезвия. Крики. Крики. Точно так же, как он слышал в саркофагах давно умерших воинов Хаоса Моркара.

- Червь... - раздался из черного забытья резкий голос. Это звучало так же старо, как само время, как старинный клинок, отточенный на событиях грядущей темной истории. - Мародёр… Грабитель могил. Это богохульство, что пантеон послал такого жалкого нищего пасть перед их военачальником, их принцем. Ты потерпишь полную неудачу и крики твои всегда эхом будут отдаваться в темноте моей могилы.

Когда могущественное присутствие заговорило, Архаон почувствовал как темнота внутри доспехов омывает его кожу. Подобно человеку, тонущему в лишенной света пустоте, Архаон почувствовал, как тьма проникает в его уши, нос и ревущий рот. Она хлынула ему в горло и пропитала кожу. Это даровало ему забвение. Он был совершенно один. Даже его там не было. Был только голос.

- Ты думал, что сможешь обокрасть меня, червяк? - продолжались слова, мощные и первобытные. - Я носил эти доспехи на краю темного провидения. Они были крещены в крови короля, который должен был стать богом. Это привело меня к моей гибели. Моя судьба – подобная твоей – приведёт тебя к претенденту на корону. Эти доспехи мои.

Моркар…

Удар был не похож ни на что, что Архаон когда-либо испытывал. Воин Хаоса не привык, чтобы его били, но иногда это случалось. Но ещё не чувствовал ничего похожего на колоссальный удар, который только что сбил его с ног. Он почувствовал, что скользит по вулканической пыли, прежде чем остановиться. Он был слеп. Он был пойман в ловушку на острове из черного камня в самом сердце расплавленного озера. На него напали. Архаон попытался встать. Ужасная сила ударила его справа. Он инстинктивно поднял свой щит. Та же сила внезапно обрушилась на него слева. Воин Хаоса отлетел в сторону, врезавшись прямо в огненную породу кузницы, прежде чем остановиться в пыли и осколках камня. Архаон попытался встать, но даже не смог найти дорогу к этой мысли. Удар превратил его разум в ошеломляющую боль.

Вынырнув из песка, еще один удар пришелся ему под подбородок шлема. Архаон отлетел назад по воздуху, прежде чем снова опуститься с душераздирающим грохотом. Архаон вцепился в сланец под бронированными пальцами. Вулканический сланец. Воин Хаоса попытался найти путь к единственной мысли. Сланец. Берег. Архаон был заперт в бездонной тьме. Удары, разбрасывавшие его по острову, были демоническими по своей интенсивности, сверхъестественными по своей точно применяемой силе. Невероятно, но это не было его самой большой проблемой. Его самой большой проблемой была вероятность того, что следующий удар отправит его с береговой линии сланца в озеро расплавленной породы. Когда произошел удар, это было душеразрывающе.

Внезапно стало светло. Ослепительное сияние дня. Солнце, которого Архаон не видел, казалось, целую вечность. Цвета. Формы. Деревья. Он был там. Снова в лесах Империи. Дым щипал ему ноздри. Дым разрушения, абсолютный и беспощадный. Он чувствовал вкус крови на губах. Его собственное и варварских соплеменников, чья резня висела в воздухе, как кровавый туман. Перед ним был варвар. Рейкландер. Небольшая гора мускулов, одетая в лесные меха, волочащаяся за длинной, неопрятной гривой дикаря. Он был не один. Он представил Архаона своему спутнику. Молот гномов. Боевой молот из рукояти, рун и золота. Боевой молот, чья зачарованная и неудержимая голова несла за собой кровь и судьбу. Гхал Мараз. Раскалывающий черепа. И тогда Зигмар ударил его.

Что-то сломалось глубоко внутри Архаона. Его тело пронеслось сквозь деревья, прежде чем отскочить от толстых стволов имперских дубов и сердцевинных лесов Рейкланда. Его бронированная фигура завертелась, как брошенная кукла, прежде чем остановиться в листьях и грязи. Архаон поднял свое оружие, меч, который дымился от демонической ярости… но снова Зигмар был там. Унбероген пронесся через лес к Архаону, как сила природы. Гхал Мараз ударил по лезвию, и оно разбилось, как серебряное стекло. Варвар развернулся на каблуках и взмахнул ужасным оружием вокруг и вниз.

Когда он обрушился на Архаона, это было похоже на землетрясение. Воин Хаоса был сбит с ног землей черного леса, камнем и корнями и попал в дупло, созданное им самим. Зигмар прыгнул в яму, приземлившись, как огромная кошка. Как у дикого льва, его лицо было искажено благородной дикостью. Глаза сузились, зубы оскалились. Он столкнулся с порождением зла, и теперь ему предстояло уничтожить его. Это был конец для Архаона. Его Бог-Король уничтожит его.

Его Бог-Король. Архаон потянулся назад. Назад через кровь и предательство – назад во времена простой лжи. Король-Бог и истории, которые о нем рассказывали. Сказки, которые лжесвященники и храмовники пропагандировали как веру, почитали и поклонялись. Архаон знал эту историю. Он знал, чем это закончилось.

Моркар Объединитель. Любимец тьмы. Вечноизбранный богов Хаоса – разбитый и побежденный – снял шлем с головы и посмотрел на Зигмара Хельденхаммера. Человека, который стал богом. Приблизился Гхал Мараз, ибо ему было суждено покончить со злом, которое пришло с севера вместе с потоком Разрушительных воинов-дикарей.

- Бриннан утва лиохт, - выплюнул Зигмар – проклятие его варварских предков. Проклятие унберогенов, которое Архаон узнал в своем прежнем призвании. Не только как святые слова его Бога-Короля, но и как образ жизни храмовника-зигмарита. Бриннан утва лиохт. Гори при свете.

- Бриннан утва лиохт, - выплюнул Архаон и обрушил огромный молот на голову Моркара с такой праведной силой, что вместо того, чтобы расколоть череп Вечноизбранного, он уничтожил его – вбивая кровь и кости в скалу леса.

Архаон поднялся из расплавленной скалы озера. Лава текла по его светящейся броне. Магма стекала с его спинки и наплечников. Сквозь прорези в шлеме-черепе и дымку жара Архаон мог видеть. Жидкий камень пузырился и плевался вокруг него, как адское море. Он был сбит в озеро лавы, но демонические руны и темные чары доспехов Моркара спасли его. Выйдя из магмы и поднявшись по сланцевому берегу, Архаон стряхнул огненные шарики остывающего камня со своего щита. Внутри брони было так темно, прохладно и пусто от мести, как только мог пожелать Архаон. Снаружи диковинный металл доспехов дымился и остывал.

Схватив меха за плечи и рваный плащ, которым он согревался в ледяной пустыне Южных Пустошей, Архаон с силой и целеустремленностью двинулся по камням бушующего озера. Подобно комете с двумя хвостами, которая возвестила о приближении Молотодержца - его не остановить. Как несчастный конец света – его не остановишь. Когда он добрался до стены из неровного черного камня, которая была полой внутренностью вулкана, Архаон начал подниматься. Он вскарабкался по каменным саркофагам мародеров Моркара, по острым, как бритва, выступам и выступам. Он полез наверх. Подобно восходящей звезде Разрушительных Сил, он вознесся. Высота горы была ничтожна. Вес его доспехов был ничтожен. Темный храмовник подтянулся над краем кальдеры, озеро лавы бушевало под ним.

Гордыня сбила его с пути истинного. Это сделало его слепым к предательству. Это отправило армию, с которой он собирался завоевать мир, на дно океана. Но он вернулся из беды. Еще одно сокровище Хаоса принадлежало ему. И еще одно будет принадлежать, если он только сможет найти путь в брюхо демона-дракона, который проглотил Око Шириана.

Ему не пришлось долго ждать.

Глава 17

"Итак, встретились два титана тьмы,

Среди немыслимых демонических земель.

Один потряс мир деяниями титана,

Другого на смерть приговорили..."

– Некродомо Безумный, «Liber Caelestior».

Равнина Забвения

Южные Пустоши

Горестные рога: Сезон огня

Он пришёл из бушующих небес. Йен-Я-Лонг. Огненный Клык. Дракон Хаоса и ужас Великого Катая. Создание из украденной плоти. Огромный змей, скользящий по небесам, зверь бил по своей натянутой коже и прокладывал себе путь в повороте. Рты кричали по бокам, глазные яблоки корчились в глазницах, установленных в его искривленной форме – всегда в поисках добычи для души. Через несколько мгновений после выхода из похожего на пещеру кратера Архаон понял, что он его настиг. Дракон повернулся. Дракон вздыбился. Он прорвался сквозь завывающие порывы ветра и налетел на одинокую фигуру, стоявшую на вершине сверкающей вершины вулкана. В водовороте, в темноте, на фоне черной скалы горы Архаон был бы почти невидим – но для монстра Тзинча он был маяком огня души, призывающим зверя спуститься на него.

- Вперёд, - проворчал Архаон, его ботинки хрустели по песку. - Давай, уродливая скотина.

А потом оно появилось, столб пурпурного пламени бушевал перед его искореженными челюстями. Инстинктом Архаона было бежать, укрыться за валунами и скалами на вершине горы. Отвратительное ощущение воздействия варп-пламени все еще оставалось с ним. Сквозь жгучую агонию, охватившую его левую руку, ему казалось, что он все еще чувствует свои недостающие пальцы и их бунт во плоти. Ад омыл вершину, ощупывая скалы и хребты, прежде чем нашел свою жертву. Архаон стоял, как статуя, вокруг него бушевало пурпурное пламя. Оно заполнило щели его глазниц своим сиянием перемен, которое заплясало по поверхности его доспехов. Когда огненный поток утих, Архаон не почувствовал обжигающего тепла сквозь броню. Он не чувствовал бунта плоти и овладевание порождением варп-пламени. Броня Моркара была непроницаема для гнева дракона. Сняв с пояса топор, воин Хаоса метнул оружие в проходящего зверя, погрузив лезвие в трансформирующуюся плоть.

Дракон снова бросился на него. И еще раз. Каждый раз его искривленным челюстям предшествовала ярость его преобразующего пламени, но снова и снова темный храмовник выходил из ада невредимым и готовым с мечом или топором метнуть в зверя. Затем внезапно колоссальное существо исчезло. Оно исчезло в раскаленных, черных небесах.

- Нет! - взревел Архаон. - Я здесь, ты, ошибка природы. Я здесь!

Он пристально посмотрел на небосвод, который кипел над ним, как расплавленная смола. Он всмотрелся сквозь кружащийся водоворот, который завывал над Южными Пустошами. Он уставился в темноту за адским сиянием вулкана, на дикие орды зверолюдей и демонов, которые рвали друг друга на куски в безумии шторма.

Он услышал Огненного Клыка раньше, чем увидел его. Когда он повернулся, огромные челюсти дракона Хаоса уже были там, маня, как вход в пещеру. Архаона сбила с ног щелкающая сила пасти, когда та оторвала его от вершины горы. Затем искореженная пасть дракона захлопнулась, заключив воина Хаоса в тюрьму из клыков и искривленных зубов.

Архаон и раньше видел, как Огненный Клык забирает своих жертв. Как голодная гончая, она жадно поглощала свою добычу, иногда используя длину своих челюстей, как корыто, чтобы, зачерпывать вопящие толпы несчастных в свою глотку в стремлении ассимилировать их плоть и формы. И с каждой жертвой зверь рос. Но Архаон не стал жертвой ассимилирования. Дракон Хаоса приберег для него дополнительные страдания. Надавив на темного храмовника, монстр намеревался сначала его пожевать. Сокрушить его своей титанической челюстью. Проткнуть его клыками. Разорвать его на жалкие кусочки в своей искореженной пасти. Доспехи Моркара не допустили бы такого осквернения. Обычно жертва была бы слепа к скрежещущему ужасу во рту зверя, но зверь лорда Тзинча залил свой рот варп-пламенем, которое осветило его пасть и окутало Архаона пурпурным. Дракону, размышлял Архаон, его бронированная фигура, должно быть, казалась похожей на мушкетную пулю.

Затем, сквозь пламя перемен, он увидел его. Императорский крест на навершии. Скромное мерцание драгоценных камней, вставленных в крестовину. Терминус. Двуручный меч все еще лежал в ножнах из трансформирующейся плоти, погребенный во вспышке лиц, которые смотрели вниз с крыши пасти дракона Хаоса, как волдыри. Архаон потянулся за клинком, но как только он это сделал, рот внезапно наполнился жгучей жидкостью, которая исходила от его чудовищного окружения. Вонючий потоп предшествовал глотательному действию, и телескопические челюсти его внутреннего рта и той, что была внутри, рванулись вперед, чтобы захлопнуться вокруг воина Хаоса, как зубчатая клетка из размазанной плоти и костей. Прижавшись к внутренней части внутренней пасти и просунув руку между прутьями ее острых клыков, Архаон потянулся. Он схватил меч закованными в броню пальцами. Когда он добрался до него, зажав рукоять между двумя пальцами, дракон Хаоса срыгнул. Вытащив меч из его мясистой тюрьмы, Архаон держался за клинок, когда его бронированную фигуру затащили в заднюю часть глотки дракона, где он снова был проглочен и начал ужасное путешествие вниз по волнистой глотке зверя.

Архаона переполняло чистое отвращение. Его броня была залита ассимилирующей слизью существа. Вонь внутри монстра была ошеломляющей, манящей к забвению, и темный храмовник был вынужден дышать ею. Существо было живым ужасом. Архаон чувствовал, как трансформируются мускулистые движения плоти вокруг него, унося его в змеиное горло зверя и вниз, в пещерообразные логова чудовищного тела. Проскользнув через ряд сфинктеров пищевода, Архаон обнаружил, что скользит вниз по чавкающему проходу, в котором рты жертв, вделанные в стены, кусали его доспехи, а руки пытались сорвать трудно перевариваемую броню. Ассимилированные несчастные не преуспели, и в течение нескольких ужасных мгновений Архаон скользил в большую камеру – что-то вроде преджелудка или желудка – и остановился на пищеварительной отмели небольшого озера.

Пробираясь обратно сквозь слизь и плотскую береговую линию, Архаон обернулся, чтобы осмотреть окрестности. Стены были покрыты пятнами плоти - это был их собственный ужас. Внутри их дрожащей, источающей ил структуры были кости, ребра и обрывков брони. Именно здесь, в тюрьме плоти, хранилось захваченное сокровище. Среди хрящей и сухожилий Архаон мог видеть монеты, драгоценные камни и разрушительные артефакты. Ассимилированные жертвы тянулись к нему руками, которые торчали из стен. Другие кричали в вечной агонии, все слились воедино ртами и мучениями. Бассейн, из которого он выбирался, был освещен отдельными языками преобразующего пламени. Вода перемещалась из стороны в сторону, разбрызгиваясь по одной стороне помещения, а затем по другой, когда великий дракон накренился и полетел. Сам бассейн тонул в частично ассимилированных телах. Оттуда, казалось, бедняги и становились частью Огненного Клыка. Единым целое с его плотью. Запертые в виселицах из искореженных костей. Задрапированные за растягивающейся прозрачностью его кожи. Обреченые – пока, наконец, их ужас не станет полным, когда конечности и органы разойдутся, чтобы служить искаженной форме дракона Хаоса. Архаон никогда не испытывал такого отвратительного отвращения. Он знал только, что колоссальное животное должно умереть.

Топая по стонущим отмелям с Терминусом, зажатым в тисках его перчатки, Архаон прошел сквозь зверя. Протискиваясь сквозь мясистые щели и зазубренные клапаны, Архаон пересек кровавые, пульсирующие камеры, усеянные измельчающими зубами. Он пробирался сквозь леса вросших конечностей, которые цеплялись за его милосердие. Он прошел через жевательные отверстия, которые угрожали задушить и поглотить его. Повсюду он искал сапфировое сияние драгоценного камня демонического колдуна. Пророческое око Шириана. Сокровище Тзинча, которое благословило усилия Моркара Объединителя и принадлежало к оправе его могучего шлема. Поскольку оно способствовало опустошающим усилиям первого в истории Избранного Хаоса, оно сделает то же самое для последнего. Оно не заслуживало того, чтобы воплощать фантазии дряхлого колдуна или плескаться в пищеварительном бассейне такой проклятой мерзости, как Огненный Клык. Оно было предназначено для большего служения. Без Книги Небесных Прорицаний Архаону понадобился бы зачарованный драгоценный камень, чтобы указать ему путь вперед. Показать ему Разрушительные сокровища, которые когда-нибудь будут возвращены, чтобы он стал вестником Армагеддона и Повелителем Конца Времен.

Как Око созерцало Архаона, так и Архаон созерцал Око. Сквозь похожую на утробу тьму искореженных внутренностей дракона воин Хаоса увидел малейший намек на эфирное свечение драгоценного камня. Подняв Терминус, темный храмовник пронзил свой путь сквозь извивающуюся плоть стенки желудка и пропилил себе путь к новым системам. Пробираясь в соседние камеры, Архаон почувствовал, как дракон извивается и корчится вокруг него. Он был по колено в крови, когда зверь истекал внутренней кровью. Он чувствовал муки, которые причиняла ему последняя трапеза изнутри, и был вынужден приземлиться на черный лед полуночной равнины. Даже изнутри Архаон мог слышать боевые кличи многочисленных зверолюдей, атакующих. Он слышал, как демоны выпрыгивают из бури, чтобы вонзить свои медные когти в драконью плоть. Архаон знал, что они пытаются разорвать его на части, но когда стенки желудка напряглись и взбрыкнули, Архаон понял, что Огненный Клык навлек гнев своего преобразующего пламени на темных чудовищ Южных Пустошей. Небольшие озера ассимилированной слизи вспыхнули пурпурным пламенем, когда дракон Хаоса опалил орды вокруг себя, создавая новые порождения.

Архаон отступил назад. Размахивая Терминусом вокруг себя, Архаон рубил по жилам и сухожилиям, которые блокировали его продвижение. Это была работа мясника, но когда рты во плоти вокруг него закричали, а дракон Хаоса закашлялся и выплюнул свою муку, безумная ухмылка расплылась по лицу Архаона.

- Больно тебе, отвратительная тварь? - прорычал Архаон. - Я хочу, чтобы ты почувствовал это, - выплюнул он, обливаясь кровью и прорезая толстую плоть. - Я хочу, чтобы ты все это прочувствовал.

Пробиваясь сквозь последнее жилистое сопротивление, Архаон шагнул в другую камеру. Она была более плотной. Тёмной. Она даже пахла по-другому. Здесь были богатства. Помимо ужаса перед измазанными плотью несчастными, в стенах камеры были спрятаны монеты, драгоценности и предметы из драгоценного металла. Архаон вошел в какое-то внутреннее логово, внутри самого дракона Хаоса, инкрустированного поглощенным богатством. Темный храмовник внезапно почувствовал себя на пределе. Что-то было не так. Двигаясь по извилистым углам мясистого канала, Архаон увидел это. Яркое голубое сияние, которое, казалось, взывало к нему. Его бронированные ботинки прошлепали по пропитанной кровью слизи камеры, и он ускорил шаг.

Внезапно раздался треск. Что-то, чего воин Хаоса раньше не слышал. Он замер. Сияющий драгоценный камень засиял. Он сверкнул. Он моргнул, глядя на темного храмовника. Архаон почти держал его в своих руках. Но он был не один в камере канала. Его преследовало что-то из искривленного тела дракона Хаоса. Архаон повернул голову. Он снова услышал треск. Вглядываясь в темноту, он заметил движение. Здесь были и другие богатства. Самое драгоценное из сокровищ логова. В мясистых стенах камеры лежали яйца. Логово было чем-то вроде родильного канала. Архаон понятия не имел, был ли дракон Хаоса мужчиной или женщиной – какая-то комбинация двух или ни того, ни другого, но глубоко внутри своей гротескной туши он укрывал следующее поколение чудовищных бедствий, готовых обрушиться на мир.

Губы Архаона сложились в оскал. Он смотрел, как скорлупа яйца перед ним трескается и расходится. Внутренние муки, которые испытал Огненный Клык, разбудили детенышей дракона. Вонь свежей плоти Архаона и перспектива первой трапезы теперь вытащили их из своих раковин. Архаон повернул Терминус в своей перчатке.

- Хорошо, - объявил темный храмовник в камере. - Поехали.

Дракончик вырвался из своей раковины. Жилистая горгулья из наполовину сформированной плоти и клыков. Хлопая покрытыми слизью крыльями и прокладывая себе путь от одной стенки родильного канала к другой, младенческое чудовище бросилось на него. Еще до того, как зверь прыгнул на воина Хаоса, второй оказался у него на спине, а третий ударил в его щит сбоку. Архаон провалился сквозь плотные занавесы комнаты, его уши были полны скрежещущей по металлу какофонии драконьего когтя. Монстры были сверхъестественно сильны. Они были голодны и терзали его адские доспехи в поисках сочной плоти внутри. Они зацепили его бронированные конечности, а один вцепился в заднюю часть шлема-черепа, обнажая клыкастую пасть. Архаон покатился, и детеныши драконов покатились вместе с ним – гротескные скульптуры, созданные из незаконнорожденной плоти. Они кувыркались и пробивали скорлупу четвертого яйца, освобождая другого зверя – суматоха вытащила пятого – какого-то уродливого коротышку - из сфинктера какой-то боковой камеры.

