# Змеиный клык

Алекс Разерфорд

Часть первая. Глава 1

«Тысячу раз – спокойной ночи!»


Ромео и Джульетта, Акт 2, Сцена 2


Форт Агра, северо-восточная Индия, 1628 г.


Отблеск солнечного света на зазубренном лезвии кинжала привлек внимание Шах-Джахана в последний момент. Когда он вскинул правую руку, чтобы защитить шею, он почувствовал, как лезвие вонзилось в мышцу чуть ниже локтя. Кровь немедленно начала капать на его серебряный трон. Бросившись с такой силой, что трон отлетел назад, он схватил нападавшего за руку прежде, чем тот смог нанести новый удар. Собрав всю свою силу, он швырнул человека, который был совсем маленьким, на мраморное возвышение, на котором стоял его трон. Когда нападавший с грохотом ударился о мрамор, удар сбил с его головы пурпурный тюрбан и ослабил хватку на кинжале. Вывернув руку нападавшего так сильно, что он услышал хруст, когда запястье сломалось, Шах Джахан вырвал оружие из его рук и упал на колени и всем весом на грудь своего потенциального убийцы. Tго телохранители в зеленых одеждах немедленно окружили его, но он знал, что это было бы слишком поздно, чтобы спасти его.

Когда он снова поднялся на ноги, подошвы сандалий Шах-Джахана хрустнули по рубинам и бирюзе, сброшенным с серебряного трона при его падении. Он пристально посмотрел на нападавшего, которого охранники сначала грубо подняли на ноги, а затем, крепко вытянув руки за спиной, пинком поставили на колени. Шах-Джахан наполовину узнал своего нападавшего, который был одет в придворную одежду и казался не более чем юношей.

- Кто ты такой? Почему ты напал на своего императора?

Сначала молодой человек не ответил, но затем чернобородый телохранитель дважды сильно ударил его по почкам.

- Исмаил-Хан, племянник Джани. Она умерла, потому что ты убил ее мужа, твоего сводного брата Хусрау. Она не могла жить без него. Я был обязан отомстить ей. Она взяла меня в свою семью, когда мои родители умерли.

Да, конечно, Исмаил-Хан … После вступления на престол он позволил ему остаться при дворе по просьбе его собственной жены Мумтаз. Очевидно, он был слишком великодушен, даже наивен, чтобы поверить, что разногласия гражданской войны, при которой он взошел на трон, могут быть быстро или легко устранены. Всё больше ощущая боль в правой руке, он посмотрел вниз. Изрезанная золотая ткань его туники была пропитана кровью. Она стекала по его руке и пальцам на белый мрамор, образуя маленькую алую лужицу. Он должен быстро обработать рану. Он поднял руку, чтобы остановить поток крови, как делал это, когда был ранен в бою.

- Не сомневайся, что умрешь, Исмаил-Хан, но сначала у тебя будет немного времени, чтобы испугаться смерти и покаяться в своих поступках, пока я перевяжу рану, которую ты нанес своему законному императору. Способ твоей казни будет зависеть от того, что ты расскажешь мне о своих сообщниках.

Час спустя Исмаил-Хан снова стоял на коленях перед Шахом-Джаханом. На этот раз на плацу за пределами форта Агра.

- Я сознаюсь, Ваше Величество.

- Что еще ты можешь сделать? Тебя поймали с поличным, - возразил Шах-Джахан. Усилием воли он оставался бесстрастным, в то время как его хаким использовал свою иглу, чтобы наложить десять швов на рану от кинжала на его предплечье, прежде чем смазать ее мазью ним и туго перевязать. Рана все еще болела, но — как свидетельствовала сохраняющаяся чистая белизна хлопчатобумажных повязок — больше не кровоточила. Это должно скоро зажить. Если только... зазубренное оружие, подобное оружию Исмаил-Хана, не было отравлено.

- Ты отравил лезвие своего кинжала?

- Нет, ваше величество, - немедленно ответил Исмаил-Хан, на его юном лице отразился шок. - Нет, я бы так не поступил. Это было бы так же бесчестно, как ваш поступок, когда вы послали приспешников убить Хусрау, уже ослепленного своим отцом… Я хотел нанести удар чисто, лично, как мужчина.

Он был едва ли в том возрасте, чтобы претендовать на статус мужчины, но Шах-Джахан не мог не восхищаться мужеством юноши, испытывая облегчение от того, что он доживет до осуществления тех великих амбиций, которые у него были, когда он был коронован пятым императором Моголов всего пять месяцев назад. Тем не менее, не могло быть ни пощады, ни жалости к любому, кто осмелился бы напасть на императора. Исмаил-Хан должен умереть. Но сначала он должен раскрыть своих сообщников-заговорщиков.

- Кто тебе помог? Ты не смог бы пройти через моих телохранителей без помощи.

- Мне никто не помогал. Я действовал из соображений семейной чести, - теперь в молодых глазах Исмаил-Хана был вызов, а его безбородый подбородок выступал вперед. - Я беру на себя всю ответственность. Я знал, что даже если мне это удастся, я не уйду живым. Ваша смерть не была бы преступлением, а просто наказанием за ваши грехи. Убив вас, я бы исполнил волю Господа.

Глядя в лицо Исмаил-Хана, Шах-Джахан увидел самодовольную решимость мученика. Он почти наверняка был единственным зачинщиком и вдохновителем нападения. Хотя у него, должно быть, были младшие сообщники, даже пытки вряд ли заставили бы его раскрыть их. Тогда зачем медлить?

- Палач, делай свою работу.

Палач выступил вперед с того места, где он ждал, сразу за Шах-Джаханом. Это был дородный мужчина, одетый в красное, в красном кожаном фартуке, и он уже обнажил свой меч длиной в два фута и слегка изогнутый к кончику. Один из его помощников быстро расстелил на земле джутовый коврик. Двое охранников подтолкнули Исмаил-Хана вперед, к нему.

- Вытяни шею, - приказал палач. Мгновение спустя его меч сверкнул в солнечном свете над Исмаил-Ханом точно так же, как собственный кинжал юноши сверкнул над Шахом-Джаханом, но судьба Исмаил-Хана была решена. Его руки были скованы, и он не мог поднять их, чтобы защитить себя. Меч быстро вонзился в гладкую кожу и мягкую плоть его молодой шеи, а затем рассек кости и сухожилия, отделив голову от туловища. На мгновение голова с теперь уже незрячими, но все еще открытыми глазами повернулась в сторону Шах-Джахана, но почти до того, как кровь перестала хлестать из смятого тела, двое помощников палача положили тело и голову на джутовый коврик и унесли их.

Толпа, быстро собравшаяся у края плаца и сдерживаемая древками копий некоторых из его людей, зааплодировала. Шах-Джахан мало утешался их энтузиазмом. Жизнь научила его, что чувства людей непостоянны и что, если судьба пойдет против него, они с готовностью поддержат его собственную казнь. Он должен убедиться, чтобы этого не произошло. Поэтому, хотя он и даровал Исмаил-Хану достойную смерть, он не мог избавить свое бездушное тело от унижений. Подняв обе руки, призывая к тишине, он заговорил.

- Так же я буду вознаграждать всех предателей, независимо от их статуса, независимо от того, близки ли они мне по родству или по благосклонности. Чтобы напомнить моим великим и смиренным подданным об их судьбе, пусть тело Исмаил-Хана четвертуют и положат по частям на каждом углу рынка, пока оно не сгниет. Пусть его голова навеки будет насажена на кол над главными воротами форта.

Толпа взревела, как он и ожидал, и, как он подозревал, по наущению некоторых из его офицеров, начала скандировать:

- Зиндербад падишах Шах-Джахан! Да здравствует император Шах-Джахан!

Шах-Джахан все еще не закончил. Пока ему накладывали швы на руку, он попросил Камрана Икбала, своего товарища во время его долгого отчуждения от отца и последующей борьбы за трон против его сводных братьев Хусрау и Шахрияра, опознать и арестовать охранников, через которых Исмаил-Хан прорвался, чтобы напасть на него. Он был уверен, что по крайней мере один из них окажется сообщником.

- Приведите пленников, - приказал он. Несколько минут спустя двое мужчин, одетых в могольскую зеленую форму его телохранителя, но со снятыми стальными нагрудниками и шлемами, со связанными на запястьях руками, вышли из низких ворот в стенах форта и в окружении вооруженной группы своих товарищей направились к нему. Когда они остановились в нескольких ярдах перед ним, он узнал обоих. Первым был Хари Сингх, член семьи военных из Лахора, которого он взял к себе на службу от Шахрияра по просьбе деда этого человека, ветерана кампаний его собственного деда императора Акбара. Второй, седой узбек Маджид Бег, много лет служил в армии Шах-Джахана. Оба выглядели спокойными.

- Камран Икбал сказал, что Исмаил-Хан прорвал кордон охраны между вами двумя, чтобы напасть на меня. Почему вы не выполнили свой долг? Почему вы не смогли остановить его? В конце концов, он не был могущественным человеком, - ни один из мужчин не ответил. - Говорите, или я прикажу палачам раскалить железо.

Внезапно Маджид Бег выпалил:

- Я почувствовал, как Хари Сингх немного отодвинулся от меня как раз перед тем, как Исмаил-Хан проскользнул между нами, несмотря на все мои усилия помешать ему.

«Так вот оно что», - подумал Шах-Джахан, переводя взгляд на Хари Сингха. Он сохранил верность Шахрияру точно так же, как Исмаил-Хан действовал, чтобы отомстить за Джани и Хусрау. - Что ты можешь сказать в свое оправдание?

Хари Сингх посмотрел прямо на Шах-Джахана. - Ваше Величество, я не отступал, клянусь. Я пытался защитить вас... не дать Исмаилу-Хану пройти. Мне почти удалось сбить его каблуками, чтобы повалить на землю, как засвидетельствуют другие товарищи.

- А как насчет Маджида Бега? Он сделал все, что мог, как утверждает?

- Я не могу сказать. Кроме того, он мой товарищ.

- Это плохо выглядит для тебя, Хари Сингх. Ты должен говорить.

Прежде чем Хари Сингх успел сказать что-нибудь еще, Шах-Джахан увидел, как капитан его охраны приближается по сухому плацу, с которого ветер поднимал клубы красной пыли.

- В чем дело? - спросил император.

- Как вы приказали, мы обыскали военные сундуки этих людей в их казармах и нашли это в одном из них, - говоря это, капитан достал зеленый бархатный мешочек, который держал в одной руке. В пыль упало несколько золотых мохуров.

- Чей сундук? - спросил Шах-Джахан.

- Маджида Бега.

Ошеломленный тем, что это не принадлежало Хари Сингху, Шах-Джахан мгновение ничего не говорил, а затем спросил:

- Что это, Маджид Бег? Твоя награда за предательство?

- Нет, мои сбережения, - Маджид Бег оставался невозмутимым.

- Это не может быть правдой, ваше величество, - сказал капитан. - Один из других охранников сказал мне, что Маджид Бег хорошо известен как игрок и пытался занять денег на приданое своей дочери. Он виновен.

- Ну же, Хари Сингх, теперь ты должен говорить, - настаивал Шах Джахан.

- Я не могу осуждать коллегу, не будучи полностью уверенным, но он отодвинулся от меня, я почти уверен, - Хари Сингх говорил спокойно, на этот раз его глаза были опущены в землю. Маджид Бег сделал отчаянный выпад, словно собираясь бежать, но затем, когда охранники сомкнулись вокруг него, все его тело обмякло.

