1/3 В то, чего боишься, поверить проще всего

***

Веки тяжелые. Резь в висках, чугун в голове. И тишина.

«Кап»

«Кап»

Кто-то не закрыл в ванной кран. Или на кухне? Как же давит сушняк… Душно и тепло, словно в склепе. И этот запах металла… Гинтоки открывает глаза – потолок так далеко и вообще незнакомый. Значит, это не дом. Но где же веселье? И откуда это чувство тревоги?

А воняет-то кровью… да так, что не продохнуть. Причём кровью свежей, горячей. Неужели, снова кошмар? Война осталась в прошлом, как и горы трупов – своих и чужих, людей и аманто, так сколько же ещё его будут мучить эти мерзкие сны? Напоминая, что всех спасти невозможно? Что всегда приходится выбирать? Что лучше быть одному, чем находить и снова терять?

Хотя, нет. Он же решил, что никогда и никого больше не потеряет.

Под затылком что-то мягкое, вроде спинки дивана – странно, обычно мебель ему не снится, лишь залитая кровью земля, да бесконечное поле уже мёртвых и ещё умирающих тел: крестьян и самураев, товарищей и друзей. Реже – пришельцев. Но сейчас стонов не слышно, а этот свет – мягкий, электрический – для кошмара слишком уж яркий. Но почему же так тихо?

«Кап»

– Ладно, сдаюсь.

Стоит опустить взгляд, как в поле зрения попадает женская рука с тонким запястьем. Серебряная цепочка зацепилась за вульгарное кольцо, и тёмная, извилистая дорожка бежит вниз от локтя. «Кап», – срывается красная капля и бьёт в упругую кожу дивана. Нет, это не прошлое. А настоящее Гинтоки снится впервые, хотя смысл всё тот же – тела повсюду: растянувшиеся на полу, переброшенные через спинки сидений, изрубленные, сломанные, изуродованные смертью… Как, например, вот этот официант у самых ног, утонувший в обломках стола, с вытаращенными глазами и ещё истекающий тёплой кровью.

Самое время ущипнуть себя и проснуться… но пальцы прилипли к шершавой рукояти катаны – длинной, тяжёлой, такой, как он любит. Любил. До того, как сменил на деревянный тренировочный меч.

Гадство… всё в крови – и лезвие, и одежда. Чертовски реалистично. Для сна.

И кто эти люди? Он их не знает. Хотя, лицо вон той женщины кажется смутно знакомым… Шум в ушах… И вот в голове что-то всплывает: он с кем-то пьёт, сакэ всё подливают, и громкий голос велит принести «Дон Периньон». Точно, ему же сегодня повезло выиграть в пачинко! Вот и позволил зазывале уломать себя пропустить стаканчик в компании самых лучших девушек Эдо. А что было дальше?

Отголосок гнева в костях и мышцах… и усталое онемение. Да, тело помнит, как сжимало катану, как сталь вгрызалась в упругую плоть, а вот в разуме – одна большая дыра с затихшей злобой. Что за дрянь?!

Нет, он же не мог?..

Зубы скрипят. Стоит вскочить – как ноги подводят и искажённое ужасом мёртвое лицо официанта несётся навстречу. Острая деревяшка врезается в ладонь, боль пронзает до локтя, и становится ясно, что никакой это не сон.

В горле спазм. И вместо стона получившийся звук больше напоминает рычание.

На самом деле, это состояние ему очень знакомо – в прошлом он столько раз погружался в сражение с головой, бил и рубил, полагаясь не на разум, а на инстинкты, движимый одним только импульсом: «убивать» – а потом не всегда даже помнил, что именно делал и сколько всё это длилось. Но за последние годы такого не случалось ни разу. Он больше не повстанец. В Японии мир. Конечно, иногда приходится пустить боккэн в дело, но он старается без необходимости не убивать и даже серьёзно никого не калечить.

Так что же… неужели вот так вот и сходят с ума?

Нет, Гинтоки догадывался, что с ним не всё в порядке – эти сны и чувство вины… бессилие и попытки смириться с изменившимся миром… но чтобы всё зашло так далеко?!

Белки безжизненных глаз официанта пожелтели, но кажется – глядят прямо в душу. Опуская ему веки, Гинтоки проводит по восковому лицу рукой. Потом разгибается. Деревяшка неохотно вылезает из ладони и заставляет поморщиться, мутный взгляд ползёт по заваленному трупами залу: девушки из кабаре, посетители, другие официанты… молодые и пожилые, наверняка строившие планы на завтрашний день, но вдруг лишившиеся его… – неужели он убил их всех? Но за что?.. И почему никто не сбежал и не вызвал полицию? На больших электронных часах светится время: «04:04». Гинтоки смотрит на них неотрывно, пока, спотыкаясь, бредёт по проходу и не добирается до больших деревянных дверей. Открыто. Странно. Здесь, у порога, несколько девушек в разноцветных кимоно и один седой мужичок застыли с протянутыми к выходу руками, словно пытались вырваться из мясорубки, но не смогли. Да, их он, кажется, помнит… дедок веселился в другом конце зала, и так громко, что Гинтоки даже советовал ему пожалеть своё сердце…

Похоже, «Белый Демон» никому не позволил уйти. «Широяша» – это прозвище ему дали не за цвет волос, который на самом деле вовсе не белый, и не за цвет хаори, которое он всегда надевал перед битвой. А за то, что нёс неизбежную смерть. И неважно, сколько врагов оказывалось перед ним.

