ВОЛКИ И БУБЕН

Кажется, что вместо воздуха в мои лёгкие заливают кипяток. Он такой яростно обжигающий и одновременно тяжёлый, как свинец, что я ощущаю его каждым сантиметром языка, глотки, трахеи… Боюсь, что если сейчас я дам слабину и прислонюсь к кирпичной стене, возле которой стою, то приварюсь к ней намертво, однако всё-таки вжимаюсь всем телом в шершавую поверхность, потому что осознаю: опасно стоять на ЕГО пути сейчас, ведь в минуты абсолютного затмения, натолкнувшись на меня в этом узком тёмном переулке, он может даже не понять, кто я…

Я вижу мужской изломанный силуэт на фоне тусклого прямоугольника, сюда – в эту мёртвую кишку переулка - едва-едва попадает скупой свет нечастых фонарей с соседней улицы. Силуэт, огромный, мрачный, распрямляется, словно выныривает из совсем уж непроглядной темноты у своих ног - будто адское чудовище, превращающееся в человека. Он опирается одной рукой о стену. Спина ссутулена, плечи поднимаются и опадают в такт дыханию. И вот он делает шаг ко мне.

Из липкой паутины теней проявляется яркое, словно полыхающее, пятно белой рубашки… Только через секунду я понимаю, что она в крови. Ткань рассечена на груди и висит алыми лохмотьями… И вот, наконец, я вижу его лицо. И улыбку на нём. Мужчина улыбается мне, поднося к лицу кривой нож-керамбит так, что окровавленное лезвие будто смеётся вместе с ним.

Стена словно отталкивает меня. Нет. Это я отталкиваюсь от стены. Сердце начинает раскачиваться в груди как маятник. Бух. Бух. Бух.

* * *

Я знаю, что он опасен. Я уверена, что он может легко убить меня, если захочет. И, безусловно, убьёт, если я буду сопротивляться или как-то выкажу своё неудовольствие.

Он ведёт меня через узкий, тёмный переулок, когда я вдруг обзываю его скотом и бью по лицу со всего размаха. Нас, конечно, никто не видит, ведь это место мужчина выбрал сам, а он прекрасно знает толк в этих нехоженых тропах каменных джунглей. Он в этих лабиринтах зверь, минотавр, который сжирает свои жертвы.

И я согласна стать жертвой на несколько секунд, прекрасно помня, что даже эти недолгие мгновения кажутся длинной в вечность, когда мужчина достаёт нож, потому что – еще миг – и моя жизнь закончится.

Как только в руке у него появится оружие, мне необходимо быстрее убраться подальше…

…потому что мужчину тут же сбивает с ног, и я, вместе с ним, едва не лечу вниз, на заплёванный, мокрый асфальт. Хватаюсь за кирпичи, царапаю об острую шершавость пальцы, но остаюсь на ногах. Моего убийцу словно ветром снесло во мрак, в глубь каменного жерла переулка.

Теперь в темноте слышно, как яростно сталкиваются два тела. Как шкрябают по асфальту подошвы ботинок, как хриплое, мокрое, почти скулящее дыхание отражается от стен, подпирающих с двух сторон смертельную схватку.

Всего лишь на миг скошенный, анемичный луч света падает на изогнутое короткое лезвие, которое, словно вспышка звезды, падает во тьму… хрип, страшное бульканье – так воздух втягивается во вспоротую трахею вместе с потоками крови.

Моё сердце начинает стучать в давящей темноте и тишине, словно призывая моё тело очнуться от оцепенения, и скоро я уже слышу его болезненный бой прямо в голове. Бух. Бух. Бух.

* * *

Он победил. И даже, несмотря на рану, он – улыбается. Мне. Как победитель. Я с ума схожу оттого, как он хорош, не могу отвести глаз и желаю видеть его таким, исполненным ликования, всегда.

- Это седьмой, - шепчу я одними губами.

- Правда? – он слышит меня, и в его голосе тень удивления: неужели я тоже считаю.

Он не может без этого. А я не могу без него. Поэтому я дам ему то, что он хочет. И, возможно, когда-нибудь я перестану считать. Или погибну, превратившись из приманки для ночных хищников в настоящую жертву. Но не сейчас, не сейчас…

Я прикасаюсь к окровавленной рубашке на его груди и впадаю в истому от жара, пышущего от него, как от заведённого двигателя.

- Больно?

- Да.

- Страшно?

- Нет.

Прижимает меня к себе. Теперь явственно слышу запах крови на нём, чувствую его сердце. Сердце моего зверя. Оно яростно бьётся о мою грудь до тех пор, пока моё собственное сердце не начинает так же истово рваться к его.

В этой темноте, в тяжёлом запахе крови и страха, в эйфории от окативших нас волн адреналина, мы слышим только биение наших сердец. Теперь кажется, что они стучат вне наших тел, их бухающий ритм заполняет и сотрясает воздух вокруг нас. Но даже такое невозможно громогласное биение – лишь тень, отголосок, эхо другого сердца, дикого, необузданного, первобытного. Оно подобно туго натянутой коже на огромном бубне, на которую в животном ритме обрушивается колотушка, сплетённая из пульса недоступных нам времён и пространств.

Бух. Бух! Бух!!

БАБОЧКА

Голоса. Кажется, это голоса…

- Он уже вторые сутки не выходит из студии!

- Рисует, что ли? Он всё еще рисует?

- Боже! Пишет! Он пишет картины! Я не знаю… Не уверена. Он пытается уже полгода, но…

- Из-под двери это что… краска течёт, что ли?

- Красная?

- Ломайте, ломайте дверь!

«Красная. Я точно знаю. Она красная…» - эта мысль успокаивает меня до того, как треск деревянной двери предрекает продолжение агонии.

Камень тёплый. Он пахнет пылью и еще немного землёй. На нём - серебристые пятна лишайника. А еще бабочка. Крылья красные. И хотя на них еще имеются чёрные пятна и прожилки, но всё равно они - красные. Бархатистые, невесомые. Когда бабочка, словно нехотя, раскрывает их, они поблёскивают на солнце. Но интереснее другое. Это сложно заметить сразу, если не приглядываться, но на поверхности камня – рефлекс от её крыльев. Но я-то вижу его. Такой серо-розовый, едва различимый мазок под её брюшком на гладкой светло-серой поверхности камня. А еще тень. И она не чёрная. Нет, конечно. Тень падает на серебристо–зелёный островок лишайника и становится жемчужно-серой.

Я улыбаюсь. Это невыразимо чудесно. Протягиваю ладонь - нет, я мальчик, значит, ладошку – к бабочке. Пальцы мои в жёлтой пыльце одуванчика. Кое-где коричневатые полумесяцы – стебли цветов пометили мою кожу «молочком». Цвет моих запачканных ладоней прекрасен. И это ощущение невероятной красоты на собственных руках наполняет меня не счастьем даже, а сразу смехом, которые и вырывается из меня, звонко и восторженно.

Голубизна неба ослепляет, когда бабочка срывается с камня и сверкает ярко-алым пятном в бескрайней лазури. Я хватаю её прямо в воздухе. Я грубо ломаю ей крылья.

Нет! Только не так! Но всё равно! Останься со мной! Останься со мной такой!

Я просыпаюсь в холодном поту. Кулак сжат так, что ногти впились в кожу.

Серая комната. Чёрные занавески колышутся на ветру. Серое утреннее небо за окном. Я поднимаюсь с кровати и иду к холсту на мольберте, белеющему в серо-чёрных тенях художественной студии, погружённой в предрассветный полумрак.

Теперь мой мир таков. Теперь он монохромен, абсолютно лишён цветов.

Я подхожу к распахнутому окну. Окутанная и замороженная утренней свежестью, на стекле сидит бабочка.

Она красная?

Я бы хотел перенести все оттенки красоты её крыльев на холст, но теперь я уже не верю краскам. На палитре всё становится одинаковым. И я ничему не верю, потому что не понимаю, что же в итоге выходит на холсте…

Я поднимаю ладонь и давлю бабочку о стекло.

Пусть будет красная…

Я знаю, КАКАЯ краска меня точно не обманет. Даже если я не различаю… Я – знаю.

Я смотрю на кисть и на лежащий рядом с ней мастерок с чертовски острым краем. Мне так щемяще неловко перед изящным предметом, что придётся использовать его таким грубым образом. Но он - то, что необходимо, чтобы вскрыть «тюбик».

- Ломайте! Ломайте дверь!

- Боже мой, Господи боже! Что это?!

- Бабочки?! Это красные бабочки кругом?!

«Красная. Я точно знаю. Она красная…» - думаю я и, наконец, проваливаюсь во мрак, который мне уже никогда ни о чём не напомнит.

ДОЖДЬ

Сейчас Она видела каждую мельчайшую выбоину на асфальте и то, как огромные, разбухшие капли дождя разбивались о шершавую поверхность и создавали бурные реки в трещинах, вблизи похожих на гигантские каньоны. Через окно перевернувшейся машины вывалилась карта, и теперь её нещадно, со звонкими хлопками, припечатывало к асфальту, так что бумага судорожно подрагивала. Дальше уже ничего не было видно: тот кусок дороги, который попадал в поле зрения, превратился в разлинованную белыми полосами грифельную доску.

Но даже сейчас, упираясь головой в потолок машинного салона и испытывая боль от ремня безопасности, давившего на шею, Она продолжала думать о том, как любила дождь… Это было так глупо и странно, учитывая, что именно из-за дождя Она потеряла управление и перевернулась в этом пустынном месте, посреди поля, где стихия начисто отрезала её от всего мира, а сейчас медленно убивала. И едва ли Он, тот, к кому она ехала, поедет ей навстречу… Он так не любил дождь. Настолько, что оставил Её когда-то…

Какие глупые мысли… Какая глупость.

Чёрных полос в дождевой завесе становилось всё больше. Глаза закрывались.

Она любила дождь. Наверное, любила сильнее, чем Его, раз позволила Ему уйти…

К чему эта встреча теперь?… какая глупость.

Больно…

Мужские руки разорвали монохромный гобелен, сотканный из водных нитей. Напряжённые, словно выточенных целиком из белой кости, сильные пальцы, прорвались сквозь завесу, едва не превратившуюся в тяжёлый саван, и поверженные, разбитые на миллиарды брызг, капли, прыснули во все стороны, когда чужая сила ринулась через них, напролом, не ведая того, что Её мир уже превращался в темноту… Эти руки, сильные, красивые, такие, какими Она помнила их, когда замирала в объятиях, победили… наверняка победили…

***

Он поднял глаза.

С небес лился огонь. Пламень окатывал Его с головы до ног и превращался в сияющие плети с крючьями, которые сдирали с Него кожу заживо. А рубашка впитывалась в разодранную кожу жгучей кислотой, растворялась в оголённой плоти, оставляла после себя чёрное, обугленное месиво.

Он рванул за воротник. Пуговицы разлетелись с треском, который Он едва ли услышал из-за барабанного боя в своей голове.

Нечем дышать! Нечем дышать!

Огненные струи затекали в рот, разбегались по венам, поджаривали изнутри. Он яростно сдёрнул с шеи удавку галстука, содрал рубашку. Казалось, ткань отходит с мясом. Он стиснул зубы. Дыхание вырывалось сквозь них с сиплым свистом. Кожа сползала с пальцев, и теперь повисла, как перчатки, которые забыли как следует натянуть, а по телу, обнажённому, изувеченному, скрученному невыносимой болью, бежали струи крови. Воспламенялись, ослепляли, прожигали насквозь.

Мужчина рухнул на колени и, охваченный болью и ужасом, граничащим с сумасшествием, протянул ладони…

… кожа - сползшие перчатки… огонь перетекает по пальцам… и падает вниз вспыхивающими маслянистыми и густыми каплями крови…

...протянул ладони сквозь острые спицы, падающие с неба. Эти спицы теперь превращались в копья, они почти пригвоздили Его к земле. Еще. Еще чуть-чуть… Полыхающие молнии скрутили тело огненными кольцами.

Больно. Невыносимо.

Еще чуть-чуть… и Он схватился за ремень, затянувшийся вокруг шеи потерявшей сознание женщины.

***

- Так это он спас меня? Всё-таки поехал мне навстречу, даже при том, что не выносит дождь? Из-за этого его дурацкого каприза, он бросил меня, а теперь вдруг поехал сам?!

- Дело в том, что это не каприз… Он просто так и не признался тебе. У него очень тяжёлый случай омброфобии… Это боязнь дождя.

- Ч… что?

- Ему так и не хватило духу признаться тебе в этой своей слабости, прости… Мы даже не представляем, как ему дался путь до твоей машины и тебя, но… он успел вовремя.

- Что за фигня? Боязнь дождя? Дождя?! Это что – шутка?! Отмазка у него такая нелепая?! Да я ему сейчас всё скажу…

- Погоди, лежи… Ты, наверное, что-то реально не понимаешь. У него случилась паническая атака, приведшая к сердечному кризу и… в общем, он…

- Молчите!

- ……….

***

… его лицо – так близко. Глаза закрыты, черные волосы струятся змейками по мокрому лицу. Бледный, он такой бледный! Неподвижный, на серебристом полотне дороги, в этих водяных нитях, сшивающих небеса и землю.

Она, только очнувшись и едва понимая, где находится и что происходит, лежит рядом, тут же, на дороге, и смотрит на Него.

У виска, под Его головой алая дорожка… И дождь – этот дождь, который раньше разделил их жизни - теперь объединяет их, смешивает их кровь и размывает наконец границы страхов, боли и одиночества…

Она никогда, теперь уже никогда, не оставит Его в этой темноте.

ГОРОД, ЛЮДИ и ТРАМВАИ

Я ворвался в квартиру в тот момент, когда грохот приближающегося трамвая заглушил в квартире все остальные звуки. Казалось, лязгающий шум заставлял дребезжать не только стёкла в доме, но сотрясал и всю улицу. Поэтому Кобра услышал меня не сразу, но не звался бы он Коброй, если бы не среагировал молниеносно. Он увернулся от моего первого стремительного выпада и успел сгрести со стола собственный нож.

За окном грохотал проезжающий трамвай. В темной комнате свет от его окон скользнул по лицу Кобры, когда он бросился на меня.

Я проскользнул под его занесённой рукой.

Удар! Удар! Удар!

Кровь ошпарила мне лицо и руки, и я отскочил как можно дальше. Не от крови, конечно, - от возможного выпада. Тело Кобры еще секунду держалось на ногах, а потом рухнуло на паркетный пол.

Трамвай скатывался вниз по улице. Железная махина уносила с собой свой адский грохот, вниз, к подножию холма, к морю… И я на миг словно оглох.

Вот и всё. Кончено.

Я пошевелил пальцами, которыми сжимал рукоять ножа. От напряжения они слегка онемели, но теперь я чувствовал ими кровь, которая словно склеивала мою ладонь и кожаную оплётку рукояти.

Я подошёл к окну как раз в тот момент, когда вдоль улицы вспыхнули фонари. И снова дребезжание стёкол. Очередной трамвай. На остановке к нему подбежала женщина и, запрыгнув на подножку, махнула рукой какому-то небритому мужику с отросшими патлами. Тот поправил здоровенный рюкзак за плечом и махнул в ответ. Потом развернулся и зашагал вдоль по улице. Навстречу ему легкой походкой прогуливалась девушка, улыбаясь чему-то и скользя взглядом по небу и по стенам домов.

Все они шли по своим делам, но больше всего меня смущал старик, который сидел на лавочке с противоположной стороны улицы. Слишком уж он пристально вглядывался в проезжающие по улице трамваи. Наблюдал? Ждал?

Я потыкал ножом в подоконник и, обернувшись, посмотрел на труп.

- Босс ждёт на причале и требует твою голову, а я знаю, что где-то у тебя была ножовка, дружок, - произнёс я. – Мне предстоит грязная ночка…

Когда я закончил и как следует упаковал Кобру в чемодан, уже занимался рассвет. Я вышел на улицу, и мимо меня пролязгал первый утренний трамвай.

- Дьявол! Как можно жить в таком шуме? – пробормотал я.

Я вдохнул, пахнущий солью и сыростью, утренний воздух, поставил чемодан у ног и огляделся.

На скамейке с той стороны улицы всё еще сидел давешний старик. Глаза его были закрыты, и он не двигался, как-то неловко перекосившись вбок. Умер, что ли?

Я достал зажигалку и попытался прикурить, когда получил удар в поясницу. Резко обернувшись, я метнул руку к ножу. Но замер.

Передо мной стоял мальчишка. Глаза широко распахнуты, дыхание тяжёлое, быстрое. Куртка криво, как будто наспех, наброшена на плечи… поверх пижамы. А на голове – морская фуражка.

- Простите… - сбивчиво пролепетал он. – Я спешил… мой папа… он моряк. А я встречаю… спешил…

И он снова бросился вперёд, на последней секунде заскочив в закрывающиеся двери первого утреннего трамвая.

Я усмехнулся, прикурил, наконец, сигарету и затянулся.

- Да уж, кто-то встречает… кто-то провожает… Да, Кобра? – Я пнул чемодан. – Ладно, поедем на следующем…

Со стороны моря туман поднимался вверх по холму, заполнял улицу и растворял в себе дым сигареты. Начинался новый день в этом шумном городе, наполненном людьми и трамваями.

ПОГОНЯ

Конь подо мной рухнул, внезапно подломившись в коленях, – я загнал его, загнал моего верного помощника, убил моего друга… только чтобы поймать мерзкого, вшивого ублюдка - Дарксайда, за которым гнался. Теперь мой верный товарищ мёртв, а у меня нет даже минуты, чтобы попрощаться с ним как следует. Не слишком ли? Никогда не прощу этого Дарксайду… И никогда – себе.

Я огляделся. Тьма шла за мной. И, одновременно, струясь между стволами деревьев, бежала впереди. Если я задержусь здесь хотя бы еще на секунду, то Тьма уползёт за тварью, которую я преследую, и мне уже никогда не запихнуть её обратно в вонючую темную дыру, из которой она посмела выползти.

Металлические листья Железного Леса на сильном ветру скрежетали друг о друга. Если ветер расшевелил даже их, то, скорее всего, он разгонит и смог над Поднебесным городом. И тогда Дарксайду легче будет найти воздушный экспресс «Боливар», отходящий от перрона на самом верхнем, пятом, ярусе Города.

Нет! Это МОЙ мир! И я не проиграю какому-то жалкому психопату! Я – шериф! И под моим контролем находятся все пять Ярусов и Железный лес. Здесь убийце не уйти от меня, клянусь жизнью!

Тьма стелилась по земле, касалась моих тяжелых высоких ботинок. Я брезгливо поморщился. Гнилая мерзость волочилась за этим психопатом грязным, масленичным следом и, как плесень, покрывала всё вокруг, уничтожала, разъедала… Я натянул шляпу чуть ли не до самых бровей и раздражённо тряхнул полами плаща, сбивая нити Тьмы, которые, словно мохнатые гусеницы, ползли вверх по моей одежде.

Придётся воспользоваться крыльями здешних эльфов, чтобы успеть к отправлению воздушного экспресса.

- Не уйдёшь, - прошептал я. – Тварь проклятая. Долбанный психопат! Это мой мир! Я здесь хозяин! Не уйдешь!

* * *

Эльфы сбросили меня на платформу, поспев сюда даже быстрее ветра. Здесь ветер еще не успел разогнать туман, и я пробил телом слои густого смога, который, подобно клубам снежной пыли, раздался в стороны, а я плюхнулся на перрон, как раз возле трапа, перекинутого к единственной двери экспресса. В прямоугольнике дверного проёма чернел неясный силуэт, рука уже тянулась к затвору, похожему на здоровенный вентиль.

- Эй! Эй! – крикнул я, махнув руками. – Стойте!!!

Я рванул вперёд, доставая на ходу полицейский жетон. На трап я заскочил, держа его перед собой, как билет. Металлический трап громыхал под моими ботинками так, что всё тело резонировало. Задыхаясь, я ухватился за край закрывающейся двери. Вторую ладонь, с жетоном, я упёр в стенку.

- Стойте! На борту убийца! Я не дам ему уйти! – выдохнул я.

В мою растопыренную ладонь почти по самую рукоять вонзился кинжал. Сила удара была такой, что пробила даже металлическую обшивку экспресса. На крик в лёгких не было воздуха. Из горла вырвался только сиплый писк, когда я схватился за рукоять.

- Дьявол! – зашипел я.

Клинок так глубоко вошёл в плоть, что вынуть его за раз не удалось. А, расшатывая его, я резал себе плоть. От боли слёзы выступили на глазах, но я всё-таки умудрился впихнуть плечо в зазор между закрывающейся дверью и косяком.

- Нет! Не уйдёшь!

* * *

- Ну что ж, мистер Дарки, я полностью доволен нашим сотрудничеством и вашим состоянием здоровья.

Доктор делал последние записи в своём журнале. Только после этого он собирался распечатать заключение и для меня.

- Значит, я могу вернуться в полицию, в свой отдел? – спросил я, чувствуя, как меня начинает колотить изнутри.

Времени не осталось.

- Ну, от удара по голове у вас было сотрясение, но в целом – всё в норме.

Доктор долго поправлял очки, близоруко вглядывался в монитор компьютера, а потом начал печатать заключение.