- Маджид Бег, это был ты.

- Да, Ваше Величество.

- Кто к тебе обратился?

Маджид Бег был близок к срыву.

- Сам Исмаил-Хан. Он сказал, что слышал о моей потребности в деньгах от охранника, который раньше был одним из слуг его семьи.

- Были ли в этом замешаны другие?

- Нет … Насколько мне известно, нет, Ваше Величество.

- Как и Исмаил-Хан, ты умрешь, Маджид Бег, но в отличие от него, потому что ты пытался переложить вину на невинного товарища, ты умрешь под ногой слона. Приведите слона для казни.

Большого слона, края ушей которого были ободраны от старости, медленно вытолкнул из тени стен форта не менее пожилой махаут, сидевший у него на шее. В то же время телохранители грубо распластали Маджида Бека на гранитном камне казни и привязали его запястья и лодыжки к стальным кольцам, встроенным в каждый угол. Сначала он не сопротивлялся, казалось, смирившись со своей судьбой. Однако, когда казненный слон добрался до камня, отбрасывая на него свою тень, и начал медленно поднимать правую переднюю ногу над животом Бега, он начал сопротивляться, брыкаясь и извиваясь.

- Вспомните мою прошлую службу, Ваше Величество! Простите меня! - хрипло крикнул он.

- Я не могу, - сказал Шах-Джахан. - Продолжайте казнь.

После удара по голове стальным прутом, который махаут держал в руке, слон опустил ногу на живот Маджиду Бегу. Его крики поднялись до звериного крика, и раздался хруст, когда его тазовые кости сломались, раздавленные о твердый гранит. Последовал хлопок воздуха, когда стенка его желудка лопнула, и вонь человеческих фекалий поднялась, когда его кишки разорвались. Через несколько мгновений он прекратил и свои крики, и борьбу. По другой команде своего погонщика слон поднял ногу, повернулся и медленно побрел обратно к форту, с каждым шагом все больше оранжевой пыли прилипало к его окровавленной правой передней ноге.

- Так погиб еще один предатель! - крикнул Шах Джахан, когда толпа снова взревела. Затем он повернулся к Хари Сингху. - Вы свободны, и за ваш отказ — даже с риском для собственной жизни — обвинить Маджида Бега до того, как вы убедились в его вине, возьмите эти золотые мохуры, рассыпанные там в пыли. Пусть плата Маджида Бега за его предательство станет вашей наградой за верность.

Когда стражники разрезали путы Хари Сингха и он наклонился, чтобы забрать монеты, Шах-Джахан повернулся к форту, отмахнувшись от добрых пожеланий придворных, жаждущих поздравить его со спасением и заверить в своей лояльности. Он должен отправиться к Мумтаз в гарем. Пока лечили его рану, он отдал приказ не сообщать ей о покушении на убийство. Ее бы меньше встревожило, если бы она услышала об этом от него и увидела собственными глазами, что он в безопасности. Но также она могла попытаться убедить его простить Исмаила-Хана. Ужасный конец Джани — она проглотила раскаленный уголь, узнав об убийстве своего мужа, — долго не давал ей покоя. Но хотя ему и нравилось делать Мумтаз счастливой, на этот раз он не смог бы согласиться на ее просьбу.


- Нет ... нет … Рошанара!

- Ваше Величество, в чем дело?

Мумтаз проснулась, ее тело тряслось, а лоб был влажным от пота, который Сатти аль-Низа, ее придворная персидская дама с сильными чертами лица, уже вытирала желтым шелковым платком.

- Мне приснилось, что мы с императором пересекали разлившуюся реку Маханади в повозке, запряженной волами, когда одно из животных поскользнулось, опрокинув повозку... поток вырвал Рошанару из моих рук… Я попыталась плыть за ней, но не смогла дотянуться до нее… Я знала, что она тонет, но вода душила меня ... Смыкалась у меня над головой, наполняла ноздри… Я не могла дышать.

- Тише. Все в порядке, ханум. Тебе снова снились плохие сны. Рошанара с Джаханарой. Я видела ваших дочерей вместе всего полчаса назад, - голос Сатти аль-Низы был таким нежным и успокаивающим, как будто она говорила с ребенком, а не с императрицей в возрасте почти сорока лет.

Откинувшись на спину, Мумтаз приказала своему телу расслабиться, но прошло несколько минут, прежде чем ее сердце перестало бешено колотиться. Она заснула сразу после полуденной трапезы, но теперь комната была погружена в тень. Неужели она так долго спала? Оглядевшись, она поняла, что, пока она дремала, слуги закрыли арочные окна плетеными ширмами, заполненными корнями душистой травы касс, чтобы отфильтровать суровое летнее солнце. Капающий звук сказал ей, что они также начали стекать розовой водой по ширмам — трюк, чтобы создать ароматные потоки воздуха. Возможно, звук льющейся воды заставил ее спящий разум вновь пережить моменты, когда ее младшая дочь чуть не утонула.

Мумтаз повернулась на бок, чтобы посмотреть, как солнечные лучи, проникающие сквозь ширму, создают маленькие танцующие лужицы света на богатых персидских коврах вокруг ее дивана. Шах-Джахан спас Рошанару из реки в тот день — она никогда не забудет его измученный взгляд, когда он положил их дочь — промокшую, но все еще дышащую — ей на руки. Просто остаться в живых, когда за ними охотился по всей Индии мстительный отец Шах-Джахана, император Джахангир, было всем, что имело значение тогда. Как странно, что теперь, когда она стала императрицей, живущей в роскоши и безопасности, эти мрачные годы так часто преследовали ее. Иногда она задавалась вопросом, сохранила ли Рошанара, какой бы молодой она тогда ни была, какие-то воспоминания об этом инциденте. Больше, чем кто-либо другой из ее детей, она, казалось, нуждалась в утешении в присутствии и любви матери, ненавидя долгое одиночество.

- Сатти аль-Низа, передай, что я хочу, чтобы все мои дети поужинали с нами сегодня вечером.

Их общество поднимет ей настроение, подумала Мумтаз, злясь на себя за то, что навевала мрачные мысли, когда должна была быть счастлива. Разве ее шестеро прекрасных детей не были доказательством того, что, несмотря на прошлые испытания, Бог был добр? И это было правильно, что именно сейчас они должны быть вместе как можно больше. Через две недели Дара Шуко покинет Агру с посольством моголов ко двору персидского шаха. Шах-Джахан подумал, что почти в четырнадцать лет и почти мужчине Даре Шуко давно пора начать набираться опыта выполнения имперских обязанностей, и она согласилась.

Спокойствие вернулось, Мумтаз потянулась. Скоро она будет готовиться к предстоящему вечеру. Ее служанки массировали ее тело ароматическими маслами, обводили ей глаза краской и одевали ее в одежду, которую ее муж любил видеть на ней — струящуюся пижаму из муслина, такую тонкую, как паутинка, что придворные портные дали им такие названия, как "проточная вода" и "сотканный воздух", и вышитый чоли, облегающий лиф. Внезапно ей показалось, что она услышала бой барабана, который возвестил, что император вошел в гарем. Вздрогнув, она села — этого не могло быть … Шах-Джахан обычно прибывал сразу после захода солнца. Мгновение спустя служители распахнули двойные двери, и он вошел.

Один взгляд на его лицо сказал ей, что он встревожен.

- В чем дело? Что случилось?

Он ничего не сказал, но притянул ее к себе и крепко прижал к себе. Тепло ее тела, знакомый аромат жасмина от ее волос заставили его еще раз поблагодарить Исмаила-Хана за то, что он потерпел неудачу в своей атаке. Он боялся не смерти, а разлуки с теми, кого любил … Наконец он отпустил ее и, отступив на шаг, медленно снял пальто. Ее взгляд метнулся к его забинтованному предплечью.

- С тобой произошел несчастный случай?

- Нет. Не несчастный случай. Кто-то пытался убить меня ... Не волнуйся, в этом нет необходимости. Это рана из плоти. Хаким позаботился об этом.

- Кто это был? – спросила она. Голос Мумтаз был испуганным шепотом.

- Исмаил-Хан. Он прорвался через моих охранников и попытался ударить меня ножом.

- Племянник Джани? Но он всего лишь мальчик … Почему? Что на него нашло? И что ты с ним сделаешь?

- Он хотел отомстить за Джани. Он уже был наказан. Я был милосерден — я даровал ему быструю смерть. Я не мог оставить его в живых ... Не после того, как он попытался убить меня.

- Возможно, и нет, но ... - она замолчала.

Шах-Джахан нежно взял ее лицо в свои руки.

- С тех пор как мы поженились, все, что я делал, было для нас и для наших детей ... чтобы защитить наши жизни и наше будущее.

- Я никогда в этом не сомневалась, никогда ... за все эти годы. Но это не мешает мне чувствовать себя виноватой — а также немного бояться. У нас есть все, что мы когда-либо хотели, но была цена, и она была заплачена кровью".

Руки Шах-Джахана опустились по бокам.

- Если бы я не приказал их убить, мои сводные братья убили бы меня ... И наших сыновей тоже. Я не горжусь их смертью, но она была необходима. Было бы ложью сказать, что я желал, чтобы содеянное было отменено. Хотя прошлое иногда беспокоит меня, как, я знаю, беспокоит и тебя, я бы ничего не стал менять.

- Ты сделал то, что должен был … Я это понимаю. Но что, если Исмаил-Хан был только первым? Сколько еще людей будут мстить из-за твоих действий?

- Я император моголов и правлю ста миллионами душ. Таким образом, моя жизнь всегда будет подвергаться риску со многих сторон. Но я буду защищать себя и свою семью … Я никогда не ослаблю свою бдительность. Я позабочусь о нашей безопасности, обещаю тебе.

Ближе к закату Шах-Джахан наблюдал со своего серебряного трона, как вереница из двенадцати императорских слуг приближалась к собравшимся рядам его придворных, каждый мужчина нес золотой подсвечник, в котором горела высокая свеча с запахом камфары. Когда каждый из них достигал возвышения, он поклонялся Шаху Джахану, затем уносил свою свечу, чтобы начать зажигать фитили в гигантских медных диях — больших неглубоких блюдцах, наполненных горчичным маслом — установленных во внутренних дворах форта.

За подсвечниками первым последовал командир стражи, который официальным тоном заверил императора:

- Форт безопасен на ночь, Ваше Величество.

Затем был его любимый придворный певец — молодой таджик с прекрасным, глубоким голосом, который спел стих в честь императора, прежде чем добавить молитву о продолжении его благоприятного правления. Шах-Джахан наслаждался этим ночным ритуалом, который начал Акбар. Такие связи с долгим и успешным правлением его деда были уместны, подумал он, спускаясь с возвышения и проходя сквозь ряды своих кланяющихся придворных к апартаментам Мумтаз в гареме. В руке он держал свиток бумаги, перевязанный зелеными бархатными лентами.

- У меня есть для тебя подарок-стихотворение, написанное в твою честь одним из придворных поэтов, - сказал он, наклоняясь, чтобы поцеловать ее в губы.

- Что там написано? – спросила она.

- Немного цветисто, но говорит то, что я думаю.

- Может быть, это потому, что ты сказал ему, что писать.

- Что ж, возможно. Но должен ли я прочитать это тебе?

- Продолжай, - сказала Мумтаз с нежной улыбкой на лице, когда Шах-Джахан развязал ленты и развернул бумагу.


"Никакая пыль от ее поведения никогда не осядет


На зеркале разума императора.