Архаон был погребен в драконьей плоти, звери скользили вокруг него, как гнездо душащих змей. Поскольку комната двигалась вокруг него с помощью собственных движений Огненного Клыка, воину Хаоса было трудно сориентироваться. Он чувствовал, как их когти, выворачивающие пластины, длина их скрежещущих челюстей и мускулистое сжатие их тел испытывают его броню. Он понятия не имел, сколько времени потребуется сверхъестественному отродью дракона Хаоса, чтобы найти слабое место и воспользоваться им, зарывшись в его туловище своими скрюченными узкими челюстями. Когда их падение остановилось у стены канала, воин Хаоса оказался сверху одного из монстров. Взбрыкнув и приземлившись на свой щит всем весом своей брони и всей силой, которую он мог собрать, Архаон ударил шипом щита прямо в пойманного зверя, разорвав то, что считалось его уродливым сердцем. Используя свое преимущество, Архаон высвободил руку и ударил детеныша дракона, зажатого в пасти, поперек морды крестовиной своего меча. Немедленно оттащив Терминус назад, Архаон срезал голову ошеломленного дракона с его искривленных плеч.

Когда детеныши умирали, лица на стене родильного канала вопили от ужаса Огненного Клыка. Братья и сестры дракончиков шипели и хрипели от ненависти. Двое на мгновение отступили к стенам, монстр, который шел прямо на него, и его брат-коротышка, прыгали с одной мясистой поверхности на другую, их дикие чувства заставляли их находить слабость и использовать возможность. Архаон снова попытался подняться на ноги, но дракон, зацепившийся сзади за его шлем, шею и меха, прицепился к его спине. Зацепившись о врезанную грудную клетку и цепкие лапы конечностей, вцепившихся в него с пола камеры, Терминус выскользнул из рук Архаона, и воин Хаоса снова упал на пол. Пока новорожденный хватал и царапал его, темный храмовник взял рваный кусок своего пропитанного слизью плаща и обернул его вокруг монстра. Оно овладело им. Архаон почувствовал, как горят мышцы на его руках, когда он потянул за петлю, сделанную в виде плаща, наблюдая, как она затягивается на жилистой шее существа. Его старший брат зашипел на воина Хаоса и прыгнул ему за спину, но Архаон ответил на его вздымающуюся морду бронированным локтем, отбросив тварь в сторону. С ревом Архаон вернулся к зверю перед ним, вздымаясь и задыхаясь, пока, наконец, не услышал, как сломались кости в шее чудовища и последний вздох вырвался из его удушливой пасти.

Стряхнув удар со своего искореженного черепа, старший брат вернулся к Архаону, но воин Хаоса покончил с мерзостью. Перекатившись, чтобы встретить его, он ударил существо в лицо с неумолимой силой бронированного кулака, заставив того свернуться и попятиться, шипя, обратно к стене. Когда он поднялся на ноги, поднимая свой щит, коротышка прыгнул на Архаона сквозь кожистую завесу плоти. Отбросив существо в сторону щитом, Архаон отбивал его снова и снова, пока оно не упало перед ним без чувств. Держа край щита над головой дрожащего чудовища, Архаон наблюдал, как оно испытывает какой-то приступ головокружения, после чего он обрушил щит на череп зверя и положил конец ужасу.

Обернувшись, Архаон увидел перед собой последнего монстра, низко пригибающегося к мясистому полу, извивающегося туда-сюда. Схватив Терминус с того места, где он выпал из его руки, и зарыв его кончик в пол комнаты, Архаон подошел к существу. Зверь отступил, больше не чувствуя преимущества. Больше не пытаясь атаковать. Когда он прижал его к стене, когда ему некуда было идти и не оставалось другого выбора, кроме как атаковать, Архаон ждал. Он ждал, когда зверь отдаст ему все, что у него было. Он не разочаровал. С дикостью своей родительской мерзости дракон вырвался вперед. Прижав крылья и вытянув шею, монстр рванулся вперед с полной клыков пастью. Отступив в сторону и подняв свой щит, Архаон пропустил его под мышкой. Схватив одной перчаткой его свирепый череп сзади, другой он повалил Терминус на землю. Окровавленное лезвие снесло голову дракона с плеч, как топор дровосека с ветки.

С темным металлом нагрудника и наплечников, поднимающимися и опускающимися от напряжения битвы, Архаон задержался на мгновение, прежде чем двинуться дальше через родильный канал, навстречу обжигающему сиянию Ока Шириана. За следующим мясистым углом он нашел свое сокровище. Волшебный драгоценный камень был встроен в стену комнаты, горящая внутренняя тьма его глаза приглашала Архаона освободить артефакт. Купаясь в его сапфировом сиянии, Архаон мог чувствовать пророческую силу артефакта. Он видел, как сам выковыривает драгоценный камень из стены плоти и протирает его своим плащом. Прежде чем воин Хаоса понял, что происходит, это было сделано. Он увидел, как вставляет Разрушительное сокровище в гнездо своего шлема, чувствуя, как мощь его предсказательной силы приближается к его разуму. И это было так. Око Шириана затопило его возможностями. Он жил в обжигающей непосредственности момента, но также и в моментах других. Когда темный глаз драгоценного камня моргнул, в голове Архаона промелькнули другие видения, другие перспективы. С глазами стольких жертв, погруженных в тело дракона Хаоса, это переживание было тошнотворным вихрем дезориентации. Подобно страху перед падением с дерева или скалы, видения, которые предшествовали каждому миганию драгоценного камня, наполняли Архаона замиранием сердца. Он был посвящен в самые темные уголки формы демона-дракона: страдания наполовину ассимилированных несчастных, яростные зрелища зверолюдей, подпитываемых убийством, и зрелище демонов, охотящихся за раненым Огненным Клыком, продвигающимся сквозь звериные орды ледяной равнины. Он даже видел собственными глазами дракона Хаоса, как тот схватил чудовищ Южных Пустошей в свои могучие челюсти и уничтожил хищного демона Темного Бога ужасными потоками своего варп-пламени.

Наконец его блуждающий взгляд остановился на нем самом. Архаон, облаченный в темные доспехи Вечноизбранного Хаоса, с Губительной Звездой Хаоса на щите и огромным мечом в руке. Око Шириана, сверкающее на него из своего укрытия в ухмыляющемся черепе рогатого шлема. Он пожелал, чтобы могущественный драгоценный камень закрылся, и сапфировое сияние, освещавшее комнату своим омерзительным сиянием, погасло, возвращая родильный канал во мрак. Шагнув вперед, воин Хаоса увидел глаза, которыми он видел себя. Лицо на вылепленной из плоти стене комнаты, которое он узнал. Обнаженный намек на конечности и изгибы, которые он знал. То, к чему он прикасался и что чувствовал.

- Архаон...

Было больно слышать, как Жизель произносит его имя. Жизель Данцигер, сестра Императорского Креста. Жизель Данцигер, которая делила с ним постель; пыталась спасти его душу, но потерпела неудачу. Архаон подошел к ней и опустился на колени перед ее ассимилированной формой.

- Архаон, - взмолилась она. Воин Хаоса приложил свою перчатку к мягкой коже ее щеки. Она умоляла его оказать услугу, которую она не смогла оказать ему. Она умоляла его сделать то, что он делал лучше всего. - Архаон… Убей меня.

Архаон уставился на Жизель. Жалкие орды Хаоса, зверолюди, кровожадные мародеры, вероломные чемпионы Темных Богов. Все, кто предал его – такова была их природа. Они не заслуживали лучшей участи, чем уготованная им чудовищным Огненным Клыком. Мечи. Иеронимус Дагоберт. Горст. Жизель. Они стали жертвами бедствия, которое Архаон приказал демоническому колдуну Шириану снова обрушить на мир. Он отрицательно покачал головой. Чувства, грубые и неприятные, взорвались в груди воина Хаоса. Он не хотел убивать Жизель. Он также не хотел, чтобы она так жила. Все, что он действительно знал, это то, что он хотел смерти дракона Хаоса. Архаон задрожал в проклятой броне Вечноизбранного. Он хотел отправить чудовищный дух, воющий, обратно к своему извращенному хозяину. Он взялся за Терминус. Он убьет зверя Тзинча. Он убьет его изнутри. Архаон вонзил огромный меч в потолок плотского логова. Сухожилия искривились, и волна агонии прошла по всей длине канала.

- Да... - прошипел воин Хаоса. Он вытащил лезвие и вонзил его в ближайшую стену и в органы за ней. Он сошел с ума, как бешеное животное, пронзая, потроша и пронзая любую ужасную вещь внутри зверя, которая выглядела важной. Кровь залила комнату и тех, кто был за ее пределами, как прилив, омывающий прибрежную пещеру. Он похоронил Терминус в ассимилированных несчастьях стен и органов логова, освободив тех, кто предал его, от их страданий. Он разрезал дракона, оставляя глубокие раны в животе и боках зверя, прорубая себе путь изнутри наружу. Когда огромный Огненный Клык летел, он ревел от боли, направляя пламя через лабиринт бойни своих внутренностей. Дракон Хаоса пытался восстановиться так же быстро, как Архаон разбирал его на части. Вокруг него огромные пещеры внутренностей чудовища затряслись, как будто раненый зверь приземлился.

- Нет! - проревел Архаон, перекрывая ярость дракона. Он вонзил Терминус так глубоко, как только мог вонзить клинок в существо. Затем он продвигал его все дальше и дальше, пронзая монстра насквозь. Огромный меч рассек органы и жилистую плоть. Архаон забрался внутрь вслед за оружием – почти проплыв сквозь внутренности дракона. Он повернул лезвие вперед. Вокруг себя он слышал гром сердца Огненного Клыка и ритмичный пульс его биения в окружающем его первобытном ужасе. - Ты… - прорычал Архаон, когда его усилия надавили на лезвие. Он вдруг почувствовал, что наткнулся на жесткое сопротивление мышц. Он чувствовал, как жизненная сила дракона сотрясается по всей длине клинка. - Умри...

Архаон выставил клинок храмовника перед собой. Он почувствовал, как он глубоко проник в гром мышц. Он почувствовал, как огромный орган лопнул и разорвался в клочья от тщетности биения. Он почувствовал, как дракон Хаоса содрогнулся из-за поврежденного органа в змеиной агонии легендарного зверя. Йен-Я-Лонг. Огненный Клык – ужас Великого Катая, был повержен воином Хаоса. Пробираясь сквозь кровь обратно к Жизель, он почувствовал, как ее плоть ужасно задрожала вокруг него, когда монстр начал умирать. Рты в стенах и приглушенные глубоко внутри плоти начали кричать. Жизель была не в своем уме. Огненный Клык умирал, и, как часть ужасного слияния, она тоже чувствовала приближающийся конец.

- Я вытащу тебя отсюда, - пообещал он ей. Он не шутил. Но она не была драгоценностью колдуна. Ее не вырвут из плоти дракона. Невозможно было сказать, где начиналась ее плоть и где появлялась плоть других несчастных. Он поднял истекающий кровью Терминус, вызвав у девушки жалкое рыдание. Меч опустился. Он убил бы ее, просто попытавшись вырезать из плоти. Воин Хаоса оглядел зал, бессильный что-либо предпринять. Отнять жизнь было просто. Спасти одного – того, кого уже забрали Темные Боги для своих развлечений и пира душ – совершенно невозможно. Архаон подумал об отце Дагоберте, который спасал его больше раз, чем он мог вспомнить. Отец Дагоберт, которого Архаон был бессилен спасти. Архаон задрожал от разочарования. От ярости. Потом до него дошло. Имя.

- Шириан! - Архаон взревел, его ярость эхом разнеслась по пещерам демонического дракона. В последовавшей тишине Архаон услышал ворчание с другой стороны комнаты. Срезав кожистый занавес со своего пути, темный храмовник обнаружил колдуна, вживленного в плоть противоположной стены. Его покрытый старческими пятнами череп торчал из сочащейся слизью стены сухожилий, так же как и благословение ковыляющей птичьей лапки от его хозяина лорда Тзинча. Его иссохшие руки и костяной посох исчезли в плоти дракона, а рот был покрыт пленкой натянутой кожи на пожелтевших зубах. Демонический колдун наблюдал за ним своими молочно-белыми глазами. Он не мог оторвать взгляда от Ока, который сидел в шлеме Архаона. Пророческая драгоценность, которая принадлежала ему.

- Шириан, - сказал Архаон. - Ты змея. Ты дьявол. Спас меня от кинжала в спине, да? В то время как я должен был стать выточенным клинком для тебя самого, - Архаон обвел рукой вокруг. - Только колдун Лорда Тзинча сделал бы орудие моего спасения тем самым орудием моего уничтожения. Похоже, твой трижды двуличный повелитель тоже приготовил для тебя сюрприз, демон. Не ожидал, что окажешься в брюхе зверя, которого ты выпустил на волю, а? - Архаон приставил кончик лезвия Терминуса к извивающемуся подбородку древнего. - Теперь ты работаешь на меня, ты понимаешь, демон? Я Архаон, Вечноизбранный Хаоса и Повелитель Конца Времен. Твоя душа – как и все остальные – принадлежит мне.

Архаон наблюдал, как колдун медленно моргнул своими молочно-белыми глазами в знак согласия.

- Твой вероломный бог дал тебе заклинания, чтобы придать этому чудовищу жизнь и форму, - выплюнул Архаон. - Можешь ли ты забрать то, что ты ему дал, колдун?

Из-за своей жилистой маски Хезула Шириан, колдун Тзинча, кивнул из своей тюрьмы плоти. Проведя кончиком лезвия Терминуса по коже, натянутой поперек его рта, Архаон сорвал препятствие. Колдун пошевелил своей древней челюстью и облизал потрескавшиеся губы.

- Архаон...

Темный храмовник был не в настроении выслушивать хихикающую ложь и мольбы демонического колдуна.

- Заклинание, - приказал воин Хаоса. - Сейчас же!

Шириан принялся за работу, бормоча заклинания, инвокации и связующие инкантации, которые обуздали бушующую душу могущественного Йен-Я-Лонга во плоти людей. Когда могущественная магия, услышанная из уст самого лорда Тзинча, начала действовать, Архаон вернулся к Жизель. Он вложил могучий Терминус в ножны и взвалил на плечо свой щит. Темный храмовник взялся за два пальца одной руки, которые торчали из стены измазанной плоти.

- Держись, - сказал он своей возлюбленной как спаситель. - Просто держись.

Умирающий Огненный Клык мгновенно понял, что что-то не так. Агония, которую невозможно было ни почувствовать, ни описать, начала терзать его душу. Это была пытка, неведомая ни человеку, ни зверю. Это не было похоже на ледяной водоворот Южных Пустошей или обжигающие объятия расплавленного камня. Это было совсем не похоже на бушующие орды зверолюдей или погружение когтя демона в его непостоянную плоть. Это была даже не горячая пытка бронированных и неукротимых душ, которыми он пировал, ощущаемая глубоко внутри. Это было даже глубже, чем это. Тзинч отзывал свою мерзость. Архаон услышал, как дракон Хаоса взбесился против своего хозяина. Он с ревом пронесся над ледяными равнинами, сквозь водоворот и поднялся в черные, кипящие небеса. Плоть дракона начала таять. Чтобы отпасть. Чтобы распасться. Тысячи несчастных, составлявших ужасающую форму великого зверя, начали отпадать, разрывая дракона на куски. Архаон оглядел камеру. Стены были живыми, бьющимися в своей травмирующей ярости. Плоть стекала с потолка и по стенам. Появились конечности. Обнаженные тела. Воющие жертвы, лишенные рассудка. Мужчины, женщины и звери, которые прошли через страдания и вернулись.

Пол родильной палаты начал прогибаться. Архаон держал Жизель, вытаскивая девушку из рвущихся сухожилий и подтягивая к себе. Когда дракон вернул все, что он съел, Архаон стоял на вершине корчащейся горы тел. Раздались крики радости и боли. Крики разумов, потерянных и никогда не смогущих вернуться. Завернув Жизель в рваный плащ, Архаон понес девушку на руках. Он шагнул сквозь тела на ледяное пространство кишащей зверями равнины. Когда звериные звери набросились на насыпь жертвы, погружая свои морды в свежую плоть, Архаон почувствовал волнение позади себя. Повернувшись лицом к угрозе, он обнаружил, что убивают толпы зверолюдей. Воин Хаоса увидел вспышку костяных мечей и фонтаны черной крови, вырвавшиеся из обезглавленных и безногих. После короткой бойни Архаон наблюдал, как появляются его рыцари – его Разрушительная почетная стража – его Мечи Хаоса. Лишенные доспехов, Эйнс, Цвай и Драй были тремя темными ангелами. Они были пепельно-серого цвета, с крыльями горгульи. Позади них, прихрамывая, шел уродливый Виер. Архаон был рад видеть его, несмотря на ужасы, которые пламя дракона сотворило с его телом. Архаон кивнул сам себе, когда понял, что бронзовые кости, выросшие на головах Мечей, как шлемы, соответствовала его собственному шлему. Шлему Моркара Вечноизбранного. Когда он двинулся дальше, крылатые воины зарубили нескольких зверолюдей, которых тянуло к членам уходящего отряда Архаона, а не к пиршественной куче беззащитных жертв перед ними. В молчаливом подчинении и с закрытыми крыльями, защищающими их от пронизывающего холода Южных Пустошей, Мечи Хаоса последовали за своим хозяином.

Когда он проходил мимо Шириана, колдун забирал свой костяной посох и выкатывал труп убитого вождя зверолюдей из мехов, снятых с его племенных врагов. Когда древний ковылял со своей птичьей лапой и посохом к Архаону, его меховой плащ волочился за ним по льду и запекшейся крови, его молочно-белые глаза были опущены. Он больше не был демоническим эмиссаром лорда Тзинча. Больше не был хранителем Ока и обозревателем тысячи великолепных возможностей. Как и Архаон, он был предан своими богами. Теперь он был рабом-колдуном Вечно Избранного Хаоса, Повелителя Конца Времен. Колдуну обычно было что сказать в свое оправдание. Но не сегодня. Он указал костяным посохом на гору кувыркающихся тел, живой, кричащий труп дракона Хаоса.

- Хозяин...

- Служи, колдун, - просто сказал Архаон и пошел дальше. Военачальник больше не будет играть в политику. Лейтенантам не следовало льстить и продвигать их на должности, пользующиеся доверием и авторитетом. Архаона скорее будут бояться, чем уважать за его лидерские способности. Те, кто следовал за вестником апокалипсиса, порадовали бы его своим служением или умерли бы – все было так просто.

Когда он повел Мечи и своего раба-колдуна в бурный водоворот Южных Пустошей с девушкой Жизелью на руках, Архаон обнаружил, что его продвижение беспрепятственно. Свирепые звери, через которых ему пришлось бы пробиваться, кишели над добычей, оставленной позади. Он слышал хруст костей на ветру, чавканье и разрывание плоти морд, зарытых в телах. Он слышал крики людей и зверей, которых съедали заживо. Архаон не мог придумать лучшей участи для чемпионов Хаоса и племен мародеров, которые подвели его. В бурлящем хаосе впереди Архаон почувствовал хищное преследование демонов в яростной темноте. Он замедлил шаг и остановился.

- Не надо, - предупредил он их, взывая к шторму. - Просто не надо.

Пока Архаон шел дальше, демоны Южных Пустошей, хоть он и не знал об этом, расходились в стороны, чтобы расчистить темный путь военачальника Хаоса.

Эпилог

«Ты, кто, эти строки читает,

Не думай об этом мире, твой взгляд отступает.

Я дальше брожу, моя судьба – за собою вести

Сквозь демонизм и пустыни, где ничего не может цвести,

С сухими глазами и сердцем, кровотока лишённным,

Я посвящаю себя проклятым делам искажённым,

Ибо только они привели нас сюда»

- Флишбах, Сказки Несказанные.

Равнина Забвения – Кавардачная Дельта

Южные Пустоши

Горестные рога: Сезон огня

Архаон уложил Жизель на теплую вулканическую скалу. Воин Хаоса направился к адскому сиянию на горизонте. Это был единственный свет в темном месте, и он притягивал Архаона и его жалкую группу последователей, как мотыльков к одинокой свече. Небеса раскаленной смолы и испачканные штормами вихри пепла и льда сомкнулись над ними. Температура резко упала до зверского мороза, и в глубинах тьмы скрывались существа, которые жили фантазиями об убийстве. Свет оказался дельтой потрескивающей лавы, ползущим каналом расплавленной породы из далекого вулкана, в котором им отказал шторм. Река пылающей красной смерти разветвлялась в дельту на подходе к глубокому обрыву. Отделившиеся потоки лавы стекали по склону утеса в пропасть, из глубин которой не проникал свет.

Это было такое же хорошее место, как и любое другое, чтобы разбить их жалкий лагерь, решил Архаон. С бездонной пропастью за их спинами и каналами чавкающей магмы со всех сторон их положения в дельте, они вряд ли были бы атакованы ордами зверолюдей, которых они могли слышать за пределами, в постоянной озабоченности межплеменной резней. Свечение расплавленной скалы также показало бы, что демоны преследуют их по дикой местности, прежде чем они подойдут слишком близко. Самое главное, у дельты было то, в чем они нуждались больше, чем в укрытии, пище или воде. Тепло. Южным Пустошам не нужны были демоны, чтобы убить их. Об этом могло бы позаботиться простое убийственное падение температуры.