Да скорей же, дьявол, скорей же!! Пытаясь унять дрожь, я проговорил:

- Просто иногда мне представляется, что я – другой человек. Мол, я - шериф в одном очень странном городе, где в небе летают поезда и эльфы.

Доктор поморщился, сделав ошибку в своей писанине, стёр, снова начал печатать. Кнопки щёлкали будто у меня в голове, прямо по моим глазным нервам.

- Фантазировать – это полезно, - рассеянно пробормотал доктор, выбивая слова на клавиатуре. - Но, думаю, до диссоциативного расстройства идентичности не дойдёт. Вы ж у нас и в жизни – бравый коп.

Доктор с победным видом клацнул по кнопкам последний раз, отослав документ на печать. Заскрежетал принтер.

Я на миг прикрыл глаза. Но, казалось, что даже через веки я видел, как кровь струилась по моим пальцам резвыми алыми струйками, как падали тяжёлые бардовые капли на дорогой паркетный пол под столом. Я даже видел, как лишь на одну терцию времени эти капли, разбиваясь о лакированное дерево, превращались в маленькие малиновые короны.

Я прикусил губу и глубже вогнал перьевую ручку, взятую со стола, в свою ладонь.

Надо держаться! Надо держаться!

Доктор тем временем взял распечатанный документ, подписал его, подошёл ко мне. Я взял бумагу левой рукой, надеясь, что не запачкал ладонь кровью, но на белоснежном листе всё равно появилось красное пятно.

Правая рука тряслась под столом.

Под вполне дружелюбный взгляд доктора я скомкал документ и небрежно запихал его в карман пиджака. Под тот же взгляд я, стараясь не менять выражения лица, вынул ручку из своей вспоротой ладони.

Доктор, наконец, отвернулся и пошёл к своему креслу.

Я улыбался.

Билет теперь у меня в кармане - я захлопнул дверь.

***

Воздушный экспресс «Боливар» сорвался с места, а меня - пришпиленного кинжалом - как былинку, сорвало вслед за ним с платформы. Еще секунду я болтался на клинке, но потом лезвие распороло ладонь надвое, и я с отчаянным воплем полетел вниз, в чёрную, скрытую смогом, бездну.

***

Интересно, что подумает док о крови на полу в своём кабинете? Наверное, придумает что-нибудь.

Посмотрев на дырявую ладонь и окровавленную ручку у себя в кулаке, я рассмеялся.

Теперь Я – здесь!

ГИПНОЗ

Я выстрелил. Без жалости. Без сожаления. Я убил человека, но он, загнанный в тупик, успел оглянуться на меня в последний миг. Движение бледных губ: тебе конец… И – это правда?! – сострадающий взгляд… моих глаз? Это же… я? Я?

Выстрел.

Без жалости. Без сожаления. Так надо.

Сотрудник коммерческого Центра Космической Подготовки улыбался чересчур довольно для естественности.

- Итак. Поздравляю. Вы успешно прошли все этапы тестирования. Несколько дней сборов – и вы присоединитесь к группе исследователей, отправляющихся на обитаемую планету Юа. Позвольте сказать, что я удивлен тем, как спокойно вы убили человека, находясь под гипнозом. Но вообще, я восхищён вашим хладнокровием.

- Спасибо! – улыбнулся я. – Я рад, что оказался достоин.

Мы пожали друг другу руки, и я вышел из кабинета.

В холле по огромному голографическому экрану передавали новости об очередной массовой резне на площади Мира. Затем рассказали о том, что несколько человек, не сговариваясь, устроили по всей стране серию взрывов. Потом - поскромнее: кто-то расстрелял из винтовки несколько граждан на рынке в каком-то селе. Тюююю…

Впрочем, чего мне далеко ходить? Я сам вчера отмывал чужую кровь с рубашки, потому что в магазине кто-то разбил бутылкой голову кассира за то, что тот медленно пробивал товар.

Я усмехнулся. Поздравляете меня? Успешно прошёл тесты? О, да вы просто не представляете даже, насколько успешно я их прошёл!

Дело в том, что я не поддаюсь гипнозу. Никакому. Никогда. Однако манипуляция сознанием, проводимая в этом Центре, стала мне более чем ясна.

Исследовательская миссия? Мирное изучение Юа и дипломатические отношения с местными аборигенами?

Я фыркнул. Да, рассказывайте мне теперь!

Программируют солдат для войны на Юа, закладывая в подсознание задачу убивать. Думаю, что скоро вся дипломатическая миссия сведётся к тому, что на Юа откроют уютный курорт, очищенный от местных жителей. Ведь многие так называемые «миссионеры» уже возвращаются на Землю - я невольно глянул на экран, по которому продолжали вещать о немотивированных вспышках агрессии, – а скоро сюда вернутся тысячи и тысячи убийц. Здесь начнётся кровавая баня, но едва ли кто-то подумает о настоящих виновниках торжества.

Интересная штука этот гипноз. Ведь даже под его воздействием, человек никогда не сделает того, на что внутренне не способен.

Так что спасибо всем. Теперь я знаю. Я не дрогну.

Я передёрнул затвор пистолета и усмехнулся.

Да, главы Центра, возможно, мне и конец, но в одном ваши шавки точно не ошиблись - я реально хладнокровен. Так что – до встречи.

ОДИНОЧЕСТВО

- Да пошёл ты! Хоть сдохни там, как тот забытый пацанчик, в этой комнате! Какого чёрта – эта квартира?! Никогда не жили нормально, и опять – задница! А это всё ты! Ты!!!

Слушая крики жены, гремящей посудой на кухне, мужчина в ярости срывал старые обои со стены. Очень хотелось деться куда-нибудь, уехать в Тимбухту, улететь на Марс, провалиться в Ад! Хотя какой там Ад… Ад – здесь! Здесь, где его ни на минуту никто не желал оставить в покое! Поэтому всё что оставалось – это вымещать злость на старой, загрубевшей бумаге, которая с треском практически откалывалась от бетона.

- Да… да, я… - сквозь зубы цедил он. – Ну, подумаешь, помер тут пацан, подумаешь, валялся один несколько месяцев, никто не вспомнил… Да он просто счастливчик, твою мать, сбежал от всего, никто не доставал! Вот доматалась, стерва!

Полосы заскорузлой бумаги отслаивались от стены, под ноги сыпалась крупа пожелтевшей штукатурки. Труха и пыль от известки кружились грязными, тяжёлыми клубами, оседая на одежде и на всём вокруг.

Мужчина замер. На стене, словно коростой, покрытой пятнами штукатурки, и одновременно на всех слоях погребённых друг под другом обоев открылся рисунок. Чёрные, резкие линии, словно выполненные угольным грифелем: окно, створки закрыты, за ними – темнота, небрежно обозначенная сильными, стремительными штрихами. На подоконнике стоял парень. Он оглядывался через плечо. И радужка глаз – чёрная-пречёрная, бездонная, как колодец, в котором нет даже намёка на солнечные блики на воде. А на лице… такое странное выжидающее выражение…

- Тьфу, дьявол, так и знал, что наткнусь на какую-нибудь подобную :бип:.

Мужчина треснул кулаком по рисунку… кулак въехал, погрузился, в стену - и не в силах сопротивляться инерции, мужчина ухнул в стену за рукой целиком.

На миг – темнота.

Но последнее, что он увидел, стремительно падая, - исковерканные, изуродованные тела, нагромождённые зловонной, гнилой кучей в бордовой, пузырящейся жиже. Смрад словно поймал его в свои душные сети на это нескончаемое мгновение, как в ловушку. Смрад одиночества, безвестности, тихого гниения… Из красно-чёрного месива вверх - не сейчас и не тысячу лет назад - вскинулись и навсегда, застыли навсегда, худые, скрюченные руки. Еще секунда – и мужчина рухнул в их, сочащиеся кровью и беззвучной мольбой, объятия.

Хлюп.

***

- Ненавижу тебя! Ненавижу! Сдохнешь, даже не вспомню, скотина!

Женщина всё никак не могла успокоиться. Распахнула дверь. Оглядела комнатный бардак: вещи разбросаны, со стены сползает кожа задубевших обоев. На пятнистом бетоне – огромный графический рисунок.

- Э-хе-хееех… Опять сбежал. Думает, одиночество – это спасение. Вот придурок…

Женщина фыркнула, успокаиваясь, повела плечами и дёрнула за дверную ручку. Дверь со скрипом затворилась.

Агатовые зрачки нарисованных глаз двинулись и проследили за прикрывающейся дверью. Нарисованные губы разъехались в злой усмешке, но взгляд так и остался непроницаемым и глубоким, как колодец, доверху наполненный печалью.

АМНЕЗИЯ

Я открываю глаза. Лихорадочные белёсые вспышки, как от стробоскопической лампы. Они заполняют комнату, они пульсируют в сердцевине моих глазных яблок, они заставляют судорожно сжимать выключатель светильника, висящего над кроватью. Светильник ни при чём. Я прекрасно знаю это, но продолжаю, продолжаю, продолжаю искать причину светопреставления именно в нём… И ненавижу себя за это.

Через вспышки я вижу ИХ. Тени у дверного проёма. Их человеческие тела странно искажены, словно сведены судорогой, подняты за загривок от пола невидимой силой. Их непропорционально вытянутые руки поднимаются, их головы поворачиваются… Пульсация, пульсация, пульсация… Как в замедленной съемке темные фигуры поворачиваются в мою сторону.

Они видят меня?

Они помнят меня?

Они - те, кого я убил?

Более всего я хочу взять армейский нож, лежащий рядом, на тумбочке, но всё что могу – это щелкнуть одеревеневшим пальцем выключатель светильника – и тени сливаются с тенями, темнота поглощает и спасает меня. Я не вижу их. Они не видят меня - того, кто лежит на кровати, выключив свет и зажмурив глаза. Так им никогда не добраться до меня, а ведь они хотят, очень хотят подойти ближе, мучить меня. Даже двое моих друзей. Они сейчас там. Да, они наверняка там и так же хотят моей агонии, даже несмотря на то, что очередь из моего автомата предназначалась не им. Видит бог!

В горле сухо. Ладони жжёт. Я не могу ни встать, ни пошевелиться. Просто лежу в темноте, мучаясь жаждой. И знаю, что утром это не исчезнет. Я открою глаза и снова увижу ИХ. А они снова будут искать меня. Темные тела, они будут крутить своими расковерканными головами - на которых я так ни разу и не увидел лиц, потому что тени не успевали посмотреть на меня - они будут ждать меня целый день, пока я сижу с закрытыми глазами.

Сколько эта пытка будет продолжаться? Сколько еще дней, недель, месяцев, я смогу вынести эти жмурки, начавшиеся с того дня, как я, закрыв глаза и впервые не помня себя от ужаса, жал, жал, жал на спусковой крючок?! Даже через сомкнутые веки, вспышки, вырывающиеся из пламегасителя, жгут мне глаза, а через вонь пороха в ноздри въедается запах раскалённого железа и - на миг ладонь соскакивает с цевья и приваривается к металлу - палёного мяса…

Из груди вырывается хрип, и я распахиваю глаза.

Огни пляшут по комнате, всё так же, как от стробоскопической лампы, хотя за окном начинает заниматься рассвет. Тени в углах комнаты начинают поворачивать ко мне головы.

Они увидят меня, если я посмотрю на них. Они узнают меня.

Из груди, как склизкий червь, выползает мучительный, плаксивый стон. Он уничтожает меня. Уничтожает тем, что я не могу его прекратить, даже желая этого. Хныкать, я начинаю хныкать… Чёрт… Чёрт! Чёрт!!! надо прекратить это!

Ничего не выходит, лежу на подушке, скулю и малодушно зажмуриваю глаза. Пробившись через ресницы, от глаза к виску бежит капля. Она пощипывает кожу, а узкую влажную дорожку холодит сквозняк из приоткрытого окна.

Я ненавижу это! Ненавижу себя за эту позорную слабость. Но я не могу открыть глаз.

Открываю.

Тени, корявые тени в углах, они поворачиваются ко мне.

Твою мать! Твою мать!

Нет сил не смотреть на них. Нет сил видеть их. И узнать их лица, когда они подойдут ближе.

Моё монотонное поскуливание заполняет рот, голову, комнату.

Я не хочу их видеть! Я не хочу их помнить!

Вслепую я нащупываю нож, лежащий на тумбочке рядом с кроватью.

Я кричу еще до того, как поворачиваю клинок серейторной заточкой вниз. Я кричу до того, как провожу им над лицом и резко замахиваюсь слева направо. И я продолжаю орать, визжать и блевать от боли и ужаса, когда зазубренное лезвие вспарывает мои веки.

Я не хочу видеть. Я не хочу помнить.

Тьма – моя амнезия.

НИКОГДА БОЛЬШЕ

- Мы будем вместе… да… даааа… даааа…

Голос тихий, почти эфемерный, как и туман, который стелется по земле по ту сторону моста.

Он протянул руку, словно пытаясь ощутить пальцами её голос в белёсой, клубящейся дымке. Голос – там. И она – тоже там. Ждёт его.

- Я знаю, мы будем вместе, - повторил он и добавил ласково, боясь испугать её своим напором, своей уверенностью, - поэтому я иду к тебе… чтобы встретиться здесь, куда ты ушла от меня.

Доски узенького мостика - старые, обветшалые – засыпаны серыми сухими листьями, которые хрустели под ногами, рассыпаясь в прах. Но он сделал еще один шаг. Потому что был уверен: он не зря здесь; уверен, что сможет быть рядом с ней. Всё не зря. Здесь - его будущее, здесь его сон, его страсть, его любовь, его жизнь.

Как скрюченные под стылым ветром деревья на том берегу тянули друг к другу пропитанные туманом и тишиной ветви, так и они – он и она – коснутся друг друга через тонкую грань небытия, потому что ничего не закончилось, потому что он верил, что ничего не закончится здесь, если даже и закончилось там.

Её силуэт смутно угадывался в завихрениях светло-молочной мглы.

- Я жду…

- Я иду…

Кхар! Кхар! Кхар!

С пересохшей и потрескавшейся прожилины мостовых перил слетел ворон и ударил крылом по глазам. Доски моста под ним заходили ходуном - и через секунду под ногами разверзлась пустота, а его, кричащего и одеревеневшего от ужаса, поглотила ледяная вода, которая мгновенно заморозила тело и добралась прозрачными иглами до самого сердца. Остановила его, разорвала, разметала по сплюснутой холодом груди, размазала по заиндевевшим лёгким.

Адская вспышка боли была мучительна, но почти мгновенно прошла.

Темнота. Перед глазами – лишь темнота. Она впилась когтями в замершее, заледенелое тело, в угасающий разум, в невидимую душу. Тьма выдрала её из тела и отправила в небытие. Туда, где не было ничего. Ни Ёе ожидания. Ни Её голоса. Ни Её рук.

Ни его клятв. Клятв о том, что по ту сторону они непременно встретятся.

Потому что смерти было плевать.

Потому что никакой другой стороны не было.

Кхар. Кхар. Кхар…

***

Кровавые дорожки чернели на его бледной руке, свесившейся через край ванны, но с бездвижных пальцев кровь уже не срывались ручейком вниз, на белый кафель и на выпавший из теперь уже мёртвой ладони томик стихов. Вода стыла, пар постепенно оседал, и последняя пурпурная капля в полной тишине упала с ладони на раскрытую страницу книги.

Шлёп.

Пурпур на белой бумаге, испещрённой строками стихов, вновь обратился в алый, пробежал по листу узкой дорожкой и подчеркнул только одно слово: «nevermore».

ЗВЁЗДЫ В ГЛАЗАХ

Это было смешно. Мама шла по звёздам. Перескакивала по ним, как по лесенке. Прыг, прыг, прыг… Смешно. Но она посмотрела на него… она почему-то грустная.

- Мама!

Он протянул к ней руки.

- Мамочка моя…

самая любимая…

самая красивенькая…

добренькая мамочка моя!

Он пел ей песню. Он её сам сочинил. Даже когда мама злилась, он её пел, эту песню, которую сам сочинил, и мама становилась доброй. И говорила:

- Ох ты, бо-о-ожечки, и откуда берутся такие хорошие мальчики?! Иди сюда, малыш!

Он шёл. Обнимался. Хотя он не малыш. Ему уже почти пять годов.

Звёзды светились над головой мамы, когда она подошла к нему. Вместе с папой. Папа? Папа!

- Папа, папа, смотри сколько звёзд!

- Иди ко мне, малыш! – мама поманила его и раскинула руки для объятий.

Папа улыбался за её плечом.

- Мы нашли тебя, сынок, - сказал он. Но не строго. Он не сердился. Он обнял и маму и его. Папа большой.

Так приятно. И пахнет мамой. Он прижался к её животу сильнее, но всё-таки поглядывал на звёзды одним глазком. Их так много. Он никогда не видел так много.

- Мы нашли тебя, малыш, - ласково сказала мама. – Идём, идём с нами…

***

- Ты что, оставил его в том доме?!

- Да. А на кой он мне? Куда мне его девать?

- Блин, да в той хибаре ни жратвы, ни дров…

- И чё? Чё прикажешь с ним делать? Тьфу ты, мать твою, одна невдалая возня какая-то вышла! Надо же было этим придуркам разбиться, когда они везли выкуп за этого пацана! Дерьмо!

- Ну ладно, что уж теперь, валим. По сугробам неохота туда идти. Хрен с ним.

***

В замёрзшем стекле отражалось белое лицо мальчика, лежащего на подоконнике. Он подтянул колени к животу и смотрел на небо. Небо любило его. Оно хотело быть добрым к нему, но всё, что могло сделать, это быть бархатно-индиговым и сияющим. Малыш также очень полюбил небо, поэтому не закрыл глаз, даже когда уснул навсегда. И мириады звёзд, по которым к нему бежала мама, отражались в его глазах.

КОНТРАКТ

Это был мост дьявола. Вернее - де лас Ферререс – мост акведука, который по легенде построил сам дьявол.

Фаустино запрокинул лицо к бледно-голубому, словно выцветшему, небу и прикрыл ладонью глаза от солнца, которое, подобно оливковому маслу, густому, насыщенному и поблескивающему, стекало лучами по грандиозным, бросающим вызов земле и небесам, аркам моста. Фаустино провёл пальцами по белёсым камням, выщербленным и пахнущим как будто самой вечностью. Нет, он не умрёт здесь, под этими сводами, в этот жаркий полдень, наполненный треском цикад. Удача изменила ему, верно, но его не зря тянуло сюда, в Каталонию, к этому месту, в овраг близ Террагоны. Оно должно было спасти его, дать ему возможность вывернуться, как… когда-то?

Ведь когда-то – 20 столетий назад! – инженер этого моста воскликнул в сердцах, что даже сатане не под силу сложить эти камни и за тысячу лет.

- Я смогу и за один день, - спокойно заметил не замедливший явиться сатана. – Но в обмен я возьму душу того, кто первым пройдёт по этому мосту.

И работа была выполнена… однако мужчина к утру пожалел об опрометчивом обещании и первым пустил по мосту осла. Сатана был в ярости, но, тем не менее…

Фаустино оттолкнулся рукой от камней и вынырнул из тревожных раздумий, которые накатили, как морок.

- Сколько же еще ты простоишь, дружок, мир уже изменился до неузнаваемости… - прошептал он.

- Тебя переживёт, - заверил его сухой голос из-за спины.

Сильная ладонь зажала рот, а клинок вошёл глубоко в правый бок. Профессионально, в подреберье, в печень. Рана смертельная - уж Фаустино знал – но всё-таки убийца таким ударом зачем-то оставил ему несколько минут жизни, аккуратно уложив его обмякшее тело на траву. Ладонь с лица он убрал и о крике не беспокоился - бессмысленно, ведь в лёгких не осталось воздуха, а сил на новый вздох уже не было. И не будет. Осталось только булькать кровью и смотреть. Смотреть на убийцу те оставшиеся несколько секунд, пока уходила жизнь.

Мужчина присел на высокий камень, расставил ноги и уперся ботинками в кочки с пожухлой травой. Затем отвёл окровавленный нож подальше - лезвие поймало луч солнца, и тот выбил из металла ослепительно яркий высверк - осмотрел свою белую рубашку и поморщился, обнаружив на ней несколько алых капель.

- Мир изменился до неузнаваемости, это ты прав. Но хорошо, что мы встретились здесь, на этом месте. А главное - вот что реально хорошо - то, что имя твоё, Фаустино, прописано в контракте. А никто не любит, когда кто-то кого-то кидает.

Мужчина вынул из кармана брюк сложенные вчетверо листы бумаги – очевидно, контракт - тряхнул их с силой, чтобы они развернулись, и аккуратно отёр о них лезвие ножа.

- Как нынче-то говорят? Ничего личного, только бизнес.

В глазах темнело. Отчаянный треск цикадных крыльев стихал.

Убийца поднялся и небрежно швырнул к лицу Фаустино скомканную бумагу. Буквы на белом листе, заслонившем мир, будто въедались в зрачок. Он пялился и пялился в эти буквы. Сухие, строгие и протокольные. Там, за этими закорючками, был другой мир, мир, где не было места эмоциям, там, где за строчками стояли только обязательства. Ничего личного. Только бизнес.

И лишь в последнюю долю секунды, когда искра жизни замерцала и навсегда угасла в глазах Фаустино, сквозь расплывающиеся строчки так и не выполненных обязательств ему усмехнулся Дьявол.