Воздух снаружи свежий, прохладный, небо уже начинает светлеть, близится утро. Гинтоки спиной закрывает двери, стаскивает с себя испачканное кимоно и остаётся в чёрной рубашке и брюках – тоже вовсе не чистых, но пятна на них почти незаметны.

Боже, что же он натворил?!

И что способен натворить ещё?..

Нет, домой возвращаться нельзя. По крайней мере, пока не утихнет шум в голове, который, кажется, вовсе не от спиртного.

Кагура, Шинпачи… Придётся оставить Ёрозую на детей, но как они справятся? Этот истеричный и впечатлительный очкарик с несносной обжорой девчонкой-аманто? «Мастер на все руки слетает с катушек», «Маньяк в Кабуки-чо» – такие заголовки газет бизнесу вряд ли будут полезны.

Пока мысли произвольно скачут с одного на другое, ноги ступают сквозь предрассветный туман по пустынной дороге. Большинство жителей Эдо сейчас крепко спит, но полицейский участок должен работать. Скорее… ему нужно скорее добраться туда – беспокоит это странное чувство, внутри словно затихшее пламя, тёмное, злобное и в любой момент готовое вспыхнуть. И выжечь разум дотла.

Ворота закрыты. Светает, но почему-то становится лишь холодней, и на сапогах и асфальте появляются мелкие капельки влаги. Гинтоки сидит, прислонившись к забору. Его мутит. И очень хочется спать.

Он не чувствует ничего.

Но ведь должен! Хоть что-то!.. Да, убитые им – не враги, просто незнакомые люди, но насколько же очерствела душа… Ужасается только разум: как можно забрать столько жизней и сейчас спокойно думать о пустяках вроде: электрический стул ему назначат или пожизненное? И хорошо ли кормят в психушке?

– Данна?..

Ямазаки с папками, прижатыми к животу, стоит в двух шагах – мальчик на побегушках, шиноби, шпион, выглядит глупо и молодо, но Гинтоки уверен, что он старше, чем кажется, и уж точно – умнее. И что только забыл здесь в эту рань?.. Ах, точно, Шинсенгуми же тоже полиция.

– Что вас привело? Что-то случилось?

– Почему что-то обязательно должно было случиться?.. – Гинтоки поднимается, комкая свёрнутое кимоно. – Я просто присел отдохнуть.

– Опять всю ночь пили? Шли бы вы домой, данна…

– Скользко и без сопливых.

Да, он пришёл сюда, чтобы сознаться, но вот полицейский прямо перед ним – так в чём же дело? В том, что это знакомый? Или в том, что вдруг представилась довольная рожа его начальника, Хиджикаты? А ведь тот недавно узнал, что Гинтоки – бывший участник Джоишиши и их герой. Хоть и отпустил, но было в его взгляде нечто такое… типа: «я слежу за тобой» и «я тебе не доверяю». Выходит, что зам командующего Шинсенгуми в нём не ошибся. И понимание этого неожиданно отбивает желание признаваться в чём-либо.

И вообще, может, это вовсе и не Гинтоки убил всех тех людей? Просто напился и ни черта не помнит, а преступник его заранее принял за труп?

Да, именно так всё и было.

– Продолжите торчать тут, Саката-сан, нарвётесь на неприятности. Хиджиката-сан не упустит возможности отправить вас в вытрезвитель.

– Пусть только попробует… Ладно-ладно, уже ухожу.

Скрип железных петель на воротах, Ямазаки толкает их плечом, руки его заняты увесистой стопкой бумаг в разноцветных обложках. Гинтоки вздыхает и молча упирается в деревянную створку, ждёт, пока тот протиснется внутрь. Но вдруг сопротивление пропадает, рука проваливается в пустоту и локоть пропахивает борозду в сыром асфальте.

– Вы только посмотрите, кто тут у нас? – раздаётся сверху низкий, прокуренный голос. – Неужели сдаваться пришёл?

И тут же высокий, взволнованный – Ямазаки:

– Хиджиката-сан, вы что, ночевали здесь? А я вам новые протоколы принёс!

«Хорошая попытка, но так ты вряд ли его от меня отвлечёшь».

И действительно, ноги в чёрных брюках уже совсем рядом. Гинтоки поднимает взгляд выше, на золотую окантовку форменного пиджака, мотает головой… и, подобрав с земли выроненное кимоно, встаёт.

Нет, всё же он пьян, если позволил себе так просто упасть.

– У вас есть камера-люкс? – в висках трещит уже просто немилосердно. – Где подписаться?

– Хей-эй, – треугольная чёлка сдвигается набок, и Хиджиката выпускает дым прямо в лицо. – С чего такая покорность? Или сил уже нет переться до дома?