Разместив бесшумные Мечи по трем углам их жалкого треугольника земли, чтобы убедиться, что никто не попытается перепрыгнуть через лавовые каналы или взобраться на скалу бездны за их спинами, Архаон отрезал кусок зловонного мехового плаща Шириана и накрыл им Жизель. Он приказал уродливому Виеру встать над девушкой в качестве личного часового. Несмотря на импровизированное одеяло и нагретый лавой камень, на котором она лежала, девушка все еще дрожала. Архаон подозревал, что потребуется время, чтобы оправиться от ужасного опыта единения с демоном-драконом. Возможно, она никогда от этого не оправится. Мечи, колдун Шириан: они уже были частью адского безумия, которое было грубой силой Хаоса. У девушки не было таких ожиданий или защиты. Ее затащили в ад, брыкающуюся и кричащую. Военачальник знал, что ему придется ответить за это. Слуги Темных Богов добровольно согласились на их страдания. Свиньи-подданные Зигмара и поклонники слабых богов повсюду получили по заслугам. Было мало тех, кто был по-настоящему невинен и не заслуживал своей участи, но Архаон подозревал, что Жизель могла быть такой душой. Это было то, что заставило его спасти ее. Она одновременно притягивала и отталкивала его. Без сомнения, решил воин Хаоса, это было еще одно извращение Темных Богов. Они наслаждались своими играми, и сейчас Архаон был обременен своими противоречивыми чувствами к девушке. Это было единственное, что он чувствовал, кроме кипящей ненависти к Разрушительным Силам, которым он служил, и бездонной потребности, которую он испытывал, чтобы положить конец миру их врагов.

Архаон присоединился к Хезуле Шириану в обжигающем сиянии лавового канала, где древний согревал свои кости. Шириан прислонился к своему посоху и вгляделся в бушующую за ним бурю.

- Один из твоих? - спросил колдун, указывая на фигуру, пробиравшуюся к ним. Рукавица Архаона потянулась за его огромным мечом, но, прищурившись, он узнал приближающегося жалкого бродягу. В заиндевевших тряпках и цепях, обмотанных вокруг него, с головой, запертой в клетке, Архаон узнал Горста. Каким-то образом флагеллант выследил их с места своего душераздирающего освобождения и последовал за ними сквозь бурю. Архаон хмыкнул. И снова флагеллант последовал за своим хозяином. Даже здесь, в невероятной смертоносности Пустошей, Горст нашел их. Это было как в старые добрые времена, когда сумасшедший следовал за ним повсюду.

- Один из моих, - признался Архаон, указывая крылатому Эйнсу, что он должен перенести Горста через раскаленный канал. Мало кто мог по-настоящему назвать себя таковым, и Горст более чем заслужил это. Архаон шел впереди, а Горст шел и продолжал следовать за ним. Туда, куда военачальник и сам не знал.

- Где мы находимся? - спросил Архаон демонического колдуна.

- Темное царство из ниоткуда, - сказал ему Шириан.

- Никаких загадок, - предупредил Архаон.

- Здесь нет никаких загадок, хозяин, - сказал древний. - Мы находимся в Южных Пустошах, месте изначального зла. Где Темные Боги вольны создавать своих слуг из бури. Где правят демоны и нет людей, которые могли бы внести смысл в безумия пантеона ужаса. Мы так же далеки от спасения, как и любой смертный человек, мой повелитель. Где мы находимся? У всех часто посещаемых мест есть имена, но я понятия не имею, как называется это проклятое место. Я не могу сказать тебе, где мы были или где мы находимся, и только Око может показать, куда мы направляемся.

Колдун облизнул тонкие губы. Костлявые пальцы, сжимавшие его посох, начали дрожать. Он уставился на драгоценный камень, вставленный в шлем-череп Архаона, в надежде, что военачальник сможет использовать могущественный артефакт перед ним, чтобы колдун мог еще раз ощутить его силу и сияние. Око открылось. Оно вспыхнуло, моргая, когда Архаон бросил взгляд на горизонт – его внутренняя тьма видела всё.

Архаон уставился на Южные Пустоши. Великолепную жестокость всего этого. Гром стад зверолюдей, сталкивающихся в темноте. Демоны, изголодавшиеся по душам, наслаждаются жалким существованием таких существ. Бездонный холод. Глубокая тьма. Бушующие горные вершины. Яростное приближение какого-то опустошающего сверхшторма. Шириан ждал. Архаон ничего не говорил, казалось, целую вечность. Блуждающий взгляд Ока перемещался между ужасными перспективами злых обитателей Пустоши.

- Я вижу адский дворец, далекий и огромный, - сказал Архаон колдуну. - Нет. Много дворцов. Все колоссально. Постоянно меняется. Неописуемо.

- И, и? - лихорадочно подсказал колдун.

- За ними - темное сердце всего мира, - сказал ему Архаон.

- Да?

- Как упавшее солнце, - сказал Архаон, - такое же черное, как и яркое. Невозможное. Непреодолимое. Сверкающее своей тьмой, но втягивающее всех в глубины своего сияния.

- Это привлечет твой взгляд, Архаон, - сказал ему колдун, - и взгляд всемогущего Ока.

- Что его привлекает?’ - потребовал Архаон. - Я должен знать.

- Ты пробивался через Северные Земли Теней, да?

- Да, - подтвердил военачальник Хаоса.

- Но никогда не полюс, - настаивал Шириан. - Никогда не бывал на самой вершине мира. Царстве самого Хаоса.

- Нет...

- Где реальность отступает, и люди могут идти по пути богов, - возбужденно захихикал колдун.

- Тогда что же это за забвение, в которое я смотрю? - обратился к нему Архаон.

- Ни один человек не может догадаться, - сказал Шириан. Это был не тот ответ, который искал Архаон.

- Но если бы человек, - сказал Архаон, - в страхе за само свое существование должен был догадаться?

Демоническое ликование на лице колдуна немного померкло.

- Некоторые говорят, что тьма на вершине мира - это врата, через которые изливается ужас судьбы. Сломанные врата, всегда открытые в непознаваемое царство за их пределами. Он заражает всех своими ранговыми возможностями.

- А южная тьма?

- Полярные врата то же самое, милорд, - сказал Шириан. - Впускают неизвестное в мир, который мы знаем.

- И человек, который пойдет по пути богов, должен будет пройти через такие врата, - сказал Архаон. Он больше не спрашивал. Демонический колдун кивнул в знак согласия. - И может войти в одни ворота только для того, чтобы выйти через другие...

- Да, хозяин, да! - хихикнул древний.

- Да… Да... - услышал Архаон. Слова жгли слух и эхом отдавались в пределах его смертного разума. Чей-то голос. От шторма.

- Ты это слышал? - спросил Архаон.

- Что слышите, милорд? - спросил почтенный колдун, все еще испытывая прежнее ликование.

Там, снаружи, с ними что-то было. В этом Архаон был уверен. В отличие от чудовищных созданий водоворота, это была знакомая темнота. Что-то, что было с Архаоном всю его жизнь. Всегда в тени. Повелитель такой жгучей неизвестности. Используя обжигающую силу Ока, Архаон вгляделся в черноту яростного забвения. Его взгляд остановился на чудовищной фигуре, скрытой в приближающейся буре. Древнее зло. Ужасное… Могущественное…

- Не смотри на меняаааа…

Ушло.

- Этого никто не увидит, - сказал Архаон. Древний уставился в водоворот.

- Око видит все, хозяин.

- Ну, этого не видит, - пророкотал Архаон.

- Что это было, милорд?

Архаон с трудом подбирал слова.

- Какой-то демон, - сказал Архаон. - Какой-то темный принц забвения. Вечный зверь, который хочет оставаться в тени – как это было всегда. Оно преследует нас. Оно преследует меня и обреченность, которая является моей судьбой. Какое существо могло сделать такое? Спрятаться от пристального взгляда Ока? Оградить себя от дара богов?

Настала очередь древнего бороться за слова.

- Ну...

- Говори, колдун! - прогремел Архаон. Он с внезапной яростью схватился за эфес клинка. - Ты советуешь мне в таких делах проклятья. Без совета, какая мне от тебя польза, демон?

Шириан искал ответ, чтобы угодить повелителю Хаоса.

- Есть один, - прохрипел колдун, когда клинок Архаона поднялся. - Зверь, который вел легионы на заре времен.

- Говори дальше, - прошипел Архаон, опуская Терминус.

- Он погрузил мир во тьму, но осветил бездну своим демоническим высокомерием, - сказал Шириан воину Хаоса. - За это мой учитель, темный бог Тзинч – Великий Изменяющий Пути – наказал его.

- Каким образом? - потребовал Архаон.

- Он проклял принца демонов, - сказал колдун, - заставив его подчиниться аду, лишив его абсолютной власти и лишив его постоянной формы.

Архаон медленно кивнул.

- Он мог бы избежать всемогущего взгляда Ока, - заверил его Шириан, - потому что, если бы он принял форму демона, Ока было бы нечего видеть.

Архаон уставился на приближающуюся бурю, когда она бушевала, разворачивая свою тьму через водоворот к ним.

- Я чувствую, что он близко.

- Демонические судьбы людей редко бывают далеко, - сказал ему Шириан. - Им нравится оставаться рядом. Наблюдая из первых рук тот хаос, который они учинили. У этой штуки нет формы, а это значит, что он волен принимать любую.

Архаон пристально посмотрел на Шириана, а затем перевел взгляд на спящую Жизель, на свои Мечи Хаоса и, наконец, на Горста, несчастного негодяя, который следовал за ним по всему миру, без сомнения и без вопросов.

- Этот зверь прячется как в тени, так и на виду. Если этот демонический принц вложен в тебя, мой господин, - сказал Шириан, - он может быть любым из нас… в любое время.

- У этой твари из бездны есть имя? - спросил Архаон.

- У него много имен, - сказал ему демонический колдун, похоже, не желая называть демона по имени. - Предвестник, Герольд, Носитель. На замерзшем севере он - Повелитель Теней. На востоке и западе - Темный Властелин.

- А для твоего хозяина? – зарычал Архаон.

- Для моего повелителя Тзинча и его пантеона… он Бе'лакор.

- Бе'лакор.

Как будто Архаон знал это имя всю свою жизнь. Всегда на кончике языка или просто за пределами досягаемости воспоминаний. Больше не надо. Архаон вытащил бы эту чудовищную силу тьмы на свет. Он знал бы, как это повлияет на его судьбу. Принц демонов Бе'Лакор будет отвечать перед Повелителем Конца Времен или разделит судьбу мира. Архаон погасил бы темный свет существования этого Бе'лакора и объявил бы его темные владения своими.

Некоторое время повелитель Хаоса и колдун ничего не говорили. Шириан устроился поудобнее в своих мехах. Даже без Ока он мог видеть, как налетает яростная буря.

- Приближается шторм.

Архаон подумал обо всем, что произошло, и о судьбе, которую он поклялся своей душой ожидающему миру.

- Я уже здесь.

После того, как Дидерик Кастнер поддался соблазну Темных Богов, он начал свое восхождение как Архаон, будущий Вечноизбранный. Теперь его бывшие товарищи охотятся за ним по Пустошам Хаоса, полные решимости сделать так, чтобы он снова пал...

События, описанные ниже, происходят во времена Архаона в северных королевствах, между главами X и XI книги "Архаон: Вечноизбранный".

Пустоши. Название было вполне заслуженным: проклятая, воющая пустыня сумерек, метели и умопомрачительных температур. Хельмут Хоррвиц обдумывал пустоши, через которые он пробирался. Растраченное человечество. Цена в крови. Он оторвал тряпку от деформированного корпуса, которое несколько мгновений назад служило ножнами для его клинка крестоносца. Материал был грязным и жестким от обжигающего холода этого места, но это было все, что ему нужно было, чтобы вытереть студенистый ихор со своего благословенного меча.

Они просто продолжали приближаться. Мародеры в шипах и мехах. Грубые зверолюди. Воины Хаоса в темной броне еще более темного призвания. Ужасы плоти. Изверги запредельного. Распутные чудовища. Слуги Зигмара, возможно, и находились в богом забытой глуши, но там не было недостатка в жалких врагах для освященной стали. Если бы еще больше этих жалких, заблуждающихся созданий действительно были оставлены своими богами, то для Хоррвица и его рыцарей Двухвостого Светила было бы очень мало работы. Благосклонность порчи можно было наблюдать повсюду. Вещи, которые уже давно потеряли свою человечность, умоляли Разрушительные Силы этого темного места исказиться по их собственному непостоянному образу.

Хоррвиц продолжал сражаться, и его храмовники сражались рядом с ним, рубя, пронзая и пробивая себе путь сквозь орды. Хоррвиц никогда не видел такого места. Сама земля под его сапогами, небо над шлемом, воющее безумие между ними - все это было оскорблением природы. Слуг Бога-Короля. Самого Бога-Короля.

Хоррвиц боролся с угрозой скверны за пределами своей Империи, на ее границах и в ее богатых и темных лесах. Он был щитом Зигмара против ведьм, зеленокожих варваров, измененных и воинов Темных Богов. Здесь, в этом погруженном во мрак месте, он обнаружил все ужасы своего воображения: извращенные разумы и тела, полукровки, обладатели отвратительных даров и неестественных сил, темные храмовники, облаченные в покрытые боевыми шрамами доспехи и несущие тошнотворные знаки Разрушительных Сил. Они размахивали своими клинками с верой, столь же сильной, как и у Хоррвица, их души предлагались их чудовищным покровителям. Их кишащие вшами меховые плащи и рваные мантии развевались вокруг них, как паруса проклятых галеонов, когда они умело ставили свои щиты между благословенным клинком рыцаря и своим зловонным существованием. Однако это была жизнь, полная вечных сражений и жестокости, и воины тьмы не облегчали ему жизнь.

Они надавили на него и умерли. Между грязью рогатых полукровок, которые набросились на него со своими грубыми цепами, и безумцами-мародерами, верхом на обезумевших конях, Хоррвиц уложил рыцаря, чемпиона, уродливого монстра проклятых благословений, каким-то образом все еще пристегнутого к своей броне. Тяжелый клинок храмовника отбросил в сторону дикое искусство владения мечом людей, забывшихся в Пустошах. Он проникал сквозь сталь, изъеденную ржавчиной и вечной службой на вершине мира, и визжал сквозь бронированные торсы и расколотые шлемы, чтобы положить конец лихорадочному кошмару полуживых жизней.

А потом появился он. Хоррвиц успокоился, тяжело дыша от напряжения, эхом отдававшегося в темноте его рыцарского шлема, Пустоши кружились перед его прорезями для глаз, а клинок храмовника сверкал в неистовом служении, существа набросились на него, все клыки, когти и безумие. Среди окровавленных наконечников копий, шипастых шаров на ржавых цепях, зазубренных мечей и светящихся рунами клинков, соперничающих за его смерть, которая была всего в нескольких мгновениях, Хоррвиц увидел его.

Это было самое странное. Среди свирепости и звона стали о сталь Хоррвиц увидел, как воин разрушения упал на колени. Это зрелище едва не стоило храмовнику головы. Его клинок только что отклонил острие копья, направленное прямо в лицевую часть шлема. Он расколол оружие вдоль древка, а затем, повернув рукоять, тяжелый меч переломил копье надвое. Опустив рыцарское оружие вниз и назад, Хоррвиц сделал то же самое с его владельцем, прежде чем ударить рукоятью по рогу и морде полукровки в землю и пронзить рыцаря Хаоса прямо сквозь восьмиконечную звезду его ржавого нагрудника. Когда воин рухнул в сторону с какофоническим грохотом, безымянный воин был обнаружен еще раз.

Несколько братьев-храмовников Хоррвица лежали перед фигурой, обезоруженные и выпотрошенные. Некоторые из их тяжелых клинков показались воину недостающими. Его броня была погнута и расколота там, где острые отбивные и удары нашли свою цель. Его изуродованный щит был сорван с него, а шлем превратился в развалины, едва удерживаемые вместе старыми заклепками и ржавчиной. Сила удара почти лишила его чувств, снесла половину шлема, а кончик лезвия порезал ему лоб. Из глубокой раны текла кровь по его лицу и сквозь рваную бороду. Кровь капала с его волос на коллекцию медальонов, амулетов и Разрушительных символов, которые висели у него на шее на свободных цепях, бечевках и сухожилиях.

Хоррвиц видел такую ужасную иконографию на доспехах и знаменах многих, кого он убил в Пустошах. Это была настоящая коллекция. Хоррвиц считал невозможным чтить так много богов и сил, даже если они были Разрушительными. Коленопреклоненный рыцарь сморгнул кровь из глаза и оперся на свое потускневшее оружие, клинок в перчатках, острие меча вонзилось в запекшуюся землю, рукоятка и гарда образовали крест перед его разбитым шлемом. Хоррвиц сделал несколько яростных шагов к нему, подняв над головой свой собственный клинок.

- Защищайся, раб тьмы! - взревел храмовник, но рыцарь не двинулся с места. Моргая кровью, которая продолжала струиться по его щеке, воин Хаоса наблюдал, как Хоррвиц приближается, но оставался неподвижным. В своем шлеме храмовник зарычал. Не в ярости. Его рука не двигалась. Он не страдал от травмы или колдовства. Это была совесть. - Вставай, я говорю, и сражайся со мной!

Еще один рыцарь Темных Богов ворвался с топором, которым он тяжело замахнулся на Хоррвица. Не менее тяжело Хоррвиц отодвинулся в сторону от оружия. Перемещая свои глазные щели между коленопреклоненным рыцарем и нападавшим, Хоррвиц с силой опустил клинок на того, кто держал топор. Опытная и рассекающая сила меча, который он изначально предназначал для беззащитного воина, пронзила нападавшего насквозь.

Шипя сквозь стиснутые зубы, Хоррвиц пнул поверженного рыцаря обратно с клинка, прежде чем взмахнуть им и срубить трижды проклятую измененную форму. Завершив поворот, он обнаружил, что рыцарь все еще стоит перед ним на коленях. Он не двигался. Он не воспользовался своим шансом сбежать. Казалось, он был рад смерти.

Хоррвиц почувствовал белый жар своей руки. Его клинок храмовника был тяжёлым, и в его броне это помогало держать клинок в движении. Его совесть заглушила инстинкт, как ледяная вода. Он не станет тем, кого поклялся уничтожить. Он был храмовником Зигмара. Рыцарем Двухвостого Светила. Он не станет безмозглым убийцей в Пустошах. Он не хотел вступать в ряды потерянных и проклятых.

- Сразись со мной! – взревел Хоррвиц, но воин не стал удовлетворять его требование. Храмовник шагнул вперед и нанес удар ногой по коленопреклоненному рыцарю, который с грохотом рухнул. Хоррвиц отбил потускневший клинок в сторону своим собственным, прежде чем перешагнуть через лежащую ничком фигуру в доспехах. Хоррвиц развернул свой клинок и занес его над разбитым шлемом воина. Острие меча болталось над его окровавленным лицом. - Ты сделаешь мне одолжение, черт бы тебя побрал...

Воин Хаоса посмотрел на Хоррвица поверх своего клинка храмовника.

- Когда-то я был человеком, - сказал воин, его губы были красными от крови. - Благородным человеком, как и вы. Окажите мне честь покончить с этим. Я умоляю вас. Даруйте мне покой.

Хоррвиц наклонился, чтобы нанести удар, чтобы вложить весь свой вес в лезвие, но внезапно почувствовал слабость. Измученный, пьяный от боя, на мгновение он покачнулся. Воин расплылся перед ним, но затем вернулся в обжигающий фокус. Он посмотрел вверх и вокруг себя. Его рыцари-зигмариты разбили боевой отряд. Их неудержимое наступление сокрушило развращенных. Их чемпион бежал, и все храмовники вокруг добивали врага: наносили удары клинками, вырывали последние остатки жизни из поверженных воинов, принося мир измененным и полукровкам, где они лежали. Он повернулся к темному воину у своих ног. Он умолял о смерти. На лице Хоррвица за шлемом отразилось рычание.

- Я бы не стал тратить на тебя свою честь, мразь, - сказал ему Хоррвиц. - Я не буду служить по желанию человека, который сам был еретическим слугой Темных Богов. Ты не получишь от меня быстрой и милосердной смерти, друг.

Хоррвиц поднял свой клинок и отступил назад. Два воина уставились друг на друга.

- Если ты не хочешь драться со мной, то можешь рискнуть с генералом охотников на ведьм, - Хельмут Хоррвиц хмыкнул. - Посмотрим, найдешь ли ты в нем хоть каплю милосердия.

Хоррвиц тащил изуродованные клинками трупы и подергивающиеся мешки с искореженной плотью к огненным насыпям, которые они соорудили на краю лагеря зигмаритов. Даже с благословенными маслами потрескивающим языкам пламени, которые пробивались сквозь искривленные конечности, было трудно при резком падении температуры. Сквозь мучения огня Хоррвиц мог слышать звуки боевых стад вдалеке, яростный рев зверолюдей на ветру. Ужасный звук, казалось, преследовал зигмаритов повсюду, как будто существа знали, что слугам Бога-Короля не место в адских окрестностях Пустошей, и могли чувствовать чистоту их цели.