Она всегда стремится угодить королю;

Она прекрасно знает темперамент Царя Царей.

В ее глазах светится...»


Прежде чем Шах Джахан успел закончить, Сатти аль-Низа появилась из-за тонкой муслиновой занавески, расшитой золотыми звездами и лунами, закрывающей арочный дверной проем.

- В чем дело? - спросил Шах-Джахан. - Я приказал, чтобы меня не беспокоили.

- Простите, Ваше Величество, но Абдул Азиз прибыл с юга. Я сказала ему, что вы с Ее Величеством удалились на ночь, но он настаивал на встрече с вами.

- Я сейчас приду, - сказал Шах-Джахан. Что могло привести сына его командира с Декана в Агру с такой срочностью, что он требовал встречи с ним в этот час? Одно можно сказать наверняка, новости вряд ли будут хорошими, подумал он, выбегая из комнаты и пересекая двор женской стороны, где в серебряном лунном свете журчали два ряда фонтанов. Добравшись до сторожки у ворот, при свете пылающих факелов, горевших там по ночам, он узнал стройную фигуру Абдула Азиза, расхаживающего взад и вперед за ней. Когда тот увидел своего императора, выходящего в главный двор, молодой человек немедленно пал ниц.

- Встань, - сказал Шах-Джахан. Когда Абдул Азиз сделал это, он увидел, что лицо и одежда мужчины были испачканы пылью и потом. Он даже не остановился, чтобы принять ванну и переодеться, прежде чем отправиться на поиски императора. - Что привело тебя ко мне так срочно?

- Мой отец послал меня немедленно доложить вам о поражениях, которые потерпели ваши армии в Декане. Правители Голконды и Биджапура отказались от своей верности вам и вторглись с юго-запада. Они прорвали нашу пограничную оборону и проникли вглубь нашей территории. Мой отец собрал большую армию, хорошо оснащенную боевыми слонами и современными пушками, и противостоял им примерно в девяноста милях к югу от реки Тапти. Сначала захватчики не хотели стоять и сражаться, но в конце концов мой отец заставил их сделать это.

- Он хороший генерал.

- Да, Ваше Величество, он был... - лицо Абдула Азиза было искажено горем. - Битва длилась целый день, и ни с той, ни с другой стороны не было пощады. Люди падали в обморок и умирали просто от изнеможения от жары и нехватки воды. Ближе к закату захватчики начали отступать. Мой отец сел на своего серого жеребца, чтобы возглавить последнюю атаку, чтобы рассеять их … Я умолял его позволить мне сопровождать его, но он не захотел, - слезы теперь текли по пыльному лицу Абдула Азиза. - Тяжесть натиска наших всадников сокрушила захватчиков. Многие пали. Когда мой отец атаковал одну из их пушечных позиций, артиллеристы сделали последний выстрел. К великому несчастью, ядро попало в правую руку моего отца, когда он размахивал ею над головой, чтобы подтолкнуть наших людей вперед, отрубив конечность выше локтя. Он не согласился бы на лечение, пока позиция не будет занята и враг не отступит. Затем он позволил хакимам наложить жгут, перевязать и привести в порядок культю. Несмотря на боль и потерю крови, он хорошо спал в ту ночь, и я возлагал большие надежды на его скорейшее выздоровление... - Абдул Азиз сделал паузу. - На следующее утро мой отец отдал приказ преследовать врага, о котором наши разведчики сообщили, что он бежал на юг. Ближе к полудню на второй день погони, намереваясь догнать наших врагов, мы маршировали по долине с пологими холмами по обе стороны, когда большое количество голкондской кавалерии внезапно появилось над одним из хребтов и немедленно поскакало вниз, врезавшись в наши войска, прежде чем мы смогли сформировать боевой порядок. Их первый удар разрубил нашу колонну надвое. Нападавшие обошли заднюю часть, где находилось большинство пушек и багажных тележек, движением клещей, ломая и рубя на ходу. Многие из наших людей пали в этом хаосе. Некоторые бежали, но большинство трусов сделали это напрасно, так как всадники Голконды рубили их по спинам на бегу. Другие из арьергарда попытались выстроиться и пробиться сквозь атакующих к передней половине нашей колонны, где у моего отца были наготове мушкетчики. Их дисциплинированные залпы успешно сдерживали врага. Некоторым частям нашей кавалерии удалось присоединиться к нему, но лишь немногим из пехоты. Я видел одну группу одетых в оранжевое раджпутов, все они были пешими, защищаясь от копий вражеской кавалерии. Несколько раз лошади, пораженные мечами раджпутов, вставали на дыбы и бросали своих всадников. Но это было неравное соревнование. Раджпуты редко могли подобраться достаточно близко, чтобы эффективно использовать свое оружие. Исход мог быть только один. Только двое раджпутов добрались до наших позиций, оба сильно истекали кровью. Затем нападавшие выпустили стрелы, связанные пропитанными смолой горящими тряпками. Это напугало наших боевых слонов, и некоторые запаниковали, врезавшись в своих товарищей и опрокинув рычаги оружия, которые они тянули, усугубляя хаос. Мой отец приказал всем оставшимся войскам пробиться к низкому холму в конце долины, вокруг которого мы могли бы перегруппироваться. Мы успешно справлялись с этим, несмотря на постоянные атаки врага, когда, как раз когда мы приближались к нему, несколько конных лучников атаковали, выпустив больше своих пылающих стрел, когда они стояли в стременах, держа поводья в зубах. Три их стрелы пронзили паланкин, в котором везли моего отца из-за его раны. Две стрелы подожгли паланкин, а третья ударила моего отца в бедро, поджигая его одежду. Его слуги храбро вытащили его и задушили пламя на одежде. Он оставался в сознании, но его раны были таковы, что он знал, что на этот раз даже хакимы не смогли бы спасти его. Борясь с болью, он передал командование колонной своему заместителю Зафиру Абасу, проинструктировав его как можно лучше организовать отступление. Затем, подозвав меня к себе, он сжал мою руку и приказал мне передать вам весть о поражении... Сказать вам, что он сожалеет о том, что привел так много ваших войск к гибели, и что немедленно требуется много хорошо обученных подкреплений, иначе все наши территории на юге будут потеряны.

Все тело Абдула Азиза содрогнулось, когда он разразился серией громких рыданий.

- Ваше Величество, слуги не смогли предотвратить, чтобы пламя не подожгло бороду моего отца. Обожженная кожа полосами слезала с его лица... его покрытые волдырями губы лопались… больше он ничего не мог сказать. Через несколько минут он умер.

- Твой отец был великим человеком. Я чту его память. Ты тоже выполнил свой долг. А теперь тебе нужно поспать. Мы продолжим наш разговор утром.

Когда Абдул Азиз ушел, его плечи все еще тряслись от горя при воспоминании о смерти отца, Шах-Джахан повернулся и медленно пошел обратно через сторожку в гарем. Его армия на Декане явно потерпела большое поражение. Новая армия и новый командир должны быть отправлены, чтобы восстановить порядок и отомстить. Кем должен быть генерал? Если бы Махабат Хан, его хан-и-ханан, главнокомандующий, не вел армию в предгорьях Гималаев против вторжений короля Непала и его воинов-Гуркхов, он был бы очевидным выбором, но отзыв его занял бы слишком много времени. Проходя мимо все еще журчащих фонтанов, Шах-Джахан перебрал имена некоторых других командиров. Здесь был нужен его верный друг Камран Икбал, командир гарнизона Агры. Кроме того, он еще не полностью оправился от ран, полученных во время боев против Шахрияра в Лахоре, и, возможно, никогда не оправится. Его тесть Асаф Хан старел и, возможно, не был готов к суровым испытаниям во время предвыборной кампании. Другие были либо слишком импульсивны, либо слишком осторожны. Однако другие были склонны жестоко обращаться с местным населением, живущим за счет своих земель без оплаты и принуждающим их к неоплачиваемому труду. Такое поведение могло оказаться контрпродуктивным только среди гордого, беспокойного населения Декана. Нет, для этого не было ничего. Он должен вернуться на юг и лично возглавить свои армии.

Несколько минут спустя он снова раздвигал расшитые золотом муслиновые занавески в комнате Мумтаз. Она лежала, прислонившись спиной к сиреневой парчовой подушке, и пила арбузный сок из стакана. Подняв глаза, она спросила: - Чего хотел Абдул Азиз?

- Мы пережили крупное вторжение и восстание в Декане. Я должен собрать армию и немедленно повести ее на юг.

- Когда мы уезжаем? – спросила она.

- Я пойду один. Тебе следует остаться здесь.

- Почему это должно отличаться от ваших предыдущих кампаний в Декане? Я сопровождала тебя тогда, и ты был рады, что я с вами.

- Да, и я был бы рад, если бы ты снова присоединилась ко мне, если бы мы только что не обнаружили, что ты снова беременна. Твои последние беременности были тяжелее, чем предыдущие. У тебя здесь будут лучшие хакимы.

- И, как я уже говорила тебе перед тем, как ты начал свою первую кампанию, я отказываюсь расставаться с тобой. Лучшие хакимы могут пойти с нами.

- Возможно.

- Нет. Здесь нет никакого “возможно”. Я, все наши дети и столько хакимов, сколько ты пожелаешь, будут сопровождать нас. Вместе мы пойдем к победе, - выражение лица Мумтаз не терпело возражений.

Глава 2

Стоя в одиночестве на балконе-джароки форта Агра в бледном свете раннего утра, Шах-Джахан поднял свой меч и трижды обвел им над головой. По его сигналу артиллеристы на крепостных стенах выстрелили из своих маленьких пушек, чтобы привести в движение армию, которая собиралась в лагерях на берегах Джамны внизу в течение двух недель с тех пор, как Абдул Азиз принес новости из Декана. Как великолепно это выглядело — даже персидский шах не мог выставить на поле боя лучше оснащенную армию, подумал Шах-Джахан с дрожью гордости.

Первыми из двадцати тысяч человек, которые должны были выступить, был авангард кавалерии, их зеленые шелковые штандарты колыхались. Государственные слоны, великолепные в бархате и золотой ткани, звенящие золотыми и серебряными цепями и колокольчиками, следовали за ними, неся своих старших командиров. Затем появились большие бронзовые пушки на деревянных лафетах, запряженные упряжками молочно-белых быков, кончики их рогов были в зеленую и золотую полоску. Позади них Шах-Джахан разглядел передовые колонны пехоты, маршировавшие по двадцать в ряд. Огромный обоз с багажом следовал за ними, его масса вьючных слонов напоминала флот кораблей, плавающих в море пыли. За ними следовали ряды нагруженных верблюдов и мулов и ряды повозок, запряженных волами.

Скоро ему придет время сесть на своего собственного слона, спуститься по широкому извилистому пандусу форта и выйти через ворота, в то время как в барабанной рубке над мускулистыми барабанщиками с обнаженным торсом будут бить в литавры, сигнализируя миру, что император Моголов едет на войну.

«Не стоит недооценивать силу зрелища и, в частности, зрелища власти», - однажды сказал ему Акбар с улыбкой. В юности этот афоризм озадачивал Шах-Джахана, но он начинал понимать, что имел в виду его дед. Он учился никогда не пренебрегать образом самого себя и своей империи, который он представлял своему народу, будь то во время кампании или председательствуя при своем дворе. Вот почему, пока он был в отъезде, он приказал своим архитекторам изменить форт Агра, добавив павильоны из белого мрамора к существующему зданию из песчаника. Кроваво-красный песчаник передаст боевую мощь его империи, в то время как мрамор покажет его богатство и состоятельность.