ПРЕДЧУВСТВИЕ

Земля дрожала. Он ощущал вибрацию. Подобно раздражающему шуму она проходила через всё тело. Нечто. Приближалось. Быстрое, смертоносное, разрушительное, опасное.

Оно – там. Наверху.

Здесь же, в темноте, в окружении тесных стен, он просто ждал. Он ждал так долго, что порой забывал, что это место - темница, а не дом. Что отсюда нет выхода, что с каждым его пробуждением, западня становится теснее. Он рос здесь, в этой темноте, в этом спёртом воздухе, наполненном пылью и спорами плесени. Бледные иглы остро пахнущих грибов светились тонкими, болезненными нитями во мгле. Иногда между ними проскакивали крысы. Тени от тьмы.

Они тоже стали частью его голодного дома. Голод. Голод мучил его непрестанно. Он не знал жизни, не представлял её без острого, тянущего изнутри чувства пустоты.

Но сейчас земля дрожала. Дрожала не как обычно. Когда гулкие волны накатывали поверху и уносились прочь. Чужие. Но не в этот раз. Опасное, смертоносное, могучее, но… родное. То, что спасёт его.

***

- Мама! А внизу дверь тоже заперта!

- Сейчас я передам ключ. Дорогой, ты запер люк наверху?

- Да, милая, всё надёжно!

- Боже, вечно ты копаешься, даже ничего не проверили! Едва успели, торнадо уже прямо над нами, Господи Иисусе! Такой здоровенной воронки никогда еще не видела! Только бы пронесло…

- Ничего! Переживём! – бодро ответил мужчина.

Ключи загромыхали в замочной скважине. Скрипнули петли.

- Вот вечно у тебя так! Свет не включается… Что с лампочками?

***

Предчувствие было верным. Земля дрожала не зря.

Он распластал огромные многосуставчатые лапы по стенам и по потолку. Одна из лап чиркнула по камням коснулась остатков лампочки, которую он уже давно разбил. Все восемь фасетчатых глаз уставились на открывающуюся дверь. Каждый волосок на плоском брюхе, упершемся в пол, подрагивал.

Предвкушение. Радость.

…ххххрррращщщщщщ!….

ЦИФРЫ

Дыхание срывалось с губ, сиплое и резкое, словно лёгкие, сердце, жилы подчинялись воздействию извне, заново узнавали, что такое жизнь. Мертвые до этого момента, сейчас они возродились, поддавшись чужой воле. Его воле.

Она провела губами по сгибу его шеи, там где мышцы, словно стальные струи под кожей, перетекали в твёрдое плечо. Уличный фонарь подсвечивал скульптурную лепку тела, а вечерние сумерки рисовали на нём графичные узоры.

Его кожа пахла песком, раскаленным на солнце и омытым морской волной. От этого дурмана она сама словно обращалась в тугие солёные струи и скользила по его телу, одновременно впитываясь и растворяясь в нём, мокрая, распалённая, горячая, в беспрестанном желании стать нераздельной частью его, стать той морской волной, что нежится и бьётся о его крепкое тело, как о прибрежные камни.

Покрепче обхватив ногами его бёдра, она чуть откинулась назад и вынудила его упереться рукой в кирпичный забор, жёсткий и шершавый, к которому он так и не решился прислонить её полностью. Миг - она словно парила в нежной, головокружительной невесомости, а потом с усмешкой заставила припечатать её спиной к выщербленным камням.

Воздух над его напряжёнными плечами словно вибрировал, по венам вытянутой руки скользил ток.

Чувствуя, как камни безжалостно царапают плечи под шёлком блузки, она коснулась щекой тёмной, нависшей над его глазами, влажной чёлки и зажмурилась, ощутив болезненную нежность.

***

-Убери руки! - в голос она добавила чрезмерной твёрдости, а потому, чтобы защититься, невольно схватилась за сползший воротник блузки и набросила его на плечо.

Его рубашка всё еще была расстёгнута до ремня брюк.

- Коснёшься меня еще раз, подключичную тебе вскрою, понял?! Пора заканчивать, наигрались.

Он молчал. Смотрел на неё. Грудь под белой тканью вздымалась, агатовые глаза выжидали.

- Бери и вали!

Она сунула ему в ладонь флешку с информацией, которую когда-то - видит бог! - она даже не мыслила кому-то сливать.

- Пароль? - его голос спокоен, но взгляд - напряжённый, настороженный и всё такой же выжидающий.

Пароль? Вот так, просто - пароль...

Она вжикнула перед его лицом ножом-бабочкой... а потом воткнула кончик клинка под его ключицу. Он слегка дёрнулся, но не отступил.

Она вырезала все восемь цифр на его коже. В полной тишине, в лёгком ветерке, впитывающем запах их разгорячённых тел и крови, лезвие вспарывало его плоть, а по бронзовой гладкости груди бежали алые капли. Его кровь.

Её кровавые слёзы.

Когда она закончила, ткнув нарочно глубже и прочертив рваную единицу, он протянул ладонь к её лицу и коснулся кончиками пальцев уха, скулы, шеи - и в её вены словно впрыснули предельную дозу каннабиноидов.

- Ты, недоносок, - голос её охрип. - Ты знаешь, что будет, если тебя поймают, если узнают, кто у нас тут подсадная утка? Мне придётся убить тебя. Понимаешь, ты!

Он притянул её к себе и поцеловал. Кровь на его груди словно примагнитила к себе её кожу.

- Ты купила моему Рексу новый ошейник? - спросил он в её губы, а потом кивнул в сторону добермана-пинчера, который сидел неподалёку, но на них не смотрел.

- А? - она резко повернула голову. Пёс, словно почуяв, также обернулся к ней - и на ошейнике мимолётной искрой мелькнул глазок микроскопической камеры.

Она вскинула лицо, в несуществующем отрицании приоткрыв рот.

- ТАК хочешь избавиться от меня? Совесть замучила? - произнёс он ей в щеку.

- Ненавижу тебя! - крикнула она ... и уже совсем неуверенно: - Прикончу тебя!

- Знаю. Попробуй.

Он развёл руки в приглашающем жесте и отступил из круга бледного, анемичного фонарного света. И словно жёсткие, колючие, пропитанные ядом верёвки, её скрутили, заставили заскулить и рухнуть на колени слова, донёсшиеся из тьмы:

- Но ты же коп. Будь осторожна.... любимая.

ТРИТОН

Прикончив очередную здоровенную кружку эля, Джо с размаху расколотил её о земляной, посыпанный гниющими опилками, пол. В перегарный кумар таверны влилась очередная порция сивушной вони, а Джо, срыгнув, вскочил на стол и лязгнул подкованным ботфортом о стоящий там бочонок.

Кое-кто из разномастной морской и портовой братии нехотя заскрипели стульями, поворачиваясь к нему и сплёвывая чёрную табачную слюну под ноги.

- Да говорю же! точно говорю! Русалка эта - как баба! Ей-ей! Нашёл я её на отмели - с хвостом, а она чуть подсохла - и ноги, братцы, ноги! Натуральная баба! Красивая, слыхал, что все они - красивые - бесовская сила!Только воды на них капнуть - и хвост у них, а так... Ну я её и разложил прям там, чё тянуть?! побрыкалась эта тварь чуть, так я её...

Подошедшая от бара девушка протянула Джо наполненную кружку, и тот, присосавшись, заткнулся, махнул эль залпом, крякнул и отёр тыльной стороной ладони жиденькие, белые усы. Потом облапал девушку осоловелым взглядом, но она спокойно выдержала его сальную усмешку, раззадорив еще больше, и он, глядя ей в глаза, продолжил описывать свои садистские плотские утехи в таких скабрезных выражениях, что даже у Мерина Билла отвисла челюсть с прилипшей к губе папироской.

- Да свисти, брехло! - отмахнулся Рыжий Карп, припечатывая к липким доскам стола замусоленную даму червей.

- Дуделка и есть, - хмыкнул Лысый, толкнув выпучившегося товарища.

- Чё?! Не верите мне?! - Джо аж затрясся. Глаза совсем остекленели. - Да я эту шлюху потом приколотил на гальюне, висела у меня, как гальюнная фигура, визжала аж сутки, рыб распугивала, пока не засохла. Теперь болтается там, дохлая!

Смычок треснутой скрипки визгнул по истёртым струнам - и нескладная мелодия поперхнулась. Кто-то еще улыбался, но только постукивание глиняных кружек в баре и смешок Джейсона-Разделочного-Ножа подчеркнули тишину, созданную теми, кто посообразительнее.

Джо пошатнулся, загорцевал по склизким доскам.

- Да я щас... щас! Покажу! Покажу! Тут только через Площадь Висельников пройти... Щас...

Джо завалился на красотку, до этого подававшую ему выпивку, и визгливо хохотнул.

- Да и хрен с вами! Идиоты! Одна тварь сдохла - развлекусь сейчас с другой! Привет!

Потом все богом клялись, что это были последние слова, которые они слышали от Дуделки Джо. После его ухода с девицей, все настолько погрузились в пьяный угар, что не различали даже завывающей скрипки над ухом, что уж говорить о воплях Джо, доносившихся со стороны Висельной площади?!

Хотя знатоки дела утверждали, что едва ли Дуделка в жизни орал так, как в ту ночь, только кляп сделал своё дело - и всё что ему оставалось, так это мечтать сдохнуть побыстрей.

Утром Джо нашли на эшафоте. Кровь впиталась в грязь досок, струилась по стропилам вниз, капала с ощерившихся щепок помоста, разбегалась по пыльным канавам меж брусчатки. Солнце подёрнуло кровь плёночкой, так что океан превратился в тусклую, грязную, чёрную лужу. В середине этой лужи и лежало тело Дуделки, голое и исковерканное.

Рядом лежал тот, с кем Джо ушёл, приняв за девицу - необыкновенной красоты мужчина: тонкие черты, чёрные, длинные волосы, бледная кожа. Изящное лицо с выступающими скулами и точёным подбородком было повёрнуто на восток, и солнечные лучи словно проходили сквозь кожу, а от длинных ресниц на впалых щеках лежали густые тени.

Рыбий хвост казался бесконечным, но солнце уже иссушило его и украло часть великолепия, заставив посереть и потускнеть.

Конечно, кровь, в которой искупался Тритон, тоже жидкость, поэтому превращение было неизбежно. И оставалось только изумляться, как он, задыхающийся, умирающий, страдающий от сковывающей его на суше беспомощности, не сдавался до тех пор, пока не содрал с насильника и убийцы кожу заживо и не растянул её между столбов эшафота.

Теперь, сочащаяся кровью, кожа полотнищем натягивалась под порывами ветра, и тот, проходя сквозь отверстия издавал слабое, но отчётливое гудение.

Дуделка впервые полностью оправдывал своё прозвище, но оценить по достоинству эту иронию мог только Тритон, в истлевшей улыбке которого навсегда уснули скорбь и ликование.

УНИЖЕНИЕ

Александр вздохнул глубоко и свободно.

Вид со скалы потрясал. Даже днём туманы в ущелье неизменно обтекали горомадные ели и сосны, укрывая под молочным пологом мрачную низину меж каменных великанов, скрадывая высоту и как будто пряча тёмные тайны здешних мест.

Обратную сторону души.

Александр страдал от множества фобий, проявившихся ли с момента, как он начал осознавать себя, или же приобретённых в течение жизни, но они наползали на него, поглощали, как поднявшееся и убежавшее тесто обтекало со всех сторон кастрюлю. Вот, в этом был он весь, даже сравнение своего исчезновения в боли он сравнивал с нелепицей. Он знал это. Он был жалок. С отрочесва он боялся высоты, с юности его тошнило на каруселях, во взрослом состоянии он мог визжать, как девчонка, завидев таракана.

И даже при том, что жизнь его выглядела прямой и перспективной, как накатанные рельсы, меж ними он постоянно спотыкался о шпалы.

В конце концов стало невыносимо не просто избегать напрягающих моментов, но унижение окончательно выпотрошило душу.

Смех, снисходительное понимание, цели, которые казались в недостижимой перспективе только потому, что он боялся протянуть к ним руку.

Бороться с фобиями - отличный совет. От теоретиков. Но если фобией стало чувство постоянной униженности? Как же, скажите на милость, бороться с этим?

Александр поднялся, стряхнул со спортивных брюк прилипшие комочки земли и иголки.

Высота была неимоверная. Такая, что он мог бы обблеваться от ужаса.

Он улыбнулся высоте.

Потому что она была гарантом его свободы. Свободы от основного страха. Без теорий, без всяких мозголомных лженаучных книжонок, без идиотских двенадцати ступеней к чему-то там.

С такой высоты его жена и её любовник наверняка размозжили себе головы. Теперь их размазанные по камням тела укрывал наползающий туман, пряча в самой тьме своей души, полной страхов и тайн.

Его унизили в последний раз.

Он сам справился с этим.

Он пройдёт этой дорогой. Теперь - свободно.

ДОМИНИРОВАНИЕ

В стылом ветре кожа словно индевела, а она - в лёгком платье - почти обнажена. Чёрно-белое плетение зимнего сумеречного леса кажется сдвигающейся клетью, в которой она мечется и замерзает под потрескивание промороженных насквозь стволов.

Туфли она потеряла, впрочем, и ног она уже давно не чувствовала. Поэтому в очередной раз неуклюже запнулась под сугробом о ветку и рухнула ничком. Вспышка боли - она разодрала руки до локтей о промёрзший наст.

- Господи, Господи, Господи...

Слёзы текли по лицу, горячие и тяжёлые, как воск.

Пальцы онемели в снегу.

Нет сил. Больше нет сил.

Эти звери загонят её. Поохотятся, а потом замучают до смерти и бросят здесь, в этом забытом богом месте.

Безжалостно. Они убьют её безжалостно, как, убили её мужа. На безлюдной тёмной дороге. Забили его кусками арматуры, размазали колёсами их же автомобиля. Они заставили её смотреть, смотреть,как он умирал, как мучился, как тело его раздирало шинами на промёрзлом асфальте.

Нелюди, твари, чудовища!

- А вот и она-а-а! - гнусный смешок заставил её оцепенеть.

Треск ломающихся веток, тяжёлое дыхание. Она опустила голову, не в силах подняться. Грудь резало, словно трахею до лёгких забило острыми кусками льда.

Скрип снега под тяжёлыми шагами. Смех.

Она не справится. Осталось только умереть здесь. Умереть вместе с мужем, просто потому что эти твари устроили охоту, в которой их семья - ничто.

Она закричала в снег. Затем вскинула заплаканные глаза. Человек приближался. Да можно ли назвать одного из этих ублюдков человеком? Проклятая тварь, убийца из тьмы.

Тело предало её: затряслось, сжалось, выдавило из горла жалкое хныканье.

... приближающегося человека сорвало с места, будто огромный таран на взлёте поддел его, оторвал от земли и швырнул в воздух. Миг - скрюченный мужчина парил на фоне чёрно-белого гобелена ветвей, пронизанных нитями лунного света, а затем рухнул в сугроб, проломил наст, захлебнулся криком, превратившимся через секунду в задушенное шипение.

Тишина.

Колоссальная фигура поднялась во мгле над поверженным телом. Сгорбленная спина, а на здоровенной холке шерсть - длинная и жёсткая, как иглы - поднялась дыбом, когда нечто оглянулось через мощное мохнатое плечо. Медленно.

Необъятное, расползающееся, как пятно белой краски в тёмной воде, облако пара окружило огромную голову с треугольными ушами и вытянутой мордой. Пасть приоткрылась, словно жаркая и липкая адская топка и извергла мощное дыхание, брызги крови и сползший с клыков кусок чужого лица.

- Жрать! - вдруг булькнуло в демонической глотке. - Они - мясо.

Она заголосила и визжала до тех пор, пока монстр медленно наклонялся к ней, обдавая кровавым обжигающим дыханием и едким запахом шерсти. Затем он протянул к ней когтистую лапу - и на кончике мохнатого пальца, возле серповидного когтя, блеснуло кольцо.

Обручальное кольцо её мужа.

Пред ней стояло чудовище, но крика больше не было.

Победить монстров может только монстр.

Осознание истины пришло мгновенно.

Она переживёт это... если ему пришлось.

ПУТЫ

Теснота. Мрак. Руки вытянуты вдоль тела, лопатки упираются в холодную твердь; боль, зарождающаяся в спине, постепенно охватывает каждый нерв - и скованность становится невыносимой.

ОНА гнётся дугой и силится втянуть воздух.

Ииииггххррр...

Лёгкие раздуваются без её ведома, наполняются жаром, духотой, пылью.

Она дёргается, пытается исторгнуть из себя зловоние мёртвого вздоха. Но тело опять требует...

Иииииггххррр...

Тесно. Пальцы на ногах свело, колени заныли.

Это гроб. Узкий ящик и тугой саван.

Снова и снова она выворачивается наизнанку, стонет, до боли в дёснах стискивает зубы.

Ииииггххррр...

Воздух надо ждать. Жар в груди. По лбу стекает пот, под мокрыми дорожками кожа зудит, а одна капля переползает в глаз, щиплет. Руку не поднять - узка и невысока клеть, зажавшая в тисках намертво.

Словно бензиновые пятна на воде, проявляются и расползаются неясные очертания тех, кто заперт с ней в этой тьме.

Они смотрят. Шевелятся возле лица. Касаются мохнатыми лапками.

Колени ноют, до крика хочется согнуть ноги. Сил нет терпеть судорогу в икрах. Руки зудят, скручивают пальцы, превращают их в костяные когти.

Как хочется вздохнуть полной грудью, ощутить обжигающую, благословенную полноту в лёгких. И стать светом. Унестись в небо. Свободно. Легко.

К тому, кто уже сверкает яркой звездой в небесах и ждёт её, чтобы в вечности повстречаться вновь и быть с ней всегда. Но как он невыносимо далеко!

К нему, к этому свету. Рывок. Нет. Еще рывок, еще... нет, она связана, скована...

Слёзы.

Сухие слёзы. Она не может плакать. Она смотрит в темноту, а лица касаются чудовищные мохнатые лапки.

Они ощупывают. Пеленают всё туже...

Ииииггххррр...

Она должна умереть. Умереть с ним. Потому что только тогда они смогут переродиться вместе.

Иииииггххррр...

Беззвучный вопль. Неет! Неееет!!!

Она живёт.

Сияние его звезды пульсирует... пульсиру... пульс...

Пик... пик... пик...

- Аппарат жизнеобеспечения подключён, пульс в норме.

- Доктор, как долго она может жить в таком состоянии?

- При должном уходе - очень долго. Увы, её муж погиб мгновенно. Но с ней еще есть шанс. Мужайтесь, всё будет хорошо. Ждите и она обязательно вернётся к вам. Гарантирую, что сейчас она в полном комфорте.

***

Звёзды так высоко. Где-то там и он.

Она надеется, что в яркости своего сияния он заметит её. И не забудет. Её душу... которая сейчас - всего лишь один из тусклых фонариков, болтающийся во мгле на дёргающейся цепи изоэлектрической линии.

ЛЁД

Я хотел убить Её.

Убить за то, что Она сделала со мной.

Когда я резко вывернул руль, а машина со скрежетом вспоротого металла пробила перила моста, я смотрел на Неё. Когда мы летели с высоты в реку, я смотрел на Неё. Когда нас тряхнуло на ремнях и припечатало о воду, сверкающую багрянцем в закатных всполохах, я всё еще смотрел на Неё. И думал о том, каким жалким Она меня сделала. Размазала, растоптала.

В последний миг перед тем, как автомобиль, как беспомощное доисторическое чудовище, погрузился в воду, клокочущую и изрыгающую пену, в боковое стекло ворвался луч вечернего солнца, зимнего, холодного и слепого, как бельмо на прозрачном, словно выцветшем, небосклоне. Все стёкла в салоне отразили этот ледяной луч и перекидывали его, как сверкающее копьё, до тех пор, пока оно не пронзило меня. В самую душу. И сердце словно заиндевело: ледяные нити опутывали его, прорастали внутрь стальными корнями, разрывали мышцы, останавливали ритм.

Бух. Бух… Бух……. Бух…………….. Бух……………………….

Я остался со своей болью навеки, а Она даже сейчас смеялась надо мной, в ледяном сиянии бликов, рассыпавшихся и мечущихся по салону, как вспышки стробоскопической лампы. Она была прекрасна. Она хотела принадлежать всем. Я знал это. Видел тех демонов, что окружали Её, ледяных, блестящих, прозрачных. Как будто невидимых, но реальных, хоть они и приходили ко мне только во снах. Во снах они отбирали Её у меня. Всегда. И каждый раз, уходя с ними, Она вырывала у меня сердце. Пока я не поверил, что моя боль – не сон.

И происходящее сейчас - не сон, нет. Это то, что я сделал, это то, что Она заставила меня сделать.

По лобовому стеклу, потрескивая едва слышно, разбежалась белёсая паутина - и стекло брызнуло внутрь тысячью блестящих осколков. Ледяная вода ворвалась шквалом, подхватила прозрачную острую россыпь и бросила нам в лица. Заглушила вопль, наполнила трахею огненными режущими лезвиями.