Хоррвиц бросил разделанную тушу перед сьерами Стенцелем и Оберндорфом. Это была работа для прислуги, но в лагере было очень мало людей, способных удовлетворить такие потребности, оставляя мужчин благородного происхождения складывать трупы и топить горящую плоть. Слуги первыми проиграли битву с Царством Теней, либо поддавшись безумию, которое могло предложить это место, либо будучи утащенными в ледяной водоворот вещами, которые не поддавались описанию. Любой, кто не жил клинком или бдительностью своей отточенной ненавистью веры, становился добычей. В результате лагерь разрушенных штормом палаток и фургонов в основном состоял из вооруженных молотами жрецов Зигмара, чьи непрерывные посвящения заставляли мерзлую землю под их сапогами раскалываться, суровых охотников на ведьм Айзенкрамера и рыцарей Двухвостого Светила.

Стенцель и Оберндорф взяли труп, который тащил Хоррвиц, и вдвоем бросили его на тлеющую насыпь, что было нелегким делом в полной бронированной броне. Храмовники были измучены и несчастны.

- Кровь Зигмара! - Сьер Оберндорф с усилием сплюнул. - Я не выношу проклятого шума этих ублюдков.

- Он всегда здесь, - сказал сьер Стенцель. - Как будто это часть самого места.

- Что заставило богов создать такое место? - застонал Оберндорф.

- Пустоши не были созданы, - мрачно сказал им Хоррвиц. - Они были переделаны.

Мгновение храмовники ничего не говорили.

- Вы поговорите с Айзенкрамером? - спросил Стенцель. Хоррвиц медленно кивнул, опустив глаза.

- Я поговорю с ним.

После встречи с рыцарями-часовыми и отцом Гершелем, который взял на себя обязанности квартирмейстера, Хоррвиц устало направился к скинии. Полотно большой палатки было испачкано пеплом, пылью и кровью, которые иногда падали дождем с разгневанных небес. Это должно было быть святое место. Передвижной храм для размещения военного алтаря Бога-Короля. Айзенкрамер настоял на том, чтобы они перевезли через Кислев, Страну Троллей, в Северные Пустоши. Скиния пахла не очень свято, решил Хоррвиц, протискиваясь сквозь полотно и входя в затхлую темноту за ней.

В алтарной комнате охотники на ведьм и священники купались в в адском сиянии жаровни, совещаясь заговорщическим шепотом. Отец Стернтал, самый старший и выживший священник генерала Охотников на Ведьм, раскачивал вокруг себя курильницу с благовониями на паре цепей в честь двуххвостой кометы, которая возвестила о рождении Зигмара. Хоррвиц прошел сквозь дым и опустился на колени перед военным алтарем, забота и внимание, уделенные его безупречному мастерству, расходились с забрызганными мульчей колесами его фургона-платформы. Мастер Клинков склонил голову и провел молотом по своему сердцу, прося Бога-Короля о его благословении в этом самом мрачном из мест.

Молитвы храмовника были прерваны звуками, доносившимися из-за холщовой перегородки в задней части алтарной комнаты. За ней он слышал, как одного из заключенных Айзенкрамера пытали и допрашивали. Он мог слышать грубую, сладкую настойчивость охотников на ведьм, направляющих сердца еретиков через испытания принудительного истощения. Он мог слышать гром самого Генерала-Охотника на Ведьм, заставляющего своих жертв продолжать жить, несмотря на их пытки, чтобы они могли вынести больше и приветствовать свет Бога-Короля, возвращающегося в жалкое оправдание их жизней. Поднявшись на ноги, Хоррвиц подошел к одному из людей генерала охотников на ведьм. Палач Айзенкрамера поднял грязную руку и бросил на храмовника угрюмый взгляд, прежде чем нырнуть внутрь, чтобы сообщить своему хозяину о прибытии Хоррвица. Храмовник не испытывал особого вкуса к необходимым пыткам и втайне приветствовал это оскорбление.

Несколько мгновений спустя Вольфрам Айзенкрамер вышел из тени и встал между развевающимися занавесками. Несмотря на грязь порчи, в которой он обычно был по локоть, черный бархат и белые шелка, составлявшие простой наряд Айзенкрамера, были безупречны. Он провел большим и указательным пальцами руки в перчатке по своим накрахмаленным длинным блестящим седым усам и по бороде, которую он держал аккуратно. Он бросил на Хоррвица кремневый взгляд из-под полей своей конической шляпы и закурил курительную трубку на длинном черенке с таким же длинным конусом.

- Можно вас на пару слов, генерал?

Айзенкрамер ничего не ответил. Он встретил вопросительные взгляды выходящих охотников на ведьм и писца, которому было поручено записывать показания заключенных в черном кожаном томе. Генерал-охотник на ведьм отпустил их всех медленным кивком, но взял том у уходящего писца.

Когда посох Айзенкрамера протиснулся сквозь холщовые занавески, Хоррвиц мельком увидел оборудование палача, загромождавшее комнату за ним. Когда охотники на ведьм проходили мимо, он уловил запах пота, крови и насилия.

- Мастер Хоррвиц, - сказал Айзенкрамер, затягиваясь своим вонючим табаком. Он взял том в кожаном переплете и открыл его, прежде чем постучать по странице своей трубкой. - Заключенный, которого вы привели ко мне для допроса...

Храмовник проигнорировал его.

- Генерал, есть вопросы серьезной важности, которые требуют вашего внимания, - сказал ему Хоррвиц.

- Да? - сказал Айзенкрамер, пролистывая страницы и возвращая том на место.

- Да, сэр.

- Видишь ли, я думал, что единственным важным вопросом здесь является выслеживание и уничтожение трижды проклятого мерзкого существа, известного как Архаон".

- Да, сэр, - согласился Хоррвиц. Храмовник обуздал себя. Айзенкрамер пыхнул трубкой.

- У тебя есть новости?

Хоррвиц колебался. Не было ничего такого, чего бы Генерал-Охотник на ведьм уже не знал.

- Полукровки приближаются к нам, генерал.

- Это не новость, - сказал ему Айзенкрамер. – Зверолюди - истинные дети Хаоса. Эта разрушенная земля - колыбель их вырождающейся цивилизации. Что еще?

- За исключением алтарных коней, - сказал ему храмовник, - мы съели всех остальных лошадей.

- Мужчины сильны, - сказал Айзенкрамер. - Они будут терпеть. Зигмар этого хочет.

- Квартирмейстер считает, что мы не можем доверять местным источникам продовольствия.

- Я согласен.

- Он подозревает, что вода загрязнена.

- Тогда было бы ошибкой пить её, - настаивал Айзенкрамер, снова раскуривая трубку. - Продолжай.

- Эшенбек и Штраус мертвы, - сказал Хоррвиц. - Так же, как и ваш священник, Лоуингер.

- Лоуингер… был лишним, - сообщил ему генерал-охотник на ведьм.

Хоррвиц колебался. Затем он сказал Айзенкрамеру:

- Генерал, я думаю, что мы продвинулись на север в Пустоши в погоне за Архаоном, насколько нам позволяли наши ресурсы. Я рекомендую нам повернуть назад и вернуться в более цивилизованные земли.

Глаза Айзенкрамера сузились. Дым извивался из его трубки, как разъяренная змея.

Хоррвиц осторожно добавил:

- По крайней мере, до тех пор, пока мы не сможем пополнить запасы, взять лошадей и возместить наши потери.

- Ты думаешь, он остановится? - спросил его Айзенкрамер. - За водой? Для лошадей? Ты думаешь, он побежит в поисках безопасности в более цивилизованные земли, мастер Хоррвиц?

- Нет, генерал, не знаю, - признался тамплиер. – Но люди…

- Послали тебя в качестве эмиссара своей трусости? - прошипел Айзенкрамер.

- Нет, генерал, - отрезал Хоррвиц.

- В ваших рядах есть разногласия, мастер…

- Есть страх, - признал Хоррвиц. - Не страх перед предателем Архаоном, к которому их ненависть горит ярко и в конце которого лежит с трудом завоеванная честь их ордена. И это не для врагов, столкнувшихся с клинком в лихорадочном безумии этого места. Это страх, что те, кто руководит ими в этом начинании, подхватили лихорадку, которая ведёт их по кругу к гибели. Но, возможно, если на то будет воля Бога-Короля, мы сможем приобрести свежих коней, чтобы ускорить наше продвижение, а также провизию и воду, чтобы поддержать нас. Мы можем пойти по следу...

- Монстр уже здесь, - кипел Айзенкрамер. - Разве ты не понимаешь? Мы никогда не были так близки. Мы его поймаем. Сегодня. Завтра. На следующий день. Мы зашли слишком далеко, чтобы отказаться от отвратительного запаха его темных деяний, чтобы повернуть назад. Этот зверь-предвестник апокалипсиса. Мы возьмем его сейчас, потому что если мы этого не сделаем, если мы упустим эти дни и не справимся с этой самой священной и необходимой обязанностью, у нас закончатся сегодняшние и завтрашние дни. Я возьму этого еретика под меч зигмарита. Эта звезда, которая упала так далеко. Я дам ему холодное утешение в виде мести Зигмара.

- Ваши угрозы не утешают моих людей, генерал, - сказал Хоррвиц, прерывая яд Айзенкрамера.

- Твои люди, - сплюнул охотник на ведьм, - найдут покой только в своих поместьях, в безопасности в пределах границ своей родины.

- Я собираюсь потребовать большего, - сказал ему храмовник со сталью в голосе.

- Или что? - Айзенкрамер осмелился. - Ты и твои люди отвернетесь от своего долга и своего Бога-Короля? Поддадитесь безумию этого места? За такую ересь придется заплатить ужасную цену...

Рука генерала Охотников на Ведьм в перчатке схватилась за пару пистолетов, которые были в кобуре на его толстом кожаном поясе, но ладонь в перчатке Мастера Клинков уже покоилась, как небрежная угроза, на рукояти его меча.

- Такое наказание будет и для того, кто ведёт нас, поддавшийся своему безумию, - сказал ему Хоррвиц. Двое мужчин смотрели друг на друга яростными взглядами. Каким-то образом Хоррвиц знал, что до этого дойдет.

Потребуется время, чтобы вытащить клинок крестоносца из ножен. Возможно, слишком много времени. Пистолет Айзенкрамера был бы неуклюжим из кобуры и вялым при заряжании. Затем возник вопрос о том, доставит ли он вообще свой заряд, поскольку проклятые штуки были такими ненадежными. По правде говоря, Хоррвиц не хотел знать, кто окажется быстрее в неловкой жеребьевке. Он не хотел выяснять, сможет ли его режущий клинок, вынутый из ножен, сразить охотника на ведьм быстрее, чем он сможет пробить своим свинцовым выстрелом нагрудник и грудь Хоррвица.

В полумраке комнаты пара услышала мрачный смешок. Кто-то смеялся, звук был медленным и пронзительным от боли. Они обернулись и увидели, что мускулистый воин, которого Хоррвиц пощадил на Пустошах, стоит между занавесями, у входа в алтарную комнату. Он выглядел ужасно. Люди Айзенкрамера не потрудились привести пленника в порядок. На нем все еще были остатки его доспехов, включая разбитый шлем. Его лицо было покрыто запекшейся кровью, а клочковатая борода была липкой и спутанной. По его виду и по тому, как медленно он, прихрамывая, вошел в комнату, Хоррвиц заподозрил, что охотники на ведьм Айзенкрамера уже давно поработали над ним своими варварскими орудиями допроса и пыток. Он позвякивал, когда двигался. Толстые цепи из благословенного железа давили на него, обвивая его руки, плечи и изогнутую пластину, как огромная металлическая змея. Крепкий замок свисал с задней части шеи заключенного. Хоррвиц видел еретиков в Альтдорфе, заключенных на несколько месяцев в такие ужасные оковы, прежде чем они были повешены ими на стенах собора. Под цепями Хоррвиц мог видеть амулеты, медальоны и ужасные символы многих Темных Богов заключенного.

- Этот дегенерат издевается над нами, - угрожающе сказал Айзенкрамер. Его рука оторвалась от уродливого пистолета. Хоррвиц позволил своей ладони соскользнуть с рукояти меча. Генерал-охотник на ведьм снова прищурился, глядя на храмовника.

- Дегенерат свободен, - указал Хоррвиц.

- Ну, я бы не назвал его свободным, - Айзенкрамер снял толстый ключ с цепочки, висевшей у него на шее. Он бросил ключ Хоррвицу. - Вот, он был твоим пленником.

Тамплиер посмотрел на ключ.

- Вы с ним закончили? - спросил он.

Вопрос был искренним. Он видел, как очень немногие заключенные уходили от Айзенкрамера и его охотников на ведьм живыми, независимо от того, были ли они виновны или невиновны.

- Далеко не так, - сказал генерал Охотников на ведьм. - Мастер Хоррвиц, позвольте представить вам Раанока.

- Мне не нужно знать имя еретика, - содрогнувшись, сказал Хоррвиц. - И ему, конечно, не нужно знать мое.

Айзенкрамер проигнорировал его.

- Раанок здесь - перебежчик, - сказал он Хоррвицу. Охотник на ведьм указал на запутанную коллекцию талисманов, амулетов и медальонов, висевших на шее мародера с помощью кусочка его трубки. - Он переходит от отряда к отряду, от чемпиона к темному чемпиону, предлагая свои таланты всем и каждому из Разрушительных Сил.

Айзенкрамер вытряхнул чашечку своей трубки на обрывок пластины, все еще свисающий с плеча мародера, прежде чем снова наполнить ее дурно пахнущим табаком из мешочка на поясе.

- Это не двурушничество и не трусость. Разорительные чемпионы поднимаются, а затем неизбежно падают – и когда они это делают, это не идет на пользу их последователям. Нет, то, что мы имеем здесь, это не трусость. Это упрямый прагматизм. Самая

великая добродетель, - сказал Айзенкрамер, направляя оскорбление на воина Хаоса.

- Он дал вам информацию? - спросил Хоррвиц.

- Из всех моих жалких образцов, - сказал Айзенкрамер, говоря о своих пленниках и орудиях пыток, - этот негодяй из пустоши испытал нас и себя. Он кричал, но ничего не сказал. Он бился, но не сдавался. Он истекал кровью, но не сломался. Нет, Раанок не трус.

- Тогда зачем тратить время на его пытки? - спросил храмовник. - Почему бы просто не даровать ему покой Бога-Короля?

- Это был ваш долг, сэр, - предупредил Айзенкрамер. Охотник на ведьм указал длинной трубкой на талисман в форме восьмиконечной звезды. Это была вариация символа, который Хоррвиц видел у многих дикарей из Царства Теней.

- Этот знак, в этом грубом дизайне, был замечен моими жрецами и охотниками на ведьм на мертвых и умирающих, оставленных после продвижения Архаона. Его можно найти на шеях, на доспехах и в плоти его павших последователей.

- Этот негодяй путешествовал с Архаоном?

- Да, - подтвердил Айзенкрамер. - Какое-то время.

- И он признался в этом? - спросил Хоррвиц. Айзенкрамер обошел прикованного Раанока. Он кивнул в знак признательности и снова раскурил трубку.

- Ведьма или еретик - это вместилище лживой плоти, содержащее сокровище тайн внутри, как сундук. И, как сундук, следователю нужно только найти правильный ключ, чтобы открыть секреты внутри. Но здесь так много ключей.

Айзенкрамер внезапно оживился, рассказывая о своей работе. Его страсти. Его призвании. Хоррвиц знал, что его лицо было маской отвращения. Айзенкрамер кивнул храмовнику и немного самому себе.

- Я знаю, ты расстроен из-за Эшенбека и Штрауса. Особенно Штрауса, - сказал Айзенкрамер. Он подошел к фолианту в черной коже, в котором писал его писец, и пролистал страницы. - Но ты можешь винить в этом заключенного... двести тридцать два. Он утверждал, что его хозяин... - Айзенкрамер сверился с записями исповеди. - ...Диомедисс Безликий, считал себя Вечным Избранником Темных Богов. Что он пытался вывести отряд Архаона на битву в замерзшем нагорье, с которого мы спустились. У стоячих камней Акхоракса. По словам помощника Безликого, Архаон и его звери устроили им засаду по пути, не оставив в живых никого, кроме этого несчастного негодяя.

- В нагорьях, - рассеянно повторил Хоррвиц. - Стоячие камни... Где Эшенбек и Штраусс потеряли свои жизни и то, что осталось от их человечности в отчаянии бойни. Их собственные и тех несчастных воинов, что окружают их.

- Как ты знаешь, - продолжал Айзенкрамер, медленно отступая к Рааноку, - мы также не нашли там отвратительного Архаона.

- Мы нашли смерть, - сказал Хоррвиц. Это прозвучало как обвинение. И снова Айзенкрамер сверился со своим отчетом о вынужденном истощении.

- Арашак Вар, - сказал генерал Охотников на Ведьм. - Еще один выродившийся военачальник с ложной надеждой в своем курганском сердце. Как и Архаон, слуга восьмиконечной звезды и чемпион зла во всех его ужасных формах.

- Но не Архаон, - парировал мастер Хоррвиц. Двое мужчин встретились взглядами.

- Нет, - признался Айзенкрамер. - К моему глубокому сожалению. Предатель, должно быть, обошел стороной высокогорье.

- Вы послали моих людей на бойню.

- Я послал их на бойню, - парировал генерал Охотников на Ведьм. - Это их священный долг - нести месть Бога-Короля полукровкам, измененным и мародерствующим дикарям этого темного царства.

- И все же вы позволяете целым войскам беспрепятственно проходить мимо нас, - обвинил храмовник, - они направляются на юг, чтобы принести пламя и клинок в земли Зигмара. Вы доверяете слову заключенных без имен и в кусках грязи, как эта штука здесь.

Хоррвиц прожег Раанока взглядом. Несмотря на дискомфорт от агонии и невыносимую тяжесть цепей, Раанок попытался выдержать этот взгляд, но Хоррвиц снова перевел его на Айзенкрамера.

- Только Архаон имеет значение... - сказал генерал Охотников на Ведьм.

- Для вас! - рявкнул Хоррвиц. - Для вас он - это всё, что имеет значение. Как вы можете проводить время здесь, в палатке своего палача, доверяя фантастическим рассказам проклятых, а не рекомендациям своих собственных людей?

- А ТЫ знаешь, где я могу найти мерзкого Архаона? - Айзенкрамер зарычал на рыцаря-храмовника. - Знаете ли ты, где находится судьба всего мира, чтобы я мог навлечь на него гнев преданности Бога-Короля по необходимости того, чтобы империя избежала своего конца?

- Нет, - признался Хоррвиц.

- Этот негодяй, этот трус, который не смеет встретиться с нами лицом к лицу, бежал на север. Он прячется в стране теней, где ни один разведчик не сможет отследить его шаг, ни одна гончая не последует за его прогорклым запахом. Все, что есть у охотника на ведьм, это раскрытие секретов и разумов, признающихся на раме, на дыбе, на краю невыносимой боли и мук, обмененных на правду.

- Души слуг Зигмара не могут быть поставлены на слово проклятых, - настаивал Хоррвиц. - На дыбе люди скажут все, что угодно. Все, что угодно, лишь бы положить конец их страданиям.

- И они это делают, - сказал ему Айзенкрамер. - Но ты думаешь, что на этом наши вопросы заканчиваются? Как ты думаешь, простому лжецу, еретику, который лжет самому себе, или живой лжи, которая является воинами разрушения, исполняют их желание? Нет. Ложным предоставляется ложная передышка. Ибо их страдания должны продолжаться до тех пор, пока они существуют. Пока мы не найдем наш общий путь… к правде.

Хоррвиц наблюдал, как тусклое сияние жаровни отражается в глазах охотника на ведьм, как безумие.

- Это совместное путешествие. Возьмём его с собой, - сказал Айзенкрамер, направляясь к прикованному Рааноку, стоявшему неподалеку. - Если не считать испорченного мяса вокруг его сердца – где находится его неудачная сделка с Разрушительным пантеоном – он весь мускулистый. Плоть, покрытая шрамами, покрытая чернилами и закаленная временем и жестокой необходимостью. Если вы распутный дикарь, бродящий по Пустошам, сражающийся за свою жизнь и отнимающий жизни других, вам нужно быть таким. Без духовной защиты цивилизованных людей и покровительства богов, которых следует бояться, а не умиротворять, они всего лишь животные, ищущие защиты стаи подобных зверей. Подобно дикому жеребцу, такие существа должны быть сломлены. И когда они появятся, они поведут вас дальше. А, Раанок?

- Он знает, где Архаон?

- Он утверждает, что да...

- Как ты можешь доверять слову развращенных? - бросил вызов Хоррвиц.

Айзенкрамер подошел к алтарю. Используя серебряный ковш, он налил святую воду в чашу.

- Мы с Рааноком через многое прошли вместе, - сказал Айзенкрамер храмовнику, но не сводя глаз с мускулистого воина. - Не так ли, Раанок?

Раанок бросил на генерала Охотников на Ведьм пронзительный взгляд. Айзенкрамер зачерпнул еще один глоток освященной священником воды.

- Да... мой господин, - выдавил из себя Раанок.