Его ювелиры тоже будут заняты созданием великолепного тахт-и-тауса, павлиньего трона, подобного тому, с которого великий царь Соломон когда-то вершил правосудие. Он выделил две тысячи фунтов чистейшего золота и лично отобрал лучшие драгоценные камни в сокровищнице Агры, находя почти чувственное удовольствие в их сверкающих цветах. Он был полон решимости, чтобы его кампания увенчалась успехом. Когда это произойдет, он вернется со свежими запасами алмазов из рудников Голконды, их единственного источника, и сделает несколько инкрустаций на каждой из трех ступеней, ведущих к трону, чтобы символически топтать своих врагов ногами каждый раз, когда он будет подниматься.

Еще раз подняв меч в приветствии своим уходящим войскам, Шах-Джахан повернулся и покинул балкон. Он должен пойти к Мумтаз. Войдя во двор харам, он увидел ее позолоченные и занавешенные носилки и восемь евнухов, которые должны были нести их, ожидая наготове. Через несколько мгновений появилась сама Мумтаз, за ней последовали пятнадцатилетняя Джаханара и двенадцатилетняя Рошанара.

- Я рад, что ты решила воспользоваться носилками — в твоем состоянии это безопаснее, чем кататься на слоне.

- Ты так часто советовал мне это, что я едва ли могла не согласиться.

- Кое-что еще. На данный момент, по крайней мере, лучше, чтобы ты и гарем шли параллельным маршрутом, чтобы избежать густой пыли, которую поднимет основная колонна. Я приказал евнухам идти рядом с твоими носилками, чтобы охладить тебя веерами из павлиньих перьев, а другим - окропить дорогу впереди розовой водой. И вы будете хорошо защищены. Пятьсот моих лучших раджпутских кавалеристов будут сопровождать вас.

- Ты слишком суетишься и беспокоишься обо мне.

- Потому что я знаю, что нам предстоит долгое и трудное путешествие.

- Это мой выбор. Я сильнее, чем ты, кажется, думаешь, как я уже доказывала тебе раньше. По крайней мере, в конце каждого дня путешествия я буду там, чтобы сказать тебе “мубарак манзиль”, “добро пожаловать”.


- Я думаю, что мы должны увеличить наш темп — чем больше дней проходит, тем больше мы позволяем нашим врагам укреплять свои позиции, - Вытянутое лицо Малика Али было серьезным. - В этой местности мы могли бы легко преодолевать по крайней мере пять... даже десять миль в день — больше.

- Но почему? Согласно депешам, которые я получил сегодня утром, Зафир Абас успешно отвёл наши войска обратно в Бурханпур с гораздо меньшими потерями, чем мы ожидали. По какой-то причине силы Биджапура и Голконды сделали немногим больше, чем уничтожили наш арьергард, - Шах-Джахан оглядел членов своего военного совета, сидевших полукругом вокруг него в палатке с балдахином.

- Почему они не воспользовались своим преимуществом? Я подозреваю подвох, - сказал его квартирмейстер Садик Бег, седобородый ветеран с гор Белуджистана, беря миндаль с медного блюда перед ним и смачно хрустя им.

Шах-Джахан пожал широкими плечами:

- Трудно представить, какого рода. Скорее всего, их ранний успех удивил их так же сильно, как и нас, и теперь они спорят о своем следующем шаге. Биджапур и Голконда никогда не были легкими союзниками. Их ревность и ненависть к нам самим лишь немного превышают то, что они испытывают друг к другу. Но есть и другие новости… Похоже, вторжение побудило одного или двух вассалов в пределах наших южных границ попытаться восстановить свою независимость. Мой губернатор в Манду сообщает, что в провинции Мирапур местный раджа повесил трех сборщиков налогов моголов на баньяновом дереве и оставил их тела болтаться в качестве мяса для стервятников, прежде чем повел своих людей присоединиться к нашим врагам.

- Разве одних только таких восстаний недостаточно, чтобы двигаться дальше так быстро, как мы можем? - настаивал Малик Али.

Его Главный Конюший был похож на маленькую собачку, отказывающуюся отпустить крысу, подумал Шах-Джахан.

- Некоторые такие восстания были почти неизбежны, и до тех пор, пока они остаются небольшими по масштабу и малочисленными, наши существующие силы должны быть в состоянии подавить их и наказать глупых преступников за их дерзость. Раджа в Мирапуре - это немного особый случай. Он почти впал в старческое слабоумие, и, как говорят, им правит его новая молодая жена — член королевской семьи Биджапура. Она всегда могла подтолкнуть его присоединиться к повстанцам. Если у нас будет реальная причина, мы, конечно, ускорим наш марш или направим передовые силы к Декану. Как бы то ни было, мы продвигаемся вперед лучше, чем я надеялся. Спешка на юг только истощит наши войска и вьючных животных, так что им потребуется больше времени для восстановления сил, прежде чем атаковать захватчика, чем если бы мы двигались разумным темпом. Так что, как бы я ни стремился быстро победить наших врагов, мы не получим большого преимущества от увеличения нашей скорости.

Садик Бег кивнул.

- Да. Пусть наши враги подождут... пусть они попотеют. Дайте правителям Голконды и Биджапура время поразмыслить над своей глупостью. Пусть они поссорятся друг с другом по поводу того, кто будет первым на марше и чья палатка займет почетное место в лагере.

Шах Джахан повернулся в седле своего слона, чтобы оглянуться через плечо. Позади, до самого горизонта, висела тяжелая завеса пыли, но сквозь нее он время от времени замечал блеск длинных, с широкими наконечниками копий конного арьергарда. Казалось, сама земля содрогалась под таким количеством ног, животных и людей. Со всей линии доносился вой труб на длинных ножках и ровный бой конных барабанщиков, чья работа заключалась в том, чтобы помогать армии поддерживать свой темп. Его чиновники измеряли длину каждого дневного марша куском веревки с узлами и отчитывались перед ним каждый вечер. После шести недель пути они приближались к городу Удджайн, более чем на две трети пути до Бурханпура. Завтра будет день рождения Мумтаз. В уме он еще раз прокрутил приготовления к торжествам, которые планировал провести в лагере. Каждая деталь должна быть идеальной …

Внезапно, Шах-Джахан услышал быстро приближающийся топот копыт. Одинокий всадник вырвался из зарослей кустарника справа от него и галопом поскакал к нему. Тотчас же его телохранители сомкнули ряды вокруг слона, обнажая мечи. Но когда всадник подъехал ближе и натянул поводья, Шах-Джахан узнал ястребиный нос одного из своих главных разведчиков — молодого раджпута по имени Рай Сингх — и жестом показал своим охранникам, чтобы они позволили ему приблизиться. Разведчик соскользнул с седла и приложил руку к груди.

- Что случилось? Говори!

- Серьезный инцидент, ваше величество. Лодочный мост, который мы построили через реку Чамбал, разрушился, когда первые артиллерийские и багажные повозки авангарда пересекали реку. Некоторые из наших людей утонули, и мы потеряли две пушки и их воловьи упряжки.

- Мост быть построен недолжным образом. Кто был ответственным за это офицером?

- Сулейман-хан. Но, ваше величество, он говорит, что в строительстве моста не было ничего плохого. Он считает, что кто-то намеренно перерезал веревочные крепления моста и приказал мне немедленно сообщить вам об этом.

Саботаж? Если бы это было так, то это случилось не в первый раз, подумал Шах-Джахан. Две недели назад кто-то прокрался в один из вольеров для животных и подрезал подколенные сухожилия нескольким быкам. Их обнаружили жалобно мычащими и близкими к смерти от потери крови. Не было другого выхода, кроме как зарезать их ради котла. Он списал этот инцидент на какое-то местное недовольство, но, возможно, захватчики послали людей на север, чтобы остановить движение его армии.

- Приведите мне мою лошадь, - приказал он.

Десять минут спустя Шах-Джахан скакал рядом с Раем Сингхом по направлению к Шамбалу. Когда он обогнул дюны, окаймляющие северный берег реки, пара цапель испугалась и взмыла, волоча стройные ноги, в жаркое голубое небо. Однако внимание Шах-Джахана, когда он натянул поводья, было сосредоточено на реке под ним. Его солдаты боролись в быстротекущих зеленых водах среди движущегося нагромождения искореженного дерева и перевернутых лодок, чтобы забрать оборудование и припасы и предотвратить дальнейшее повреждение моста. Другие лодки дрейфовали немного ниже по течению только для того, чтобы запутаться в плавающих обломках в густых зарослях тростника. Пока он наблюдал, двое мужчин карабкались по скользкому берегу, волоча за собой товарища, чье лицо было искажено болью, а безвольная и окровавленная рука была явно раздавлена. Еще двое мужчин несли грубые деревянные носилки вдоль берега реки. На них лежало тело, свесив руки. Дальше по берегу громоздилось то, что казалось несколькими трупами, ноги торчали из-под наброшенного на них грубого хлопчатобумажного покрывала.

- Немедленно пришлите ко мне Сулейман-хана, - сказал Шах-Джахан Раю Сингху, который погнал свою лошадь вниз по крутым песчаным склонам к реке. Пока он ждал, Шах-Джахан более внимательно осмотрел разрушения. Более половины лодочного моста, протянувшегося от середины реки до дальнего берега, все еще было цело, но остальная часть развалилась, за исключением трех или четырех высоких деревянных столбов, используемых для привязи лодок. Длинный ствол пушки торчал из воды, в то время как рядом плавало тело белого вола, все еще запутавшееся в следах, прикрепляющих его к лафету. Еще двое безжизненно лежали у кромки воды. Было ли все это действительно результатом преднамеренной попытки замедлить его продвижение и подвергнуть опасности его людей, или это была просто небрежность? Он не был уверен, что именно покажется ему более тревожным.

Гнев и разочарование поднимались в нем, когда Сулейман Хан, крепкий мужчина, поднимался к нему по дюнам, его туника потемнела от пота.

- Ваше Величество, - он склонил голову.

- Скажи мне правду. Ты халатно отнёсся к своим обязанностям?

- Ни в коем случае, Ваше Величество. Этот мост был хорошо и прочно построен — клянусь в этом своей жизнью. Мы использовали хорошее дерево и лучшую веревку. Мы закончили его прошлой ночью, и я сам проехал по нему на тяжелой повозке, чтобы проверить его прочность. Мост развалился, потому что кто-то его испортил. Послушайте, Ваше Величество... - Сулейман-хан достал два куска веревки из джутового мешка, висевшего у него на груди. - Это были некоторые из небольших мостовых стяжек, которые мы использовали недалеко от берега. Посмотрите, как обрезаны концы — они не испортились от износа. Мы нашли их в камышах вместе с другими такими же, порезанными. Когда мы достанем несколько больших тросов, я уверен, что мы найдем то же самое.

- Дай-ка я посмотрю, - Шах-Джахан осмотрел веревки, затем вернул их обратно. - Ты прав. Это было сделано намеренно. Охранники видели что-нибудь прошлой ночью?

- Нет, Ваше Величество.

- Увеличьте охрану в четыре раза и отремонтируйте мост как можно быстрее. Я пошлю солдат в окрестные деревни, чтобы предложить награду за информацию о преступниках.