Я смотрел на Неё. Как невозможно прекрасна Она была, когда превращалась в лёд. Я хотел навсегда быть рядом, вмёрзнуть в один кристалл, прозрачный и чистый. Но вода разрывала мне лёгкие, вода душила, терзала, стегала как адский кнут по моему телу, она раздирала кожу, брызгала кровавыми каплями по ледяным цветам, которые разрастались там, где сияло во тьме Её тело. Алые дорожки бежали вниз, струились по серебристым изгибам, а затем впитывались в стеклянную поверхность и распускались алыми бархатистыми бутонами внутри замёрзшей воды.

Холодно, боже, как холодно.

Я не отпущу её, не отдам никому, не отдам тем, с кем она изменяла мне, с кем смеялась надо мной. А мне Она ласково улыбалась и говорила, что мои сны порождают чудовищ.

Нет, нет. Сон разума порождает чудовищ, кажется так. Но какая разница?

Моё тело коченело; холод вворачивался в мышцы, как сверло, что, прогрызаясь дальше в плоть, наматывало на себя каждый нерв, и боль струилась по венам жидким фреоном. Кажется, лёд похрустывал где-то внутри.

Белая кожа светилась в темноте, словно что-то подсвечивало её изнутри, а потом каждый волосок на ней покрылся инеем.

Сияние солнечных лучей проникло в толщу воды и вспыхнуло радугой на ледяных глыбах в вечной темноте. И тогда со вспышкой пришло осознание, что…

Бух. Бух… Бух……. Бух…………….. Бух……………………

- Нет!!!

Бух………………….. Бух……………. Бух……. Бух… Бух. Бух. Бух.

…Я открыл глаза. Тело превратилось в комок боли и почти не слушалось меня. Я окоченел до невозможности, хотя проспал не более пятнадцати минут.

В ванной, наполненной почти до краёв кусками льда, я перевернулся на спину. Колкий наст подо мной немного подтаял - и рубашка, намокнув, успела задубеть, как столетняя кожа, которую я ощущал сейчас явственнее, чем собственную.

Но, да. Так и надо. Мне нельзя спать. Потому что во снах – реальность, которая уводит меня в мир страхов. Там то, что не может быть правдой. Она так говорила: во снах я порождаю домыслы и верю им больше, чем правде. Там ледяная стена отчуждения между нами… мной и Ней. Там Её взгляд, полный жалости, у меня за спиной.

Но, слава богу, здесь - на самом деле - всё не так. И я не хочу обратно, в тот мир, который дарит мне только чудовищ, преследующих меня. Я хочу ей верить. Я буду ей верить.

Я повернулся на бок и посмотрел на Её лицо. Даже рассечённое осколками, даже с отрезанной губой - оно было прекрасно. Оно почти утопало в голубоватых осколках льда, но кожа сияла, как белый фарфор. Я убрал со лба буро-красную ленту примерзшей водоросли.

Я люблю Её. Здесь, где снов нет, Она со мной. Но как только я закрываю глаза, химеры снова набрасываются на меня и отбирают Её. Делают Её изменщицей, лживой тварью.

Я не буду спать, любимая. Я не буду поддаваться тем демонам, которые заставили меня быть таким, как во сне, думать, что ты была мне не верна, не понимать разницы между сном и явью, утопать в нарастающей ненависти к тебе.

Сон разума порождает чудовищ?..

Ты умна, я же ничего не понимаю.

Чудовище из сна – это я?

Нет, нет… я не чудовище. Я люблю тебя. И не посмею убить.

Я буду рядом и просто больше не позволю себе спать.

ЗОЛУШКА

ПРЕДИСЛОВИЕ: Рассказ является экспериментом на тему: как могла бы выглядеть сказка о Золушке, если бы её снял китайский режиссёр Фрут Чан. А он как бэ ужасы снимает...)

Ругань под окнами доносилась даже до третьего этажа, где жила Линг Дзяо, и некоторые скабрезные фразы различались весьма отчётливо. Настолько, что хотелось захлопнуть оконные рамы - женщины внизу в выражениях не стеснялись.

Линг облокотилась о подоконник, вглядываясь в городские сумерки. Силуэты домов давно погрузились бы во тьму, но Пекин и ночью оставался в блеске неоновых вывесок, рекламных баннеров и уличных фонарей. И шум оставался прежним: под окнами ежедневно обретались торговки, лотки которых прогибались под всякой всячиной, и уличные гадалки, что окружали себя золотыми покрывалами, магическими предметами и чашами с рисом. Именно места гадалок всегда становились предметом споров между недовольными товарками, так как занимали слишком много места.

Линг перевела взгляд на реку Юндинхэ. Набережная и мост видны были лишь отчасти, но вот запах стоялой воды – хоть и смешивался с ароматом благовоний от гадальных свечек - слышался так же густо, как если бы Линг стояла на берегу. Запах гниения, сырости, плесени… А на шоссе огни фар тянулись одной сплошной полосой, тёмно-красного цвета, как ручеёк крови, начинающийся из тьмы и стремящийся к её дому...

Зазвонил телефон - и Линг вздрогнула, выныривая из неприятного морока. Легкий тюль, потревоженный ветром, погладил по плечам и бёдрам, когда Линг подняла трубку с антикварного, инкрустированного перламутром и малахитом, телефона.

- Мне тут уже обзвонились из больницы! – сводная сестра Мей всегда начинала разговор без приветствия. – Задолженность по оплате. Не понимаю, почему они донимают меня с этим?!

Линг скользила пустым взглядом по рукаву платья ципао, плотно облегающему предплечье, затем по проводу, который уже успела накрутить на пальцы, и, наконец, по низкому столику из тёмно-зелёного нефрита, где стоял телефон.

- Почему донимают? Ты её дочь тоже, твой номер записан в анкете.

- Я сказала, чтобы мне они больше не звонили. Еще раз продиктовала твой номер.

Луч света от рекламного прожектора пробился через тюль и пробежал по внутреннему убранству комнаты, где преобладали зелёные тона - будто трава всколыхнулась на морском дне. Глубоко-глубоко, где едва слышные голоса с поверхности не могли потревожить размеренного течения.

- У меня всё равно нет денег, чтобы оплачивать её лечение, - продолжала Мей.- Это ты у нас вышла за богатого и получила целое состояние! Так, демоны раздери, сделай с этим уже что-нибудь!

Линг чуть склонила голову. В полумраке комнаты чуть белели картины. Цветы и рыбы, выполненные в технике гохуа, всеми возможными оттенками зелёного. Они так же старались погрузить разум в сон.

- У меня почти ничего не осталось… - произнесла Линг наконец. Легкий тюль оборачивался вокруг неё, словно пытался отгородить от неприятного разговора, но защита оказывалась слишком ничтожна…

- Так продай что-нибудь! У тебя там куча всякого хлама. Всё равно для этой квартиры – его слишком много. Кстати, я заеду на днях, видела у тебя картинку одну - за неё прилично предлагают. Не очень разбираюсь в живописи, но Джинг говорит, что картинка стоящая. Она еще, между прочим, говорила про какие-то платья… Те, что Ксинг тебе покупал, ну те, дорогие…

- Хорошо… - Линг прислонилась к подоконнику и снова посмотрела на улицу. Снизу неприятная для слуха перепалка скатилась в отборную брань. Мотоцикл промчался по дороге, гудя мотором. Смрад от выхлопного газа заглушил даже усиливающийся к вечеру запах речной воды и благовоний - а свечи вечером жгли особенно активно - у нескольких гадалок сидели клиенты. Одна из старых колдушек вдруг подняла голову, так что седые кудряшки подскочили, как пружинки, и посмотрела прямо на Линг. Подмигнула, ощерившись, словно между Линг и ней хранился какой-то общий секрет.

Гадалка знала? Чувствовала? Угрожала, что раскроет нечто страшное?

Линг отпрянула от окна, щёки закололо от прилившей крови.

-Так что ты давай, звони в больницу и решай там этот вопрос с оплатой, - снова раздражённо повторила Мей и, не попрощавшись, бросила трубку. Слушая гудки, Линг блуждала растерянным взглядом по подоконнику, по картинам, по утопающим в полумраке изумрудным креслам… но глаза невольно искали её - дверь в другом конце комнаты. Она была полуприкрыта шёлковой тёмно-зелёной гардиной с золотыми кистями и заперта на замок. Но сейчас, когда блик света снова скользнул по стене и перепрыгнул на латунную ручку, показалось, что ручка дрогнула и провернулась вниз. Медленно, осторожно…

Линг моргнула.

Дверь так и осталась закрытой.

* * *

Ланфен была деловой и подвижной. Она тоже любила строгие и узкие платья ципао, но при этом могла спокойно подогнуть ногу под себя, присаживаясь на кушетку. И закурить в чужом доме, не спрашивая разрешения.

Вот и сейчас она щёлкнула зажигалкой, прикурила сигарету в длинном мундштуке - и с ярко красных губ сорвалась такая же стремительная, как и сама женщина, струя дыма. На руках позвякивала целая туча браслетов разного размера и материала и подчёркивала, что Ланфен была очень шумной, даже когда молчала.

- Сто лет тебя не видела, - начала Ланфен хрипловатым голосом, нажимая на каждое слово, словно пыталась вколотить фразу в мозг собеседника сразу через черепную коробку, а не через уши. – Я сорвалась вчера из дома, никому не сказала. Решила заехать к тебе. Посмотреть… Джинг сказала, что у тебя есть шикарные платья. Дорогие. Я могла бы купить.

Линг готовила чай на кухне. Шторки из прозрачных светло-зелёных бусин в дверном проёме чуть покачивались и камешки стукались друг о друга. Эти шуршащие, осторожные звуки были намного приятнее голоса гостьи.

- Ксинг покупал мне их… - тихо ответила Линг.

- Кажется, он не был скупым, - протянула Ланфен, затягиваясь.

- Для меня – нет.

- Что же ты тогда так прозябаешь? Он наверняка оставил тебе немало, после того как погиб.

- Да. – Линг принесла чашки и поставила их на низкий столик перед гостьей. – Но почти все деньги ушли на лечение матери.

- Она не поправляется?

- Нет. Но возможно улучшение. Доктора мне постоянно твердят об этом…

Ланфен закатила глаза и, подавшись к столику, стукнула мундштуком о край малахитовой пепельницы, которую Линг успела подставить.

- Кстати, водителя, что сбил твоего мужа, так и не нашли?

- Нет.

Гостья смотрела, как Линг наливает чай. Молчала и пускала струи дыма прямо на стол.

Свет от торшера рядом с кушеткой отражался от зеленоватых боков чашек и чайника. В начищенном золотистом дне подноса отражалась люстра, которую Линг предпочитала не включать, оставляя освещение минимальным. Углы, как всегда, тонули в тени.

- Да, печально быть такой молодой вдовой, - Ланфен вновь скинула пепел и взяла чашку.

- Да, печально.

- Ты его на самом деле любила? – вдруг спросила Ланфен, посмотрев поверх чашки. – Или из-за денег?

- Любила, - Линг отвернулась и прижала пальцы к губам, потом снова расправила плечи и более твёрдо закончила. – Я его и сейчас люблю.

Ланфен прищурилась и отпила из чашечки, обхватив её двумя ладонями, но мундштука так и не выпустила - он торчал между пальцами. Дым от сигареты смешивался с паром от горячего чая.

- Я бы хотела подольше у тебя побыть, но уже довольно поздно… Может, я быстренько посмотрю на платья?

Линг мимолётно глянула на дверь, прикрытую зеленоватым, поблёскивающим в свете торшера, шёлком. Показалось, что латунная ручка опять шевельнулась.

- Да, уже скоро полночь… - Линг поставила чашки на поднос. Обман слуха или дверь скрипнула? Но посмотреть в ту сторону уже не хватало решимости. – После двенадцати тебе сложно будет выбраться отсюда. Автобус здесь ходит довольно редко.

- Я возьму такси, - Ланфен поднялась и положила мундштук в футляр. – Не хочется спать. Всё-таки посмотрю, пожалуй, платья.

Линг вздохнула, подняла поднос и пошла на кухню. Малахитовые часы на полке тикали оглушающе. Казалось, звук от двигающихся стрелок даже громче, чем перестук хрустальных бусин потревоженной шторы.

Ланфен прошлась по комнате, трогая безделушки на комоде, пробегая пальцами по корешкам книг на полке, по рисовой бумаге картин. Наконец подошла к двери и нажала на латунную ручку. Дверь с едва слышным скрипом отворилась.

Линг несколько минут стояла, просто наблюдая и сжимая ручки подноса, но затем метнулась в гостиную и посмотрела на часы. Без десяти минут двенадцать.

- Ланфен! – позвала она. Гостья цокала каблуками внутри комнаты и наверняка рассматривала антикварные предметы - коллекцию Ксинга.

Линг в напряжении замерла возле стола. Тело от волнения и страха словно притягивало к полу, поэтому невольно она начала горбиться. Часы на полке отбивали каждую секунду, словно гонг.

До двенадцати Ланфен должна будет выйти, зачем ей быть там так долго?

- Ланфен! – неживым голосом позвала Линг. – Ланфен!

Несколько секунд до полуночи.

- Ланфен! Выходи оттуда немедленно! – крикнула Линг. Что-то мелькнуло в полумраке у порога - и дверь начала закрываться.

В последнюю секунду Линг выдернула гостью из комнаты, и женщина в замешательстве даже не заметила, как дверь сама по себе захлопнулась за спиной.

* * *

- Чудесное платьице, - перед зеркалом в деревянной резной оправе размером с человеческий рост, Мей вертелась и прикладывала под подбородок очередной наряд. – Ты же его всё равно носить не будешь, так?

Линг стояла в дверях, понуро наблюдая за тем, как сестры разворовывают гардероб. Она не прикасалась к красивой одежде с того момента, как закрыла эту комнату навсегда. Легкие похлопывания по груди заставили снова вдохнуть воздух, но перед глазами всё-равно расходились золотисто-багровые круги. Сёстры уже свернули в рулоны несколько картин, забросили в чемоданчик парочку бронзовых вещиц с книжных полок, а теперь принялись за платья, на которые уже давно положили глаз.

- Их уже давно следовало продать… - прошептала Линг. – Как же я теперь буду оплачивать лечение матери?..

- Жаль мамаша нам ничего не оставит… - вздохнула Мей, кидая платье на спинку стула. Огромная инкрустированная перламутром поверхность низкого столика уже была завалена горой одежды.

Джинг сидела на соседнем стуле и рассматривала ногти.

- Скучно… - наконец произнесла вторая сводная сестра и посмотрела на наручные часы. Без пяти минут полночь. Она встала и зашагала к двери, где всё еще, опустив руки и потупив глаза, стояла Линг.

В этот момент Линг резко вскинула голову - и на миг их взгляды с сестрой встретились. Джинг, словно врезавшись в этот взгляд, как в стену, замерла.

Линг отскочила с порога и схватилась за ручку распахнутой двери. В глазах Джинг - растерянность, но резкое движение заставило действовать интуитивно - она рванулась вперёд.

Мей только обернулась, когда сестра врезалась в дверь до того, как щелкнул замок.

- Что такое? – спросила она скучающе. Голос её преодолевал миллионы ли до самого дна глубочайшей расщелины в океане - Линг словно одеревенела, когда оказалось, что дверь так и не захлопнулась.

- Что ты делаешь?! – взвизгнула Джинг, навалившись на створку. По ту сторону раздался звук цокающих каблучков – Мей решила помочь сестре. Натиск двух сестёр сдержать было невозможно.

Линг застонала от страха и отчаянья.

Часы на книжной полке отсчитывали последние секунды до полуночи.

Если она не успеет…

Дверь неумолимо открывалась, хотя Линг держала всем телом. Нет, невозможно… Раздался первый удар часов.

Рука Джинг с длинными красными ногтями и золотистыми браслетами выскользнула в зазор между косяком и дверью и царапнула Линг по лицу.

Второй удар часов…

- Да что ты делаешь?! – заорала Мей в таком бешенстве, что - ни будь сейчас между ними преграды - наверняка свернула бы Линг шею, не задумываясь.

И вдруг по ту сторону раздался дикий вопль.

Дверь распахнулась так мощно и резко, что едва не припечатала Линг к стене. И время замерло. Шелковая гардина взлетела к потолку и мягкими мерцающими зеленым волнами застыла в воздухе. Часы, статуэтки, вазы зазвенели в одуряющей тишине. Волосы Линг колыхались, словно в подводном течении. Но теперь, через распахнутую дверь, стало видно, что в комнате, где остались сёстры, появился третий.

Тело Мей поднялось в воздух над огромным столом, скрутилось вместе с платьями в один тугой бесформенный узел. Одно мгновение это напоминало дикий, яркий танец, где все танцоры в разноцветных одеждах вдруг прильнули друг к другу, сомкнулись, закрутились, похожие на нераскрывшийся бутон диковинного цветка. А потом они резко расцепились, разлетелись в разные стороны - и алый фонтан оросил комнату от пола до потолка. Рваные лоскуты с влажными шлепками разметались по стенам и мебели и сползали к полу кровавыми ошмётками. Мей растворилась в них, став частью алого фонтана.

- Не она… - голос выдал одновременно и раздражение, и равнодушное смирение.

Линг, всё еще покачивалась на волнах воздуха под балдахином из шелка и не могла отвести взгляда от кошмара. Там, где только что кружили в смертельном танце платья, разорвавшие Мей на куски, со стола спрыгнул мужчина.

- Может - она?

Он присел на краешек стула и посмотрел на Джинг, которая, открыв рот, застыла у порога. Сестра была с ног до головы покрыта брызгами крови. Сейчас капли, словно рубины, поблёскивали на теле. А лицо выглядело, как желтоватая восковая маска.

Мужчина поманил пальцем - тело Джинг соскользнуло с места и с вздернутыми босыми ногами подъехало к его стулу. Мужчина поставил локти в колени, поигрывая в пальцах чем-то, чего Линг не могла разглядеть. Однако через секунду страшная догадка мелькнула в голове. Понятно, что это было. Туфля.

Линг задергалась от боли, пытаясь обхватить себя руками, стиснуть, чтобы, как сестре, не разлететься на тысячу кровоточащих кусков.

Мужчина взял за щиколотку ногу замершей от ужаса и бессилия Джинг и поднёс к ней туфлю. Даже без примерки было ясно, что обувь - не по сестре.

Мужчина усмехнулся, так что зубы блеснули.

- И не она…

Он поднялся. Джинг подбросило под потолок, а потом впечатало в гладь зеркала… Тело прошло сквозь серебристую поверхность и взорвалось миллионом сверкающих осколков, и они вместе с брызгами крови на миг превратились в сверкающее красными бриллиантами облако. А потом, прыснув смертоносными колючими струями, облако растворилось и исчезло в темноте.

- Иди ко мне, дорогая… - мужчина не стал подзывать жестами, не кивнул даже. Просто смотрел на неё.

- Ксинг… нет, пожалуйста, нет… Ксинг… умоляю, нет… Ксинг, не надо…

Ноги помимо воли задвигались, и Линг переступила порог. Ступня погрузилась в кровавую тёплую лужу.

- Ксинг… нет, не надо… прошу… до этого я делала всё, что ты хотел... Ксинг, умоляю…

- Заперев меня здесь и приводя этих никчёмных женщин, ты думала, что я буду доволен этим? Доволен тем, что так и не узнаю правды, а просто буду срывать на ком-то гнев от своей смерти? На тех дурацких девках, что ты приводила ко мне? Лучше уже иди сюда, дорогая… Хочу посмотреть, подойдёт ли тебе эта туфелька.

- Ксинг… Я бы никогда не сделала этого! Я бы никогда не сделала этого, если бы не мать! Но ты не давал мне денег на её лечение! Ксинг, умоляю, прости… Умоляю… прости!!! Если бы не мать… Ксинг, прости!

- Кажется, я нашёл ту единственную, которой эта туфелька придётся впору, не так ли? Как же быстро ты убегала от моего остывающего тела, что обронила её?

Он расхохотался, следя, как змея, за её приближением.

- Всё ради матери… Это всё ради матери! – шептали губы, но с них срывался лишь дрожащий выдох. - Я люблю тебя. Я люблю тебя!!!

- Любишь меня? – мужчина запрокинул голову и, опалив чёрным, как ад, взглядом, протянул туфлю. – Примерь…

КОЕ-ЧТО О ПЛОСКОСТЯХ...

Нет, ну теперь я точно прикончу этого урода, чего бы ни стоило!

Я дотронулась до лица, которое словно онемело после жесточайшей вспышки боли. Ударил-то он меня от души, с оттягом. Теперь неделю буду ходить опухшая и две – разноцветная. Но важно ли это сейчас? Тем более, что заветный нож валялся всего лишь в метре от меня. Рукой подать! Но так же близко и от мужчины, который ходил передо мной в тесном пространстве гостиничного номера, переступая через раскиданные простыни и отпихивая ботинком вещи, вывалившиеся из моей сумочки. Он хоть и выглядел небрежным, но так же прекрасно помнил о ноже.

Поморщившись, я прислонилась спиной к двери. Надо поймать нужный момент, а пока оставалось просто терпеть боль в лице, сквозняк из-под двери и жёсткий ворс ковролина, впивающийся в голые бёдра.