Вот ведь козёл.

Пальцы сами хватаются за острый подбородок, сплющивая челюсть и заставляя выплюнуть чадящую сигарету, только вот острое лезвие служебной катаны уже покинуло ножны и упирается Гинтоки в грудь.

И это угроза? Действительно? Ведь стоит только спустить пальцы с подбородка ниже, на горло, да сжать хорошенько – и никакая катана, тем более, в таком положении, Хиджикате уже не поможет. Разве что одежду… да кожу порежет немного.

Стоп. Что это за мысли? Откуда это желание убивать? Между ними, конечно, нет особой любви, скорее – взаимная неприязнь, но…

Гинтоки заставляет себя разжать пальцы.

– Там, в «Розовом фламинго»… – слова даются не сразу, застревают в горле, мешают дышать. – Массовое убийство. Куча трупов.

Меч, возвращаясь в ножны, издаёт тихий скрежет, а раздраженный взгляд напротив вдруг становится настороженным и напряженным. Как у пса, почуявшего кровь.

– Откуда ты знаешь?

– Я только что оттуда.

– Ямазаки, собирай народ, – Хиджиката Тоширо делает шаг назад, окидывая Гинтоки одним цепким взглядом целиком, и качает головой. – Ты много выпил?

– Да… Нет. Не знаю.

– Жди здесь.

Здесь – это где? У ворот? Или в участке? Когда одна за другой мимо проезжают машины, Гинтоки всё ещё стоит у забора, раздумывая, стоит ли дожидаться их возвращения. Хиджиката не приказал его запереть. Почему? Ах, ну да, он же ни в чём не признался пока, просто сообщил. Но катана осталась там, в кабаре, а на ней – его отпечатки.

Всё-таки до пришествия аманто преступникам жилось несколько проще…

Взгляд натыкается на сонного полицейского у входа в участок, судя по форме – он не из Шинсенгуми. Тот смотрит на Гинтоки подозрительно, явно решая, прогнать его или пригласить войти.

– У вас там внутри есть кофейный аппарат?

Полицай кивает. И Гинтоки вскарабкивается на крыльцо. Он был здесь несколько раз, как-то провёл даже двое суток в допросной, так что в курсе не только наличия автомата, но и бешеных цен в нём. Утренняя суета нагоняет зевоту, народ ходит туда-сюда, шелестят бумаги, клацают клавиши… А ему остаётся только ждать своей участи. Конечно, можно сколько угодно твердить себе, что не мог устроить ту бойню… но оружие было в его руке. Покрытое кровью. А мышцы зудят от напряжения до сих пор, словно рубил дрова до утра.

Нет, убегать он не станет. Хотя, наверное, проще совершить сеппуку, чем ждать суда – там-то ему припомнят и Джоишиши… и бегство из тюрьмы за день до казни, и чёрт знает ещё что.

Сирены. Топот во дворе.

– … кордон, журналюг не пускать!..

Хиджиката Тоширо влетает в дверь и, на ходу споткнувшись, замирает у кофейного автомата, перед Гинтоки, скромно устроившимся в уголке.

– Ты! Дашь показания!

– Хорошо.

В допросной тихо. Ямазаки сидит за столом напротив и от руки записывает его слова.

– Вы видели убийц?

– Нет, я никого не видел. Когда пришёл в себя, живых... уже не было.

– Что последнее помните?

Глаза слезятся, хоть свет и не направлен прямо на него. Гинтоки сжимает переносицу пальцами и честно пытается вспомнить, но… вместо картинок – туман. А шариковая ручка продолжает беззвучно скользить по бумаге, оставляя черничный след.

– Чётко, – наконец, признаётся, – только до пятой бутылки саке…

– Саката-сан, вы понимаете, что являетесь единственным выжившим и, возможно, единственным свидетелем этих ужасных убийств?

– Нет, я сюда так, случайно зашёл... прогуливался перед сном, – Гинтоки морщится. – Конечно, я всё понимаю. А ещё что подозревать… Кстати, вы разве не нашли там катану? Может, поговорим о ней?

Ямазаки несколько раз быстро моргает. И начинает шелестеть бумажками. Поднимает настороженный взгляд:

– Какую катану? Данна, законом о запрете ношения мечей… Вы видели там кого-то с катаной?

«Вот тебе раз»

– Нет, не… так там не было катаны?

– Может, её ещё не нашли... У кого или где вы её видели?

Странно. Он был пьян, вот и примерещилось? А тело ломит от сна в неудобной позе, и всё? Кошмар наложился на реальность, а алкоголь дорисовал остальное?

– Я… точно не помню.

Его отпустили. Точнее, Хиджиката зашёл в допросную и просто выгнал. Мол, у них и так много дел, так что «не пошёл бы он уже отсюда». И Гинтоки пошёл. Рассвело, потеплело, на улице уже толпы прохожих: вон школьники бегут с рюкзаками – кто побогаче, и с холщовыми сумками – кто победней. Вон спешат на рынок мамы и жены, вон, почесывая пузо, бредёт на работу просто рабочий. А вон явно офисный служащий шагает в костюме.