Возвращаясь галопом к главной колонне, Шах-Джахан размышлял о том, что произошло. Повстанцы и захватчики действительно, казалось, были готовы принять нетрадиционные меры. По мере приближения его армии к югу риски будут возрастать. Он должен быть бдителен и позаботиться о том, чтобы его люди были такими же. Он увеличил бы размер заслона из легковооруженных, но хорошо вооруженных всадников, которые окружали колонну во время ее марша. Но насколько уязвим был его лагерь? Императорские покои в безопасности, успокоил он себя, когда его мысли обратились к Мумтаз. После каждого дня путешествия ее и их дочерей переносили в носилках через деревянную сторожку у ворот в ограду, вокруг которой были установлены защитные частоколы. Стены были из толстых, обитых железом дубовых панелей, задрапированных алой тканью и скрепленных кожаными ремнями.

А как насчет остальной части огромного лагеря? Палатки его старших командиров и придворных были разбиты вокруг королевской ограды. За ними тянулись ровные ряды палаток для их свиты и солдат Шах-Джахана, а также бесконечное количество огороженных веревками вольеров для всех животных. Но за этим лежал мир хаоса — тысячи сопровождающих лагеря, которые всегда следовали за армией. Торговцы и перекупщики лошадей, музыканты и танцоры, акробаты, фокусники и проститутки — все надеются найти работу. Было бы трудно помешать врагам проникнуть в эту шумную массу, но он должен попытаться. Он утроит число охранников, патрулирующих лагерь, а также выставит пикеты вокруг его границ, чтобы останавливать и обыскивать всех, кто выглядит подозрительно.


Золотые звезды разбрызгали тьму, когда первые ракеты взмыли в небо, оставляя за собой мерцающую завесу, похожую на капли серебряного дождя. Его китайские фейерверкеры не подвели его, подумал Шах-Джахан. Это действительно было зрелищем, достойным дня рождения императрицы. Мумтаз, стоявшая рядом с ним у шатров харам, ахнула, когда огромный павлин высоко расправил свой сапфирово-изумрудный хвост. Ее радость развеяла мрачное настроение, охватившее императора после инцидента на перекрестке. Так же, как и знание того, что завтра ремонт моста будет завершен, и он сможет возобновить свое продвижение после тридцатишестичасовой задержки.

От костров, оранжевое пламя которых кололо темноту, поднимались аппетитные запахи. Он приказал купить тысячи овец и раздать их своим людям, чтобы они могли попировать. Императорские повара приступили к работе еще до того, как рассеялся утренний туман, ощипывая дичь, измельчая специи, обыскивая свои мешки с провизией в поисках отборной кураги, вишен и слив, лучшего миндаля и грецких орехов, чтобы добавить их в ароматные, нежные соусы из сливок, топленого масла и шафрана. Его хромой пожилой управляющий императорским двором Аслан Бег ковылял, проверяя приготовления, ругая поваров и убеждаясь, что правильные золотые и серебряные блюда были распакованы и что печати, которые должны быть прикреплены в его присутствии к каждому блюду, прежде чем его отнесут на императорский стол, чтобы предотвратить любое вмешательство в содержимое, были готовы.

Он надеялся, что Мумтаз сумеет отдать должное еде. Хотя она отрицала это, он был убежден, что ее аппетит — никогда не был большим — уменьшался. Ее лицо иногда выглядело осунувшимся, а кожа под глазами была в синяках. Но скоро они поднимутся в горы, и, возможно, она оживет на более прохладном воздухе.

Когда в небесах погас последний фейерверк, он почувствовал пристальный взгляд Мумтаз.

- О чем ты думал? Ты выглядел очень серьезным.

- Неужели? Это ничего не значило.

- Ты уверен? Я знаю, что сегодня вечером к вам приходил посыльный. Он принес какие-нибудь новости о том, кто повредил мост?

- Только то, что несколько дней назад недалеко от реки Чамбал видели трех всадников-южан, судя по их речи, которые задавали подробные вопросы о наших передвижениях и о том, где мы, скорее всего, построим наш мост. Я послал всадников на их поиски, но, думаю, они давно ушли.

- Ты думаешь, они были из Голконды или Биджапура?

- Я в этом уверен.

- Не волнуйся слишком сильно. Я знаю, что задержка расстраивает вас, но мы скоро доберемся до Бурханпура. Тогда ожидание закончится, и вы сможете сразиться со своими врагами на поле боя, как, я знаю, вам не терпится это сделать.

- Ты права. Я хочу побыстрее завершить эту кампанию. Вместо того, чтобы сражаться за защиту наших нынешних границ, я хочу расширить наши территории. Иногда я думаю о возвращении родных земель моего предка Бабура... Даже о захвате золотого Самарканда...

- Время для таких амбиций придёт, но шаг за шагом. Наши враги сильны. Ничего не принимай как должное.

Лошадь Шах-Джахана шарахнулась в сторону, когда под ее передними копытами внезапно вздулся пучок сухой травы. Необычное движение вырвало его из задумчивости. Вчера армия миновала зубчатые стены крепости Асиргарх, расположенной высоко на склоне из красного песчаника, где он и Мумтаз провели так много тревожных месяцев изгнания. Там он узнал, что его отец объявил его вне закона, назначил цену за его голову и послал армию, чтобы выследить его. Хотя Аслан Бег предложил императорской семье провести ночь в стенах Асиргарха, он, как обычно, предпочел переночевать в лагере, так как крепость была не тем местом, где он хотел задерживаться. И сегодня вечером они наконец должны добраться до Бурханпура. Он мог бы серьезно спланировать свою кампанию, и Мумтаз смогла бы отдохнуть.

При мысли о ней Шах-Джахан развернул коня и поскакал обратно туда, где отряд гарема теперь двигался в тылу основной колонны в целях безопасности, так как они приближались к оккупированной врагом территории. Мумтаз путешествовала одна в крытых носилках, которые несли на плечах восемь евнухов. Увидев, как Шах-Джахан подъезжает через одну из золотых сетчатых решеток, встроенных в занавески, она села и поздоровалась.

- Сегодня мы добились хорошего прогресса — мы определенно будем в Бурханпуре к закату, - Шах-Джахан натянул поводья, чтобы не отстать от носильщиков.

- Хорошо. Я заметила, как всё вокруг выглядит пересохшим.

- Прошлогодние дожди были плохими... Мне сказали, что начинается голод. Я узнаю больше в Бурханпуре.

- Шах-Джахан…

- Что?

- Тебе не кажется странным возвращаться сюда? В последние дни я чувствую это всё больше и больше. Все — запах пыли, то, как красное солнце выглядит готовым взорваться перед тем, как затонуть, суровая красота этих холмов — пробуждает воспоминания. Когда мы впервые приехали сюда, мы были молоды, и жизнь казалась очень простой. Мне грустно осознавать, как быстро проходит время.

- Мы все еще молоды.

- Ты уверен? – спросила она.

По дороге Шах-Джахан обдумывал слова Мумтаз. Прошлое — как хорошее, так и плохое, было опасным местом, которое лучше не посещать. Прошлой ночью, когда Мумтаз уже спала рядом с ним, он при свете свечи перечитал несколько слов одного из летописцев Акбара:


Они сказали великому императору, что Бурханпур - место со зловещей репутацией, дурное и темное, где ни один человек не может процветать, но он посмеялся над их суевериями и захватил его для моголов, сказав, что сделает его местом славы и победы... И так он и сделал.


Ему всегда нравилось это напоминание о том, что со времен Акбара Бурханпур действительно был местом триумфа моголов. Будучи молодым принцем, он сам ускакал отсюда к военной победе — как и намеревался сделать снова. Однако на этот раз вместо образов битвы он увидел что-то другое - слепого Хусрау, беспомощно лежащего в своей темнице в Бурханпуре и вздрогнувшего, когда дверь со скрипом открылась. Что происходило в его голове в эти последние мгновения жизни? Каково было бы осознать, что ты вот-вот умрешь, и знать, что это было по приказу твоего собственного брата? Он отогнал эти мысли, приказав себе не поддаваться слабой сентиментальности, особенно когда все, чего он когда-либо хотел, принадлежало ему. Но теперь он почувствовал новое беспокойство. Было ли ошибкой приехать в Бурханпур? Он легко мог бы сделать свой командный центр где-нибудь в другом месте. Возможно, в Манду…

Опускались фиолетовые сумерки, когда Шах Джахан, снова ехавший рядом с носилками Мумтаз, проезжал через древние ворота Бурханпура, увенчанные двумя каменными боевыми слонами, сцепившимися в бою, черты лица которых были притуплены жестокостью песчаных бурь и муссонных дождей. Достигнув внутреннего двора гарема, где вяло журчал фонтан, Шах-Джахан спешился. Раздвинув занавески, он поднял спящую Мумтаз с носилок и медленно понес ее внутрь.

Глава 3

Мушкетная пуля просвистела мимо головы Шах-Джахана, когда, повернувшись в хауде своего боевого слона, он прикрыл глаза от палящего солнца, пытаясь получше разглядеть сражение, внезапно разразившееся в тылу его отряда. Мгновение спустя еще одна пуля попал в горло махауту, сидевшему за ушами своего слона. Мужчина медленно соскользнул в сторону, кровь хлестала из его раны, прежде чем он упал на каменистую землю. Шаг слона замедлился, когда он поднял хобот, тревожно трубя и раскачивая головой из стороны в сторону. Когда Шах-Джахан на мгновение ухватился за край своей покачивающейся хауды, чтобы удержаться на ногах, второй махаут, который сидел позади первого, быстро соскользнул ниже на шею зверя и наклонился вперед, чтобы заговорить ему в правое ухо.

- Спокойно, спокойно, Вершитель Гор, - сказал он, прижимая свою анку, железный стержень управления, к морщинистой серой шкуре его плеча. Успокоившись, слон опустил свой выкрашенный в красный цвет хобот.

Вся колонна вокруг в беспорядке остановилась. Мушкетчики спрыгивали с седел, толкали порох и заряжали своё оружие стальными шомполами, готовясь к стрельбе. Немного впереди слона Шах-Джахана младший офицер — приземистый мужчина в зеленой тунике - выкрикивал приказы своей небольшой группе пехотинцев построиться. Шах-Джахан услышал еще один залп выстрелов, и двое пехотинцев изогнулись и упали. Один из них сразу же затих. Другой лежал, растянувшись и подергивая пятками. Один из его товарищей, пожилой мужчина с редкой седой бородой, наклонился, чтобы помочь ему, но в него тоже попали. Выронив копье, он навалился на тело своего товарища.

Повсюду царили шум и суматоха. Пока он не начнёт действовать быстро, чтобы овладеть ситуацией, может последовать паника, подумал Шах-Джахан. А для этого он должен слезть со своего слона и пересесть на коня. Не дожидаясь, пока выживший махаут поставит слона на колени, он перелез через край инкрустированной драгоценными камнями хауды и упал на землю, согнув собственные колени, чтобы смягчить удар.

Легко приземлившись, он крикнул своему корчи:

- Приведи мне моего коня!

Но прежде, чем оруженосец успел это сделать, сквозь пыль и мушкетный дым показалась группа всадников, которые яростно атаковали пехотинцев перед Шахом-Джаханом. Воодушевленные своим офицером в зеленом, пехотинцы стояли на своем. По его команде они пригнулись в грубом V-образном строю, их короткие копья были готовы вонзиться в всадников. Когда всадники — группа примерно из двадцати человек — подъехали ближе, один, стройная фигура с длинными черными волосами, струящимися за головой без шлема, обогнал остальных на своем пропитанном потом сером скакуне. Хотя солдат во главе V-го строя храбро удерживал свое место, его копье так сильно дрожало в его нервных руках, когда он ударил биджапурана, что тот промахнулся. Серая лошадь нападавшего немедленно сбила его с ног, оставив лежать на земле, а его череп был раздроблен одним из лошадиных копыт. Солдат позади и слева от него был сделан из более прочного материала. Он ждал до последнего момента и, тщательно прицелившись, ударил копьем вверх из положения на коленях. Как он и намеревался, она попала коню в горло. Тотчас же животное споткнулось и упало, заставив своего всадника кувыркнуться через шею, после чего тот рухнул головой вниз на землю, где он остался лежать неподвижно, кровь и мозги пролились на его волосы.