Присев возле распахнутого сейфа, мужчина поставил рядом небольшой чемоданчик, стилизованный под дорожный сундук. Оригинальный аксессуар так чертовски здорово гармонировал с бордовыми перчатками владельца, а так же с кожаным шнурком, схватывающим волосы на затылке, что я невольно усмехнулась. Тэссэн вполне оправдывал своё «погоняло». Броский и яркий, как этот самый веер. Но сильнее раздражало, с какой лёгкостью и некой долей позёрства он проворачивал дела. Даже садистские наклонности ему не мешали. А уж слухи о них ходили такие, что даже у матёрых извращенцев и жадных до крови отморозков лавровые венки быстро опадали с поникших головёнок.

- Что ж они нанимают бабу для трансфера-то? Это ж такая тяжесть! – он поцокал языком.– Хотя… сколько тут? Кило 7-8?

Он вынимал из сейфа слиток за слитком и укладывал их в «сундук», пока не наполнил доверху.

- Смотри не надорвись! – я хотела плюнуть в него только словами, но изо рта действительно вырвались кровавые брызги - губа была разбита, десна тоже.

Надо было прикусить еще и язык, для верности. Мало мне, что один урод уже отрезал мне оба средних пальца, при помощи которых я его демонстративно «послала» подальше. А этот отморозок мог в единую секунду голову мне, как курице, свернуть… я уж молчу о чём-то похуже.

Изящнее, девочка, изящнее, - думала я, - если нет сил держать язык за зубами, то хоть используй с толком. Этот гад снова посадил тебя в лужу, да, но до сих пор не утопил. Не делай этого сама.

- Переживаешь за меня? Мне уж показалось прям, что ты соскучилась. Резво так метнулась мне навстречу.

Мы оба посмотрели на нож, лежащий между нами.

Если я сейчас рванусь первой, то дело, возможно, выгорит…

- А то! Ты же такой горячий. Ходячий секс. Каждый раз от встречи с тобой, я долго не могу вернуть челюсть на место. От восхищения, конечно.

- Ты меня порезала, между прочим, - он, прищурившись, посмотрел на меня и усмехнулся. - Так что с тебя еще причитается. Угостишь меня выпивкой как-нибудь, лады?

- Вот как только я смогу поднять стакан рукой, которую ты мне вывернул, так обязательно подниму за то, чтобы ты сдо… уехал жить на Багамы поскорее. Иначе я окончательно растеряю репутацию в этом бизнесе.

- Репутацию? А что, прошлый заказчик сильно гнал волну? Кажись, замяли же этот вопрос.

Он затягивал ремешки на «сундуке» медленно, смакуя удовольствие от проделанной работы.

Пружина внутри меня сжималась всё плотнее.

- Да, замяли. Ты сказал ему, что у меня ноги не сдвигались после ночи, проведённой с тобой, и тебе пришлось доделывать мою работу. Спасибо тебе большое. Ты очень любезен.

- Кстати говоря, по заказу дамочки в мехах - ваши же ребята полностью проштрафились. Спасибо уж не переломитесь сказать. За вас же я «закрыл» того идиота.

- Да, гирлянды его кишок вкупе с головой – это было в твоём духе. Ты был убедителен, хотя мог бы отделаться фоткой могилки.

- Вы знаете, что наличие надгробия ни в малейшей степени не сможет рассеять неуверенность мадам в том, что тот человек и в самом деле скончался… - торжественно произнёс Тэссэн, подражая вычурной манере разговора посредника.

Замочки щелкнули.

Руки мужчины были всё еще заняты, внимание отвлечено.

Я бросилась вперёд и схватилась за рукоять… Чёрт! …ткнулась пальцами в бок сундука, который, проехав по полу, отбил нож под кровать.

-… или тебя напрягают мои методы? – закончил Тэссэн, нависнув надо мной, и наступил ботинком на растопыренные пальцы.

Я, как в ознобе, тряслась от ярости, но не двигалась: подобные провокации могли стоить больше, чем жизнь, и крупно повезёт, если я отделаюсь просто очередным унижением.

Он убрал ногу, не сломав мне оставшиеся пальцы, и я перевела дыхание.

- Короче, скажешь заказчику, что делом теперь займусь я. Возьму подороже, конечно, но уж расстараюсь…

- Хорошо… Но знай, за такие фокусы и более борзым рога обламывали.

- Да, да, да, слыхали, слыхали… - он шагнул к двери. И, видимо, наступил на телефон, так как тот, включаясь, приветливо пискнул. Тэссэн остановился и всматрелся в засветившийся экран.

- Оп-ля! – вдруг сказал он и присел на корточки, поставив «сундук» возле ног. Затем поднял телефон и развернул ко мне экраном.

- Слышь, Клешня, а у тебя хахаль оказывается есть?

Я поджала губы, бросив на него свирепый взгляд. Чёрт, ну зачем я оставила у себя эту фотку на заставке, а?! Ну зачем?! Зачем, зачем, зачем?!!

- Как-то ты его странно сфоткала… сбоку… - он, нахмурившись, повертел телефон перед глазами. – Ты его не пасёшь, случайно?

- Не твоё дело, - только и смогла выдавить я. – Нет у меня никаких хахалей! Кто на меня клюнет? – я вскинула одну из покалеченных рук.

- Ну, Клешня, это же просто тупость. Типа скромница такая, да? Хотя, пофиг, как скажешь…

Он еще раз глянул на фотографию и, приподняв одну бровь, скривился в лице.

- Сталкерша, оказывается. Кстати, что-то местечко знакомое на фотографии, не знал, что ты заглядываешь в этот бар.

Рука непроизвольно дёрнулась к телефону, и я прикусила губу, пытаясь сдержать вырывающееся отрицание.

- Ой, ну какая же ты жалкая, ей-богу!

Он швырнул телефон мне в лицо и попал в висок. Было не то что бы очень больно от удара, но от унижения я задышала чаще, чем следовало. Показалось - ещё чуть-чуть – и раздувшиеся лёгкие разорвут грудную клетку. Я и так была почти обнажена, но сейчас ощутила себя по-настоящему голой. А всё потому, что эта тварь за одно мгновение влезла в мою жизнь дальше, чем могла; дальше, чем я могла позволить, чтобы и впредь жить, волнуясь только о наших «рабочих моментах».

Дверь хлопнула за спиной.

Спокойно, этот день - это всего лишь сегодняшний день. А завтра уже будет завтра. Надо только набраться терпения, потому что дальше не должно быть ни единой оплошности. Иначе пострадаю не только я.

А за свои отрезанные пальцы я на самом деле взяла вдесятеро дороже.

Я улыбнулась.

И хорошо, что об этом никто не знает.

* * *

Как это ни тоскливо, но всё-таки стоило признать: я, и правда, жалкая, если всё время заставала Его в одиночестве, но так и не решилась подойти.

Полумрак; негромкая музыка; в зеркале за баром отражается свет от неоновых вывесок, украшающих стены над столиками, - реклама старых брендов, о которых уже никто и не помнит. Где-то по углам, среди пятен приглушённого света, курили кальян. И запах яблочного табака, так же как и лениво рассеивающийся дым, окутывали это место и превращали в зачарованное убежище для тех, кто пытался скрыться от мира.

Сегодня Он пил кофе за барной стойкой и, как всегда, просматривал карту дорог книжного формата. Ладный, подтянутый сорокалетний мужчина. Даже сидя на вытянутом почти в небеса барном стуле, он упирался одной ногой в пол.

О том, сколько ему лет, я, конечно, просто догадывалась, но неизменная дорожная карта в его руках оставалась для меня загадкой.

Я подошла, встала рядом. Кокетничать я не умею и даже не пытаюсь. Выглядеть буду глупо. Он наверняка раскусит меня в один момент…

Он посмотрел с высоты, но - вопреки моим ожиданиям - не окинул взглядом оценивающе.

- Привет, - сказала я, пытаясь не придавать голосу дурацкой напускной весёлости. – Сегодня опять здесь?

Он приподнял бровь и чуть развернулся ко мне. Воротничок рубашки оказался расстёгнут, так что я поневоле уставилась на открытые ключицы. В полумраке смуглая кожа казалась настолько тёмной, что белая рубашка словно мерцала.

- Здравствуй. Что ж, я тоже не буду притворяться, что не видел тебя до сегодняшнего дня.

Теперь он как будто внимательнее всмотрелся в моё лицо, и я занервничала: синяков от побоев там уже не было, но всё равно стало как-то не по себе. Однако его взгляд оказался таким необыкновенно мягко-медовым, и не было в нём ничего холодно-пронзительного, острого, режущего воздух между нами, что я расслабилась. И он тут же улыбнулся, но не явно, только возле глаз разбежались морщинки…

- Прекрасно выглядишь, - наконец сказал он.

- Хммм… эммм. Ты тоже… - я прочистила горло. – Ты тоже чудесно выглядишь.

Он отвёл взгляд, вертя в пальцах книжицу. Потом, словно окончательно что-то решив для себя, захлопнул её и прикрыл ладонью.

Пальцы у него длинные и изящные. Я украдкой скользнула взглядом выше. И линия скулы - просто потрясающая. Такая прямая и жёсткая. Но мягкий завиток волос так игриво касается мочки уха, что резкость линий тут же сглаживается.

Музыка сменилась, заиграли Хэллоуин, что-то лирическое, похожее на балладу, и мелодия не нарушила атмосферы нашей уединённости. Все остальные посетители бара стёрлись и растаяли в мире зеркально-световых миражей.

- Странное ощущение, оттого что ты заговорила со мной.

Мои ладони вспотели, и стало как-то вдруг душно-душно. Щёки наверняка вспыхнули, казалось, изнутри их кто-то принялся на костре подпекать. Жар разлился вниз по шее, на грудь, затем на верхнюю часть живота. Ткань шёлковой блузки теперь словно трогала кожу.

- Ты всегда здесь один?

- Мне казалось, что ты уже и это заметила давно.

Поняв, что топтаться вокруг да около бессмысленно, я попыталась элегантно присесть на соседний стул. Но сделать это красиво, как в кино, просто физически не получалось. Сначала на эту башню полагалось именно взгромоздиться, а уж только потом красиво попивать напитки, положив ногу на ногу. Стул, как и ожидалось, пошатнулся, а мужчина подхватил меня под локоть.

Ага, значит сработало. Вовсе не хотелось выглядеть неумёхой, но ситуация шептала наплевать на гордость в этой маленькой хитрости.

- А еще говорят, что табуретки с тремя ножками устойчивей… - я улыбнулась, сжимая пальцы в кулак, чтобы он не сразу разглядел увечье.

- Хммм… Вообще-то это правда отчасти, но полагаю, ты не ждёшь, что я прочту тебе лекцию о плоскостях и трёх точках, не лежащих на одной прямой.

- А ты часто читаешь лекции девушкам, наверное? – я уселась поудобнее и, поставив клатч на столешницу, спрятала за него ладонь.

- К прискорбию, никогда не удавалось.

- Ну прямо даже хочется дать тебе шанс.

На самом деле мне хотелось сразить его остроумием, приманить элегантностью, оглушить глубиной внутреннего мира. Но казалось, чего бы я ни стоила в этой жизни, чего бы ни добилась, сейчас всё равно выгляжу жалкой и глупой в его глазах. Не интересной. Не загадочной, не цепляющей, не провоцирующей…

Он немного подался ко мне, словно собираясь что-то сказать. Помедлил мгновение и произнёс:

- Ты мне нравишься. Нравится, что ты сильная.

- Что? – уши заложило, словно рядом с моей головой из ружья пальнули. Абсолютно не ожидала от него чего-то подобного.

Жар от груди хлынул вниз, а между лопатками словно стегнули крапивой.

Он снова улыбнулся лишь одними глазами и кивнул на мою руку, поднося чашку с кофе к губам.

Его спокойный тон, его взгляд, устремлённый на мою искалеченную ладонь, колечко волос, скользнувшее по воротничку рубашки, кадык, подскочивший в тот момент, когда он сделал глоток… Невообразимо, непередаваемо и абсолютно неконтролируемо… мне захотелось прикоснуться к нему. Просто прикоснуться к нему. Залезть пальцами под распахнутый пиджак. Скользнуть ладонью вокруг тела, почувствовать жар через хлопок рубашки...

Я протянула руку, не ведая, что творю, и запустила ладонь под лацкан его пиджака, прикоснулась к груди. Мышцы моментально напряглись под тканью, и мне захотелось большего – ощутить кожу. В голове помутилось и, казалось, даже руке стало больно.

Он спокойно поставил чашку на блюдце. Наверное, они звякнули, но я не слышала.

Что же мне делать? Очевидно, что моя молодость – это не козырь. Чем еще его очаровать? Он любил постарше? Любил поумнее? Любил посдержаннее? Почему, почему у меня ничего не получается? Почему я хочу запрыгнуть на него прямо здесь, у стойки бара, а он на меня совсем не реагирует? Видит это и усмехается? Да? Наверняка, усмехается над дурой, которая не умеет держать себя в руках и вести светский разговор, как настоящая леди.

Он снова посмотрел на меня. Глаза тёмные, под длинными, прямыми бровями. Такими же чёрными, как и ресницы.

Он потянулся ко мне, и я едва усидела на месте, чтобы не кинуться навстречу его едва заметному движению.

- Но лучше тебе быть слабой, - вдруг шепнул он.

- А? – выдохнула я.

- Будь слабой.

Он не резко, но отстранился. Огонь его тела отпустил мои пальцы - и рука безвольно упала на колени.

- Что? – у меня язык пересох, как в наждачку превратился и теперь драл губы в кровь.

Он протянул руку, и, как будто поправляя воротничок моей блузки, коснулся пальцами шеи, возле волос. В этот миг через все мои жилы протянули жемчужные бусы.

Но резкое движение сбоку заставило отдернуться. И вовремя. На соседний стул плюхнулся Тэссэн и постучал костяшками пальцев по столешнице.

- Ну, Клешня, кто-то обещал выпивку для меня? Подзабыла? – он заказал у подскочившего бармена виски и развернулся ко мне.

Его появление просто оглушило, раздавило, смяло все мои чувства, прилепило язык к нёбу и только злость позволила пошипеть:

- Я полью этим виски твою могилу, только в этом случае я оплачу тебе спиртное.

Его взгляд резанул по мне. И тут же мою голову припечатало к барной стойке. От удара в висках загудело, а в глазах померкло.

Сквозь горячую, болезненную мглу донёсся спокойный и угрожающий голос Тэссэна, но фраза адресовалась не мне:

- А ты – не лезь.

Потом он склонился надо мной и прошептал в ухо:

- Если не собираешься пить со мной, так и вали отсюда.

Он сгрёб мою голову со стойки и оттолкнул. С высокого стула я полетела на паркетный пол и упала плашмя, не слыша грохота стула и игнорируя взрыв боли в теле. Я задыхалась от гнева, но никогда еще не понимала так ясно: он - маньяк и жестокий убийца. Что даст столкновение с ним здесь? Тем более в присутствии того, кого я уже и так вовлекла в неприятности.

Надо просто встать и уйти, просто встать и уйди, встать и уйти, встать и уйти, встать, уйти… Иначе всё будет очень, очень плохо…

Меня подняли под руки, но я даже не поблагодарила.

- Какая же ты жалкая, - усмехнулся Тэссэн, озвучив и мои мысли. Его стакан громыхнул о столешницу, что-то произнёс бармен, со стороны столиков послышался безадресный ропот, а к моим ногам полетел клатч. – Давай, иди, пудри нос, у тебя опять ссадина на скуле.

Я расправила плечи и ни на кого не глядя пошла к выходу.

Только бы добраться до него первой, только бы успеть, пока он ничего не предпринял.

Клянусь, он будет скулить, он кровью умоется у меня. Клянусь.

* * *

И Тэссэн скулил, действительно скулил. Выл от боли. Орал и задыхался.

Всё, всё как я и хотела.

Я поднесла бокал с шампанским к губам.

И поймать его оказалось не так-то уж и сложно. Странно, что я долго не решалась этого сделать. Как же всё-таки влияли на меня слухи о его зверствах и неуловимости. Даже смешно теперь, зная, что мои ребята содрали с него кожу живьём. Ну что ж, вот так и насладился последний раз легендарный Тэссэн своими извращёнными играми… и я, безусловно, выпью за это, вернувшись в знакомый бар, в интимный полумрак и звуки чувственной музыки…

Смех едва не сорвался с губ… но получилось, что я закашлялась. И веки оказались так тяжелы, что в испуге я не смогла разлепить их с первого раза.

Что происходит?

Зрение сфокусировалось. Спиртное выветривалось, и метаморфозы происходили в обратном порядке. Затих, приглушённый маревом табачного дыма, пульс неоновых вывесок, растворился и яблочный аромат кальяна… Я смотрела на серый потолок. Серый потолок собственного подвала. И меня облепил смрад пота, крови и испражнений. Руки и ноги оказались привязаны к поручням металлического стола, на котором пытали и убили Тэссэна. И его кровь уже настолько пропитала одежду, что холодила тело, а там, где начала подсыхать, стягивала кожу, как клей.

Я дернулась, пытаясь растянуть держащие запястья ремни, но, само собой, всё оказалось тщетно.

Что происходит?!

Я покрутила головой, стараясь осмотреться. Тэссэна не заметила. А вот тела моих помощников валялись у двери. У одного была свёрнута шея, второй, без преувеличений, превратился в кровавое месиво.

Это… это Тэссэн сделал с ними? Это он?! Нет, не может быть, когда я уходила из подвала, он был уже мёртв, он умер прямо у меня на глазах. Испустил последний вздох.

- А вот сейчас ты, и правда, выглядишь несколько растерянно, - раздался голос над моей головой. Я дернулась, запрокидывая голову, но мужчина уже обошёл меня сбоку и присел возле стола. – Но не жалкой, нет. Я знал, что ты сильная.

Алые пятна на белой рубашке. На щеке несколько темно-красных дорожек. Но при всём при этом… всё те же тёмные медовые глаза, морщинки на смуглой коже. Чёрные брови, длинные ресницы… и на них тоже дрожит красная капля.

- Красивая, сильная девочка. Что ж ты наделала, малышка? Что ж ты наделала?

Он не отводил взгляда, но и не прикасался ко мне.

- Подумать только… три года. Три года Тэссэн из кожи вон лез, чтобы доказать мне, что ты жалкая неудачница, которая не стоит моего внимания.

Мужчина вздохнул и покачал головой, поднимаясь с корточек.

- Я, конечно, не тот, кто держит слово. Но… я так понимаю, он был влюблён, ведь так? Впрочем, едва ли тебе это интересно. Может только вот это? Наше пари. Как только ты выигрываешь у него в каком-то деле – ты достаёшься мне. Это было даже забавно.

Он повернулся полубоком и принялся расстёгивать пуговицы на рубашке. Медленные, вальяжные движения рук словно приварили к себе мой застывший взгляд.

Он скинул рубашку.

В горле у меня застрял прогорклый похмельный ком. С моих прикованных рук на пол капала кровь Тэссэна. Капли тяжело падали в пыль на цементном полу. Пум. Пум. Пум.

Через плечо мужчина посмотрел на меня краем глаза. Пум. Пум… ПУМ…… ПУМ……….. ПУМ…………..

- Но он слишком хорошо прикрывал меня с моими шалостями, что бы я сейчас малодушно наплевал на его условия. Теперь ты убила его. И, вроде как, выиграла… Но ты проиграла, малышка. Увы, ты проиграла, снова проиграла ему. Понимаешь, о чём я?

Пум…. Пум….. Пум…..

Капля повисла на моём пальце и не сорвалась…

Он достал из сумки свежую рубашку и неспешно накинул на плечи. Застёгивая пуговицы, он повернулся ко мне.

- Поэтому сейчас я тебя не трону. Когда нас было трое, тебе это не очень нравилось, я полагаю? Теперь нас двое. - Он улыбнулся. – Ты хотела дать мне шанс, верно?

Затем он подхватил с пола сумку с окровавленной одеждой и вышел из подвала.

Я лежала, не шевелясь и даже не пытаясь проглотить комок в горле.

Я ошиблась…

Я принимала Тэссэна за другого человека. Я принимала мужчину в баре за другого человека. И себя я тоже, выходит, принимала за другого человека, который чертовски себя переоценивал. Когда нас было трое, наша фигура была совершенной. Проще говоря, эта долбанная табуретка не шаталась!

А теперь мне популярно прочтут лекцию о плоскостях…

КРАСНАЯ ШАПОЧКА ПО-...

ПРЕДИСЛОВИЕ: Этот литературный эксперимент родился из большой любви к азиатскому кинематографу и из желания представить, как бы выглядела сказка о Красной шапочке на кино-азиатский лад, в соответствии со знакомыми штампами и особенностями кино-историй разных стран. Итак...

КРАСНАЯ ШАПОЧКА...

по-корейски.

Вокруг бушевали почти невыносимые гвалт и суета. Такое количество народа кричало и топталось на нескольких квадратных метрах, что оставалось только в очередной раз удивиться, как вместе с уликами криминалисты и сочувствующие умудрились не затоптать и тело.

Охотник смотрел на лежащего у ног Волка. Мертвого. Полуголого. Подкачанное, жилистое тело в отличной форме и, судя по фотографиям, сделанным при жизни, Волк был красив. Сейчас же о его физических достоинствах судить не приходилось – на полу лежал не просто убитый мужчина, а эдакая наглядная иллюстрация адского месива.