Те, из кабаре, сейчас тоже могли бы куда-то идти. Или видеть сны, отсыпаясь после ночных утех...

Ладно, хватит об этом! Ведь жизни им не вернёшь.

До Ёрозуи пешком далеко, да и ноги плетутся совсем неохотно, так что есть время подумать. Но разве с бодуна в голову могут прийти разумные мысли?

Толпа… начинает бесить. Толкаются, задевают плечами, конечностями своими, сумками. А солнце яркое и палит так, что больно смотреть даже просто на дорогу перед собой. Хочется пить. Но вот взгляд цепляется за что-то блестящее… Сердце в груди ударяет два раза и замирает. Что это? Он кого-то узнал?..

«Бум-бум-бум» – грохочет в висках, а ноги несут уже к тупику между домами… но там не тупик, а проход. Прямо на асфальте – катана. Всё ещё в крови. А за спиной раздаются шаги.

Оглянувшись, Гинтоки замирает.

– Что?.. Как это?

Он уже не в переулке, по бокам не тёмные стены домов, а прозрачные витрины. Забрызганные красным.

Неподвижные тела на полу. Между вешалок. Он не на улице, а внутри какого-то супермаркета. В уши врезается визг. Катана выпадает из ослабевших пальцев и звонко бьётся о скользкий мрамор.

– Положи руки за голову и встань на колени.

Голос знакомый. Прокуренный. Хриплый.

Гинтоки не нужно отрывать взгляд от лужи крови под ногами, чтобы понять – окружен. Сколько прошло времени? Как он попал сюда? Кольцо людей в чёрной форме с золотой окантовкой сжимается, вон кто-то ушлый уже наставил на него гранатомёт. Да это же Окита Сого, юный садист и командующий первого отряда Шинсенгуми в одном лице.

«Гранатомёты детям не игрушка…»

Гинтоки поднимает руки и опускается на одно колено. Ещё горячая кровь начинает пропитывать ткань, но пол холодный. А душа… душа замёрзла, умерла, перестала дышать.

Подхватив катану, Гинтоки приставляет лезвие к своему горлу. Сбоку. Одно движение и… боль в затылке. И темнота.

2/3 Если не способен поверить в себя, вера других значения не имеет

***

«Звяк». Звук заставляет вынырнуть из пустоты. Зрение становится чётче и сквозь муть проступает дверь. Стены здесь серые, в них нет окон, даже с решётками, а пахнет лекарствами и чистыми простынями. Наручники врезаются в запястья и щиколотки, и, судя по ощущениям, на шею приклеен целый рулон бинтов, а на затылке… там точно шишка.

Немного похоже на начало ролевого порно, и кажется, что вот сейчас откроется дверь, и в серую палату зайдёт медсестра с огромным шприцом.

Но минуты текут, сменяют друг друга, а ничего не происходит.

Про него забыли?

– Эй! Есть там кто-нибудь?! Гин-сан хочет сделать «пи-пи»! Прямо сейчас!

Если заткнуться на миг и прислушаться, можно уловить шарканье ног за дверью.

– … А-а-а, нет! Уже «по-большому»!.. Эй, вам что, всё равно?.. Что Гин-сан будет лежать здесь и вонять?! Хелп, плиз!!!

Дверь распахивается от пинка, и на том месте, где только что был замок, видно кусок вывернутого и треснувшего пластика – впрочем, пинок тут же захлопывает её обратно. Пиджак удерживается на плечах заместителя командующего только чудом, рукава рубашки уже не первой свежести подвернуты до локтей, а в глазах горит нездоровый блеск от не менее десяти чашек кофе.

– О, Хиджиката-кун, ты пришёл подать мне утку?

Мужчина кладёт на спинку кровати тонкую стопку бумаг и облокачивается сверху. Щурится.

– Разве для суицидников имеет значение, гадят они под себя или нет?

Гинтоки поджимает губы.

– Умереть в луже крови или куче дерьма – разница не велика, только сдохнуть ты позволишь мне вряд ли, как мы уже выяснили, так что… Только не зови медсестру, а то я стесняюсь.

Ох уж этот каменный взгляд исподлобья. Хиджиката Тоширо явно в бешенстве, но, вот странность, вдруг отводит глаза. И отправляется куда-то в невидимый Гинтоки угол комнаты, чтобы вернуться с железным тазиком в руках. Встаёт рядом с кроватью – но взгляд его всё ещё блуждает по серым стенам. Он явно не в курсе, что делать дальше.

– А теперь, будь добр, надень его себе на голову.

Когда сознание возвращается к Гинтоки во второй раз, а вместе с ним и чудесные ощущения от новой шишки на голове, Хиджиката сидит у кровати на стуле и шелестит бумагами.

– Почему ты не дал мне сделать это?

– Что? – не отрываясь от чтения. – Перерезать себе горло?

– Да.

– Слишком лёгкое наказание для того, кто устроил такое кровавое шоу.