Где же его собственная лошадь? Шах-Джахан оглянулся и увидел, что его корчи бежит к нему, ведя своего гнедого жеребца. Схватив поводья, он вскочил в седло и крикнул своему телохранителю:

- Следуй за мной! - выхватив меч, он бросился на вражеских всадников, которые теперь окружали выживших пехотинцев. Один из нападавших так сильно дернул поводья своего коня, чтобы развернуть его лицом к новой угрозе, что его лошадь встала на дыбы и отбросила его назад. Другой всадник, вооруженный длинным копьем, успешно развернул своего черного коня и сильно ударил в сторону Шах-Джахана. Когда они сблизились, мужчина сделал дикий выпад в сторону Шах-Джахана, который промахнулся, но Шах-Джахан сделал другое. Когда их лошади проезжали мимо, он поймал руку своего врага рубящим ударом меча. Всадник выронил копье и начал терять контроль над своей лошадью, которая понеслась прочь, перерезая путь другому вражескому всаднику, который не смог помешать убегающему животному врезаться в его собственную лошадь с такой силой, что обе лошади упали, унося с собой своих всадников.

Третий всадник, дико размахивая длинным изогнутым ятаганом над головой, поскакал на Шах-Джахана, который увидел его как раз вовремя, чтобы откинуться в седле, чтобы избежать его сверкающего клинка. Однако, придя в себя быстрее, чем его противник, Шах-Джахан ударил его мечом в пах. В последний момент биджапуранец парировал удар своим ятаганом, но оружие сломалось, когда он это сделал. Шах-Джахан попробовал еще раз. На этот раз удар прошел насквозь, пронзив живот его врага, и человек упал. Натянув поводья, Шах-Джахан увидел, что другие атакующие всадники теперь разворачиваются и начинают скакать обратно в том направлении, откуда они так недавно пришли.

Сердце колотилось от возбуждения битвы, первым побуждением Шах-Джахана было преследовать и уничтожить этот небольшой отряд вражеской кавалерии, но он быстро понял, что делать это было бы глупо. Как командующий армией, он должен предоставить это другим. Он должен был пройти в тыл колонны, где первоначально разгорелся конфликт, чтобы посмотреть, как там продвигаются боевые действия. Проезжая сквозь дым и пыль, он заметил, что несколько его людей неподвижно лежат на земле, а за другими ухаживают их товарищи. Рядом валялось тело боевого слона, а также тела нескольких лошадей. Другая лошадь с раздробленной левой передней ногой стояла и жалобно ржала. Однако он не видел никаких признаков боя, пока не приблизился к тылу, где ехали повозки с багажом и порохом.

Сквозь просвет во все более густеющем дыму он разглядел несколько неподвижных шестиколесных повозок, запряженных волами. Двое волов, тянувших переднюю повозку, были ранены и лежали в оглоблях. Их погонщики изо всех сил пытались отрезать их от следов, в то время как те, кто ехал сзади, пытались маневрировать вокруг них, крича на своих волов и дергая их за ярма. Как раз в этот момент Шах-Джахан увидел шестерых всадников, одетых полностью в черное, скачущих к ним галопом. У каждого был двойной лук, и его сопровождал другой мужчина, держащий в руке в перчатке две стрелы с повязанными вокруг них пылающими пропитанными смолой тканями - та же тактика, которая убила отца Абдул Азиза, Ахмеда Азиза. Шах-Джахан только успел подумать, прежде чем все лучники взяли пылающие стрелы и прикрепили их к своим лукам. Приподнявшись в стременах, они натянули тетивы, готовые открыть огонь по повозкам, где погонщикам теперь удалось срезать одного из раненых быков с оглобли первой повозки. Мушкетная пуля попала в одетого в черное лучника прежде, чем он успел выпустить стрелу, и тот упал с лошади. Когда он сделал это, его пылающая стрела задела его одежду, подожгла ее. Крича в агонии, он катался по земле снова и снова, пытаясь погасить ее.

Сильный порыв горячего воздуха пронесся мимо Шах-Джахана, оглушив его и почти сбросив с седла. Пытаясь справиться со своим дико взбрыкивающим конем, он задавался вопросом, что же произошло. Затем он понял, что фургоны, должно быть, были пороховыми тележками и что по крайней мере одна из огненных стрел лучников пробила промасленную матерчатую крышку и воспламенила мешки с порохом внутри. Ему удалось успокоить лошадь, но он почувствовал острую боль в левой щеке. Сняв перчатку и пошарив пальцами, он обнаружил торчащую из нее деревянную щепку и вытащил ее. Взглянув вниз глазами, полными песка и пыли, он увидел еще несколько осколков, вонзившихся в бок его лошади и позолоченное седло. Как и он, оба были забрызганы пятнами красного липкого вещества — плотью быков и их погонщиков. Когда пыль начала оседать, он увидел, что два фургона взорвались. Изуродованные тела людей с все еще прилипшими к ним обрывками опаленной ткани были разбросаны по земле вперемешку с телами быков и обломками повозок. Едкий запах пороха смешивался с более сладким запахом горелой плоти.

Подъехал один из его офицеров. Шах-Джахан видел, как шевелятся его губы, но ничего не слышал. Вскоре, однако, к нему немного вернулся слух, и он разобрал, что повторял этот человек.

- Они убегают, ваше величество.

Хотя Шах-Джахан все еще не пришел в себя после взрыва, он знал, что ‘бежать’ - неподходящее слово. Он не победил своего врага. После того, как его войска понесли потери успешном рейде, враги начали поспешное, но тактическое отступление. Они — не моголы — были победителями сегодня.

Это было не так, как должно быть ... Не после того, как надменные голконданцы предсказуемо поссорились с биджапуранами и отступили обратно на свои территории, оставив последних продолжать войну самостоятельно. Это было, конечно, не то, чего он ожидал, когда месяц назад вывел свою колонну из Бурханпура, чтобы прочесать суровые внутренние районы за рекой Тапти, где группы захватчиков совершали набеги на изолированные крепости и убивали его косидов, его посланников и сборщиков налогов.

На самом деле, его удивляло многое. Например, обнаружить, что среди тех, кого его люди захватили, были местные жители, присоединившиеся к захватчикам. Испугавшись за свою жизнь, они пытались оправдать свое предательство, некоторые утверждали, что отчаянно нуждались в добыче, чтобы купить еду во время серьезной засухи, другие утверждали, что их семьи страдают из-за высоких налогов, которые он ввел, чтобы накормить свою большую армию и заплатить ей.

Но у него не было выбора. Если он не повысит налоги, как он сможет набрать армию, достаточную для борьбы с захватчиками, не истощая свою казну? Экспедиция едва ли увенчалась успехом, даже до этой засады. Почти каждый раз, когда его армия сталкивалась с группами вражеских рейдеров, те убегали до того, как он мог применить всю свою огневую мощь — но не раньше, чем они наносили потери, как это было только что.

Час спустя настроение Шах-Джахана было мрачным, когда он обратился к старшим офицерам, собравшимся вокруг него.

- Как врагу удалось застать нас врасплох? - он пристально посмотрел на своего командира арьергарда Ашока Сингха, одного из сыновей раджи Амбера и многообещающего молодого офицера.

- Они видели, как мы приближались, Ваше Величество. Заключенный рассказал нам, как они прятались в кустарнике каким-то образом от нашей колонны и наших пикетов, пока мы не прошли. Все они были верхом — у них даже были запасные лошади, чтобы унести добычу и своих раненых, так что они смогли обойти нас с тыла. Затем они поскакали в атаку прямо из-за нашей колонны, воспользовавшись теми огромными облаками пыли, которые мы поднимали, что позволило им быть почти рядом с нами, прежде чем мы их заметили.

- Разве вы не выставляли охранные караулы у себя за спиной?

- Нет, Ваше Величество. Мне очень жаль.

- Так и должно быть. Но ты не единственный, кто виноват. Мы все должны извлечь из этого урок. Вопрос не только в том, чтобы назначить больше караулов, но и в том, чтобы попытаться заглянуть в умы наших врагов и понять их тактику, - не последовало никакого ответа, кроме нескольких кивков его командиров, чье уныние было ясно видно по выражению их лиц, поэтому Шах-Джахан продолжил: - Вместе мы добьемся успеха, я уверен в этом. Но теперь мы должны подумать о том, какими должны быть наши ближайшие шаги. Сколько наших людей мы потеряли?

- Не слишком много - меньше сотни, я думаю, но мы также потеряли много снаряжения во время нападения на багажный поезд. Мощный взрыв в пороховых повозках выбил несколько пушек из их стволов и поджег несколько вагонов с продовольствием.

- Что ж, тогда нам ничего не остается, как вернуться в Бурханпур, где мы сможем отдохнуть и пополнить запасы, - коротко ответил Шах Джахан. - Совет распущен.

Когда его офицеры отвернулись, Шах-Джахан понял, что они верны ему, и чувствовали обратное так же сильно, как и он, но дело было не в этом. Им всем — включая его самого — следовало бы лучше усвоить урок первоначального поражения Ахмеда Азиза. Это было бы на их страх и риск, если бы они продолжали недооценивать силу и хитрость своих врагов.


- Посмотри на этих воздушных змеев, кружащих там, - сказала Мумтаз Шаху-Джахану, когда они стояли, обняв друг друга, на одном из закрытых балконов форта Бурханпур, наблюдая, как оранжевое солнце садится сквозь пыльную дымку на горизонте. - Должно быть, какое-нибудь бедное животное умирает там, на равнине.

Шах-Джахан кивнул. Это становилось обычным зрелищем. Муссонные дожди все еще не начались. Силуэты деревьев на фоне заката были голыми и безлистными. Там почти не было видно ни травинки, и все посевы засохли. Обычно широкая река Тапти превратилась в грязный ручеёк. Человек и зверь изо всех сил пытались достать драгоценную воду из ручья и нескольких окружающих его луж, окаймленных зеленой слизью. Домашние звери, так же, как и дикие, теперь умирали, их туши, высушенные кожурой и костями, лежали на сухой земле.

Согласно сообщениям из отдаленных деревень, люди тоже начали умирать, большинство из них от голода, другие были убиты тиграми, изгнанными голодом из гор и джунглей, чтобы набить пустые желудки человеческой добычей. Несколько деревенских жителей, с ввалившимися глазами и костлявыми, пробрались в Бурханпур, младенцы сосали сморщенные и лишенные молока груди своих матерей. Он приказал, чтобы им дали столько еды, сколько можно было сэкономить из ограниченных запасов комиссариата, но его солдаты должны были быть его главным приоритетом, поскольку восстание все еще не было подавлено. Возможно, последняя зачистка страны, в которую он отправится на следующий день с подразделением своих всадников, приведет к тому, что его враги будут сражаться на его условиях больше, чем он делал раньше. Изменив свою тактику и оставив тяжелое вооружение и пехоту позади, он позволил бы своей колонне двигаться быстрее и более гибко реагировать на финты и налеты, в которых его враги казались столь искусными. Более того, сама мобильность его новых сил может позволить ему подойти ближе к повстанцам, прежде чем его обнаружат.