- Ты хочешь пить, Раанок? - спросил Айзенкрамер. - Могу я принести тебе еще воды? Чтобы попить? Чтобы промыть твои раны? Чтобы смыть кровь битвы и грязь порчи с твоего тела?

- Ты бы потратил наши скудные запасы воды на этот мешок скверны?! - выплюнул разъяренный Хоррвиц.

- А ты, мастер Хоррвиц, - прорычал Айзенкрамер, держа чашу между ними, - имеешь хоть малейшее представление о том, что делает такая святая вода с плотью развращенных?

Хоррвиц этого не сделал. Но он мог себе представить. Айзенкрамер наклонился вперед.

- Он знает, - вскипел генерал Охотников на Ведьм. Затем он повернулся к своему пленнику. – Да, Раанок? - спросил он.

- Нет, мой господин, - сказал воин, покусывая пересохшие губы. Дрожь пробежала по цепям благословенной стали вокруг его израненного и избитого тела. Металл толстых звеньев уже начал тускнеть и коричневеть.

- Видишь, мастер Хоррвиц, - сказал Айзенкрамер, - даже маленькие милости имеют свое место в арсенале следователя. Мы можем вести себя как цивилизованные люди, даже здесь, в Северных Пустошах.

Хоррвиц наблюдал за лицом Раанока. Он увидел там недавнее воспоминание о невыразимой боли, призрак неповиновения воина, исчезающий перед ними. Он был захвачен укреплением. Кораблём, который был затоплен. Раанок, предатель, который так много раз поворачивался раньше, снова повернулся.

- Кости Господни, - пробормотал Хоррвиц.

- Ты видишь? - сказал Айзенкрамер, отставляя чашу с благословенной водой в сторону и снова раскуривая трубку. - Жеребец... сломан. Мы сожгли всю ложь. Теперь засвидетельствуйте силу Бога-Короля, действующую внутри этого несчастного и заставляющую правду скрываться там, где она скрывалась. Он поклялся в верности почти всем остальным в этом мрачном месте, и теперь он клянется в этом нам.

Айзенкрамер ходил вокруг закованного в цепи воина, попыхивая трубкой, наполняя палатку шелковистым клубом дурно пахнущего дыма. Он подошел совсем близко.

- А теперь, продажная душа, если ты не возражаешь, давай продолжим нашу конференцию. Для мастера Хоррвица – чтобы доказать твою ценность для нашего предприятия.

- Да, мой господин, - ответил ему Раанок хриплым, сдавленным шепотом. - Диомедисс Безликий... - Айзенкрамер вернулся к своей книге. - Безликий, - прохрипел Раанок, его широкая грудь поднималась и опускалась от усилия под тяжестью цепей.

- Да?

- Считал себя Навеки Избранным Темных Богов, - прохрипел Раанок. - Его жестокий хозяин обманул его.

- Продолжай.

- Арашак Вар проследил свою родословную до военачальника Асавара Кула, - сказал воин Хаоса генералу Охотников на Ведьм. - Он думал объединить племена Помазанников.

- Орды Магнуса Благочестивого уже давно отправили их обратно в Царство Теней, - сказал Айзенкрамер с болезненным удовлетворением. - Но как же Архаон? Говори о нем, перебежчик.

- Архаон - восходящая звезда в Пустошах, - признал Раанок.

- И все же ты покинул его отряд, - добавил Хоррвиц. Айзенкрамер пронзил падшего храмовника суровым взглядом. Тому не понравилось вмешательство рыцаря.

- Мрачные небеса севера поражены множеством таких звезд, - кашлянул воин Хаоса. - У Архаона много врагов, более страшных, чем слуги Зигмара вдали от дома. Чемпионы, колдуны и военачальники, которые вырвут у него его судьбу.

- Итак, Диомедисс? Арашак Вар? - спросил Айзенкрамер, властно постукивая трубкой по боку разбитого шлема воина.

- Он натравил одного на другого, - сказал заключенный. – Чтобы схватить самого Безликого и подвергнуть курганцев опасности.

- Он направил их на наш путь! - рявкнул Хоррвиц, потеря сьера Эшенбека и сьера Штрауса все еще горела в его груди. Айзенкрамер одарил тамплиера волчьей улыбкой.

- Холодно, да? - сказал генерал Охотников на Ведьм. - Вот почему нам нужна разведка. Падшие Силы превращают не только тело отвратительного Архаона в живое оружие. Они делают это с помощью его разума. Они культивируют в своем слуге дикую хитрость.

- Он... - сказал Хоррвиц, колеблясь. - Он всегда был одаренным тактиком. Не следует его недооценивать.

- А мы и не недооцениваем, - сказал Айзенкрамер, прежде чем переадресовать свои вопросы негодяю. - Значит, он близок к этому? - Раанок медленно кивнул. - Кроме нас, кто охотится на Архаона в Пустошах?

- Их много.

- Имена.

- Воины, колдуны, демоны...

- Твой рот, кажется, полон вещей, которые я не желаю слышать, миньон, - сказал охотник на ведьм. - Может быть, выпьешь, чтобы прочистить горло?

- Вы это слышите? - спросил Раанок.

Хоррвиц прислушивался к реву полукровок, который, казалось, постоянно доносился с ветром.

- Зверолюди? - спросил храмовник.

- Повелитель Зверей Хазгар из Медного Бивня, - сказал им мародер.

- Так-то лучше, - успокоил его Айзенкрамер. - Он охотится на Архаона?

- Он и его бесчисленные орды, - сказал Раанок, - во имя кровавой славы его падшего бога.

- Мерзость бежит перед этой угрозой? - спросил Айзенкрамер.

- Он не может противостоять числу Хазгара без больших потерь для себя, - сказал Раанок, опуская свой разбитый шлем и пристально глядя сквозь искореженную дыру. - Или же вообще не может позволить себе встретиться с ними лицом к лицу.

Генерал Охотников на Ведьм подошел ближе.

- Скажи мне, перебежчик, - кипел Айзенкрамер. - Ты сражался под знаменем Архаона?

- Да.

- Ты его знаешь?

- Да.

- Преследуемый звериным воинством, - сказал Айзенкрамер, - без числа, чтобы сразиться с дворнягой Бога Крови… куда бы он побежал?

Раанок сначала ничего не сказал. Затем:

- Архаон не очень-то любит убегать.

- Тогда что бы он сделал? - обратился к нему Айзенкрамер.

- Он бы где-нибудь спрятался, - сказал Хоррвиц, наполовину про себя. Айзенкрамер повернулся к нему, прежде чем вернуть пристальный взгляд на перебежчика. Воин Хаоса медленно кивнул.

- Где?

Когда Раанок ничего не сказал, Айзенкрамер поднес губы к одному из разбитых ушей мародера.

- Как бурдюк с водой, я наполню тебя до краев любовью Бога-Короля. Ты слышишь меня, миньон? Не гори желанием вернуться к хозяину, которому ты больше не служишь, - Айзенкрамер снова столкнул себя с ним лицом к лицу. - Где? - спросил он.

Хоррвиц не хотел видеть дальнейших страданий. Он хотел, чтобы пленник заговорил.

- Ратскорн, - это слово сорвалось с губ воина, как поражение. Принятие. - Крепость Ратскорн.

Злобная улыбка расплылась по лицу генерала Охотников на Ведьм.

- Ты знаешь эту крепость?

- Да.

- И ты отведешь нас туда в качестве пленника мастера Хоррвица?

Раанок медленно кивнул. Айзенкрамер посмотрел на храмовника. Мерзкий смешок вырвался у охотника на ведьм.

- Я знаю, что ты это сделаешь, - сказал он прикованному Рааноку.

Зигмариты оставили высокогорье позади и спустились в окутанные туманом долины внизу. Хельмут Хоррвиц прислушивался к ритмичному лязгу своих доспехов, пробираясь сквозь лед и песок. Без своей лошади он вернулся к ходьбе в полном снаряжении. Холод пронзал его своими ледяными когтями, а ветер завывал сквозь забрало. Скалистые возвышенности окружали жалкую трассу. Все казалось ловушкой. Наверху была темная клаустрофобия облачного покрова. Тем временем, каждый грохочущий шаг уводил храмовника все глубже в море туманного мрака, в которое спускалась кавалькада зигмаритов.

В темноте что-то двигалось, заставляя Хоррвица тащиться, выставив перед собой длинный сверкающий клинок. Однако ничто не двигало приторные миазмы – ни тени, скользящие сквозь них, ни ветер, ни движение имперцев во мраке. Не оставшиеся лошади, тащившие мертвый груз алтарной повозки, упакованные палатки и припасы. Ни жрецы-воины в кольчугах и мантиях, ни рыцари Двухвостого Светила в своих шумных доспехах и шлемах-бацинетах. Даже охотники на ведьм, закутанные в плащи, их глаза были едва видны из-под широких полей конических шляп.

Хоррвиц обернулся и увидел, что Айзенкрамер не слишком отстает от него. В окружении одного из его мрачных охотников на ведьм и отца Стернтала, между шляпой и шарфом на шее торчала длинная трубка генерала. Ботинки с пряжками хрустели по инею, в то время как кожа одной руки в перчатке покоилась на пистолете, пристегнутом к поясу. Он увидел, как Айзенкрамер медленно кивнул ему.

Обернувшись, Хоррвиц увидел, как мародер Раанок, спотыкаясь, пробирается сквозь туман. Он все еще был погружен в свой извивающийся груз тяжелой цепи, тяжесть которой перекатывала его с одной стороны тропинки на другую. Это был поистине подвиг выносливости и чудо, что заключенный не упал в обморок.

Пока храмовник размышлял о бремени перетаскивания таких тяжелых цепей через Пустоши, он почувствовал приятное ощущение на своих собственных плечах. Тепло, как будто он погрузился в ванну в таверне, растеклось по нему. Он почувствовал, как пальцы, нежные, но сильные, разминают его ноющие плечи и шею. Более легкие кончики пальцев прочертили узоры на его спине и на плоском животе. Хоррвиц застонал. Он был там, в тумане, в уединении своего шлема, в шелковистом пуху своего разума – месте, которое он оберегал от голода, пронизывающего холода, мук битвы и отупляющей боли пройденных пространств.

Он знал такое прикосновение только один раз. Его двоюродная сестра Труди. Запретный день в Рейквальде, давным-давно, еще до призыва сквайров, капитула и Бога-короля.

- Хельмут...

- Труди…

Как будто она была там, с ним, внутри его лат. Его настоящая любовь вернулась. Она поцеловала его, и он ответил. Его чувства принадлежали ей, а ее губы принадлежали ему.

- Труди...

- Рыцарь!

- Любовь моя...

- Мастер Хоррвиц!

Разрушительный воин Раанок внезапно и необъяснимо оказался между ними. Его разбитый шлем. Его залитое кровью лицо. Его клочковатая борода. Его зубы были оскалены, а голос громким.

- Мастер Хоррвиц! - он качал головой и своими цепями. Хоррвиц почувствовал легкое прикосновение Труди к своему седому подбородку. Она отвернула его от несчастного Раанока и вернулась к своим собственным небесным чертам. Она снова наклонилась и поцеловала его. Они были там, в Рейквальде, под пятнистым светом, пробивающимся сквозь деревья, с пением птиц в ушах.

Храмовник почувствовал, как что-то дернуло его за шею. Он отстранился. Там снова был воин Раанок. Он просунул пальцы между цепями и вытащил ключ от своих наручников у Хоррвица. Как акробат, он пытался подобрать ключ к массивному замку. Призрак предупреждения эхом отозвался в голове храмовника. В нем поднялся огонь негодования.

- Поцелуй меня, любовь моя...

Его быстро поглотило пьянящее прикосновение губ Труди к его собственным. Внезапно у нее вырвался крик. Она прорычала от боли почти ему в рот. Глаза Хоррвица распахнулись. Внезапно вернулся холод. Туман рассеялся, и там оказался Раанок. Тяжелые цепи были свернуты у его ног. У него текла кровь через разбитую броню. Клинок храмовника Хоррвица был в его руке, окрашенный в красный цвет кровью Труди. С ужасом он осознал, что его обезоружили, что его пленник свободен и что он держит на руках убитую Труди.

- Рыцарь! - Раанок снова взревел. - Посмотри вниз.

Хоррвиц позволил своему мечтательному взгляду переместиться на его бронированные ботинки. Они были забрызганы кровью и песком. Пол был усеян осколками костей и черепами. Он наполовину стоял в грудной клетке.

Хоррвиц посмотрел на мародера, а затем снова на кавалькаду. Священники, рыцари и охотники на ведьм были почти потеряны в тумане, но храмовник мог слышать стоны. Черноволосые красавицы с болезненно белой плотью извивались вокруг них, казалось бы, внутри их одежд, плащей и доспехов, гипнотизируя зигмаритов. Эти твари были живым искушением, вся больная красота и непристойные когти. Хоррвиц пришел в себя. Это была не Труди, он вдруг почувствовал холод, липкость и чужеродность на своей коже.

- Порождения демонов! - взревел Хоррвиц, предупреждая кавалькаду об обреченности их желаний. Приятные черты лица Труди отодвинулись, как рычащая собака, чтобы показать демонетку, обернутую вокруг него. Рыцарь отбросил смертоносную штуку. Она взвизгнула от ужаса своей неестественной жизни, прежде чем рухнуть на пропитанную кровью землю у ног Хоррвица. Его предупреждение вызвало одновременное осознание и отвращение у зачарованных священников и охотников на ведьм.

Раздались крики. Крики храмовников и священников, которые наслаждались своими темными фантазиями. Крики ожидания и экстаза повсюду. Впереди Хоррвиц увидел стройные тени в тумане. Вещи невообразимого ужаса и притягательности. Существа бледной красоты, легко передвигающиеся на нескладных ногах и двуногих лапах. Их чувственные формы двигались грациозно и быстро, их блестящие пряди волос тянулись за ними сквозь туман, а злобные клешни-отростки, как смертоносное оружие, висели на их стройных боках. Они были завораживающими, и Хоррвицу потребовалось все, что у него осталось, чтобы оторвать взгляд от порочной гибели приближающихся демонеток.

Споткнувшись о сьера Стенцеля, он помог оттащить чудовищную тварь, поцелуй которой превратился в разрывание горла храмовника. Он вытащил меч Стенцеля, пока рыцарь боролся, чтобы остановить кровотечение, и принялся за работу, убивая адских тварей, в чьих когтях были зигмариты.

Расправляясь с похотливыми чудовищами, он увидел, как Раанок размахивает тяжелой цепью над головой. Демонетки набросились на воина, но он отбросил их в сторону дикими дугами цепи, неумолимым весом массивного висячего замка, похожего на цеп или моргенштерн, отбрасывая демонов обратно в темноту.

Скривив губы от отвращения, Хоррвиц оторвал чудовище-искусительницу от Вольфрама Айзенкрамера. Когда генерал Охотник на Ведьм непонимающе моргнул, ужас обратил свои ядовитые чары на храмовника, вцепившись в него своими тонкими клешнями. Хоррвиц отшвырнул клешни в сторону мечом Стенцеля. Повернувшись, он дико замахнулся на другую демонетку и еще одну, когда они подошли к нему. Они были быстры и двигались с фантастической грацией. Стоны и крики обожгли уши Хоррвица, когда он отсек зазубренный коготь от руки одного существа, прежде чем размозжить голову другому.

Айзенкрамер оттолкнулся от завораживающего ужаса, который полз к нему сквозь песок и кости. Блестящая река черных волос, струившаяся с рогатой головы и тянувшаяся за ней, придавала чудовищу вид чувственной змеи. Когда она скользнула на Айзенкрамера, ее челюсть вывихнулась, и раздвоенный язык вырвался из рядов идеальных игольчатых зубов. Генерал охотников на ведьм выхватил пистолет и направил его прямо в ухмыляющееся лицо демонетки. Зарычав, Айзенкрамер нажал на спусковой крючок. Механизм лязгнул. Запал зашипел. Пистолет, однако, молчал. Это, казалось, позабавило существо, когда оно, извиваясь, двинулось к нему.

С демоническим ихором, летящим сквозь туман в тягучей мороси, Хоррвиц прикончил извращенную соблазнительницу. Твари были повсюду, рвали рыцарей в их доспехах, визжали возле проклятых священников, пировали охотниками на ведьм. Подобно сумеркам какой-то проклятой утробы, миазмы породили их. Воздух был наполнен их хихиканьем, их страстными воплями и щелканьем их клешней. Зигмариты были захвачены.

С кошачьей ловкостью демонетка перепрыгнула с валуна на алтарь, с алтаря на отца Стернталя, а с отца Стернталя на сьера Оберндорфа. Она была в воздухе прежде, чем Хоррвиц смог освободить свой клинок от последней адской туши, в которой он его похоронил. Внезапно мимо пронесся его собственный меч. Оружие было подброшено в воздух, лезвие прошло над рукоятью. Оставляя за собой черную струйку демонической крови, клинок поймал прыгающее существо в воздухе. Бросив меч Стенцеля, Хоррвиц отступил, чтобы позволить монстру упасть уродливой мертвой кучей. Он обернулся и увидел, что Раанок работает у него за спиной. Он вернул клинок храмовнику и тем самым спас ему жизнь.

- Это ничего не меняет, - прорычал Хоррвиц, ставя ботинок на демонетку и вытаскивая меч из ее тела.

- Да, милорд, - просто признал воин Хаоса, отбрасывая стройных демонов в сторону. Когда чудовища приблизились со своими когтями под досягаемостью его импровизированного цепа, Раанок намотал длинную тяжелую цепь на один кулак и хлестнул ею влево и вправо с разрушительной силой. Хоррвиц поймал себя на том, что сдерживает восхищение, от которого его затошнило. Воин был бесстрашен перед лицом демонической орды. Он раздробил бритвенные когти до бесполезности. Он швырнул стонущих зверей в замерзший песок их кормовых угодий. Он оторвал хищных демонов от спин зигмаритов и приковал их цепями к их неумолимому богу.

Когда демонетки умерли, и их кровоточащие крики затихли вместе с ними, Хоррвиц хмыкнул. Такое бесстрашие и дикая уверенность, без сомнения, были результатом жизни в варварском безумии Пустошей. Хоррвиц неверно оценил отказ воина сражаться. Он сделал больше с помощью простой цепи, чем воинственные жрецы Зигмара и рыцари Двухвостого Светила достигли своей освященной сталью. Айзенкрамер был прав. Раанок не был трусом.

Айзенкрамер…

Хоррвиц покончил с щелкающим когтями ужасом своим мечом и повернулся. Его ботинки несли его сквозь туман, сквозь беспорядок и хаос, к генералу Охотников на Ведьм. Айзенкрамер почти потерялся в струящихся черных волосах змееподобного демона. Дрожащими от напряжения руками Айзенкрамер удерживал вытянутые челюсти искусительницы на расстоянии клыка от своей шеи. Хоррвиц протопал сквозь кровь и кости, но Раанок добрался туда раньше него.

Оседлав демонетку, Раанок накинул ей на шею несколько витков своей потускневшей цепи. Притянув ее к себе, воин Хаоса сцепился с чудовищем, как с какой-то опасной рептилией. Он задержал ее там на мгновение. Руки Айзенкрамера задрожали перед ним. Генерал охотников на ведьм нашел способ дико кивнуть, что побудило Раанока утащить ужасное существо обратно в туман.

Хоррвиц протянул Айзенкрамеру свою перчатку, которую тот взял. Когда двое мужчин стояли среди тел зигмаритов и соблазнительниц, они услышали хруст Раанока, приканчивающего демона в темноте. Вокруг них пистолеты выживших пронзали благословенными выстрелами выживших монстров, в то время как освященные клинки и безжалостная сила молотов вбивали существ в землю их демонических могил.

И Хоррвиц, и Айзенкрамер были удивлены, увидев, что перебежчик Раанок снова появился, с его цепей капал ихор. Генералу Охотников на Ведьм не потребовалось много времени, чтобы собраться с мыслями и вернуться к властной ярости своего поста.

- Ты втянул нас в это, - обвинил Айзенкрамер Раанока, но Хоррвиц встал между ними.

- Это заключенный предупредил нас об опасности, - сказал ему Хоррвиц. Генерал Охотников на Ведьм перевел взгляд с храмовника на воина Хаоса.

- Они называются Экстазом, - сказал им Раанок. - Демоны Фазмы Клатч, колдуньи Принца Удовольствий, - Воин Хаоса оглянулся туда, где он расправился с демоническим чудовищем. - Они бродят по окрестным тропам, подстерегая путешественников.

Айзенкрамер оглядел их, вверх и вниз по долине. Унижение от нападения все еще было свежо на его лице, и его гнев быстро иссяк. Он посмотрел на Хоррвица, который едва заметно кивнул.

- Как далеко до замка? - обратился Айзенкрамер к воину Хаоса.

- Ратскорн недалеко, - сказал ему Раанок.

Но это было не так.

Хоррвиц с облегчением увидел, что клаустрофобная мгла тумана рассеялась. Позади он слышал скрип одного из колес алтаря, когда священники и оставшиеся лошади тащили его по замерзшей грязи. Он не хотел думать о том, что может привлечь такой шум в горах вокруг них. Храмовник окинул взглядом их поредевшее число. Они заплатили за своё праведное высокомерие, и все же генерал-охотник на ведьм вел их на север. На север, за Архаоном.