– Хиджиката-сан, – доносится от двери. – А что насчёт наказания для вас? За то, что отпустили преступника и позволили покромсать ещё кучку невинных людей? Как насчет прошения об отставке?

Командующий первого отряда, Окита Сого – парень с миловидной мордашкой и замашками садиста, стоит, сложив руки на груди, на лице его не видно ни отвращения, ни порицания. Ему будто бы всё равно, кто перед ним. Словно каждый день имеет дело с маньяками, забирающими чужие жизни и даже не помнящими, почему.

А Хиджиката на выпад Сого не реагирует – значит, согласен. И ведь верно, не отпусти он утром Гинтоки, те люди остались бы живы…

Как же здорово искать виноватого в ком-то другом.

– Эй, что со мной будет?

Брошенная стопка бумаг бьёт по бедру и те рассыпаются по животу и ногам. Зам командующего молча мотает головой и засовывает руки в карманы брюк, хотя, сидеть ему так вряд ли удобно. Гинтоки знает, что задал глупый вопрос, но если у этих парней есть хоть какое-то объяснение его поведению…

– Я не в камере, а в больнице. Это же психушка? Меня будут лечить?

«Мне позволят жить несмотря на то, что я сделал?..»

– Сначала… – всё же отзывается Хиджиката. – Сначала ты должен рассказать, что случилось. Всё, что помнишь. Что это за катана, о которой упоминал Ямазаки?

«Какое это имеет значение?» Гинтоки переводит взгляд прямо перед собой и натыкается на спокойное, даже чересчур, лицо Сого. Отправь они его в преисподнюю за совершённое, списав всё на что-нибудь вроде попытки сбежать – не было бы ничего удивительного. Но эти двое здесь. Читают его показания, записанные Ямазаки, пытаются что-то найти…

– Когда я пришёл в себя в том кабаре, катана была уже у меня в руке. Но я оставил её на диване… или на полу, точно не помню.

– И как же она попала к тебе обратно? – задаёт вопрос Хиджиката.

Важный вопрос, на который у Гинтоки нет ответа. Остаётся лишь мотнуть головой.

– Зачем вам всё это? Моя песенка спета.

Сого прикрывает глаза. Потом делает шаг от двери, обходя кровать с противоположенной от Хиджикаты стороны, катана медленно выползает из ножен и также медленно подплывает к самому горлу. Укол.

– Данна… Я знаю вас не так уж давно, но на маньяка вы не похожи. И если я прав… просто казнив вас, мы можем упустить что-то более важное и большое. Так что подождите немного. Если и после расследования пожелаете наложить на себя руки, я предоставлю вам эту возможность…

– Сого!

Окрик Хиджикаты не строгий. Но ему явно не нравится расширяющаяся рана на шее арестанта. Впрочем, это просто царапина.

– Я понял, – в горле снова комок, но Гинтоки в очередной раз закрывает глаза, пытаясь оживить воспоминания. – Насчёт катаны… я правда не помню. Просто возвращался из участка, зашёл в какой-то переулок… и вдруг оказался в другом месте, в каком-то магазине… Вы видели… как я?..

– Убивал? Резал? Кромсал? – глянув на Хиджикату, Сого замолкает. Мотает головой. – Есть прекрасная запись. С целых трёх ракурсов. Данна, нет никаких сомнений, этих людей убили вы. Хладнокровно и беспощадно.

Часы тянутся очень медленно, иногда к нему приходят, чтобы задать вопросы, показать фотографии или назвать имена. Они не объясняют ничего. Они дали понять, что Гинтоки нужен им как инструмент. И это правильно. Он бы сильно разочаровался в Шинсенгуми, прости они ему ту кровавую бойню лишь за какие-то прошлые заслуги… Ведь себя он простить не может. И не сможет никогда.

Говорят, сумасшедшие сами не понимают, что больны. Гинтоки спрашивал у медсестры, которая приходит менять лекарство в капельнице, почему он ничего не помнит? Но не получил ответа. А врач… врача он не видел. Может, его и планируют отправить на лечение, но только после окончания расследования. Если, конечно, приговор суда позволит ему жить.

Всё время хочется спать. Но стоит закрыть глаза, как перед внутренним взором оживают незнакомые люди, они разбегаются и кричат, они вздрагивают от ударов, иногда застывают на несколько мгновений, но потом падают прямо под ноги. И ещё живая плоть пульсирует, выжимая из умирающих тел всю кровь, до последней капли. Их незнакомые лица вгрызаются в память, их полные ужаса и ненависти взгляды не отпускают… Гинтоки не может спать. Но сознание заволакивает туман и не даёт держать глаза открытыми. Похоже на изощрённую пытку.

На вторые или третьи сутки сквозь мучительную дрёму из коридора доносится шум. Звон, грохот, крики. Разобрать слова не удаётся, разве что: «Пустите меня к Гин-сану!» – Шинпачи? Вот дурной… Небось и Кагура тут. Но тогда странно, что они ещё не пробились, сил этой девчонке не занимать…

Но гул идёт не только из коридора… ещё один источник нарастающего грохота прямо за стеной, сбоку от кровати. Несколько мгновений – и на серой штукатурке появляется выпуклость, трещины бросаются во все стороны, треск, и часть стены с шумом обваливается, подняв в воздух бетонную пыль и извёстку.