Его живот – сплошные мышцы, ни одного грамма жира - вспорот. И внутренности, подобно дьявольским гирляндам теперь обвивали туловище снаружи. Некоторые кишки, напоминая грязных, блестящих змей, выныривали из раскуроченной дыры, сползали по раскинутым рукам и ногам и как будто ныряли в огромную кровавую лужу вкруг тела. В лице Волка, в довершение всей картины, торчал нож. Им, надо полагать, и распороли рот от уха до уха.

Помощник толкнул Охотника в плечо и огрызнулся на кого-то сзади:

- Эй, ты! У тебя вместо глаз – пуговицы, что ли?! Айщщщ! – он замахнулся на кого-то ладонью, но Охотник его перебил:

- Слушай… А почему у него такие большие зубы?

Помощник, всё еще пребывая с кем-то в словесной перепалке, бросил через плечо:

- Она с них ножом дёсны содрала. – И снова – в сторону: - Эй! Эй!!! Ты что тут блевать собрался?! Эй, ты, вали отсюда тогда! Новенький, что ли? Ты как со старшими разговариваешь, ты!

- Ясно, - буркнул Охотник. – Про большие глаза я уж тогда спрашивать даже не буду…

Помощник хмыкнул, всё-таки услышав его в этой суматохе.

- Ладно, - сказал Охотник. – Тут я всё увидел, остальное пусть ребята доделывают. Выйдем-ка. Где эта женщина, кстати?

- Да вон, сидит перед домом.

- Что, прямо в траве сидит?

- Ага. Сидит и ревёт.

- Ничего не отрицает?

- Нет, конечно. Она ж нам и позвонила. Ну… как закончила. Она же его два дня пытала. - Помощник, наконец, от души сплюнул под ноги. – Опыта ей не достало… Я бы эту больную гниду неделю бы на вертеле вертел!

Они стояли на террасе ветхого деревянного ханнока и смотрели на женщину, которая, скрестив ноги, сидела в траве напротив них. Она плакала тихо, но всё равно слышались всхлипывания, словно даже лес, окружавший это место, тоже сегодня умер вместе с наполнявшими его звуками и отражал только почти беззвучный стон.

Женщина не утирала слёзы, положив руки в наручниках на колени.

Охотник спрыгнул с террасы вниз и махнул помощнику, чтобы тот следовал за ним. Суета и гвалт, царившие внутри дома, словно внезапно остались в другой реальности за их спинами.

- И как же она заманила этого урода?

- Около года ходила по этой дорожке. И вот, видать, он таки снова захотел вернуться к этому месту, где когда-то убил её дочь и мать.

- Стой-ка… А что это у неё там, в руках? Что-то красное…

- Ну, это… - помощник потёр затылок и, отводя взгляд, нехотя ответил: - Чёрт, она эту шапку ни в какую из рук не выпускает. Мы с ребятами плюнули. Потом заберём. Это её дочери шапочка, которую она тогда на дороге нашла.

- Эмммм… Насколько помню, она была белого цвета.

- Ну, белого, да… Твою ж… Она просто в крови, - помощник подался к Охотнику и свистящим шёпотом добавил: - Она в шапку эту сложила куски его внутренностей и ела… ну, как из тарелки.

- Как он поступал с жертвами?

- Ну да, - помощник осторожно постучал пальцем по виску и тяжело вздохнул.

Лес вокруг оставался таким же мёртвым, но тишина, в которую он погрузил скорбящую, отомстившую мать, стала в этот миг непереносимой.

КРАСНАЯ ШАПОЧКА...

по-японски.

Охотник курил, прислонившись плечом к опоре энгавы.

В нескольких метрах от него, возле жёлтой заградительной ленты, в несуетливой сосредоточенности работали судмедэксперт, коронер и фотограф. Иногда они негромко перебрасывались фразами, но цикады стрекотали так оглушительно, что слов было не разобрать.

Близился вечер, но дневной зной не спешил уходить вместе с солнцем. Он словно спрятался на этой лесной опушке, как в яме, заставляя воздух колыхаться, а солнце, зависшее над верхушками деревьев, растворяться в мареве. Из-за подобной погодной аномалии, казалось, даже небо, залитое закатными красками, движется и полыхает в пожаре.

Сигаретный дым повис в застывшем воздухе перед лицом, недвижимый, но и неуловимый, будто мираж. Через него Охотник смотрел, как помощник поднырнул под ленту и приблизился.

- Ну как, понял что-нибудь?

- Бабушка оказалась с Окинавы. Для меня её говор – полная тарабарщина. Что-то я понял, но чтобы разобраться окончательно в её показаниях, нужен другой человек. Мы позвонили её дочери, но они давно уже не виделись. Дамочка – та ещё оказалась, - мужчина закатил глаза. – Бабушку только внучка навещала, а мамаша еще и сейчас, кажется, не нагулялась.

Цикады, словно по команде, затрещали одновременно. Да так оглушительно, что помощник замолчал на полуслове.

- Идём, - махнул он рукой и развернулся к жёлтой ленте.

На веранде, прислонившись спинами к дверям, сидели двое молодых людей. Голова девушки лежала на плече у мужчины, а его голова – поверх её. Лучи садящегося солнца, ласкового золотисто-оранжевого цвета, мягко касались неподвижных лиц, так что в этом адском пекле под плач цикад они казались необыкновенно умиротворёнными.

- Двойное самоубийство, - протянул Охотник. В пальцах продолжала тлеть сигарета. – Вот как…

- Пока выходит так. С девушкой ясно, Это внучка – Харука. А парня звали Ооками.

- Ооками? Волк?

- Да. Он не местный. Появился здесь недавно и некоторое время встречался с Харукой в этом доме. Однако, как я сумел разобрать со слов бабули, бабуля-то этого парня знала. Знала, кто он. Поэтому и сказала детям, что они не могут быть вместе, как они того хотят, что им никто не позволит.

- Он что, не нравился ей?

- Да нет, вроде… Она его даже внуком как-то назвала. Но я ж говорю: я толком разобрать не могу.

Охотник прищурился, поднёс сигарету к губам. Потом затянулся, не отрывая взгляда от лиц молодых людей. Удивительно, сколько в них было спокойствия, словно парень и девушка просто присели понежиться в последних лучах солнца и задремали.

- Ооками, говоришь… вот как…

Помощник кивнул.

- А что это у них там в руках? Красное?

- Эммм?... А, это! – помощник засунул руки в карманы брюк. – Это вязаный берет. Скорее всего, девушка его распустила, чтобы… - помощник вынул руки из карманов, чтобы постучать указательными пальцами друг по другу.

Охотник нахмурился и присмотрелся к рукам молодых людей. Пальцы их ладоней были переплетены и накрепко связаны пушистой красной нитью.

- Вот как… - повторил Охотник и, кивнув, снова поднёс к губам сигарету. – Вот как…

За его спиной солнце коснулось верхушек сосен, и весь лес словно вспыхнул костром багряного закатного неба.

КРАСНАЯ ШАПОЧКА...

по-китайски / гонконгски.

Охотник несколько минут всматривался в лицо молодой женщины, лежащей у его ног. Нет, не женщины даже, а скорее подростка еще, так - на его взгляд - она была миловидна и совершенно не оформлена как женщина. Теперь, глядя на неё, верилось с трудом, что именно за этой девушкой он гонялся несколько месяцев, пытаясь её спасти, когда как именно она была причиной многочисленных смертей его товарищей.

Ежеминутно подвергая свою жизнь опасности, он только недавно узнал, что она являлась самым жестоким наёмником Триады, и только чудо помогло избежать ему смерти в этой борьбе. И вот теперь он смотрел на неё. Здесь, в этом заброшенном месте. Лежащую у его ног. Бездыханную.

Охотник тряхнул головой, словно очнувшись. Вынул из пачки сигарету, сразу прикурил, затянулся и только потом вышел на улицу.

Домик стоял на отшибе от деревни. Поэтому лесная глушь, как стена, отрезала это место от звуков цивилизации. Здесь только ветер шумел в кронах.

На пороге, уперев локти в колени, сидел мужчина.

- Да как я погляжу, реально ты крут, Волчище… - сказал Охотник и протянул сигаретную пачку мужчине. Тот кивнул, взял сигарету, но прикурил от своей зажигалки. – Ты сильно рисковал. Она же профкиллер. У неё подготовка – ого-го!

- Полагаешь, что я не в курсе? – мужчина распрямился и ткнул большим пальцем в область живота, где чёрная рубашка висела клочьями. – Эта стерва меня чуть самого не выпотрошила. – Он поморщился и снова упёрся локтями в колени. Сигарета тлела между окровавленных пальцев.

- И чем же ты её? – прищурившись, спросил Охотник.

- Пирожками накормил! – хмыкнул Волк.- Ой, да тряпкой я её придушил, которую она всегда на себе таскала. Выпендрёжница, блин. В крааасном…

Охотник кивнул, смотря на раскачивающиеся под напором ветра кроны деревьев. Надо было принимать решение. Небо заволакивало тучами, грозившимися пролиться дождём. А это могло быть удобно для Волка.

- Ладно. Иди. – Наконец отчеканил Охотник.

Волк глянул на него искоса, но не недоверчиво. Потом, скривившись в лице, поднялся со ступеньки. Кровь текла из раны по резанным лоскутам рубашки на брюки. Капала на землю.

С этой кровью, как уликой, надо будет тоже разобраться. Но Волк уже глянул на небо и тоже понял, что ливень сейчас станет помощником для побега без лишних следов.

- Но учти, Волчище… Увижу тебя еще раз…

- Ой, да понял я, понял уже! – Волк, даже не смотря на рану, вальяжно и грациозно спрыгнул с последней ступеньки в траву. Замер на секунду. Потом наклонился и достал из высокой травы корзинку. Миленькую такую, девчачью.

- Это тебе пирожки, - усмехнулся он и бухнул корзину на ступеньку.

Охотник приподнял бровь, но Волк уже развернулся и шагал по едва заметной тропке в сторону леса. Надо признать, что ему просто несказанно повезло, что, встретив на этой узкой дорожке их общего врага, Волк сумел прикончить её первым.

Через минуту он исчез из вида, а с неба упали первые капли.

Охотник присел возле корзинки. Поверх ручки, как полог, был накинут шёлковый красный шарф. На нём тоже осталась кровь Волка, но это уже ничего не значило. Охотник отбросил шарф, запустил руку в корзину и достал упомянутый «пирожок». Повертел его перед глазами, хмыкнул, сделал затяжку и небрежно бросил целлофановый белый брикет обратно к остальным.

С неба хлынул ливень, и Охотник, улыбаясь, облегчённо вздохнул. Впрочем, расслабляться было рано. Теперь еще предстояло встретить того, кому тащили эту корзинку с гостинцами

ГЛАДКОСТЬ

Капли раскалённого стекла брызнули огненной дробью в глаза – и вместе с болью пришла вечная темнота…

Боль ушла с пробуждением, но крик, болезненный, задушенный и жалкий, всё-таки вырвался из горла, потому что ненавистная слепота осталась. Кошмар снился не единожды, вот только реальная горечь становилась сильнее раз от раза.

Анастасия всмотрелась в колкий мрак, и темнота всколыхнулась перед взором, заклубилась, как чернильные пятна в потревоженной тёмной воде, и приняла очертания самых странных и страшных созданий, порождённых разумом. Эти незваные чёрные гости касались кожи, давили на лицо, покрывали, как масло, тяжёлой плёнкой, под которой становилось трудно дышать.

Анастасия сосредоточилась на сне, ведь там всегда было нечто, что разгоняло тьму перед слепым взором. Нежный, трепещущий огонёк, приплясывающий в горниле печи, как бесёнок. Он разрастался и, когда она подавалась ближе, пламя заполняло мир жёлто-оранжевыми языками и счищало с лица вросшуюся в кожу маску темноты. И в этом пламени рождались образы, в которые влюблялась душа: чистые, мягко-медовые, как капля янтаря в солнечном луче, и хрустально-блестящие, как алмаз. Они, впитавшие в себя жар, леденели снаружи, разбивали попавший на них луч света на семицветный спектр и сами превращались в сферическую радугу.

- Что это? – спрашивала она там, во сне. Удивительно, но не глаза видели всю эту красоту, а лишь пальцы, гладившие стеклянный предмет.

Голос матери ласково шептал на ухо:

- Твой жених выдул этот стеклянный пузырь. Не поверишь, дочка, но пузырь похож на яблоко. Год не урожайный у нас нынче на яблоки, так стеклодувы решили придумать такую забавку - надуть стеклянных яблок и украсить рождественскую ель ими. Твой-то радуется больше всех. Хочет показать тебе такую ёлку.

- Я же не могу видеть.

- Так глазами разве видят-то? Он придумал это, чтобы порадовать тебя. Разве глазами ты радоваться будешь?

Анастасия снова смотрела во тьму.

Конечно, она уже давно попросила маму узнать что-нибудь про стеклянные яблоки. 1848 год, местечко Лауша в Тюрингии – история первых стеклянных шаров на ёлку. Но почему ей снилось это? Тем более та девушка, не дожив до праздника, умирала в её сне… но каждый раз слышала отчаянный шёпот: я найду тебя, видит бог, я всегда найду тебя. Только узнай меня… только узнай меня…

Узнать кого? Она так ничего и не увидела. Только чувствовала пальцами стеклянный немного неправильной формы шар. Видела его огненный перелив внутренним взором. И всё.

«Разве только глазами видят?» - так ласково упрекали её во сне. Как глупо! Как жестоко говорить подобное слепой! Что она смогла бы увидеть сейчас? И в ком, если никто не желал смотреть на неё?!

Горько и бесполезно.

Анастасия поднялась с постели и прошла в гостиную. Вчера мама нарядила ёлку, и Настя окунулась в аромат хвои задолго до того, как протянутые пальцы коснулись веток и игрушек. Она не виделась с этими украшениями целый год, и они всегда, как старые, добрые приятели, пытались развеселить её, подарить предвкушение новогоднего чуда.

И вдруг ладони обхватили новый, незнакомый, шар и… радуга вспыхнула на прозрачной поверхности, когда тёплый огонёк лизнул бок раздувающейся, трепещущей в мареве и собственном блеске стеклянной сферы.

- Мама, тут новый шар…

- А? А, да! Это один знакомый по работе принёс. Вернее, сын его. Как-то заходил и занёс… ну, как подарок тебе, что ли.

Чуткие пальцы пробежались еще раз по округлости, слегка неидеальной, но без следов даже едва ощутимых швов, остающихся от формы при автоматической выдувке. Шар выдули вручную, и от совершенства абсолютной гладкости в груди разлилась нега.

- Да, кстати, это он сам сделал! – добавила мама.

Радуга, рождённая искрой в горниле, с гладкого стеклянного яблока перетекла в ладони, впиталась в кожу и побежала по венам в сердце, вспыхнувшее огоньком во тьме.

- Ума не приложу – как. Но сама можешь спросить. Он придёт на Новый год к нам.

- Я вижу, - Анастасия улыбнулась. – Я узнаю.

СКРЫТОЕ

Я заказал еще одну чашку кофе и, вернувшись к столику у стены-окна, увидел возле сахарницы записку.

«Вторая чашка за наш счёт. Наслаждайся. Уверены, незабываемые впечатления гарантированы»

Я усмехнулся и с удовольствием отхлебнул халявного кофе. Солнце, прорываясь сквозь крону старой липы, оставляло на асфальте раскалённые лужи света, а сейчас, в полдень, ещё и врывалось в стеклянные стены кофейни и просвечивало через тонкий фаянс моей чашки. Немногочисленные посетители негромко переговаривались, кто-то сидел в одиночестве молча, так же поглядывая на пятнистую улицу.

Что опять эти олухи задумали со своими приколами?

Я прикрыл глаза. И увидел…

Огромное стекло кофейни вдруг покрылось странными узорами, похожими скорее не на морозную наледь, а на клубок извивающихся чёрных пиявок, которые, жадные до крови, хлюпая и причмокивая, сползались из углов к центру и оставляли за собой дегтярный, поблёскивающий след.

Скоро все эти черви встретились в центре и задушили последний луч света. Тёмная комната. Металлическое позвякивание явно маленьких, аккуратных предметов. Затем жестяной, подвизгивающий грохот. Я не оглядывался, уверенный - это по блестящему ведру звонко ударила именно ножовка. Конус света от покачивающейся под потолком лампы иногда выхватывал край металлического стола для аутопсии - весьма удобной вещи при вскрытии из-за встроенного кровостока.

На цементный пол возле ножки стола упал кусок скотча. И, кажется, на нём налипли волоски и даже кусочки кожи. Он лежал, зелёный, заскорузлый, иногда выныривая из темноты, когда на него падал свет от лампы.

Я усмехнулся и мыском ботинка отпихнул мусор от стола. Теперь я видел всё. Женщину. Плоть. Инструменты.

Предчувствовал.

Я протянул руку и направил лампу на лицо привязанной к столу жертвы. Еще живая, хоть крови потеряла достаточно.

Что ж, незабываемые ощущения мне гарантированы, пока не допит последний глоток кофе…

****

Я поставил чашку на стол и снова посмотрел на яркую, укрытую сенью липовой кроны, улицу. Возле стекла ржали мои коллеги, приподнимая фуражки и утирая пот со лбов, они похлопывли друг друга по плечам и кивали в мою сторону. Я вышел к ним, и они тут же дружно начали хохмить на тему моих скрытых фантазий.

- Прикольно же, да?! Эту кафешку держит одна колдушка. Мы с парнями долго не верили, потом попробовали её специального кофейку. Вштыриват, а?! И никаких психотропных веществ.

- А говорили, не бывает!

- Мы уж с парнями все свои фантазии пересмотрели. Каждому своё, прикинь!

Ребята заржали, словно догадывались, о чём там нехитром мечтает каждый из них.

Я кивнул и посмотрел на часы:

- Да, чего только в жизни не бывает. Спасибо, парни. Это было занимательно. А теперь давайте-ка обратно в отдел. Нам еще этого долбанного маньяка ловить.

Детективы вздохнули и побрели по улице к полицейскому участку.

Я оглянулся на стеклянную дверь кафе. По ту сторону, за весёленькими пригласительными надписями, в полумраке и кондиционированном воздухе, на меня смотрела женщина. Глаза были тревожно распахнуты. Но как только я поймал её взгляд, женщина тут же утонула в безопасной ароматной глубине своей кофейни.

Хорошо, что ей достало ума сразу не навесить табличку «закрыто».

Я усмехнулся и зашагал вслед за ребятами.

КРЫЛЬЯ

Она погибала. Падала с высоты в дымную, серую бездну, где вырвавшееся пламя разверзлось ревущей пастью. Её крылья сгорали, превращались в сизый пепел, а яростный жаркий ветер разносил его по мрачному небу.

Она протянула руки ко мне, на миг связав наши взгляды нитью отчаянья. И меня, словно цепями, потянуло за этим взглядом и за моим сердцем, когда-то отданным ей навсегда. За миг до того, как полыхающий во мгле смерч поглотил нас, я обнял её и прервал смертельное падение. Она прильнула ко мне не телом - душой. Невыразимая, щемящая нега разлилась в груди. Любимая моя - жизнь моя, мои крылья - была рядом, оставалась в объятиях. Живая. Прекрасная.

Свинцовый снег из пепла смерчем закружился вокруг нас. Голодная, огненная бездна вырывалась в мрачную серость кровавыми языками. Но я слушал её сердце – моё сердце – всем телом, без его биения я сошёл бы с ума, потому что посчитал бы себя живым мертвецом.

- Всё, хорошо, милая, всё хорошо… И с нашей малышкой тоже. Она опалила себе крылышки, но протянула ручки вовремя - и я успел её подхватить. Всё хорошо. Вы живы. Всё хорошо…

Она посмотрела на меня полными боли глазами. Серая пурга заволокла небо, налипла на лицо тяжёлой маской ужаса. У меня не было крыльев. Разрывая лёгкие криком, я рухнул вниз, на грязный, серый асфальт, залитый кровью и огненными всполохами.

Нет, я не могу. Не могу. Я должен, должен их спасти, должен вернуть своё сердце. Оно не бьётся. Уже не бьётся. Только прерывистые ритмичные импульсы, мёртвые вспышки…

Через усиливающийся механический писк, словно помехи на радиоволне, вклинились незнакомые голоса:

- Сердце отказывает. Дефибриллятор. Что он кричал про крылья?..

- У него уже несколько лет эти видения и каждый раз критическое состояние. Помешательство. Жена и дочь, погибли при взрыве. Их выбросило взрывной волной в окно, а он видел... Сам он столько людей спас в пожарах. А тут – такое. Давайте - разряд!

На ней не было крови и сажи. Она не была сломана, как кукла, разбитая об асфальт. Подошла ко мне чистая и сверкающая, с огромными белоснежными крыльями за спиной.

- Пойдём с нами, сердце моё... Не страдай больше, прошу тебя, и не вини себя. - Она протянула мне руку. – Идём с нами…

Дочка провела по огромным крыльям за моими плечами мягкой маленькой ладошкой. – Папочка, я всегда знала, что крылья у тебя есть. Они такие красивые. И знаю, что ты спас бы нас с мамой.