Жрецы-воины и охотники на ведьм, казалось, держались поближе к алтарю Бога-Короля. Некоторые хромали рядом с его благословенной формой, чтобы обеспечить ее защиту, в то время как другие оставались рядом, чтобы обеспечить свою собственную. Только рыцари Двухвостого Светила вышли за пределы освященного влияния алтаря, их клинки были обнажены, а доспехи окровавлены проколами и кровоточащими ранами.

Впереди их вел перебежчик Раанок. Воин Хаоса бросил свои цепи к ногам храмовника. Хоррвиц не видел особого смысла в том, чтобы снова надевать на него наручники. С их тяжелыми потерями им понадобился бы каждый здоровый мужчина, чтобы отразить нападение или засаду. Однако ему не удалось снабдить проклятого воина оружием, и вместо этого он шел вплотную за воином, когда тот следовал за ними через Пустоши. Раанок говорил мало, чтобы не вызвать неудовольствие Айзенкрамера или Хоррвица, поэтому, когда он заговорил, это было неожиданностью.

- Скажите мне, милорд, - сказал Раанок, его пропитанные кровью ботинки хрустели по песку. - Почему вы путешествуете на вершину мира в поисках Архаона? Простите меня, но совершенно очевидно, что вы не хотите здесь находиться.

Хоррвиц хотел ответить заключенному жестоким упреком, чем-то, что напомнило бы ему о его месте и его низком положении. Но усталость истощила оставшиеся силы храмовника, и холод пробрал его до костей. Он едва мог сдержать негодование. Он обнаружил, что этот вопрос каким-то образом отвлек его от мучений, связанных с походом в полном боевом доспехе.

- Мы все здесь, чтобы спасти наши души, перебежчик, - ответил Хоррвиц, его дыхание вырывалось, как тонкий туман. - Твою... Мою... Генерал-Охотника на Ведьм.

- Но Архаон - всего лишь один человек...

- Он не просто человек, - печально продолжал Хорвиц. - Неужели ты не понимаешь? Есть сообщения. Есть пророчества. Твой бывший хозяин - не просто какой-то странствующий безумец, ищущий милости еретических богов, избранный какой-то падшей силой. Сам Великий Теогонист верит, что Архаон - это конец всего мира. Он - живой рок, который должен быть уничтожен.

- И вы верите, что вы тот, кто это сделает? - спросил Раанок.

- Если у меня будет такая возможность, я не дрогну, - сказал Хоррвиц заключенному. - Я не подведу. Ты живешь только для того, чтобы предоставить эту возможность, перебежчик, - храмовник задумался. - Но если ты думаешь, что я охотник за славой, то ты ошибаешься. Даже если бы это было так, я бы не стал искать его в этом темном царстве. Нет. Я тоскую по своей постели. Я тоскую по древним лесам Империи. После целой жизни сражений, больше всего на свете я жажду мира.

- Я бы хотел, чтобы вы получили то, что хотите, милорд.

- Не пускай дым мне под кольчужные юбки, заключенный, - сказал Хоррвиц, его голос затих. Это было слишком слабо для предупреждения. Это было печальное заявление.

- И всё же, - продолжал настаивать Раннок, продолжая идти, - вы говорите как человек, который не выбирал свою судьбу.

Хоррвиц хмыкнул.

- Я Мастер Клинков, - сказал он со слабой гордостью. - Слуга Зигмара. Рыцарь Двухвостого Светила. Я не выбирал эту судьбу. Тот, кого мы ищем, выбрал её для меня.

- Как так?

- Мои храмовники и я были выбраны для этого в рамках крестового похода искупления.

- Искупления чего, милорд?

- Грехов другого, - безнадежно сказал Хоррвиц. - За грехи Архаона. Человек, за которым ты следовал, не был северным мародером, не был степным военачальником или извращенным племенным воином. Он был сыном Империи. Набожным зигмаритом, - Хоррвиц покачал головой в шлеме.

- Так вот почему вы его так боитесь? - спросил перебежчик. - Он знает Империю. Он знает вас. Он один из вас.

- Один из нас, - Хоррвиц чуть не рассмеялся. - Да, он один из нас, правильно. Он был храмовником Бога-Короля...

Раанок кивнул.

- Рыцарем Двухвостого Светила.

- Да, - подтвердил Хоррвиц, его слова были пронизаны стыдом.

- Вы здесь, чтобы искупить его падение? - спросил Раанок.

- Все должны искупить его гибель, - сказал Хоррвиц. - Видишь ли, перебежчик, не имеет значения, потерплю ли я здесь неудачу. Ежедневно охотники на ведьм, воинственные жрецы Зигмара и рыцари Двухвостого Светила отправляются в Пустоши, чтобы выследить предателя. Чтобы уничтожить его. Великий Теогонист не остановится, - Хоррвиц вздохнул. - Есть мир, который нужно спасти.

- Мастер Хоррвиц, - обратился к ним генерал-охотник на ведьм, - о чем вы говорите с заключенным?

Храмовник отстранился, но заставил охотника на ведьм ждать ответа.

- Ничего существенного, - наконец отозвался он.

Следуя за Рааноком шаг за усталым шагом, зигмариты шли на север. Когда тропа долины начала спускаться, а температура начала подниматься выше умопомрачительного мороза, мускулистый воин остановился в своих разбитых доспехах.

- Поднимайтесь сюда, - позвал Раанок, но Айзенкрамеру не хотелось подчиняться приказам пленного еретика. Оставив охотника на ведьм позади, Хоррвиц с грохотом побежал вверх по покрытому инеем песку. По их пути бродили две фигуры в доспехах. Они, казалось, учуяли запах Хоррвица и перебежчика еще до того, как увидели их, и направились к паре с хищной скоростью и намерением, которые подчеркивали их тучные формы.

Раанок начал пятиться от их вонючих форм. Когда воины Хаоса приблизились, Хоррвиц увидел, что они стали жертвами какого-то ужасного недуга или чумы. Когда-то они были рыцарями. Их доспехи проржавели до неузнаваемости, в то время как их безволосые черепа сидели на раздутых шеях и многочисленных подбородках, а зубы их разлагающихся пастей были окрашены в красный цвет. Их плоть представляла собой натянутый холст из струпьев, мокнущей инфекции и роющих норы паразитов, в то время как их болезнь, по-видимому, привела к тому, что их животы раздулись от взрывоопасных газов, которые в конечном итоге взорвались.

Рыцари чумы хищно застонали, наткнувшись на Хоррвица и Раанока. Храмовник знал, что с рваными, тянущимися за кишками полостями вместо желудков рыцари никогда не смогут утолить свой болезненный голод. Он видел ненасытность несчастных в их пожелтевших глазах.

- Не подходите слишком близко, - предупредил Раанок, когда Хоррвиц двинулся вперед со своим клинком. Рыцари чумы протянули к нему ржавые перчатки, запятнанные черным от копания в трупах. У них не было рыцарского оружия. Они были им не нужны. Как странствующие носители чумы, зараженные плотью, они сами были оружием.

- Не указывай мне, что меня касается, - сказал Хоррвиц Рааноку, прежде чем броситься вперед со своим мечом. Движения храмовника были уверенными и выполнялись с рыцарской грацией. Он перерубил конечности первого, прежде чем снять его стучащую зубами голову. Второй бросился на него, но он отбросил его назад, позволив твари подойти к нему и насадить себя на его широкий клинок. С мечом зигмарита, погруженным в больного воина Хаоса, Хоррвиц мог только наблюдать, как тот лихорадочно двигал челюстью и подтягивался по всей длине клинка к нему. Храмовник подумал, что ему придется бросить свое оружие этой твари, но что-то лопнуло или поддалось внутри раздутого туловища, и чудовище умерло прямо перед ним. Хоррвиц посмотрел на Раанока, который одобрительно кивнул в знак уважения.

Айзенкрамер вышел вперед, побуждая Раанока последовать за ним. Отбросив больной труп в сторону, Хоррвиц присоединился к ним. Раанок выглянул из-за валунов, которые отмечали выступ крутого мыса. Айзенкрамер и Хоррвиц присели вместе с пленником на утесе. Под ними долина опускалась и расширялась, снова поддаваясь влажной дымке неестественного тумана. Используя латунный монокль, Айзенкрамер посмотрел вниз, прежде чем передать устройство храмовнику. Даже без стекла рыцарь мог видеть крошащийся черный камень толстой круглой крепости в начале долины.

- Это и есть Ратскорн? - спросил Хоррвиц.

- То, что от него осталось, - сказал ему Раанок. - Может быть, он и не выглядит большим, но его стены толстые и выдержали не только разрушительное воздействие времени, но и все, что бросали на него Пустоши.

- Архаон там? - обратился к нему Айзенкрамер.

- Пустоши постоянно меняются, - ответил воин. - Ты доверяешь тому, что знаешь. Архаон благоволит к крепости.

- Он там?

- Он будет там, - подтвердил Раанок.

Хоррвиц не заметил особой активности на стенах заброшенной крепости. Он повернул бинокль на открытую площадку перед ним. Он мог видеть фигуры и силуэты, движущиеся в миазмах и тошнотворном тумане. Войско двигалось по крепости, намереваясь штурмовать толстые каменные стены. Там были дикие мародеры, реагировавшие на угрозы и приказы. Конные воины Хаоса скакали по флангам. Чемпионы воинства советовались с колдунами под разорванными знаменами.

- Кто они такие? - спросил Хоррвиц.

- Их знамена выдают их, - сказал перебежчик, вглядываясь в зловещий символ на знамени отряда. Три грязных круга были испачканы в заплесневелой ткани, образуя крылья и тело жирной черной мухи. - Это воинство Лебруса Червоточины, избранное великим Повелителем Распада, - Раанок кивнул на чумных рыцарей, которых Хоррвиц умело отправил на тот свет. - Больные принадлежат ему.

- Он осаждает мерзкого Архаона? - спросил Айзенкрамер.

- Может быть только один избранный из Разрушительных Сил, - сказал им мародер. - Один из вечноизбранных Хаоса. В этих краях мало чемпионов, которые не претендовали бы на такой титул.

- Конкуренция должна быть устранена, - сказал Хоррвиц, заставив Раанока кивнуть в знак согласия.

- Действительно.

Хоррвиц повернулся к генералу Охотников на Ведьм.

- Это может сработать для нас.

- Я слушаю, - рассеянно прошипел Айзенкрамер. Хоррвиц кивнул. Они вдвоем зашли так далеко в поисках Архаона, и теперь, когда он был близко, теперь, когда они загнали его в угол, зигмариты почти могли ощутить перспективу победы. Хоррвиц снова посмотрел в монокль на дно долины, кишащее воинством хаоса и древней стойкостью огромной ржавой опускной решетки крепости.

- Скажи мне, что есть другой вход, - обратился храмовник к Рааноку. Когда воин ничего не сказал, Хоррвиц оторвал глаз от объектива и смерил его каменным взглядом.

- Возможно, у него пересохло во рту, - пригрозил Айзенкрамер. - У меня есть вода. Сладкая и чистая.

- Скажи мне, - взмолился Хоррвиц. Он избавил бы их от всех потраченных впустую времени и явной жалости к ненужным пыткам.

- За мои грехи, - сказал ему несчастный перебежчик, - я сделаю больше, чем скажу вам. Я покажу.

- Где он?! - взревел Айзенкрамер.

Хоррвиц поводил фонарем туда-сюда, его клинок храмовника поблескивал в скудном свете, который он давал. Пыль щипала ему глаза, а нос постоянно морщился от вони. В темных недрах крепости стояла густая могильная вонь.

- Где мой пленник? - вскипел охотник на ведьм.

Хоррвиц не знал. Воин пробрался под землю, ведя зигмаритов в извилистую подземную систему пещер. Пока жрецы-воины и охотники на ведьм зажигали факелы и фонари, чтобы осветить путь, Раанок нырнул в темноту по маршруту, который, как предполагал Хоррвиц, он должен был хорошо знать - тайный путь в крепость. Вход, который Архаон использовал, чтобы входить в руины и регулярно захватывать зверолюдей или боевые отряды, которые там поселились. С каждым поворотом разбитая броня пленника зацеплялась за выступы, трещины и сужения, вызывая у него стоны боли.

Наконец неровный, тяжёлый туннель, проложивший себе путь через долину, уступил место обрушившимся проходам. Камень был древним и крошащимся, но по сути угловатым, выдавая архитектурные изыски темного осадного искусства. Именно там и тогда, под сокрушительной тяжестью полуразрушенной крепости, перебежчик исчез. Он стал единым целым с тьмой. Это мог быть несчастный случай. Это могло быть сделано специально. Хоррвиц не мог сказать. Он сам несколько раз чуть не заблудился, сворачивая налево через какой-нибудь разрушенный проход, когда проход вел направо. Он почти исчез, как Раанок, за исключением одной из усыпанных обломками шахт, которая, казалось, зияла у его ног. Однако Айзенкрамера это не успокоило.

- Ты потерял моего пленника, - обвинил рыцаря генерал охотников на ведьм, когда они вслепую пробирались через заброшенные фундаменты крепости Ратскорн, их фонари проплывали сквозь струящееся зловоние. - Без сомнения, он отправился за своим хозяином, чтобы похоронить нас заживо в этом безбожном месте.

Хоррвиц не был так уверен. Раанок отсутствовал уже некоторое время, и, казалось, не было никаких признаков присутствия Архаона и его воинов Хаоса. Правда, разрушенные катакомбы звенели от криков падающих насмерть священников и охотников на ведьм Айзенкрамера, раздавленных рушащимися стенами.

Враги объявили о себе своей вонью. Когда Хоррвиц двинулся дальше – наполовину в поисках своего потерянного пленника, наполовину пытаясь выползти из лабиринта смертельной ловушки, и его встретила ужасная вонь. Это был заплесневелый запах могильной земли, перемежающийся более сладкой изюминкой разложения. Подобно сорвавшемуся плоду, болезненное жало болезни достигло ноздрей Хоррвица.

Каждый раз, когда его чувства охватывало отвращение, он находил несчастного, тихо умирающего в темноте. Подобно существам, с которыми они столкнулись выше, страдальцы ковыляли к ним, их бездонный голод заставлял их жаждать свежести плоти. Некоторые из больных казались по-настоящему потерянными, в то время как другие питались друг другом, их ненасытная болезнь заставляла их пировать самостоятельно. Как бог, даже Губительный, мог получать удовольствие от такой деградации, Хоррвиц не мог понять. Он приканчивал каждую шаркающую жертву, когда сталкивался с ней, даруя ей мир Бога-Короля своим клинком. К сожалению, ограничения не позволяли Хоррвицу держаться на таком расстоянии от зараженных врагов, как ему хотелось бы, и вскоре он был покрыт их кровью.

Наконец, его изнурительное продвижение замедлилось и остановилось. Отбрасывая свет фонаря за спину, он увидел в полумраке омерзительные лица жрецов-зигмаритов, храмовников и охотников на ведьм. Айзенкрамер ничего не ответил. Он просто бросил на Хоррвица пронзительный взгляд своих глаз, агрессивно попыхивая трубкой. Дурно пахнущий табак каким-то образом маскировал запах разложения.

- Что? - наконец сказал Айзенкрамер, не в силах скрыть от Хоррвица своего разочарования и отвращения.

- Мы ходим по кругу, - сказал храмовник. Он наблюдал за шелковистым дымом, струящимся из трубки охотника на ведьм. Дым уходил от него в сторону. Дул легкий ветерок. Хоррвиц обернулся и увидел трещину, проходящую через каменную стену. Это не было похоже на выход, и Хоррвиц раньше не обращал на это внимания. Однако свидетельство легкого ветерка изменило мнение для храмовника. Поведя мечом и наклонив броню, Хоррвиц протиснулся в узкое отверстие.

- Что ты делаешь, проклятый дурак? - прошипел Айзенкрамер. Но Хоррвиц продолжал идти, кряхтя и тяжело дыша, его наплечники едва не застряли между разбитыми камнями. Он чувствовал, как ветер усиливается на его грязном лице. Наконец, одним рывком смяв доспех, Хоррвиц выбрался из щели и вышел на то, что, как показал его фонарь, было разрушенной каменной лестницей.

- Шаги, - выдавил храмовник, побуждая Айзенкрамера и его священников следовать за ним. - Впереди.

Спотыкаясь о разбитый камень рухнувшей лестницы, с зигмаритами за спиной, Хоррвиц обнаружил, что и ветер, и вонь стали сильнее. Воздух был спертым по-другому: спелым, тяжелым. Рыцарь Двухвостого Cветила замер, когда трещина в стене открыла то, что в Пустошах считалось дневным светом. Они были над землей, но это была единственная хорошая новость.

Айзенкрамер протиснулся мимо храмовника. Генерал-охотник на ведьм почти дрожал от яростного неверия. Через щель они могли видеть внутренний двор замка. Он и пах, и выглядел как храм-хоспис во время вспышки оспы или чумы. Больные доминировали на сцене. Зараженные были повсюду. Крепкие воины стояли на заброшенных зубчатых стенах, неподвижные и спокойные в своих ржавых доспехах. Гноящиеся тела пострадавших были разложены почти на каждой поверхности. Голодающие. Вялые. Лишенные энергии. Все они были раздуты и демонстрировали ту же самую гниющую полость, где были их кишки и желудок. Некоторые питались несчастными, которые были настолько вялыми, что даже не могли заставить себя спастись от людоедского безумия.

В центре безумия находился тучный колдун, его грязная мантия едва прикрывала его раздутую фигуру. Он восседал на троне лени, его раздутое тело покоилось на куче таких же страдающих последователей. Его колоссальный желудок разорвался и лопнул в нескольких местах, но продолжал наполняться ужасным зеленым газом, который вытекал из разрывов. Символ жирной черной мухи на его одежде идентифицировал его как Лебруса Червоточину, чьи знамена Раанок указал им раньше.

- Нет... - прошипел Айзенкрамер, выходя через щель.

- Генерал! - крикнул Хоррвиц, пытаясь схватить охотника на ведьм. Мухи, которые раньше довольствовались тем, что кормились и откладывали яйца в плоть пораженных, поднялись в гудящем облаке черноты.

- Нет, - снова прогрохотал Айзенкрамер. Он зашагал через двор, и носы несчастных, больных Червоточиной, поднялись в присутствии свежего мяса. Айзенкрамер снял со спины огромный серебряный палаш. Поперечина была почти шириной с его плеч, а навершие представляло собой декоративный молот зигмарита. Пока больной ковылял к нему, протягивая голодные руки и когти, Генерал-Охотник на ведьм принялся за работу с безупречным клинком. Это казалось самоубийством или, по крайней мере, безумием слепой преданности своему Богу-Королю.

Это было ни то, ни другое.

Хоррвиц понял. Раанок завел их в ловушку и, что еще хуже, сбежал. Предателя Архаона, который, казалось, ускользал от них на каждом шагу, нигде не было видно в крепости. Чтобы решить судьбу зигмаритов, их окружили губительные слуги Повелителя Распада.

- За Бога-Короля! - взревел Хоррвиц, шагнув в щель в стене лестничной клетки, как раз вовремя, чтобы увидеть, как Айзенкрамер выхватил длинный ствол своего пистолета и сделал один благословенный выстрел прямо в выпуклое, как у лягушки горло Лебруса Вормсхруда. Когда он попал в любимца Нургла, газы внутри раздутого колдуна воспламенились, разбросав мерзкие куски Червивого савана Лебруса по всему двору.

Внезапно страждущие появились повсюду, спотыкаясь об Айзенкрамера, они тянулись к Хоррвицу или карабкались, чтобы полакомиться останками своего лидера. Воины-жрецы Зигмара обрушились на них с сокрушительными ударами молота, в то время как храмовники разрубали больных надвое, а охотники на ведьм выхватывали пистолеты и стреляли в носителей чумы. Больные были на ногах. Все-почти-мертвые были на них. Зараженные похоронили зигмаритов в полноте их прогорклой плоти и впились в людей Айзенкрамера гнилыми пастями.

Это была настоящая бойня. Вонючая кровавая баня, окрасившая двор Ратскорна в желчный красный цвет.

Передвигаясь по разрушенной архитектуре, Хоррвиц вонзил свой клинок в умирающего и наполовину съеденного. Он даровал мир Бога-Короля как больным несчастным Повелителя Распада, так и своим собственным людям. Хельмут Хоррвиц не хотел видеть, как рыцари Зигмара страдают, как того хотели Темные Боги. Он не хотел видеть, как кричащие охотники на ведьм Айзенкрамера станут тем, против чего они боролись. Он не хотел видеть, как священники Бога-Короля будут вознаграждены мучениями за служение в течение всей жизни. Пока сьер Оберндорф, отец Стернталь и последний из зигмаритов тоже оказывали грубое милосердие умирающим, Хоррвиц обнаружил Вольфрама Айзенкрамера, стоящего перед ржавой опускной решеткой башни. Снаружи туман рассеивался. Войско, которое осадило крепость Ратскорн, отступало. Призрачные силуэты мародеров и зверолюдей поворачивались и уходили. Рыцари на лошадях поворачивали своих скакунов от замка, а чемпионы Хаоса удалялись.