– Гинтоки! – восклицает человек с длинными чёрными волосами, засыпанными белой крошкой. – Я пришёл спасти тебя!

– Зура, ты идиот. Или за решётку захотелось?

– Я не Зура и не идиот, я – Кацура.

Верно. Он – Кацура, Кацура Котаро, главарь одной из выживших групп Джоишиши. А за спиной у него – Элизабет, ручной монстр с круглыми пластиковыми глазами, похожий на пингвина-альбиноса и как раз сейчас прячущий в пасти огромный бур.

– Какого чёрта ты здесь?.. – сил вправлять мозги старому товарищу просто нет. – За тобой и так охотится вся полиция Эдо…

– Спасти тебя! Разве не для этого существуют друзья?

– Убирайся… И забери детей. А я должен остаться здесь… я заслужил это.

– Нет! – Кацура уже у кровати, цепляет к спинке какой-то трос. – Я не оставлю тебя в их руках!

– ЧЁРТ ВОЗЬМИ! – Гинтоки резко садится и ошмётки цепей от наручников осыпаются на пол. – Слушай, что тебе говорят!

– Просто доверься мне!

Вдруг распахивается дверь. На пороге Сого. И уже с базукой, закинутой на плечо.

– КА-ЦУ-РА!

Но где-то снаружи взревает двигатель – и трос натягивается раньше, чем капитан Шинсенгуми успевает нажать на курок. Кацура запрыгивает на кровать вместе со своим монстром и больничную койку выдёргивает сквозь дыру в стене. При этом Гинтоки остаётся только вцепиться в стальную раму и взмолиться, чтобы желудок не покинул его через какое-нибудь отверстие на теле. Мотор ревёт, неровный асфальт заставляет маленькие колёса трещать и подбрасывать всех пассажиров кровати на каждом ухабе. Но Кацура и Элизабет уже распластались по койке, придавив к ней и Гинтоки, хочется пнуть их обоих как следует, но ноги ещё прикованы за щиколотки, да и какой в этом смысл? Вон, следом уже с воем мчатся патрульные машины.

Или, всё же, подарить им одного из главарей Джои? На тарелочке с голубой каёмочкой?

Может быть в другой раз. Если он вообще когда-нибудь настанет.

Грузовик с лебёдкой сворачивает за угол, койку тут же заносит на повороте, едва не заставив впечататься в угол бетонного здания, потом резко настигает ещё один поворот. И ещё. Кишки и прочие внутренности успевают сбиться в кучу под пупком, как вдруг что-то щёлкает, и койка с её пассажирами залетает в узкий переулок. И впечатывается в баки с мусором. И тяжёлый ком из живота подпрыгивает, затыкая горло. Вонь обдаёт с ног до головы и тут же сверху падает огромная тень. Брезент. А рёв грузовика и дребезжание, похожее на то, что только что издавала их кровать, начинают удаляться. А затем и сирены проносятся мимо.

Уговорив желудок вернуться на место, предусмотренное для него природой, Гинтоки разжимает сведённые напряжением пальцы.

– Ну и чей это гениальный план?

– Мой.

Откинутый край брезента позволяет разглядеть очкарика.

– Шинпачи-кун…

Но тут Кацура, поднимаясь, опирается Гинтоки на грудь и спрыгивает на землю. Его примеру следует Элизабет. И внутри вновь зарождается злость. Ну кто их просил?! Что за кучка упрямых дебилов?..

– Я никуда не пойду. Лучше свяжите меня и отправьте обратно.

– Нет, Гин-чан, – Кагура выныривает из-за спинки кровати, во время короткой поездки успевшей несколько потерять ровные очертания, и подходит к ногам. Подцепив звенья наручников, сковавшие щиколотки, рвёт их, словно целлофан. – Тебе нельзя там оставаться.

– Глупая девчонка… Это ещё почему?

– Потому что так ты скоро кого-нибудь снова убьёшь.

Серьёзные взгляды и лица. Ладно. Возможно, они знают что-то, чего не знает он, но мусорная куча – не лучшее место для разговоров. Гинтоки спускает босые ноги на асфальт.

– И? Куда теперь?

– За мной.

Плутания по переулкам. Вой сирен. Любопытные и испуганные взгляды редких прохожих, рискнувших сунуться в полумрак окольных путей. Они кажутся опасными. Хочется выхватить оружие и оставить за спиной лишь молчаливые трупы. Но у него, слава богам, нет оружия. А раздражение растёт, очень похожее на то, что он чувствовал, сворачивая в тот тупик между домами, приведший его в супермаркет. Нет, если приступ начнётся сейчас… или позже, когда они доберутся до убежища… Гинтоки замедляется, пока не останавливается.

Кагура оглядывается и тоже прекращает бег:

– Что с тобой, Гин-чан?

Как он может объяснить, если сам не понимает?

– Есть… какая-нибудь верёвка?