Она улыбнулась мне искренне и уверенно. Она больше не боялась. А я почти поверил в счастливый финал нашего бесконечного, последнего полёта.

ЖЕНЩИНА И ПУГОВИЦЫ

Девочка смотрит на прекрасную женщину, что идёт по лунной дороге. А это значит, что женщина наверняка богиня. Лунный зверь шепчет девочке на ухо, что имени у незнакомки пока нет, она та, которая не знает себя. Лунный зверь ведает о многом, он разговаривает с божествами с момента сотворения мира. Он тот, кто возрождал луну вместе с Оэстрой.

Тот, кто перерождался с ночным небесным оком бессчётное количество раз. Кто утирал слёзы богине Фрейе, и наблюдал, как они превращались в золото на её щеках. Носил факелы за лунными богинями Хольдой и Харке. Зверь, который и поныне бегает по лунной дороге. Он знает вечность и сейчас шепчет девочке на ухо. А она слушает сердцем. В унисон с его ударами начинает отзываться пульсация земных недр, открывая знания, запечатанные временем. Если девочка узнает их, она даст новой богине имя и сделает её счастливой.

Но пока, выхватывая из потока образов лишь наиболее понятные, девочка рисует ладонями крылья для незнакомки, просит ринуться в небеса и порадоваться полёту. Но, нет, крылья – это просто крылья – они не помогают лететь.

Лунный зверь шепчет на ухо. Подсказывает.

Птицы - белые птицы - голуби и лебеди. Нарисованные девочкой, они взмывают в ночное небо мощным потоком. Женщина бросает признательный взгляд. Птицы – олицетворение любви верной - помогают крыльям незнакомки подняться, но этого мало.

Сердце земли стучит у девочки в голове, оно разгоняет кровь, горячит, заставляет бурлить, жаждать, ждать. Жить.

Девочка рисует. И красные цветы падают на лицо и голову незнакомки. А под тенью крыльев распускаются красные тюльпаны.

Лунный зверь видит. Он доволен. Он знает, что такое страсть.

Новая богиня поднимается на белоснежных крыльях над лунной дорогой. Она стремится к луне, чувствует её цикличность и жаждет узнать о перерождении.

Лунный зверь оглядывается на жемчужные нити, что сплетают меж собой небеса и землю. Там, в перламутровом сиянии, качаются ветви ивы. Серебристыми всполохами разговаривают длинные листья и влажные белёсые прутья. Они знают, напоминают о том, где таится перерождение души.

Девочка слушает. Она почти понимает, хотя сама еще ребёнок.

Лунный зверь говорит, что так серебряно смеяться будут её дети. Зверь помнит, что означают ивовые прутья.

Если девочка поймёт и не забудет, то безымянная богиня улыбнётся. Девочка узнает, кто же она, если прислушается к голосу мудрого лунного зверя.

.........................

Лунное сияние рассыпается в прах, разлетается по углам и превращается в серую пыль.

Девочку ругают, что она испачкала краской стены. Замечают, что ещё маленькая, чтобы понимать во взрослой жизни, в которой и взрослые-то не всегда смыслят. Настоящий мир – другой. Он давно изменился и теперь растит подходящих для него женщин. Теперь нет биения сердца земли и неба. Есть шум города и его правила.

Девочка смотрит на лунного зверя. Тот, кто передавал ей слова божеств, теперь сидит на полу, в углу комнаты, нелепо накренившись. Это просто большая белая зайчиха. Жизни в ней не больше, чем в любой другой сшитой их мягких лоскутов игрушке.

Девочка пытается сказать, что лунный зверь мудр, он знает, что говорит, именно поэтому его надо слушать, а после пытаться сделать кого-то счастливым.

Но все знают, что заяц – это заяц. Трусливый зверь, у которого хвост постоянно трясётся от ужаса. Все об этом знают. Как заяц может говорить о будущем? Новый мир заявляет об этом. Он гремит в стенах белой комнаты, в которой больше нет лунного сияния.

Девочка смотрит перед собой, но так и не может припомнить, когда же она приняла игрушку за лунного посланника. Со временем стена ширится, расползается и заполняет взгляд до краёв.

- Я ничего не вижу… - шепчет девочка. – Лунный зверь, я ничего не вижу… Ты же говоришь, что знаешь дорогу из темноты к свету. Где же она, где?

Когда слёзы катятся по подбородку, мягкие лапки утирают их.

Лунный зверь снимает со своей мордочки чёрные блестящие глазки. Они видят много дорог к радости, но выбирают всегда самую верную, потому что эти глаза - древнее мира и знают об истинном предназначении.

Друг может отдать только самое дорогое. Поэтому зайчиха отдаёт свои волшебные глаза, чтобы девочка снова видела. Она протягивает удлиняющимися, истончающимися лапками свой дар… но на веки девочки ложатся лишь две большие чёрные пуговицы с порванными нитками.

Они закрывают глаза и погружают разум во тьму.

Никто не верит, что лунный зверь – это посланник божеств, здесь - это всего лишь игрушка. В мире, где заяц – трусишка. И все об этом знают.

Лунный зверь больше не видит, он сидит в углу белой комнаты и дрожит. Рядом – только уже в чёрной комнате – дрожит вместе с ним девочка. Будущая женщина, которая не получит здесь счастливого имени.

ГОЛОС

Фразы рассыпались на слова, слова - на звуки, звуки в итоге позволяли угадать лишь интонацию.

- Тшшш… - говорила мать. – Не шуми. Укройся. Я не могу тебя защитить.

Колебание воздуха, едва слышные шаги. Мать уходила бесшумно. Если бы я пытался нарисовать тишину, то изобразил звук её шагов.

Я замирал в тесном коконе душного воздуха. И доносившиеся до ушей звуки не заглушало даже громовое биение пульса в висках. Звуки ломающей боли. Стиснутых пальцев, сжатых зубов. Задушенного дыхания. Томления, жара.

Тогда стены дома съезжались - и становилось тесно меж шероховатыми досками. Лес тёрся о крышу сухими ветвями, словно спрашивал о чём-то, а я задыхался и не мог выдавить звука в ответ.

- Тшшш… - говорила мать снова. – Твоя ярость навредит тебе. Ты не понимаешь…

Фразы рассыпались на слова. Слова - на звуки. Звуки оставляли в себе лишь интонацию тягостного стона. Если бы я мог рисовать отчаянье, то изобразил звук слёзы, крадущейся по щеке матери. Но много лет дом прятал меня в тишине от её заплаканного лица, перепуганных глаз и от слабых дрожащих рук.

От нашей беспомощности.

***

Когда в доме появился незнакомец, я опешил.

- Тшшш… - говорила мне мать. – Не злись. Возможно, мы уедем отсюда, и ты сможешь говорить…

Я не злился. Мать ходила всё так же неслышно, но если бы я хотел нарисовать надежду, то она звучала, как шорох распахнутых ресниц и прикосновение пальцев к приподнявшимся уголкам губ. Незнакомец превращался в Знакомца и появлялся всё чаще. У него были тонкие и изящные руки, которые тоже могли рисовать звуки. Они рождали улыбку на лице матери и желание выйти из тёмных беззвучных углов моей темницы. Только, видимо, возможности удержать всё это в них не оказалось… Или мать не нашла в себе силы что-то изменить, продолжая нелепо защищать меня в тишине.

И снова я услышал сдавленные стоны за стеной, мягкие удары по доскам пола, звуки неловкого, болезненного елозанья. Стены дома привычно выдерживали это постукивание, впитывали всхлипы и жесткое дыхание.

А я терял всё.

Что мать скажет, когда снова появится передо мной? Успокоит, посоветует прятаться? Сдерживать злость? Если я не подниму взгляд, то услышу ли что-то кроме этого? Смогу ли ответить?

И перестану ли всей кожей ощущать её страх?

***

Занавески едва колыхались от ленивого ветерка. Я проскользнул по деревянному полу и откинул легкую ткань. Не считая малолетства, я никогда не видел мать обнаженной. Но сейчас её отсутствующий вид, кричащий об абсолютном унижении, раздавленности и сломленности, оглушил меня сильнее, чем нагота. Краска бросилась в лицо, да так мощно, что, показалось, словно кожа оплавилась.

Именно тогда мужчина, тайно и одновременно по-свойски пришедший к матери, засек меня. Поднял голову.

И посмотрел.

Потемневшее гротескное лицо и разъехавшиеся в страшном оскале губы. Клыки с палец длиной. А над ними эти глаза. Жуткие желтые монеты в черной обводке.

Лучи садящегося солнца, припекавшие затылок, теперь превратились в огненные плети, что хлестнули по мне с головы до пят.

Мать вскрикнула и забилась под мужчиной, пытаясь прикрыться. Но руки болтались, как у поломанной марионетки.

- Волчонок? – вдруг клацнул монстр. Он распрямился, и кости захрустели. Но от матери он не оторвался окончательно, словно помнил, зачем пришёл, и готовился вернуться, как только поздоровается.

Уши заложило, и меж лопаток словно ошпарило кипятком. Но я не пошевелился.

Мужчина вскочил - и тело его взорвалось изнутри мышцами и энергией. Лицо треснуло и вытянулось, стало окончательно серым и наполовину звериным. И существо кинулось ко мне. Мать заорала и, забыв о наготе, бросилась за чудовищем. Попыталась ухватить за шерсть на спине, соскользнула.

Взгляд ее глаз, огромных и блестящих, уже похоронил меня.

Тюль хлопал по моей голове и телу, превращался в бело-золотые сияющие полосы.

Сердце дергалось, словно скакало по грудной клетке и расталкивало лёгкие. В груди болело, невозможно было вздохнуть.

-Это твой сын! – завопила мать. – Стой!

Но монстр уже отпружинил от пола и отшвырнул мать так, что она проскользила несколько метров по доскам. К моим ногам.

Сердце остановилось. Боль вынесла его из груди. Я изогнулся и заорал.

Монстр подлетел к занавескам и разорвал их когтями. А я одним прыжком перемахнул вперёд и встал перед матерью.

- Стой! Нет! – голос. – Нет!

Я разломился, нет, разорвался в клочья. На одну терцию времени показалось, что я мертв. Кости выскочили из суставов. Треск разрываемой ткани оглушил. В один краткий миг монстр будто замер в полете, в метре от моего лица. И я посмотрел в его морду, словно в отражение себя.

Я – могу быть им. Но я – не он.

Я упёрся ногами в пол, загораживая мать.

Вспыхнувший свет ударил по глазам, как плеть. Я ослеп, а из горла вырвался нечеловеческий рев. И когда монстр врезался мне в грудь, я почти не ощутил боли. Клочки моей одежды разлетелись, как конфетти из шутихи. А огромные когтистые лапы – то, во что превратились мои руки – стиснули противника и разорвали на нем шкуру.

Тьма поглотила сознание, но я знал - не она дарила свободу.

***

Наш Знакомец вернулся как раз тогда, когда меня выворачивало остатками чужих кишок за сараем. В сияюще-голубом утреннем небе кружило вороньё – и пронзительные крики разносились окрест, как выстрелы.

Мужчина подошёл ко мне и похлопал по спине, участливо заглянул в глаза. Спазмы крутили живот, но я выпрямился.

- Эм…привет! Я тебе гитару купил. Подумал, что ты заинтересуешься…

Я посмотрел на его руку, что сжимала гитарный гриф, - такая тонкая и изящная. Улыбнулся. И посмотрел на свою. Похожа.

Он всё-таки не сбежал, как мне казалось.

Интонация ликования складывалась в звуки. Звуки сливались в слова, слова - во фразы.

- Спасибо, это здорово.

Мужчина глянул на меня с подозрением и некоторым удивлением, словно видел впервые.

- Я думал, ты не разговариваешь. Кстати, твоя мама там уже всё подтёрла почти, но мне кажется, ты очень круто разрисовал стены в комнате. Столько экспрессии в этих алых мазках на стенах. Даже выбоины. Определённо в этом что-то есть. Словно концептуальное искусство…

- Да, оно самое. Называется: вот и поговорили, – я поморщился, осколок кости застрял между зубами.

- Оригинально, конечно… – мужчина неуверенно хохотнул.

Я сплюнул, наконец, кровавый сгусток с обломком кости в сторону и взял гитару из рук мужчины. А затем посмотрел в затянутые мутной плёнкой глаза волчьей головы, что торчала на острие кола за поленницей, и усмехнулся:

- Ну… что сказать. Я же художник.

ОКЕАН

Однажды, когда свет многих звёзд не зажегся ещё на небосклоне, Океан полюбил земную женщину. И там, где волны с протяжным рокотом разбивались о твердь скалы, а брызги орошали лица людей, стоящих на вершине, Океан предстал перед возлюбленной, моля об ответе. Но дерзко смотрела девушка на владыку водных стихий. Ведь ласково звал он с собой, но у подножья скал лютовал водоворотами грозно.

- Нет, нет, слишком неспокоен ты, о, Океан, слишком яростен характер твой, - резко отвечала она и отступала. Схожая с волной согбенная спина его, волосы, всклоченные, как грязная пена у камней, пугали и отталкивали её. – Страшно мне с тобой, ты полон волн, гнева и бурь, ты никогда не бываешь тих. И успокоения поэтому не принесёшь мне! Силу свою, желания, разве способен сдержать ты, о, Океан?

Океан молчал, смотря на неё глазами, похожими на блёклые слюдяные осколки.

- Лучше оставь меня, говорю тебе! – она посмотрела на водные просторы, что вздымались волнами. – Какой ты – видно мне!

Он протянул ладонь и коснулся лица её, стирая солёные капли.

- Хорошо же, - произнёс он, и голос походил на скрип балок затянутого тиной старого причала. - Но если ты хочешь прожить тяжёлую человеческую жизнь, здесь, на берегу, то позволь сделать подарок – отдать сердце своё…

- О, нет! Слишком огромно оно! Силы найду ли выдержать? – девушка прижала руки к груди, пытаясь защититься, но Океан только улыбнулся.

Следующая волна превратила его в искрящийся водный поток, что разбился сине-зелёным веером у ног её и рухнул обратно в пучину.

С тех пор девушка не видела Океана. Годы шли, она превращалась в женщину - и всякое случалось в трудной жизни земной. Потери и поражения приводили в отчаянье, предательство и ложь вызывали негодование, разочарование несбывшимися мечтами изливалось на мир укорами и несдержанной бранью. И мир вокруг постепенно пустел и засыхал. Роняя ночами слёзы, думала девушка о том, что делать ей. Ведь виной тому - её проклятье – гневливое сердце Океана в груди. И с некоторых пор, насколько бы ни была напугана или обижена, помнила: стоило только пойти на поводу у гнева, как ломалось, тускнело и обесценивалось то, что дорого было ей. А желанное – не сразу давалось в руки. Или же ускользало навсегда. Сдержанное слово оставляло рядом любимых, укрощённое резкое движение сохраняло начатую работу, а сердце постепенно наполнялось любовью…

И вот, однажды, уже на склоне лет, она вновь вернулась на крутой берег, присела на край утёса и долго смотрела на океан. Как он бушует и плещет в своей безраздельной власти. Вспоминала она и подарок, который был её проклятием. Но теперь, оглядываясь назад, видела, как много тепла и нежности получила от своей долгой жизни, как много успела сделать - и насколько это оказалось прекрасно и радостно.

Женщина думала об этом, и слёзы текли по лицу. Так сладостны оказались слёзы счастья, так нежно омывали душу они облегчением и покоем.

Вдруг она подняла ладонь и стёрла с лица влагу. Такую же солёную, как океанские брызги, что долетали до вершины скалы. Слеза словно затерялась среди прочих капель, неотличимая, единородная.

- Это же он, это Океан, - прошептала она тогда.

- Благодарю, что вспомнила обо мне, - голос был спокоен, как набежавшая на песок волна, что ласково перекатывала камешки и раковины и едва различимо шептала тающей пеной.

Прекрасный Океан опустился рядом с женщиной. Закинул локти на согнутые колени и посмотрел вдаль, словно сидел здесь всё это время. Кожа крепкого поджарого тела отливала просвечивающим сквозь волну солнечным лучом, а густые локоны скользили по спине, подобно чернильным спинам дельфинов в безлунную ночь.

Океан глянул на женщину и приподнял брови. В глазах переливалось таинственное мерцание глубин, о которых не ведал человек. Она хотела сказать, что он другой, но осеклась. Был ли он другим? Был ли он другим тогда, много лет назад… или она видела только волны, бушующие у скал?

Океан повернулся к ней, взял за руку.

- Пойдём.

- Увы, - печально промолвила она, - мне достанет ума понять - я слишком стара для тебя уже.

Океан расхохотался. Вскочил и, подхватив её на руки, сверкающей волной рухнул вниз, в глубину. В бесконечном спокойствии его любви, женщина обратилась в создание невиданно красивое и заструилась с Океаном в подводных течениях, ощущая прикосновение вечности.

- С твоей мощью и силой изливался ты лишь в крохотных слезинках по моему лицу, чтобы не сломать меня… Спасибо тебе за такую любовь - дар твоего сердца - что усмиряла мою собственную гордыню!

Он улыбался - и виделось в сдержанной улыбке истинное знание о ней.

- Это поняла ты сама. Только поэтому сейчас ты говоришь подобные слова.

- О, нет, сердце моё не так велико, - вздохнула она.

- Ничего мы не знаем о других, пока хотя бы себя не познаем… - прошептал он прямо в душу её – и она растворилась в желании осознать Океан, как себя, а себя, как Океан.

И была прекрасна.

МЕРА ВОДЫ

МЕРА ВОДЫ

У берегов речных туман

И тихий свет.

Чадят костры, ложится дым.

Движенья нет.

И так опасно и темно

Волна поёт

О том, что брат мой или я

С зарёй умрёт.

В нас древних магов кровь бурлит:

Клеймо навек -

Один в роду всегда вампир,

Не человек.

Но не губителен давно

Нам солнца свет.

И жить возможно средь людей,

Различий нет.

Способна зверя проявить

Одна лишь ночь.

И рек текучесть одолеть

Ему невмочь.

Огромной силой наделён,

Как стая львов.

Сплошные мышцы, как таран,

Крушат врагов.

Один вампир готов принять

Хоть сотню стрел.

И лучше миром обходить

Его удел.

Спокон веков мы берегли

И свой секрет,

И мир селенья средь лесов,

Где страха нет.

Но вот опять пришла напасть,

Не устоять.

И даже крепость враг сметёт.

Где силы взять?

Захватчик взял уж нас в кольцо,

Горят костры,

Звенят кольчуги, лают псы

Из темноты.

И в схватке сгинет здешний люд,

Погибнет та,

Что подарила мне любовь.

Моя звезда.

И алой жаждой дышит ночь.

Неслышен крик,

Когда вампир уносит жизнь

В единый миг.

Напился крови допьяна

На груде тел.

Но монстра сдерживать сейчас

Я не посмел.

И содрогнулся разом враг -

Кровавый пир

Посеял панику и слух,

Что здесь вампир.

Как на сухих дровах огонь,

Крепчает слух.

Пришёл и к нам уже раздор,

Ведь ужас глух.

Звериных дел кровавый путь

Довёл до нас.

И вот мы смотрим на зарю

В последний раз.

Сейчас враги нахлынут вновь,

Но страх велик

Пред нами – нечистью – и вот:

Казнят своих.

Но как узнать, кто демон тьмы,

Днём не понять.

А ночи страшно людям ждать -

Наш шанс сбежать.

Вампир, как каменный, в плену

Текучих вод.

Известно издревле – плитой

Ко дну пойдёт.

Себя поднять из глубины

Не сможет он.

А кто пытаться будет всплыть -

Тот и спасён.

Брат молча смотрит на меня.

Мне утонуть

Сегодня выпадет удел,

Таков мой путь.

Не дам любимой и родным

Пропасть в огне.

А глупый ужас поселян

Не страшен мне.

Нас с лодки скинули в волну…

Последний взгляд

У брата холоден, как лёд.

Душа – как ад.

Он разорвать не может пут,

Чтоб мне помочь.

И ненавистен сам себе,

Во взоре – ночь.

Но знаю: верен будешь мне.

Я прошептал:

Останься жить и помоги.

Как обещал.

Я брата вытолкнул наверх,

А сам затих.

Его подняли. Слышен смех.

Победный крик.

Мне без тебя не защитить

Кого люблю.

Тебе, мой брат, передаю

Судьбу свою.

И солнце гаснет сквозь волну…

Я – человек.

Секрет останется на дне

Со мной навек.

ГОБАН

Тошнотворный запах становится отчётливее день ото дня, но я до последнего оттягиваю решение избавиться от любимой вещи, которой словно коснулась смерть. Даже когда открываю дверь перед покупателем, на миг застываю – внутри будто потрескиваю, как промёрзшая ветка – но впускаю незнакомца в мой изменившийся мир…

Сначала запах тлена едва угадывается, как тень карманника - невольно улавливаешь краем глаза, но так и не понимаешь, что рядом кто-то был, пока не хватишься пропажи. Затем он начинает щекотать ноздри и казаться уже не призраком, но полноценным жителем дома - занимать пространство, льнуть к стенам, впитываться в одежду. В конце концов, он становится невыносимым и поглощает мои мысли…

Я посматриваю на гостя, который развалившись в кресле напротив, тоже как будто принюхивается. Мужчина оглядывается, трёт массивный нос, пытается даже фыркнуть в пальцы, но вовремя сдерживается и ухмыляется сам себе, словно говоря: вот это я чуть забавную штуку не отмочил. Потом морщится и снова пытливо оглядывает столик для игры в Го, стоящий между нами. Низенький куб на небольших изящных ножках, гобан вырезан цельно из почти уничтоженной породы дерева - торреи орехоносной, а потому невероятно ценен…

Именно он, этот гобан, источает запах смерти и отравляет мою жизнь.