Словно угадав направление его мыслей, Мумтаз ворвалась в его самоанализ. Глядя ему в лицо, она спросила:

- Почему ты должен завтра возглавлять войска? В конце концов, большая часть армии останется здесь, и у вас достаточно компетентных командиров. Почему ты не можешь доверить им эту задачу?

Шах-Джахан улыбнулся. Этот вопрос он обсуждал сам с собой, так что у него был готовый ответ.

- Я должен идти, потому что мое присутствие воодушевит наших людей, и я верю, что многие сельские жители, некоторые из которых могут сочувствовать повстанцам, которые дают им нелепые обещания, внушают благоговейный страх. Я надену позолоченный нагрудник и шлем моего деда Акбара. Он всегда говорил мне, что император должен создавать образ власти и авторитета, превосходящий образ обычного человека, и что его народ будет любить его за это. Он снова и снова доказывал мудрость своего утверждения.

- Но есть риск в том, чтобы так бросаться в глаза, не так ли? Не забывай, что ты так же, как и все, восприимчив к оружию и ранам.

- Я знаю, что я такой же смертный, как и любой другой человек. Обманывать себя в противном случае было бы первым шагом к катастрофе и, возможно, безумию, но я должен нести повышенный риск ради империи и нашей династии.

Глядя на Мумтаз в сгущающихся сумерках, он увидел по выражению ее лица, что она не совсем убеждена, поэтому он быстро добавил:

- Кроме того, я буду осторожен, а мое снаряжение и телохранители - лучшее, что может быть, - пока он говорил, последние лучи солнца опустились за пыльный западный горизонт. Он наклонился и поцеловал Мумтаз. Как много ему предстояло потерять.


Рай Сингх соскочил с лошади и поспешил к Шах-Джахану.

- Ваше Величество... Мы застали врасплох небольшую группу биджапурских всадников, когда они отдыхали после полуденной трапезы. Они укрывались от жары в тени заброшенной хижины пастуха. Двое убежали — один, который охранял их лошадей, и второй, который отошел, чтобы облегчиться, и каким-то образом добрался до своего скакуна. Но мы схватили остальных. Смотрите, они сейчас придут.

Прикрывая глаза от металлического блеска послеполуденного солнца, Шах-Джахан увидел, как разведчики, которых он отправил под командованием Рая Сингха прочесывать засушливую местность впереди своих основных сил, галопом ворвались в лагерь. Пятеро держали под уздцы лошадей, на которых, со связанными за спиной руками, покачивались пленники. Четверо заключенных были примерно его возраста, но пятый был намного моложе — высокий юноша, чья испачканная грязью красно-золотая туника свободно висела на его стройном теле. Охранники держали его отдельно от остальных, и глаза юноши нервно метались из стороны в сторону.

- Ты их допрашивал, Рай Сингх? - спросил Шах Джахан.

- Да, Ваше Величество. Двое из нас по отдельности отвели их в хижину пастуха. Мы держали их с завязанными глазами, и мой товарищ перемежал обещания награды моими угрозами пыток. Четверо мужчин были достаточно храбры, отказываясь что-либо раскрывать, но этот юноша начал обоссываться от страха, когда я сказал ему, что железные когти уже нагреваются, готовые вырвать внутренности из его живота. Он был только рад принять последующие негромкие обещания моего друга о его свободе и выложил все, что знал. Другие биджапурцы подозревают, что он предал их, и выкрикивают угрозы о том, что они с ним сделают. Вот почему мы держали их порознь.

- Хорошая работа, Рай Сингх. Что он тебе сказал?


- В атаку! - крикнул Шах-Джахан. Он и его всадники пустили своих лошадей галопом по направлению к лагерю Биджапурана в полутора милях отсюда. Лагерь представлял собой набор палаток и импровизированных укрытий, сделанных из мертвых ветвей деревьев, сгрудившихся вокруг липкой грязи, которая была всем, что осталось от небольшой лагуны. На дальней стороне лагуны стояли хижины того, что еще до начала засухи выглядело как бедная деревня. После краткой консультации со своими офицерами по поводу информации, предоставленной захваченным юношей о местонахождении лагеря его врага и их силах, Шах-Джахан принял решение о нападении сразу после рассвета, когда его противники должны быть заняты своими омовениями и завтраком.

Во время долгой, залитой лунным светом поездки к лагерю он беспокоился, не может ли — с тех пор как сбежали двое биджапурцев — его враг быть в состоянии повышенной готовности. Однако он убедил себя, что даже если бы его противники придавали какое-либо значение захвату своих разведчиков, исходя из их прошлого опыта, они не ожидали бы, что его собственные силы так быстро отреагируют на любую полученную ими информацию. Они также не ожидали, что враги так быстро преодолеют тридцать миль между местом захвата и их лагерем.

Но его опасения, казалось, были беспочвенны, подумал Шах-Джахан, когда, преодолев несколько невысоких холмов, он и его люди посмотрели вниз на лагерь с дымящимися кострами для приготовления пищи и рядами привязанных лошадей и солдат, двигающихся туда и сюда по своим обычным обязанностям. Его люди быстро одолели нескольких часовых, расставленных вокруг холмов. Теперь, когда он и его войска скакали галопом, зеленые знамена развевались на ветру, а копыта лошадей стучали по обожженной земле, по направлению к лагерю Биджапурана, его враги бежали к конным рядам, пристегивая мечи, хватая копья со своих пирамидальных стоек и готовясь встретить его натиск.

«Но они не успеют», - подумал Шах-Джахан, подгоняя своего коня еще более быстрым галопом.

Затем, перекрывая боевые кличи своих людей и стук копыт, он услышал громкий треск, а затем еще один. Звуки доносились спереди и слева от него. Повернув голову в том направлении, он увидел, что ветви нескольких биджапурских укрытий были отброшены в сторону, чтобы показать пушки, которые уже приводились в действие. Мушкетчики тоже пригнулись за пушкой, держа свое длинноствольное оружие на передках, когда они стреляли. И пушечные, и мушкетные пули находили свою цель.

Сквозь пыль, поднятую его атакующей кавалерией, он увидел, как передние ноги одной из ведущих могольских лошадей подкосились. Падая, она перекинула своего всадника-знаменосца через голову, врезаясь в землю. Вскоре всадник и знамя были поглощены наступающей кавалерией, но теперь падали и другие всадники. Раненая лошадь без всадника перебежала дорогу группе его раджпутской кавалерии, двое из которых не смогли вовремя развернуться или остановиться, чтобы избежать этого, так что все трое рухнули на землю в беспорядке молотящих конечностей и копыт. Однако, несмотря на потери, его люди, как и он, продвигались вперед изо всех сил, подгоняя своих лошадей руками и пятками. Вскоре они должны были быть в лагере, вступая в бой со своими противниками в ближнем бою, чтобы биджапурские артиллеристы были менее эффективны, будучи неспособными четко отличить друга от врага.

Заметив в последнюю минуту впереди небольшую колючую изгородь — вероятно, первоначально построенную для содержания деревенского скота, Шах-Джахан натянул поводья своей лошади и, наклонившись вперед, заставил ее совершить прыжок. Когда животное благополучно приземлилось, он увидел группу вражеских всадников, приближающихся к нему галопом. Как им удалось так быстро вооружиться и сесть в седло? Или биджапурцы ждали его, пряча подготовленных к бою всадников, а также пушки в палатках и укрытиях? Слишком поздно думать об этом сейчас. Он должен сосредоточиться на предстоящей битве. Ведущий биджапуранец был верхом на сером коне, держал в правой руке длинное копье и направлялся прямо к нему. Шах-Джахан сильно натянул поводья, так что его лошадь прошла слева от надвигающегося всадника, а это означало, что тот не мог нанести должный удар копьем в императора. Когда он проходил мимо, Шах-Джахан нанес удар мечом, зацепив лошадь своего врага за круп, заставив ее встать на дыбы и сбросить своего всадника на землю. Другой биджапурский мятежник рубанул своим кривым мечом по Шаху-Джахану, который сумел парировать удар своим собственным оружием.

Развернув своих лошадей, двое мужчин снова поскакали друг на друга, пиная пятками вздымающиеся бока своих лошадей, чтобы подстегнуть их. На этот раз Шах-Джахан нанес первый удар, но биджапуранец нырнул под его режущий клинок и в этот момент направил свое оружие в нагрудник Шах-Джахана. Доспехи доказали свою ценность, и удар прошел без вреда. Двое мужчин снова развернулись и поскакали друг на друга. И снова Шах-Джахан нанес удар быстрее - и на этот раз решительно. Его рубящий удар пришелся противнику под незащищенный подбородок, разорвав горло и почти обезглавив его. Даже не вскрикнув, враг упал навзничь с седла.

Оглядевшись по сторонам, вытирая пот с лица хлопчатобумажным шейным платком и пытаясь восстановить дыхание, Шах-Джахан сквозь пыль и дым увидел, что его люди ведут ожесточенные бои. Все больше и больше повстанцев присоединялись к схватке, в том числе некоторых Шах-Джахан мог видеть, как они скачут из деревни за лагуной. Становилось все ясней и ясней, что биджапурцы действительно ожидали его прибытия, пряча силы везде, где только могли, в том числе и в деревенских хижинах. Он снова недооценил своего врага, и теперь они одерживали верх. Он должен что-то сделать, пока не стало слишком поздно.

Среди быстро приближающихся всадников его внимание привлек небольшой отряд численностью не более дюжины человек, возглавляемый двумя солдатами, несущими длинные биджапурские золотые знамена, раздвоенные, как змеиные языки. В центре их стоял всадник в сверкающем нагруднике, почти равном по великолепию его собственному, и шлеме с плюмажем. Это, должно быть, биджапурский генерал, который, если верить сообщениям, был одним из нескольких сыновей султана. Если бы он мог убить его, это ослабило бы натиск его врагов и дало бы моголам столь необходимый шанс перегруппироваться.

- Те из вас, кто может, расцепитесь и сплотитесь вокруг меня! - крикнул Шах-Джахан сквозь шум битвы людям, которые были в пределах слышимости. Как только они начали это делать, он бросился к биджапурскому генералу и его свите, которые теперь были менее чем в шестистах ярдах от него. Его лошадь тяжело дышала, и у на ее шее была густая пена белого пота, но она была готова и начала опережать остальных его людей.

Менее чем через минуту он был среди биджапурской группы. Его первый удар глубоко вонзился в незащищенную левую ногу одного из знаменосцев, зацепив его чуть выше колена и рассек сухожилия и плоть, ударившись о кость, почти выбив оружие из рук Шах-Джахана. Однако он держался за рукоять, когда знаменосец упал, уронив свой золотой штандарт в пыль. Другой всадник ударил Шах-Джахана, но меч соскользнул с его нагрудника. Тем не менее сила удара отбросила императора назад в седло. Однако через несколько мгновений он восстановил равновесие и увидел, что находится на расстоянии удара от генерала. Вложив весь свой вес в удар, он поймал мужчину прямо под его блестящим нагрудником. Хотя генерал и остался сидеть на лошади, он выронил меч и согнулся пополам, схватившись за живот. Шах-Джахан быстро нанес еще один удар, предназначенный для того, чтобы прикончить его, но в этот момент он почувствовал сокрушительный удар по собственной голове и его шлем упал. Он поднял руку в перчатке, пытаясь прийти в себя, но в ушах у него гудело, мысли путались, а перед глазами появлялись белые звезды и вспышки, мешая зрению. Он должен ненадолго уйти от конфликта, чтобы оклематься.