Они подходят к нему, заглядывают в глаза. Кагура и Шинпачи – с беспокойством, Кацура – хмурясь. Всё-таки, ему что-то известно.

– Ты справишься, – упрямый, уверенный голос похож на зев пещеры посреди поднимающегося снежного урагана. – Гинтоки, ты не причинишь вреда своим друзьям.

– Не... причиню.

Обычная гостиница. Маленькая – всего несколько этажей, около двух десятков комнат, внутри из удобств лишь свежие циновки на полу и, если повезёт, проветренный футон в шкафу. Но большего и не надо. Гинтоки сидит у окна, сложив руки на деревянный карниз и уперев в них подбородок. Кагура и Шинпачи молча устроились в углу. Кацура только что принёс поднос с чаем и весть о том, что водитель грузовика, увлекший полицию за собой, сбежать потом не смог. Но его командир почему-то не особо этим обеспокоен.

– Разве ты не должен вытащить и его?

– Мы позаботимся о нём позже. А пока, Гинтоки, я должен тебе кое-что рассказать, – голос Кацуры звучит устало. – Прежде всего, ты должен узнать, что за последние две недели в Эдо произошло несколько убийств, и преступник явно рубил всех, до кого смог дотянуться.

Гинтоки отрывает подбородок от рук и складывает на них щёку, косится на друга.

– Хочешь сказать, с ума схожу не я один?

– Возможно, – взгляд Кацуры перетекает в сторону, словно он пока не уверен, что хочет смотреть ему в глаза. – Может показаться, что во всех случаях жертвы – случайные люди и аманто, но…

– Стой. Аманто?

Гинтоки даже на ноги вскочил. Кацура кивает и пододвигает поднос с чашкой ближе к нему.

– Гин-чан, ты правда ничего не помнишь?

Смотреть на Кагуру сложно. Этот ищущий взгляд… они и Шинпачи явно ещё не поверили до конца, что он мог сделать то, о чём все говорят, вот и цепляются за малейшую надежду. Да Гинтоки и сам бы рад заявить, мол: «не помню, не знаю, это не я». Но он не настолько труслив и жалок, чтобы отрицать очевидное и врать.

– Кое-что помню. Тяжесть катаны. Крики. И кровь.

Может быть, это жестоко, но они с Шинпачи должны уяснить себе правду. Не закрывать на неё глаза. Суметь защититься, если он вдруг…

– Так вот, – Кацура Котаро делает глоток и продолжает прерванную речь, – хотя на первый взгляд, все жертвы – случайные люди и пришельцы, но каждый раз погибал кто-то, связанный с министерством по общественным связям аманто. И кое-кто из полиции пришёл к выводу, что ты, Гинтоки, имеешь отношение к Джоишиши и просто маскировал убийства под слепую резню, когда на самом деле у тебя были определённые цели. И твоим друзьям из Шинсенгуми очень скоро пришлось бы передать тебя под охрану другого ведомства… Но они сделали всё, чтобы потянуть время. Например, трижды отправляли твою кровь на анализ.

– То есть, кроме умысла и сумасшествия, есть ещё версия с наркотой?

Кацура кивает.

– И?

Кагура отводит взгляд, Шинпачи поправляет очки.

– Гин-сан, они ничего не нашли. Возможно, дело в том, что это какой-то новый наркотик…

Опускаясь на пол, Гинтоки крепко сцепляет руки перед собой. Рана на ладони от острой деревяшки ещё не зажила до конца, и кулак полностью не желает сжиматься, но боль в нём помогает хоть немного заглушить треск в голове.

– Итак, я не наркоман. И, совершенно точно, не убийца из Джои. Значит, просто безумец. Отлично.

3/3 Когда готовность умереть встречается с готовностью быть убитым – человек превращается в машину смерти

***

Хуже всего – смех. Было время, когда Гинтоки понятия не имел, что заставляет людей смеяться и что они чувствуют, когда воспроизводят эти кашляющие звуки.

Хотя, до встречи с Шоё он много чего не знал и не понимал, даже его представление о смерти в конечном итоге оказалось неверным. Но кое-что оставалось неизменным до сих пор… то есть, Гинтоки так думал. До последних событий. Например, уверенность, что нет особой разницы между убийством животного, человека или аманто. Почему? Потому что для лишения жизни нужна причина. Хоть какая-нибудь: голод, месть, ненависть, зависть, желание проверить остроту меча или просто защититься – а дальше уже дело совести, веры и записанных на бумаге законов, но преступник просто обязан знать о своих мотивах. И неважно, считает он себя виноватым или нет. А Гинтоки оказался лишён даже этого.

Но так не бывает.

Смерть тех людей была кому-то нужна. Возможно, спящей сейчас безумной его половине. А, может, кому-то другому. Ведь, как известно, не ведают причин только инструменты, а Гинтоки быть инструментом не желает, пусть даже и своим собственным. И сейчас пришёл сюда только поэтому.