Генерал-охотник на ведьм взял в руки прутья опускной решетки и уставился на удаляющийся военный пост. Они оставили небольшой костер, разведенный на разбитой дороге, ведущей ко входу в крепость. Знаменосцы вышли вперед и бросили знамена Лебруса Червоточины в огонь. Группа воинов Хаоса расступилась и опустила шлемы в почти дворняжеском почтении.

Вперед выступила мускулистая фигура. Она прищурилась на Айзенкрамера и Хоррвица сквозь пляшущее пламя костра. Пара наблюдала, как он напряг свое мощное тело. Его форма была потрепанной, черно-синей. Бицепсы и грудные мышцы выпирали. Свежие шрамы рассечены. С ворчанием Раанок разбил осколки брони о свою мускулистую спину. Айзенкрамер и Хоррвиц наблюдали за происходящим в ошеломленном молчании. Раанок снял проржавевшую стальную пластину и поношенную кольчугу со своей грубой формы и бросил их в огонь. Он повернулся к ним мускулистой спиной и снял с головы разорванный шлем, позволив ему звякнуть у его ног. Воины Хаоса выступили вперед со свежими знаменами. С доспехом. С рогатым шлемом. Мехами. Плащом. Щитом и мечом. Они начали одевать пленника.

- Раанок... - прошипел Айзенкрамер себе под нос.

Хоррвиц присоединился к нему у опускной решетки.

- Раанок...

Мужчины представили буквы имени заключенного, падающие со страниц тома в черной коже, в котором генерал-охотник на ведьм записал свои признания. По мере того, как буквы падали, они складывались в другое слово. Проклятое слово, которое слетело с их губ вместе.

- Архаон.

- Невозможно, - сказал Хоррвиц, и тошнотворное чувство разлилось по его телу. - Этого не может быть, - Архаон повернулся в своей падшей броне и рогатом шлеме. Доспехи Разорительной королевской семьи. Он посмотрел на Хоррвица. Хоррвиц уставился на него в ответ.

- Поднимите эту опускную решетку, - прорычал Айзенкрамер. Хоррвиц почувствовал, как охотник на ведьм потянул за ржавые ворота, и поклялся, что его бурлящие усилия слегка сдвинули их. Когда священники Айзенкрамера и охотники на ведьм принялись за работу над воротом опускной решетки, двое мужчин наблюдали, как люди Архаона вывели бронированного коня. - Давайте же! - взревел Айзенкрамер.

- Генерал, - сказал Хоррвиц, когда до него дошла перспектива того, что делал Айзенкрамер. У них была горстка людей, но генерал-охотник на ведьм намеревался повести их в бой против закаленного в боях воинства Архаона. - Вольфрам, послушай меня.

Однако Айзенкрамер не стал бы этого делать. Его пристальный взгляд прожигал гибель всего мира. Избранный Темными Богами. Воин, который так полностью одурачил их, потому что он мог. Архаон медленно взобрался на великолепного черного жеребца.

- Вольфрам, это самоубийство, - сказал Хоррвиц. Генерал-охотник на ведьм, казалось, не слышал его. Весь его мир был воином перед ним. Обендорф и жрецы-воины посмотрели на Хоррвица. С мрачным согласием храмовник кивнул, и зигмариты навалились всем своим весом на рукоятку колеса.

Усевшись в седло, Архаон уставился прямо на Айзенкрамера. Хоррвиц наблюдал, как воин Хаоса медленно кивнул ему, прежде чем развернуть своего коня. Айзенкрамер обезумел, рванул опускную решетку, когда она задрожала вверх, осыпая его ржавчиной. Архаон, избранный Темными Богами, последовал за своими людьми в забвение. Когда Айзенкрамер заорал ему вслед, живой апокалипсис слился воедино с туманом. Как бешеное животное, желающее вырваться на свободу, Айзенкрамер забрался под поднимающиеся шипы опускной решетки.

- Генерал! - позвал Хоррвиц, но его не было, его серебряный меч сверкал в полутьме дня. Изо всех сил пытаясь пролезть через щель в броне, храмовник перешел на тяжелый бег. Через несколько мгновений туман поглотил его. Он обнаружил, что Айзенкрамер дико озирается по сторонам в поисках каких-либо признаков Архаона.

А потом они услышали это. Рёв. Рык. Рёв воинов гор, зверолюдей и Хазгара из Медного Бивня. Хоррвиц услышал грохот копыт на склоне долины. Повелитель зверей пришел, чтобы забрать череп Архаона для своего Кровавого Бога. Архаон, однако, исчез, шепот темного и забытого слуха, унесенный ветром. Но он не оставил своего врага ни с чем. Он оставил им зигмаритов, которые будут упорно бороться за свою жизнь.

Хоррвиц поднял свой клинок, клинок, которым Архаон спас ему жизнь, клинок, который предатель вернул ему. Звериный рев был оглушительным. Силуэты сомкнулись над ними: стена свирепого рога, мускулов и ненависти к людям.

- Нам нужно возвращаться! - крикнул Хоррвиц. Храмовник знал, что крепость была их единственным шансом на выживание, а туннели под ней - их единственным шансом на спасение. Обратно в долину. К алтарю Бога-Короля. Вольфрам Айзенкрамер упал на колени.

- Генерал! - взревел Хоррвиц, - мы должны идти, прямо сейчас! - рыцарь Двухвостого Светила почувствовал, как звериный заряд землетрясения пробил землю. - Вольфрам, давай же!

Генерал-охотник на ведьм лежал в грязи. Его клинок был погружен в замерзший песок Пустошей, и зигмарит держался за большую поперечную гарду оружия, его голова покоилась на рукояти меча и декоративной головке молота, которая образовывала навершие. С Айзенкрамером было покончено.

Хоррвиц хотел убежать, но знал, что не сможет. С грохотом приближающихся атакующих монстров темплар попытался взять себя в руки. Их было горстка против целой армии. Смерть была неизбежна. Хоррвиц бросил взгляд вслед призрачной фигуре Архаона и его воинов Хаоса. Он собирался полностью заплатить свою епитимью за падение своего товарища. Вечноизбранный Темными Богами натравил своих врагов друг на друга. Айзенкрамер и Хоррвиц считали его своим пленником, хотя на самом деле они были его пленниками. Прикованный к судьбе, которую он планировал для них все это время.

Хоррвиц задумался над словами, которыми он обменялся с Архаоном на подъеме. Ложь, которая прошла между ними.

- Больше всего на свете я жажду мира, - сказал Хоррвиц.

- Я бы хотел, чтобы ты получил то, что хочешь, - сказал ему Архаон.

Страдания Хоррвица были почти закончены. Поцеловав плоскую поверхность своего клинка храмовника, зигмарит приготовился к грядущему ужасу и миру, который неизбежно последует. По крайней мере, в этом Архаон – Вечный Избранник Хаоса – говорил правду.

Том 2. Повелитель Хаоса. Пролог

«Благодарение богам за их равнодушие. Ибо, если бы молитвы смертных были услышаны повсеместно, в живых не осталось бы никого, поскольку все молятся о конце друг другу».

- Игнац ван Оффен, Предлагаемые Истины

«И пришёл рок, в человечью плоть облечённый,

И как смерть всему принести выдумал он.

Не мог устоять перед ним ни один в преисподней рождённый,

И под небом серным стал он как гром».

- Песня демонов

«На заре мира мудрость – дикая и неукротимая – была со зверями. Темные Боги не разговаривали со слабыми расами. Фералы, полукровки и дети Хаоса были посланы, чтобы показать человеку-монстру, как выразить себя через зверя. И мы навсегда расплатились кровью и ненавистью».

– Великий Брей Горганхок из Темного Языка, Знания диких земель

Гиборфрегорский шельфовый ледник

Южные пустоши

Горестные рога: Сезон шрамов

Разразилась буря.

Он был там. Среди них. Заодно с воющими штормами, которые проносились над зловещими берегами, сквозь черные пенящиеся вершины и через пустыни вечного льда. Подобно раскатам грома таких неестественных бурь, Архаон путешествовал далеко. С одного конца этого жалкого мира на другой он проложил себе путь на юг. Он искал темный вызов Разрушительных Сил. Он спас артефакты Хаоса от безвестности и рук недостойных врагов. Все для того, чтобы стать Вечноизбранным Темными Богами. Владыкой Конца Времен. Вестником неизбежного Армагеддона.

Он убивал тех, кто был достаточно глуп, чтобы считать себя избранным. Жестокие военачальники. Возвышенные воины под покровительством демонов, с ложью, истекающей кровью из их отравленных ушей. Колдуны и ведьмы, чьи жалкие силы не могли спасти их от холодного осуждения клинка Архаона. Он положил конец чудовищам и убил то, что нельзя было убить. Он уничтожал целые армии, включая свою собственную, за их недостойность. Только те, кто достоин апокалипсиса, присоединятся к Архаону, поскольку он возвестил о грядущем Конце Времен. И вот он здесь. Так далеко на демоническом юге, как никогда не бывал ни один из людей. Освежеванный адским морозом. Среди безумия с бескрайним горизонтом. Добровольный раб непрекращающейся резни.

Архаон тащился по черному снегу. Его бронированные сапоги были завернуты в меха какого-то зверя с колючей шкурой, костяные шипы которого давали воину защиту от мороза и льда. Небеса бушевали над ним, плюясь и кружась, как призрачное, обезумевшее существо, гоняющееся за собственным хвостом. Доспехи Моркара, Первого Избранного Хаоса, обжигали его кожу своими грубыми объятиями. Архаон не мог чувствовать такой боли. Он бы этого не допустил. Обычные страдания существования теперь не имели для него никакого значения. С каждым шагом, который он делал навстречу собственной гибели, он становился все меньше человеком и все больше идеей. Абстракцией. Живым страданием, которое приходилось терпеть другим. Он не был каким-то персонажем великой сказки. Он был тишиной после слов. Закрытой обложкой. Потрескиванием страницы и чернил в огне. Он был Ничем.

Выставив перед собой щит, Архаон отвел в сторону худшую часть ярости бури. Осколки льда разбились о восьмиконечную звезду Хаоса. Военачальник Хаоса представлял собой неукротимую фигуру, измазанную в безжалостной метели, его плащ, набедренная повязка и меха косматых зверолюдей, которых он убил, струились за ним, как хвост кометы. Он позвякивал черепами на цепях, которые издавали скорбный стон на ветру. Печальная и горькая мелодия для тел, которые Архаон оставил после себя.

Тяжелые шаги воина Хаоса замедлились. Он почувствовал что-то сквозь подошвы своих бронированных ботинок. Сквозь меха и шкуры, обернутые вокруг них. Сквозь снег, который хрустел, как древесный уголь, и обсидиановый лед, мерцающий в темноте. Дрожь. Землетрясение. Архаон сделал несколько осторожных шагов назад. Лед двигался. Он поднимался. Застывшая маска, которая была лицом Архаона, со скрипом сменилась натянутой улыбкой под его шлемом-черепом. Он нашел его.

Скользя обратно вниз по склону из прогибающегося льда и падающего каскадом снега, он прислушивался к треску льдины, когда она раскалывалась под ним. Подобно паре наконечников копий, вонзающихся в лед, две могучие вершины вырвались из замерзшей земли. Они были зазубренными и острыми, грубо вырезанными из какой-то вулканической породы. Когда Архаон, спотыкаясь, пробирался сквозь лавину снега и льда, которая угрожала поглотить его, из замерзших Пустошей вырвался огромный дворец. Наполовину отплыв от темного чуда, Архаон вгляделся в адскую архитектуру крепости демонов. Это допускало как извращенные расцветы Разрушенного дворца, так и зубчатые зубцы укреплений. Когда лед раскололся и рассыпался, могучее здание вздрогнуло и устремилось ввысь. Мрак небес парил над ним. Странные огни пробивались сквозь водоворот, и молнии трещали между двумя вершинами и небесным сводом. Оно разорвало небо на части.

Когда гороподобный дворец задрожал и остановился, а вздымающиеся облака черного снега начали рассеиваться, Архаон смог разглядеть странную монструозную архитектуру. Несмотря на то, что он был высечен из острого черного камня – зазубренного и неправильного – дворец был создан по подобию демонической формы. Двойные шпили были одновременно башнями и когтями больших сложенных крыльев, которые образовывали могучие стены здания. Скалистая голова адского ужаса примостилась между ними, образуя дворцовый купол, в то время как широкое, мускулистое тело с грубыми руками, раздвоенными когтистыми лапами и шипастым хвостом было создано в виде грозного фундамента крепости.

- Теперь ты мой, обманщик… - Архаон зарычал, каждое слово было потоком белого с его шлема.

Воин Хаоса охотился за крепостью по всем Южным Пустошам. Уже несколько месяцев – лет, насколько знал Архаон, ибо время на дне мира двигалось с извращенной неопределенностью – Архаон и его люди пили черный снег и не ели ничего, кроме звериной плоти.

Континент был наводнен чудовищными полукровками и зверолюдьми: дикими племенами существ, которые были ужасным сплавом животных и демонов. Орды, которые, как и их проклятые собратья, прячущиеся в лесах Империи, были привлечены самыми извращенными, одаренными и чудовищными из своего вида. Шаманы и повелители зверей вели свои великие племена друг против друга за жалкий клочок черного льда, который они могли бы назвать своим, и низменную славу своих падших богов. Архаон поджарил их плоть, истер их кости и обмазал свои доспехи их дымящейся кровью. Он использовал их шкуры для тепла и использовал их варварскую силу в качестве военачальника объединенных племен, ибо эти существа превыше всего ценили победу и господство. Поступая так, Архаон принес битву демонам, монстрам и принцам демонов, которые правили этим ледяным адом. Этого зверя он искал в одиночку.

Покинутая Крепость никогда не могла быть найдена. Никогда не будет найдена. Те, кто видел её, просто случайно натыкались на её ужасную форму, возвышающуюся над Пустошами. К тому времени, когда они возвращались, чтобы показать другим свою находку, чудовище исчезало, снова погружаясь под лед. Дворцы демонов и крепости из черного льда, созданные племенами зверолюдей, можно было найти по всей Пустоши, особенно в континентальной части страны. Однако Покинутая Крепость двигалась по своей прихоти. Камень, из которого она была построена, был добыт далеко внизу или за пределами льда и был проклят, как и принц демонов, которому он принадлежал. Он принадлежал бесформенному Бе'лакору…

Повелитель Теней. Темный Мастер. Первый из принцев забвения. Предвестник Губительных Сил. Бе'лакор, который всегда был с ним и все еще преследовал воина Хаоса по Южным Пустошам. Архаон не хотел, чтобы его преследовали, и решил охотиться на темную силу, которая охотилась на него. Возможно, тогда он смог бы получить ответы на свои вопросы. Он мог бы узнать местонахождение сокровищ Хаоса, которые ему еще предстояло найти. Достижение этого докажет его ценность для ужасных Сил мира и даст ему титул Вечноизбранного богов Хаоса. Он станет Повелителем Конца Времен и Вестником грядущего апокалипсиса. Только тогда он покажет человеку, зверю и богу всю глупость их существования. Он погрузит всех - своих покровителей, своих врагов и всех остальных - в вечную тьму. Настоящее забвение. Место, где нет ни добра, ни зла, где ничего нельзя выиграть или потерять. Вечное ничто. Королевство, лишенное всего, где даже Архаон не будет править.

Принца демонов Бе'лакора и его Покинутую Крепость было просто не найти, поскольку никто не знал, где появится проклятый дворец. Архаон был вынужден доверить свои странствия неизвестности. К питаемому зельями бреду шамана Брэя, интерпретациям полярных сияний-призраков, сделкам принцев-демонов, проклятым рассказам из правды и загадок его высохшего колдуна Шириана. Хезулы Шириана, служившему Великому Изменяющему. Шириана, по совету которого Архаон уничтожил свою собственную армию и отправил воина Хаоса в пасть дракона хаоса Огненного Клыка. Чье чтение призрачных огней, шаманского бреда и адской лжи теперь снова подвергло Архаона опасности. В логово королевской семьи демонов. В лапы существа, которое наблюдало за ними издалека голодными глазами.

Такие жалкие сведения поместили Покинутую Крепость на Шельфовый ледник Гиборфрегор. Зачарованный драгоценный камень, Глаз Шириана, подтвердил свое исчезновение с того места, где о нем сообщалось в последний раз, среди огненных вершин побережья. С этими словами Архаон отправился во дворец демонов. Оставив свою звериную армию с Эйнсом и его Мечами Хаоса, с разрушенными штормом небесами, делающими полет воинов невозможным, Архаон был вынужден пересечь полуночный лед на санях, запряженных тускгором, и верхом на странных демонических конях. Он убил их всех, с такой безжалостной свирепостью гоняя тварей по замерзшей пустыне. Последний отрезок пути Архаон проделал самостоятельно, требуя от себя не меньшей стойкости, чем от зверей, которых он отправил в ледяную могилу.

Теперь, когда он стоял перед крепостью, казалось, что пути во дворец демонов не было. Это имело извращенный смысл для воина Хаоса. Зачем такому существу ворота, дверь или решетка перед его дворцом? Зачем рисковать такой слабостью в укреплении, когда монстры, ревущие армии звероподобных полукровок или демонические враги могут наткнуться на Покинутую Крепость и напасть? Почему бы не предложить им неукротимость твердого камня?

Внимательно осматривая возвышающуюся крепость, вокруг которой бесполезно бушевал стеклянный шторм, Архаон увидел, что на полпути вверх по сооружению, под демоническим куполом дворца, была огромная резьба в камне. Восьмиконечная Разрушительная Звезда призыва Бе'лакора, пересекающая ужасную архитектуру груди демона. Это была та же звезда, что украшала щит Архаона. Как и воин Хаоса, принц демонов служил року во всех его проявлениях, не отдавая предпочтение одному темному богу перед другим. Однако в центре звезды Архаон увидел полоску света. Слабость. Трещину в камне, как будто мощное укрепление было разрушено. Внутри сиял синий омерзительный неестественный свет.

Архаон вскинул щит на плечо и начал карабкаться вверх по сугробу. Он зашел так далеко. Покинутая Крепость не покинет его. Если бы эта тварь попыталась спуститься под лед, ей пришлось бы забрать его с собой. Там, где лед и фундамент дворца соприкасались, от снега шел пар. Когда он потянулся к нему, камень странно ощущался под его перчатками. Это был не обжигающий холод, которого он ожидал. Сквозь металл его пальцев укрепление казалось теплым, как будто нагретым каким-то адским огнем внутри. Подтянувшись по отвесной стене и используя изгибы и трещины вулканического камня в качестве опор для пальцев рук и ног, Архаон взбирался на дворец демонов. С архитектурой, созданной так, чтобы напоминать самого инфернального принца, Архаон чувствовал себя так, как будто он поднимался по горной форме титана или бога.

Крадучись по неровным уступам, подтягиваясь кончиками пальцев и прыгая, чтобы не упасть, Архаон взобрался на каменное извращение. Когда он достиг нижней точки Разрушительной Звезды, он подтянулся к большому наконечнику стрелы, вырезанному в камне. Оттуда он прислонил свою бронированную спину к одной стороне резного древка, образующего стрелу, а свои сапоги и перчатки - к другой. Зажатый между камнями, воин Хаоса пошатнулся и пробрался вверх по центру звезды, где обнаружил щель отверстия. Похоже, это не было частью адского замысла. Во всяком случае, это выглядело как повреждение. Крепость, казалось, была поражена ножом в самое сердце. Пропустив вперед свой щит и повернув рогатый шлем, Архаон просунул свой доспех, нагрудник и мускулистый торс через расщелину в скале.

Во дворце демонов звуки метели стихли, и Архаон был залит тусклым голубым светом. Невозможно было сказать, откуда исходило это омерзительное свечение, так как не было ни головней, ни факелов. Возможно, на полу или на стенах. Они, в отличие от каменной архитектуры снаружи, были гладкими. Линии камеры потекли. Все было округлым и органичным, как будто ребра, кости и шипы скелета демона были воспроизведены внутри.

Приняв на себя вес своего щита, Архаон вытащил Терминус. Клинок храмовника тлел во мраке дворца. Меч зигмарита путешествовал со своим владельцем в ад и обратно. Он искрился от клинка к клинку демоническими мечами и был погребен в тлении дважды проклятых. Его металл и резная иконография Бога-Короля были запятнаны убийством тысяч людей во имя Разрушительных Сил... и все же в нём осталось немного от его былого благородства. В глубокой силе клинка, истинности его режущей кромки и звоне металла от вражеской стали он все еще нес в себе часть калибра своего прежнего призвания. Несмотря на это, и в некотором смысле из-за этого, не было клинка, который Архаон предпочел бы иметь между собой и врагом. Действительно, для демонов и проклятых меч все еще вонял верой и обжигал плоть своей холодной добродетелью.

Ведя за собой слабо светящийся клинок, Архаон двигался по выложенным ребрами комнатам и коридорам дворца в рашидианском стиле. Он был сосредоточен. Он был готов. Если бы какой-нибудь слуга-демон появился из тьмы или бросился на него из странной архитектуры, темный храмовник разрубил бы его надвое. Однако там ничего не было. Никакие ужасы не преследовали дворец. Ничто не ждало воина в тени. Покинутая Крепость казалась пустой. И все же Архаон чувствовал, что за ним наблюдают. Темнота, царившая в длинных коридорах, выложенных костями, была зеркалом, сквозь которое он не мог видеть, но мог быть замечен.