Инстинктивно он пнул своего скакуна вперед, подгоняя его руками и пятками. Охотное животное набрало скорость, но затем вспыхнувшие огни и звон в голове усилились. Побежденный, он упал вперед на шею своей лошади…


Что это было такое, что дергало и тянуло его? Они с Мумтаз были в коконе среди звезд, но что-то или кто-то схватил его, оттащил от нее. На бледном лице Мумтаз застыло выражение ужаса и мольбы. Затем она, казалось, растворилась в бархатной темноте. Он не мог понять. Неужели ее отстранили от него, а не его от нее? Этого не может быть... Он не должен этого допустить. Он попытался протянуть руку, чувствуя, как что-то более отчетливо дернуло его за одежду. Кто-то действительно царапал и ощупывал его тело, дергал за конечности, уводя его от Мумтаз.

- Нет, нет, - пробормотал он, покачивая головой. - Мумтаз, я останусь с тобой, - затем он почувствовал, как что-то, что могло быть только пальцами с острыми ногтями, схватило его за горло.

Открыв глаза, но все еще ошеломленный, он увидел размытое, но изможденное лицо с впалыми щеками и яркими глазами всего в нескольких дюймах от своего собственного. Его губы, казалось, были приоткрыты от удивления, достаточно приоткрыты, чтобы обнажить почерневшие обрубки зубов. Пряди длинных седых волос выбивались из косы, в которую они были заплетены сзади. Большие пальцы впились ему в горло, ища кадык. Призрак определенно пытался его задушить. Инстинктивно Шах-Джахан поднял руки и оттолкнул костлявые пальцы от своего горла. Затем он схватился за лицо дьявола. Он чувствовал себя удивительно теплым, когда сопротивлялся, отвратительное и кислое дыхание загрязняло его ноздри. Он откинул голову назад, выкручивая ее при этом. Раздался треск, и призрак перестал сопротивляться и повалился вперед на Шах-Джахана, теплая слюна капала из его вялой пасти на его лицо. Несмотря на легкость, фигура имела некоторый вес.

Давление этого, вместе с ощущением слюны, стекающей по его щеке, врезалось в мозг Шах-Джахана, возвращая его к полному сознанию. Он оттолкнул тело от себя, его разум прояснился, а глаза сфокусировались. Он сел и огляделся. Солнце сияло из своего полуденного зенита с ослепительной яростью. Если не считать тела, он был один в роще голых деревьев. Медленно, к своему ужасу, Шах-Джахан осознал, что фигура с вывернутой под неестественным углом головой, высунутым языком и вытаращенными глазами была женщиной, более того, старухой. Края ее изодранного красного сари развевались на ветру, обнажая костлявую грудную клетку, а под ней-провисший кожный кратер там, где должен был быть живот. Должно быть, она умирала с голоду. Он убил ее. Почему? И почему он был один?

Медленно, разрозненные воспоминания — столкновения с оружием, боевые кличи как ободрения, так и боли — объединились в его сознании. Он помнил свою стремительную атаку на лагерь Биджапурана, стук копыт своей лошади и через некоторое время нападение на вражеского генерала, но что произошло дальше? Наконец пришло воспоминание об ударе по голове, воспоминание о падении вперед… Его лошадь, должно быть, унесла его за несколько миль от места битвы. Он не мог ни видеть, ни слышать признаков конфликта, ни, как он с ужасом осознал, своей лошади. Внимательно осматривая окружающую песчаную почву, он различил несколько отпечатков копыт. После того как он упал, его лошадь, должно быть, ушла. Но как старуха вписалась в это дело? Присмотревшись повнимательнее к ее трупу, он увидел на земле рядом с ним одно из своих колец — большой резной изумруд — и да, там была одна из серебряных застежек, которые держали его легкий плащ, теперь аккуратно сложенный рядом с ней. Должно быть, так оно и было — она грабила его тело, а когда почувствовала, что он пошевелился, попыталась убить его.

Очевидно, инстинкт выживания пересилил все остальные женские чувства заботы и защиты. Тот же самый инстинкт, должно быть, объясняет ее одиночество. Покинула ли она свою деревню в поисках пищи после смерти своей семьи? Они лежали где-то слишком слабые, чтобы двигаться? Или они действительно бросили ее? Выживание было действительно первостепенным в человеческом сознании. Вот почему она пыталась убить его… почему он убил ее… действительно, почему, размышлял он, он приказал убить своих сводных братьев. Теперь он сам должен снова стремиться выжить.

Подняв свой плащ рядом с телом женщины, он грубо обернул его вокруг своей непокрытой головы, чтобы защитить ее, хотя она и болела от яростного солнца. Отблеск его нагрудника мог выдать его врагам, а также обременить его, когда он шел. Он быстро расстегнул его и, выковыряв небольшое углубление в песке, закопал его. Затем он посмотрел на то, что, как он предполагал, было отпечатками копыт его лошади. Его лошадь, казалось, пришла с северо-запада, прежде чем он выпал из седла, после чего она направилась на юг. Должен ли он следовать за ним и попытаться вернуть его или ему следует вернуться по своим следам в направлении битвы? Он должен пойти за лошадью, рассудил он. Вероятно, это прекратилось бы довольно скоро. Кроме того, исход боевых действий был крайне неопределенным. Возможно, он возвращается на место поражения своей колонны и сталкивается с захватом или смертью.

Медленно он начал пробираться на юг сквозь голые деревья, следуя по следам лошади, которые становились все менее и менее отчетливыми по мере того, как земля становилась все более каменистой к краю рощи. Как он жалел, что не проводил больше времени со своими разведчиками, изучая секреты выслеживания. Оторвав взгляд от слабых отпечатков копыт, он осмотрел горизонт в надежде увидеть своего скакуна. Вместо этого он увидел каких-то всадников примерно в миле от себя, приближающихся с севера в облаке пыли. Он не мог сказать, были ли они друзьями или врагами, и укрылся за стволом одного из больших деревьев, напрягая зрение, чтобы разглядеть какие-либо опознавательные знаки. Он не мог и все еще оставался за стволом, когда отряд подъехал ближе. Затем они разделились. Половина мужчин направилась к одной стороне рощи, остальные - к другой, обе половины явно намеревались провести тщательный обыск. Когда они подошли еще ближе, Шах-Джахан прижался спиной к стволу дерева, стараясь казаться как можно меньше и незаметнее. Внезапно, к своему огромному облегчению, он узнал старшего офицера — высокого раджпута верхом на черном коне, одетого в шафрановые одежды под стальным нагрудником. Это был Ашок Сингх. Войска были его собственными. Он выбрался из-под укрытия ствола дерева и побежал к краю рощи.

- Ваше Величество, это вы? Вы ранены?! - крикнул Ашок Сингх, спрыгивая с седла.

- Да... и нет, по крайней мере, не всерьез. Слава богу, ты нашел меня. Я был без сознания, и моя лошадь, кажется, перенесла меня сюда прежде, чем я упал с нее.

- Мы нашли её блуждающей неподалёку.

- Мы одержали победу в битве? - спросил император.

- Да, Ваше Величество. Мы одержали верх в бою, во время которого мы потеряли вас из виду, а затем выгнали биджапурцев из их лагеря, причинив им много потерь, когда они отступали.

- Преследование все еще продолжается?

- Нет. Наши потери также были велики. В ваше отсутствие ваши генералы сочли, что лучше перегруппироваться и позаботиться о наших раненых, чем продолжать погоню. Они опасались еще одной засады, подобной той, которая настигла Ахмеда Азиза, и, конечно, нам нужно было выяснить, что с вами случилось.

Таким образом, победа ни в коем случае не была полной, подумал Шах Джахан, но лучше частичный успех, чем неудачи, которые он потерпел ранее.

Два часа спустя, снова надев нагрудник, который один из его солдат достал из тайника, Шах-Джахан сел на коня. Неподалеку потрескивал и горел погребальный костер, наспех сооруженный его раджпутами из мертвых деревьев рощи. Судя по ее одежде, старуха явно была индуисткой, и ей казалось вполне уместным исполнять обряды ее веры. Но с пламенем, облизывающим завернутый в вату труп, не было необходимости задерживаться. Пусть старуха превратится в пепел в одиночестве в пустыне. Сейчас важно было снова присоединиться к основной части его войск, прежде чем распространятся деморализующие слухи о том, что император был ранен или даже убит. Бросив последний взгляд на клубящийся черный дым костра, он пустил свою усталую лошадь легким галопом.

Первые несколько миль ни одно живое существо не пересекало их путь по засушливой и безликой местности, но затем Шах-Джахан заметил справа от них что-то похожее на небольшую деревню - не более шести или семи лачуг. Возможно, там был еще не высохший колодец, где они могли напоить своих лошадей. Подав знак своим людям, он повернул коня в направлении низких домов из глинобитного кирпича. Когда они приблизились, старик, пошатываясь, поднялся со своего ложа под увядшим баньяном, на котором сохранилось всего несколько листьев, и, спотыкаясь, двинулся вперед на тонких, как палки, ногах, которые выглядели слишком слабыми, чтобы выдержать даже его хрупкий вес.

- Еда, господа, еда, я прошу вас... - кричал он через потрескавшиеся губы.

Шах-Джахан натянул поводья своего коня. Глаза старика неестественно блестели в запавших глазницах над выступающими скулами.

- Ваши запасы закончились? Когда вы в последний раз ели?

- Наше зерно пропало шесть недель назад. Через несколько дней наши животные начали умирать. Мы съели их туши — кожу и внутренности тоже. Мы даже перемалывали их кости, чтобы сделать что-то вроде муки. Нам повезло, что в нашем колодце еще оставалось немного воды. Но кроме этого мы не ели ничего, кроме сухих листьев и двух гекконов, которых поймали несколько дней назад.

- А где остальные жители деревни? - спросил император.

- Они уехали три дня назад, чтобы поискать еду в другом месте, но моя жена была слишком слаба, и я остался с ней.

- Дайте ему всю еду, которая у нас есть, и любые запасные бутылки с водой, - сказал Шах-Джахан Ашоку Сингху. - Я не представлял себе масштабов голода.

- Всё плохо, Ваше Величество. У стен Бурханпура я видел, как гордые люди сражались из-за непереваренного зерна, извлеченного из навоза животных. Но в этих отдаленных регионах все выглядит гораздо хуже. Говорят, что родители продают своих детей в рабство за несколько монет в надежде, что и они, и дети смогут таким образом выжить. Ходят даже слухи о каннибализме среди некоторых горных жителей, чьи стада овец и коз погибли.

Когда раджпуты передали мужчине еду и воду, Шах-Джахан не мог выбросить из головы мысль о людях, перемалывающих кости на муку и даже опускающихся до каннибализма. Возможно, ему не следует удивляться. В конце концов, прошло всего несколько часов с тех пор, как он сам убил старуху. Однако, пока он ехал дальше, его осенила другая мысль. Мужчина, должно быть, действительно любил свою жену, чтобы остаться с ней, а не бросать ее, чтобы искать свой шанс вдали от деревни, точно так же, как он сам остался бы с Мумтаз. Если выживание было основным и эгоистичным инстинктом, присущим животным, то у человека были и другие, более благородные инстинкты... такие как любовь.

Страница книги Змеиный клык в интернете