Но, даже желая избавиться от дорогой вещи, я закусываю губы, ведь визитёр – пусть бы и сто раз, по его словам, поклонник игры - наверняка не осознаёт истинной ценности покупки. И дело даже не в вопросе «за что такие деньжищи?», а в пренебрежительном щелчке ногтями по игральной поверхности, в надменном взгляде на меня, как продавца. Он не соображает ничего. Не слышит изумительный резонирующий звук, который издаёт столик, когда на него падают камни, не видит узор из колец редчайшего дерева, не знает, что из одного ствола торреи получается только два подобных гобана. Ему нет дела до того, что дерево сначала должно умереть. И только затем возродиться в подобной цельности, как сжатая, гармоничная вселенная.

Я ёрзаю в кресле, уставившись на свои напряжённые пальцы. Они кажутся мне сухими и длинными, как обломки старых костей. Постоянно приходится мириться с чужим невежеством, держать себя в узде, мысленно переноситься в другие миры, читать мантры и заниматься ещё бог знает какой ерундой, только бы не постучать так же походя собеседнику по лбу. И хотя мои пальцы постепенно сжимаются в кулак и стягивают жёсткую ткань джинсов, я продолжаю слушать нытьё о том, что загибаю слишком высокую цену - хотя не прошу даже трети - а клиент пропитывается вонью, потеет сам и ухмыляется своим якобы остротам. Сейчас, настаивая на своей цене, он словно превращается в чёрный камень и перекрывает путь к отступлению моей группе камней, что хочет выжить. Какое странное чувство бессилия. Когда, казалось бы, игру строят разумные стратегические ходы и обдуманные решения, наполненные мудростью, какие-то невежды вдруг утирают нос профессионалам. Нет, ну право, думать о справедливости, когда связаны руки, - разве есть смысл?

Я смотрю на цельность гобана, на его совершенность: ничего не выбивается из его ритма, из его формы, тогда как мои мысли обращаются в хаос и двигают кости в теле, будто поднимают тектонические плиты и разваливают меня на части.

Получая награды и титулы, понимая о стратегии и захвате территорий на гобане, я не могу отстоять собственную территорию? Это запах делает меня бессильным. Запах мертвого дерева отравляет мне кровь, шумит в голове смутной тревогой, желанием схватить собеседника за шкирку и долбить его о столик, пока голова не размозжится в лепёшку.

Клиент напротив продолжает отстаивать свои жалкие копейки, а я не понимаю, почему не могу отдать ему хоть даром? Слишком несправедливо к этой бесценной, красивой вещи, на которой я играл бесконечные партии сам с собой и со своими детьми. Я помню их сосредоточенные взгляды, высунутые языки. У малышей такой гибкий ум, такая невероятная интуиция… И я учил их, как быть не бешеным полководцем, уничтожающим свои армии ради трона, но мудрым правителем, который договаривается с противником о территории. Не нападай, не огрызайся, не вступай в конфликты, будь спокоен, будь благоразумен и мудр. Совершенство монолитности древнего гобана, его незыблемость, гармония. Ничего не должно лежать на столе кроме камней.

Мужчина сипло выдыхает, пыхтит и бросает на гобан шарф, стянутый с взмокшей шеи.

Щека, в которую дети целовали меня после игры, зудит и ноет с того момента, как стол начал гнить и источать мертвецкий запах. Я невольно трогаю её, как рану, боясь показать, что меня тревожит. Сейчас раздражение на коже становится сильнее - я протягиваю руку к лицу, сильно надавливаю и массирую.

Мужик напротив разглагольствует о комбинациях, о том, как можно захватывать группы камней и каждый раз повторяет слово «атару», словно от этого становится профессионалом.

Я ощупываю лицо до тех пор, пока не обнаруживаю на щеке твёрдые линии, словно под кожу продеты тонкие прямые палочки. Они пересекаются крест-накрест, как разлинованная доска для игры. Звуки чужого агрессивного голоса отдаляются, гостиная разъезжается в стороны на многие километры, оставляя меня в одиночестве. Гобан становится частью меня, как этот запах, что исходит от него. Я сам обращаюсь в мёртвое дерево, что утопает корнями где-то под досками пола, там в подвале, где темно и холодно, где земля сочится влагой. Там я раскидываю свои мёртвые корни и прорастаю. Там, в темноте, я шепчу себе, что таковы правила, что надо быть сдержанным.

Таковы правила боя, неспешного сражения на гобане…

Я следую этим правилам, мысленно ставлю камни на пересечения линий, но руки-обломанные ветви продавливают поверхность игральной доски, сеть из клеток ползёт по коже вверх, до локтей, захватывает и сплетается с моими венами, образует симметричный узор решётки внутри меня. Жёсткие прутья врастают глубже в лицо, превращаются в клетку и в прочную сеть, в которых бьётся моя ярость. Я оседаю, прижимаюсь к полу, тону в тошнотворном запахе тлена, кисти рук скрючиваются, превращаются в ножки гобана…

Покрасневший, вытаращившийся мужик тычет в меня пальцами, что-то кричит, вызывая спазмы в моих мышцах, горящих, словно ошпаренных синильной кислотой.

Сквозь зубы я сиплю, чтобы он убирался к чертям, если не хочет, чтобы я разбил ему жирный нос, не вдавил так глубоко, чтобы он дышал только в собственный затылок, изнутри. Ярость клокочет внутри меня бешеным зверем, но гобан не даёт ей вырваться, раздирает кожу стальными лезвиями линий, которые на его поверхности прорезали катаной.

Толстый урод, забывая шарф, неуклюже вытаскивает тело из кресла, несёт его, трясясь и колыхаясь, до дверей. Наверное, оглядывается, но я смотрю в пол, сжимаю пальцы, упираюсь кровоточащим лицом во внутреннюю клеть.

Хлопок двери говорит о том, что недоносок сбежал - и я падаю на пол, вспотевший и измученный. Каждый нерв бьёт по коже изнутри, как плеть с крючками, поддевает на остриё, тянет за собой. Из глотки вырывается крик, и я понимаю, что выигрываю… только слишком поздно. Я выигрываю этот бой, но я уже проиграл войну. Потому что мой гнев – это чёрные камни, которые окружили меня и мою семью. И если вся группа становится мёртвой, то никто не может вырваться… Таковы правила. По щекам моим, изодранным волокнами вросшего в меня дерева, течёт кровь. Я провожу ладонью по лицу и вижу слёзы. Гобан побеждает меня сейчас, но позволяет вспомнить…

Я скулю и неуклюжими движениями отпихиваю в сторону столик. Поднимаю ковёр дрожащими, онемевшими пальцами. Под ковром – дверь в необустроенный подвал, в который я даже не успел провести свет, но тусклого свечения люстр под потолком гостиной достаточно, чтобы увидеть…

Под досками лежат мои жена и дети. Теперь их лица, как камни. Белые гладкие камни. Все они ссыпались с доски, когда я впервые проиграл сопернику ниже моего уровня и не смог вынести сочувствующих взглядов. Тогда я забыл, что мне необходимо сдерживать себя, контролировать свою ярость, забыл о мире тихой стабильности, что семья дарила мне, и я захотел обратно в свой мир, где мне не приходилось ни с чем мириться… Захотел отпустить свою ярость, мою смертельную болезнь души.

Я медленно опускаюсь в смрадную яму. Ложусь рядом с женой и детьми и обнимаю их. Здесь я снова обретаю утерянную целостность. Вы – тот совершенный гобан, безупречный мир, уничтоженный моим хаосом. Я не убегаю, остаюсь здесь. Ведь теперь - только моя смерть доказывает вашу победу.

ОБРЕТЕНИЕ

Я невольно обернулся при треске автоматной очереди. Жан Гюстав, огромный темнокожий агент криминальной полиции, только смачно цыкнул сквозь зубы и махнул здоровенной лапищей, вновь привлекая моё внимание. Тело застреленного мужчины уже укладывали на носилки.

- Я думал, город уже очистили от боевиков… - сказал я и снова вскинул фотоаппарат, собираясь сделать хотя бы пару снимков с места расправы.

Как медэксперт я здесь уже всё сказал, а журналистское образование позволило взять на себя ещё одну роль. Тем более, что криминалисты только и сделали что заглянули сюда, заглушили местную вонь сигаретным дымом и ушли.

- Путчисты, чтоб их. От этого долбанного Босангоа уже не осталось почти ничего. Здесь, в пригороде, боевики почти полтора месяца торчали. Кто не успел отсюда на заброшенный завод сбежать – в фарш. Вот как женщины попадутся… нафотографируешься.

Полицейские, иссиня-чёрные конговцы, выносили изувеченное тело.

- Постойте-ка, - проговорил я, но меня никто не услышал. Майор поднял руку так резко и высоко, что открылось тёмное пятно пота под мышкой на серой форме - и люди с носилками остановились. – Думаете, его замучили боевики?

- Этот – легко отделался.

Прося подождать, я указал на носилки и ткнул пальцем в пол, заваленный разломанной мебелью и залитый кровью. Конговцы подчинились с неудовольствием, но я откинул простыню и указал на тело.

- Но как же… Вот рана от выстрела, свежая. Порох на одежде и опалённая ткань. Выстрел в упор, почти моментальная смерть. Но смотрите на эти раны. Они нанесены намного раньше. Сморите, на руках, ногах, икрах. Словно срезанные куски мяса. Но некоторые затянулись плёнкой, а вот здесь – свежий фибринозный налёт. – Я чуть приподнял грязную и жёсткую штанину шортов и указал на внутреннюю часть бедра. - Видите? Тоже срезано. А бедренная артерия – не задета, иначе он бы…

- Сдох минуты за две, ясно. Я разбираюсь. И что?

- Я хочу сказать, что эти раны – до выстрела - наносились долго. Возможно, месяц.

- Кто-то пытал месяц этого мужика?

- Боевики?

Жан цинично расхохотался и отмахнулся. Темнокожие носильщики переглянулись, недобро зыркнули на нас.

- Но над этим мужчиной методично и со знанием дела измывались больше месяца…

- Заканчивай. Ещё и маньяка-психопата пришьёшь? Да здесь полная клоака, и этих уродов – вон, целая банда.

- Рядом – миротворческая база. Ведь он может быть оттуда. Или прийти туда, понимаете?

Жан закатил глаза так, что в глазницах остались только покрытые красными капиллярами белки. На лоснящемся тёмном лице выглядело это жутковато.

- Думаешь, я найду что-то здесь теперь? Всё затоптано и расхреначено к чертям.

- Погодите, а это что? – я наставил объектив на грязную стену, наполовину задёрнутую серой шторой. Из-за неё выглядывал рисунок - искорёженное в агонии тело. Я откинул полотнище – и перед нами предстал набросок вполне знакомого шедевра. Иисус отнекивался от рода людского, не заслуживающего прощения, а святой Варфоломей держал собственную кожу, содранную с него при жизни.

- И что это? – Жан равнодушно пожал плечами, давая отмашку, чтобы уносили тело.

- Микеланджело. «Страшный суд». Только исполнено так себе, – раздалось со стороны дверей. Я обернулся – и стёкла очков на лице вошедшего отрекошетили солнечный блик. Он был похож на задорное подмигивание. Что казалось диким и неуместным в этой жаре и зловонии.

Когда-то мы учились с Мишелем Бизье в институте журналистики. Теперь он работал по профессии, но о живописи помнил намного больше меня, закопавшегося в медицине.

- Очень познавательно. Маньяк был художником? Боевиков-то я исключаю, само собой.

- Краска совсем свежая и, возможно, рисовал убитый. Желал что-то сказать.

- Жизнь – дерьмо.

Мишель сделал снимок от порога, дальше ему преградил дорогу скала-майор.

- Всё, выходим. У меня ещё дел по горло. И гора таких же трупов.

Выдавливая нас за порог, Жан отшвырнул ботинком газовую электроплитку. Сковородка, пришкварившаяся к горелке, закрутилась на месте, провожая нас неприятным металлическим уханьем…

***

Вернулся я в этот дом уже на следующий день. На улице сгущались сумерки, и чёрные маслянистые тени ползли по неказистым улочкам пригорода, как мазут.

Я толкнул дверь кончиками пальцев и заглянул внутрь низкого дома. Оранжевые полосы лежали на стенах и деревянном полу. Предметы казались резкими и контрастными, словно их приподняли собственные тени. Пахло краской, кровью и затхлостью.

Дверь скрипнула словно нехотя, пыльно… и замерла внезапно. Я среагировал до того, как на меня обрушился стул. Сгруппировался, подставив плечо, – и боль пронзила до пяток. Одна ножка стула отскочила и брякнулась об пол, левая рука онемела, но я уже разворачивался и вынимал нож. Выпад. И я попал в захват, чуть не переломивший кисть. Меня развернули, притиснули к стене. Я напряг пресс и двинул лбом в лицо противника так, что у самого искры из глаз посыпались. Я мотнул головой, ослеплённый и одуревший от адреналина, но из клинча выйти удалось. Противник выбил нож и оттолкнул меня в комнату, а сам метнулся на улицу, в черно-оранжевые полосы глиняных переулков.

Тряхнув рукой, я осел на пол и попытался нащупать нож. Наткнулся на другой предмет – очки. Металлическая дужка оказалась погнутой – результат моего «бычка».

Это был он - убийца. Пришёл обратно, чтобы припомнить былое, как они обычно делают.

Дьявол… Как же так…

Я посмотрел на очки. И упёрся лбом в стену. Потом провёл по ней рукой. Микеланджело рисовал «Страшный суд» несколько лет и при этом не выходил из Сикстинской капеллы. Спускался со строительных лесов и брал еду на месяц с собой, наверх. Рисовал до тех пор, пока одежда не истлевала на нем, а сапоги не приходилось снимать вместе с кожей ног. Он не мог оторваться от работы. Запер себя со своим любимым детищем один на один и не собирался выходить, пока не доведёт дело до конца…

Что ж… наверное и мне придётся быть принципиальным до финала. Больше нечего рассматривать здесь – мне просто надо взглянуть в лицо одному человеку.

***

Но на следующее утро я не смог увидеть Мишеля Бизье. Не появилось вестей о нём и через два дня ожидания. Он пропал бесследно.

На третий день я столкнулся с Жаном Гюставом возле контрольно-пропускного пункта. Серая форма обтягивала его огромную фигуру, и белая эмблема на голубом берете, изображающая планету, сияла ярче полуденного солнца. Он стоял с другим майором возле внедорожника. На приветствие он не улыбнулся, кивнул только.

Его товарищ оказался разговорчивее:

- Вы, кстати, поосторожней, тем более с фотоаппаратом. Здесь за это голову могут оторвать. А то даже и не местные. Двенадцать трупов нашли возле миротворческой базы. Кто-то из наших порезвился. В это время спокойно можно затереть дельце под всеобщую грязь.

Жан промолчал, но, заводя двигатель, всё-таки буркнул:

- В госпиталь загляни. Там приятель твой. Вчера видел. Подстрелили при переговорах с путчистами.

- Вот и всё-то ты успеваешь. Не было тебя месяц, уж не знали, что и делать! – короткий смех второго мужчины потонул в реве двигателя. – Давай. С Богом. Хотя в Боге ты разуверился давно.

Я стоял под палящим солнцем, смотря, как жаркое марево поднимается над крышей отъезжающей машины.

***

Я обнаружил Мишеля Бизье в душной палате, где напольный вентилятор едва шевелил воздух, но совсем не разгонял жару.

Он состроил страдальческую гримасу:

- Ааааа, привет! Вот видишь как, а… Плохо вижу без очков. А линзы здесь не дают.

- Где же очки? – вдруг в жаркой комнате мне стало холодно от своих слов.

- Да перед тем, как подстрелили меня, я, как лопух, попёрся в тот дом, ну, помнишь, где художник… И наткнулся на кого-то...

- Постой-ка… Ты говоришь, что это ты тогда был в доме, так?

Он секунду смотрел на меня, щурясь. Потом разразился хохотом и сразу застонал.

- Так это я с тобой..? Ну, с тем кретином, который и с ножом-то обращаться не умеет, а полез…

Я молчал. Он казался искренним, но дурацкая весёлость всё равно выглядела фальшивой.

- Ладно, чего уставился? – он посерьёзнел, а голос ослаб. - А что я, по-твоему, должен был делать? Там мародёров – больше, чем мух. Думал, ты один из них. Некогда было смотреть.

- Зачем ты вообще был там?

- Ой, дружище, я ж корреспондент. Ну, ей-богу! Как выперли меня оттуда, мне прям покоя не давало… а то в этой дыре художников – пруд пруди. Кстати, посмотри и ты. Это любопытно, знаешь ли…

***

Выбивая очередной пропуск и возясь с формальностями, я опасался, что в дом «художника» я попаду только к вечеру. Но удача была на моей стороне. В этот раз в окна активно светило солнце, разливая благодать по заброшенной юдоли смерти и страданий. Я прошёл вдоль стен и, наконец, увидел то, о чём говорил Мишель. Сдернул замусоленное покрывало и обнаружил ещё одну картину.

Закат, в отдалении – едва заметный силуэт храма. Двое крестьян – мужчина и женщина - на вспаханном поле на миг бросили работу и, стоя лицами друг к другу, склонили головы и слушали вечерний колокольный звон.

«Это Жан Милле. «Анжелюс», - слова Мишеля лились в тишине моих мыслей, как благовест над закатным полем. Голос слабел, но сила воли позволяла Мишелю говорить даже на краю потери сознания. – Крестьянская семейная пара молится на вечерней заре и как будто склонилась над стоящей между ними корзиной с картошкой. Вроде, все понятно. А вот Сальвадор Дали в своё время посчитал, что в этой картине какая-то тайна. Он попросил администрацию Лувра сделать рентгенограмму картины, и обнаружилось, что раньше, на месте картошки, был написан мёртвый ребёнок. Это были похороны».

- Только здесь исполнено так себе…

Я достал телефон и одеревеневшим пальцем защелкал по цифрам, набирая номер Жана Гюстава.

«…нафотографируешься…»

«…я в ранах разбираюсь…»

«…разуверился в боге…»

- Да? – раздалось в трубке.

- Вы знаете, где я? - голос мой осип.

- Картинки разглядываешь?

- Да. Приезжайте, поглядим вместе.

Он прервал звонок.

Я проследил взглядом по веренице лиц: святой Варфоломей, держащий свою кожу, пара крестьян в поле. Внизу должна была стоять злополучная корзина. Но её – не было. Она стояла чуть в стороне. На полу. Настоящая. Доверху набитая камнями.

Я подошёл ближе и опустился на одно колено. Пошарил по полу рядом с корзиной и обнаружил тонкую нить расщелины, абсолютно незаметную. Но я знал, что надо искать – поэтому – искал.

***

Уже потом, когда вечером прощался с Жаном Гюставом, я всё силился припомнить, что же мне въелось в разум сильнее всего.

Распахнутые, тёмные, как агат, глаза юной девушки, что отпрянула, не встретив отца.

Или что? Неужели те кусочки жареного мяса, что всё ещё оставались на тарелке? Наверняка дорог был каждый грамм: девушка знала, что съестных припасов мало, но не подозревала, что отец почти месяц не выходил из дома, чтобы не привлечь внимания изуверов-боевиков.

Или всё-таки лицо Жана Гюстава, который, не дождавшись подкрепления и необходимого оборудования, а только поверив моим словам, выворотил глухую, покрытую толстой изоляцией дверь тайного подвала. И его немигающие глаза, когда он смотрел на яркие стены, расписанные сотней золотистых ангелов. В их несовершенном исполнении он, возможно, и не видел бога, но точно видел руку человеческую, твёрдую в искреннем уверении для запертой девушки: ты не одна!

Страница книги Смотрящий на демонов в интернете

Table of Contents

ВОЛКИ И БУБЕН

БАБОЧКА

ДОЖДЬ

ГОРОД, ЛЮДИ и ТРАМВАИ

ПОГОНЯ

ГИПНОЗ

ОДИНОЧЕСТВО

АМНЕЗИЯ

НИКОГДА БОЛЬШЕ

ЗВЁЗДЫ В ГЛАЗАХ

КОНТРАКТ

ПРЕДЧУВСТВИЕ

ЦИФРЫ

ТРИТОН

УНИЖЕНИЕ

ДОМИНИРОВАНИЕ

ПУТЫ

ЛЁД

ЗОЛУШКА

КОЕ-ЧТО О ПЛОСКОСТЯХ...

КРАСНАЯ ШАПОЧКА ПО-...

ГЛАДКОСТЬ

СКРЫТОЕ

КРЫЛЬЯ

ЖЕНЩИНА И ПУГОВИЦЫ

ГОЛОС

ОКЕАН

МЕРА ВОДЫ

ГОБАН

ОБРЕТЕНИЕ

О книге