«Ты далеко от дома…»

Голос был повсюду. Грохот был бездонным, как бездна, а слова кипели, как адское пламя. Это был голос, который он знал всю свою жизнь, но никогда не слышал... до сих пор.

Воин Хаоса пересек большую комнату, оглядываясь по сторонам. Он медленно повернулся и со свистом взмахнул Терминусом. Он вглядывался в темные ниши альковов. Он вытянул шею, чтобы оглянуться назад, туда, откуда пришел, тропинка теперь терялась в тени. По мере того, как он продвигался по кошмарному интерьеру дворца, мрак отступал, открывая большую фигуру в центре зала. Как и Покинутая Крепость, она была рогатой, с раздвоенными когтями и широкими крыльями. Архаону это показалось точной копией крепости в миниатюре.

Сначала он принял его за повелителя демонов самого дворца, но когда его шаркающие шаги и защитные повороты приблизили его, он увидел адскую фигуру такой, какой она была. Трон. Построенный из того же грубого камня, что и дворец, в котором он находился. Согнутые ноги принца демонов образовывали сиденье, его покрытая звездами грудь - спинку, а сцепленные когти - подлокотники. Рогатый ужас, который был гротескной головой демона, образовывал своего рода искусную корону, в то время как кожистые, распростертые крылья, высеченные из вулканической породы, придавали трону адское величие. Несмотря на всю свою внушительную мерзость, трон был пуст, как и дворец.

- Я там, где мне нужно быть, демон, - наконец ответил Архаон. Его слова вернулись к нему со странным качеством, эхом отдаваясь в мучительной скелетообразной структуре дворца демонов.

- Это более верно, чем ты можешь себе представить. Хотя не многие из тех, кто искал Покинутую Крепость, нашли ее.

- Я Архаон, - выплюнул воин Хаоса, поворачивая свой шлем в сторону темных входов в зал. - Я избранный Темных Богов и конец всему миру. Ничто не выше моего понимания.

- Я выше тебя, избранный.

- И все же я стою здесь, Бе'лакор, - выплюнул Архаон. - Я знаю твое имя, демон. Мне известны все твои имена. Повелитель Теней. Темный Мастер. Проклятый Губительными Богами. Ты, который наблюдал за мной из забвения, как трусливое существо, которым ты являешься. Я смотрю в ответ, бездонная тварь. Теперь я вижу тебя, принц демонов, хотя видеть почти нечего. И вот я стою перед твоим проклятым троном в твоем проклятом замке, - Архаон приглашающе махнул Терминусом в темноту. Лезвие тлело от ожидания. - Нам обоим пора присмотреться поближе, тебе не кажется? Если мне повезет, как в случае с твоим дворцом, я, возможно, смогу заглянуть внутрь.

Когда Архаон повернулся, держа оружие наготове, глядя и здоровым глазом, и темным зрением из своей разрушенной глазницы, он снова устремил свой страдальческий взгляд на могущественный трон. На нем, созданном по его собственному образу и подобию, сидело безумие, которым был демон Бе'лакор, в скалистом дворце, который был таким же.

- Демон, - сказал ему Архаон. - Ты чрезмерно увлечен собой.

Зверь рассмеялся. Это было ужасно слышать. Как глубокая мука камня и земли, когда земля сотрясается и континенты вздымаются.

- И тобой…

Когда существо заговорило, синий ад, пылающий внутри него, вырвался из его уродливой пасти.

- Я здесь, чтобы положить этому конец, тварь, - сказал ему темный храмовник, медленно и неуклонно приближаясь к существу на троне. Огромный адский клинок из зазубренной черной стали стоял вертикально перед троном, удерживаемый на месте свободно сжатым когтем каменной руки. Собственный коготь принца демонов покоился на рукояти оружия.

- Неужели?

- Но сначала ты расскажешь мне всё, что неизвестно мне, но известно тебе, - пригрозил воин Хаоса.

- Тебе нужны секреты…

- Я хочу правды, - сказал он ему. - И я получу её, даже если мне придется вырезать её из тебя, ужасная тварь.

- Живая истина, которая есть Архаон, избранный из богов Хаоса.

- Да.

Архаон двинулся вперед. Принц демонов поднялся со своего каменного трона, волоча за собой свой колоссальный клинок. Зверь расправил крылья, и он выставил вперед свою свирепую демоническую голову, тряся короной рогов, когда говорил.

- Ну, ты не можешь этого получить, смертный, - прорычал на него Бе'лакор, его слова обжигали адским огнем. - Ты наглый червь, дерзкий на словах, но слабый плотью.

- Я так и думал, что ты это скажешь, - ответил Архаон. Когда Бе'лакор провел кончиком своего адского клинка по полу тронного зала и повернул его вертикально в своих когтях, воин Хаоса сделал противоположное. Развернув Терминус в латных перчатках, он направил острие клинка крестоносца в пол. - Видишь, ты не можешь отдать то, чего у тебя нет, демон.

Архаон вонзил свой зигмаритовый меч прямо в пол тронного зала. Вместо того, чтобы отворачивать кончик лезвия в сторону, как гладкий камень, которым он казался, материал принял его длину с дождем искр. Клинок дымился от чести своих прошлых деяний во имя Бога-Короля. Камень вокруг него начал пузыриться и вспениваться. Бе'лакор издал рев, который перешел в отвратительный визг. Дворец содрогнулся из-за Архаона и демона. Он содрогнулся. Он задрожал. Принц демонов схватился за грудь и рухнул на колени. Губительная Звезда, врезавшаяся в его плоть, тоже дымилась. Адский клинок выскользнул из его хватки, провалившись прямо сквозь пол с каменными брызгами, как будто его уронили в озеро.

Архаон повернул свой двуручный меч в раскаленном камне раны. Бе'лакор завизжал. Его крылья захлопали, а спина выгнулась дугой. Его колени погрузились в пол, а когти зацепились за волокнистый камень там, где он разбрызгал превращающийся материал в своих адских муках.

- Теперь мы разговариваем, - сказал Архаон демону. - Это язык, который мы оба можем понять.

Когти Бе'лакора разорвали его демоническую форму. Он становился единым целым со своим окружением. В муках раскаленной добела боли и чистоты, которая все еще поражала сталь меча крестоносца, он менялся. Дворец также терял свою последовательность. Жидкий камень скапливался и струился с потолка, в то время как ребра и кости искривлялись внутри конструкции. Бе'лакор и дворец были единым целым. За исключением того, что ни один из них не был Бе'лакором.

- Твое имя, демон, - потребовал Архаон, когда его меч вонзился в плоть монстра. Его крылья и черты лица исчезли. Существо погрузилось в пол. В себя. Он плескался, как бьющийся пловец, прежде чем скрыться под поверхностью камня. Его лицо рябило на фоне ужасающего облика тысячи других дьявольских тварей. Архаон вытащил Терминус из демонической плоти. На мгновение все стихло. Пронзительная агония, сотрясавшая дворец, исчезла. Покинутая Крепость превратилась в разорванное, искореженное месиво.

Архаон потерял равновесие, когда пол, казалось, провалился сквозь дворец. Воин Хаоса повернул двуручный меч в своей руке, нацелив его острие обратно в пол у своих ног. Подобно трупу в реке, демон всплыл на поверхность камня. Теперь это было чем-то меньшим. Существо с руками и скрытой формой, затерянное в извивающихся складках савана с капюшоном. Когда цвет камня поблек, демон начал двигаться.

Архаон поднял Терминус выше, показывая свое намерение снова погрузить меч зигмарита в вытянутую форму существа, но стены вокруг него расплавились. Дворец каскадом обрушился вокруг него на льдину. Пальцы одной тщедушной руки умоляли его остановиться. Острые ветры Южных Пустошей и снежные бури из расколотого льда снова вторглись на сцену. Архаон стоял в море камней. Море превратилось в озеро. Затем озеро превратилось в лужу вокруг демона, пока, наконец, существо не сохранило только свою собственную форму. Архаон шагнул вперед, держа свой щит перед водоворотом и с Терминусом высоко над головой.

- Хватит твоих фокусов, лицемер, - сказал ему темный тамплиер. - Твоё имя.

- Давно забыто, - выдавило существо. - Вместе с лицом, которому оно принадлежало.

- Ну, Подмёныш! - проревел Архаон сквозь завывание ветра. - То, что тебя знают, не имеет значения. Только то, что ты знаешь.

- Ты искал меня?

- Да, демон, - сказал Архаон. - Звериные шаманы и дьявольские существа этой земли говорят, что ты обманщик и что ты вмешиваешься в великие дела этого темного мира. Что ты словно зеркало как для проклятых, так и для проклинающих, и что ты становишься тем, что видно.

- У меня есть свои сомнительные дары, Архаон, - прошипел Подмёныш, - поскольку избранный Губительных Сил должен иметь свои собственные.

- Тогда ты поднял свой бокал за адского принца, которого я ищу, - сказал Архаон, обходя мечом распростертое чудовище, когда вокруг демона собрался снегопад.

- Я изучал его.

- Почему, темная тварь? Говори и живи, чтобы снова держать в руках свое зеркало.

- Это доставляет удовольствие моему хозяину... - сказал ему Подмёныш. - ...великому лорду Тзинчу, чтобы расстроить амбиции Темного Мастера.

- И поэтому ты олицетворяешь Бе'лакора, его форму, его крепость.

- К богоугодному совершенству.

- Ты извращенная тварь, Подменыш, - сказал Архаон демону, - на извилистом пути в никуда.

- Это моя судьба, - сказал он ему. - Это судьба всех слуг Великого Изменяющего.

- Так мне сказали чудовища, которые привели меня к тебе, - сказал Архаон. - Твое проклятое путешествие, твой извилистый путь, возможно, не принесет тебе никакой пользы, потерянный. Но это может принести пользу мне. Архаону, избранному всех Темных Богов. Выбирай, Подменыш. Помоги мне или прими, что твое путешествие закончится здесь, с моим мечом в качестве надгробного знака, на каком-нибудь перекрестке твоего потерянного пути.

Архаон схватил демона за край его скрученного савана и потащил к черному сугробу, который предлагал небольшое укрытие от бури. В глубине тени сугроба метель утихла до шепота. Архаон уставился на демона. Вокруг них южный континент представлял собой выжженную зимнюю пустошь искаженного беспорядка. Крошащиеся осколки льда упали на землю и остановились. Снег начал скрипеть и замерзать вокруг них, когда температура резко упала. Броня Архаона обожгла его кожу бездонным холодом. Он напрягся, когда демоническое существо перед ним поднялось на ноги в снегу. Неуловимые, но ужасающие изменения происходили в глубинах скрытого савана существа. Что-то более устойчивое к ошеломляющему окружению.

- Не испытывай меня, извращенный слуга Тзинча.

- Как я уже сказал, - сказал он ему, постоянно меняясь под матовыми складками, - моему хозяину нравится расстраивать принца демонов, которого ты ищешь. Чем я могу помочь тебе, великий Архаон?

Воин Хаоса кивнул. Удовлетворенный.

- Ты изучил Бе'лакора?

- Поскольку я изучил всю эту плоть, я полагаю да, - сказал Подменыш. - Как я изучал тебя, Архаон, чьи безграничные амбиции превосходят даже твоего нестареющего отца-в-тени.

- Что ты сказал?

- Возможно, я говорю слишком много, - хихикнул Подменыш. Архаон медленно покачал шлемом. Воин Хаоса пересек поверхность известного мира и побывал в аду и обратно. Его переживания – мрачная правда, предательства и бойня – давно смыли с его проклятых костей все, что хоть отдаленно напоминало сентиментальность. Однако были истины, которые он должен был знать даже о себе, если он хотел продолжить свои апокалиптические поиски.

- Ты говоришь то, что твой Разрушительный хозяин хочет, чтобы ты сказал, - сказал Архаон тзинчианскому чудовищу. - Ты жалкий посланник. Больше не надо. Итак, давай сыграем в игру твоего темного лорда. Ты упомянул моего отца. На что я должен ответить: “Я никогда не знал своего отца”. Или свою мать, если уж на то пошло. Я сирота. Брошенный на ступенях императорского храма. Храма трижды проклятого Бога-Короля.

- Твоя мать была никем, - сказал Подменыш Архаону. - Незаконнорожденный. Простой. Ничем не примечательный. Незамутненное сердце в том смысле, который ненавидит наш зловонный вид. Такое сердце, развращением которого так нравится заниматься нашим хозяевам.

Архаон прожег Подменыша непоколебимым взглядом.

- Но у них так и не было шанса.

- Нет, - сказал Подменыш. - Ее кровь на тебе, Архаон. Она умерла при родах. В трудах по принесению апокалипсиса миру.

Перчатка Архаона заскрипела на рукояти Терминуса. Слуга-тзинчианец наслаждался этим.

- А мой отец?

- У тебя их было несколько, Архаон, - сказало ему существо. - Негодяй, чью жену ты взял, а потом оставил растить своих младших братьев.

- У меня есть братья?

- Сводные братья, - хихикнул Подменыш. - Но они давно мертвы, Архаон. Ты пережил их, избранный.

- Мой отец?

- Это Бе'лакор, конечно, - кудахтанье Подменыша превратилось в воющий смех. Архаон рванулся вперед и нанес сильный удар бронированным ботинком в живот существа. Удар отбросил демона назад, отправив его кувыркаться по черному снегу. Архаон потопал за ним, стоя над его изломанным телом. Подменыш не встал. Он закашлялся. Он хрипел. Он задыхался и выплевывал демоническую кровь из тайников своего савана. Кровь зашипела на льду.

- Страсть настоящего не отменит болезненных истин прошлого, - сказал ему Подменыш.

- Бе'лакор.

- Ты его, избранный, - закашлялось существо. - Разве ты ни разу не задался вопросом, чего ты достиг и как ты мог этого достичь? Из тысяч, нет, миллионов ничтожных созданий этого мира, которые жаждут власти бросить вызов своим звездам и изменить свою судьбу, почему это должен был быть ты? Почему ты должен был восстать из безвестности? Почему ты должен быть избранным, Вечноизбранным Хаосом? Вестником Апокалипсиса... Повелителем Конца Времен?

- Тогда я...

- Ничего... Что-то… все, - прошипел Подменыш из-под капюшона. - Как и я, как и все, кто служит силам света и силам тьмы, ты будешь тем, кем должен быть. Однако не сомневайся, Архаон далекой Империи. Ты благословлен родословной демонов. Ты сын принца, избранный, что в некоторых уголках этого зловонного мира сделало бы тебя принцем по праву. Ты особенный не только из-за того, что ты сделал из себя и своих обстоятельств. Посмотри на себя. Ты стоишь там, где раньше не стоял ни один смертный. Ты, несомненно, неукротимая душа. Ты также особенный из-за того, что другие сделали из тебя, и из-за их собственных обстоятельств. Главным образом, твой отец-в-тени.

Архаон наклонился. Кончик Терминуса дотянулся до капюшона Подменыша. Демон откинулся назад, в черную жижу.

- И чего хочет от меня мой отец? - спросил Архаон сквозь стиснутые зубы. - Ты был им. Ты должен знать. Почему он преследует меня? Чего хочет это порождение тьмы?

- То, чего он всегда хотел, - ответил Подменыш. - С незапамятных времен. В чем отказал ему мой учитель, Великий Изменяющий. Чтобы командовать легионами ада. Чтобы снова стать хозяином всего мира. Чтобы разрушить проклятие вечного рабства моего хозяина и стать Навечно Избранным богами Хаоса.

- Какое это имеет отношение ко мне? - зарычал Архаон.

- Я подозреваю, что все, - сказал Подменыш перед кипящей сталью меча Архаона. - Но, по правде говоря, я не знаю. Некоторые секреты демонов похоронены глубоко, за пределами даже моих сверхспособностей к изучению и воспроизведению. Ты ошибаешься, Архаон. Я обманываю. Я не становлюсь. У инфернального и всемогущего есть способ показать вам все, но на самом деле ничего вам не сказать. В отличие от моего Разрушительного хозяина, я не могу быть всем и знать все.

- Я не верю тебе, обманщик, - сказал Архаон демону.

- Это не имеет значения, - сказало несчастное существо. - Я рассказал все, что знаю. Остальное ты должен спросить у своего отца-в-тени, у него самого. Ибо только он знает.

Архаон держал там Подменыша. Глубокий холод Южных Пустошей пробирал их до костей.

- Я сделал то, о чем ты просил, избранный Хаоса. Уничтожь меня, - наконец сказал демон. - Или освободи меня.

Архаон задумался.

- Прежде чем я приму это решение, - сказал воин Хаоса. - И еще кое-что. Ты, должно быть, знаешь дворец Бе'лакора, раз так точно воспроизвел его. Где он, Подменыш?

Демон злобно зашипел на Архаона.

- Покинутая Крепость появляется и исчезает по извращенной прихоти, - сказало ему существо.

- Это я уже знаю.

- Иногда это длится неделями, - сказал Подменыш, - иногда секунды. Прямо сейчас она находится на Пустулезной равнине.

- Никогда о таком не слышал.

- Это королевство далеко на западе, - сказал Подменыш. - Где лед тает, превращаясь в болотистую тундру, окруженную россыпью вулканических вершин, которые гноятся и сочатся болезнями.

- Как я могу добраться до такого проклятого места? - спросил Архаон.

- Путешествуя на юг...

- Ты сказал, что это далеко на западе, - прорычал Архаон.

- Ты никогда не смог бы добраться до Пустулезной Равнины пешком, - сказал ему Подменыш. - И уж точно не с армией зверолюдей на прицепе. Путешествие предстоит далекое, а география между этими местами сложная и постоянно меняющаяся. На крыле, на санях, на измученном шаге ты не смог бы успеть вовремя.

- Тогда что могло бы помочь?

- На юге, недалеко от континентальной части, против которой ты вел войну, ты найдешь другие дворцы демонов.

- Что насчет Врат?

- Врата, - сказал Подменыш, - да... там ты найдешь дворец повелителя демонов Аграммона. Он держит печально известный зверинец на территории дворца, в котором обитают все мыслимые ужасные существа. Его призом является Доргар, демонический Конь Апокалипсиса. Тебе нужно будет проникнуть во дворец, украсть зверя и сломать его. Ибо это единственное существо, которое, как я знаю, может совершить путешествие на Пустулезную Равнину за то время, которое у тебя может быть, а может и не быть.

Архаон повернул свой шлем набок и посмотрел вниз на Подменыша, пытаясь проникнуть в глубины его капюшона. С внезапной яростью воин Хаоса шагнул вперед, поставив ботинок на грудь демона и заставив его упасть в черную жижу. Он держал Терминус над существом.

- Конь Апокалипсиса, - кипел Архаон.

- Четвертое сокровище Хаоса, - хихикнул Подменыш, вытягивая из него информацию.

Архаон изумился на ужасный миг. Четвертое сокровище Хаоса. Он путешествовал по обсидиану и льду дольше, чем мог вспомнить. Убивая демонов. Разделывая зверолюдей. В вечном поиске. Это была одна из причин, по которой он искал Бе'лакора, принца забвения. Ответы. Казалось, теперь они у него будут. Вечно горящий Знак Хаоса, который он носил на своей плоти. Легендарные доспехи Моркара, которые покрывали эту плоть. Глаз Шириана, волшебный драгоценный камень, извлеченный из Огненного Клыка, дракона Хаоса, теперь надежно укрывшийся в черепе-лице своего боевого шлема. Все великие артефакты тьмы, принадлежавшие бывшим чемпионам зла. Тем, кто в равной мере получил благословение Губительных Сил. Тем, кто получил титул «Вечноизбранный Хаоса». Четвертый был конем, достойным такого воина. Коня, которого он приручит и который, в свою очередь, перенесет его через Южные Пустоши в Покинутую Крепость.

- И когда ты собирался мне это сказать?! - зарычал на Подменыша Архаон.

- Ты и не спрашивал, - вкрадчиво сказал демон. Это было правдой. Архаон этого не сделал. Воин Хаоса хмыкнул. Сняв ботинок с груди существа, он начал тащиться обратно сквозь снег и усиливающуюся бурю. Он оставил свою армию зверолюдей за много лиг отсюда. Его крылатые Мечи были заточены во время шторма, и, хотя они были выносливыми и свирепыми, чудовищные полукровки, составлявшие его орду, были буйными и медлительными. Это была причина, по которой воин Хаоса отправился в путь в одиночку в первую очередь. Архаон услышал резкий смех демонического Подменыша в морозном воздухе.

- Берегись, Архаон, - сказал тзинчианский негодяй. - Повелитель демонов Аграммон - работорговец. Позаботься о том, чтобы ты не стал частью его адской коллекции.

- Пошел ты к черту, демон, - прорычал Архаон, снова подставляя свой щит под порывы ветра.

Страница книги Архаон Вечноизбранный в интернете

Table of Contents

Том 1. Предисловие

Пролог

Часть 1: Рождённый в крови. Глава 1

Глава 1 (II)

Глава 1 (III)

Глава 2

Глава 3

Глава 3 (II)

Глава 3 (III)

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 6 (II)

Глава 7

Глава 8

Глава 8 (II)

Глава 9

Часть 2: Меняющий пути. Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 14 (II)

Глава 15

Глава 15 (II)

Глава 16

Глава 17

Эпилог

Том 2. Повелитель Хаоса. Пролог

О книге