Спина у Кацуры прямая, руки, как обычно, спрятались в рукавах, а взгляд – взгляд у него очень серьёзен постоянно. На самом деле, он почти всегда выглядит одинаково, даже когда злится или хохочет, поэтому можно забыться и начать воспринимать Кацуру как пафосного зануду, но не сейчас. Сейчас Кацура больше напоминает себя десятилетней давности. Сидящего в засаде. Между ним и Гинтоки меньше трёх метров, но ощущение, что Гинтоки в этом тёмном и узком переулке один.

Воняет гнилым луком и картофельными очистками. Надо же, оказывается, он ещё способен различать оттенки даже самых гнусных запахов… А что там, по ту сторону улицы? Раменная Икумацу.

– Только не говори, что и ты тоже записался в сталкеры, Зура.

– Я не Зура и не сталкер… Просто подожди.

Гинтоки вздыхает. Наконец дверь отодвигается. И из заведения, в меню которого уже давненько появилась соба – любимое блюдо Кацуры, выходит плотный невысокий мужчина, голые ноги торчат из-под зеленого кимоно, закрывающего только колени, макушка выбрита, но на поясе, конечно же, нет катаны. Сейчас их носят только желающие попасть за решётку или патриоты-революционеры, типа подчинённых Кацуры. Но мужчина этот держится как самурай. Даже рука чуть нависает над бедром, словно привыкшая придерживать меч.

– Это он?

Кацура кивает. Два часа назад он обещал показать что-то интересное. Не то чтобы бывший самурай, обожравшийся рамена – личность очень уж заурядная, но Гинтоки ожидал кого-то более впечатляющего. Например, кучку аманто, замысливших свести с ума своего старого врага. Десять лет прошло, но Широяшу вряд ли забыли. А то, как он недавно сам очень громко представился, спасая брата командующего Мимаваригуми, могли услышать не только несколько полицейских и членов банды… Нет, бред, конечно, кому он теперь нужен? Но идей получше просто нет.

– Пошли.

Экс-самурай свернул за угол, и вот Кацура уже под навесом парикмахерской, сливается с бетонным столбом электропередач и ждёт. Потом пересекает улицу, просочившись через толпу раскрашенных гангуро – загорелых до черноты, но со светлыми и яркими волосами: белыми, розовыми, голубыми… Гинтоки передёргивает. Но он заставляет себя вклиниться следом в пёстрый поток безмозглых рыб.

– Он провёл в участке два дня, но его отпустили за день до происшествия в "Розовом фламинго"… – Кацура прижимается спиной к гладкому дереву стены и выглядывает за угол. «Интересно, он вообще осознаёт, насколько подозрительно выглядит?» – Ты его там не видел?

Вопрос застаёт врасплох.

– А чёрт его знает, – Гинтоки пожимает плечами, ему уже надоели собственные бесплодные попытки вспомнить хоть что-нибудь. – Знакомым он мне не кажется.

Кивнув своим мыслям, Кацура сворачивает за угол – как раз в тот момент, когда спина в зелёном кимоно исчезает в дверях «розового» салона. Это не кабаре. Но Гинтоки останавливается как вкопанный. Даже подходить к этому месту не хочется, не то что заходить внутрь, но Кацура уже в конце переулка, вот-вот выйдет на залитую полуденным солнцем улицу… нет, останавливается. Снова наблюдение?

– … в его деле сказано, что он был настолько пьян, что даже не мог дать внятных показаний в первый день ареста…

– Не густо.

– А ещё он отсидел пять лет. За подрыв Терминала.

«Патриот».

Совпадение или нет? Ведь Гинтоки тоже был когда-то одним из них. И тоже проснулся посреди заваленного трупами и залитого кровью банкетного зала. Но что же это за безумие такое, выбирающее своим орудием бывших революционеров? И разве тогда… гибнуть должны не только аманто?

Однако для безумного маньяка этот парень слишком уж расчётливо наслаждается жизнью. Сначала сытный рамен, затем проститутки? Замерев на границе света и тени, Гинтоки смотрит на мигающую вывеску и нарочито нейтральную надпись: «клуб здоровья» – только кого она может обмануть? Любому прохожему ясно, что за услуги оказывают в этом заведении. Гинтоки давно не был с женщиной, но никакого томления сейчас не ощущает. Может, они и похожи с тем парнем, но его глаза ещё видят беспорядочно разброшенные тела, как и раны на них: длинные, узкие, глубокие, сочащиеся кровью – то ли не желающей сворачиваться, то ли вновь ставшей жидкой. Он даже чувствует её запах.

Что-то заставляет Кацуру оглянуться. Гинтоки смотрит в его оливковые глаза и медленно, с усилием, разжимает пальцы на гладкой рукояти деревянного меча. Он не хотел его брать, но Шинпачи настоял. Возможно, пытался так доказать, что не боится.

Зря.

За плечом Кацуры вдруг что-то… кто-то... Но прежде, чем Гинтоки успевает сфокусировать взгляд – человек уже исчезает в дверях салона. Знакомый? Или показалось? И это чувство… даже уверенность, что ему непременно нужно пойти следом. Неужели, просыпается безумная половина? Или просто интуиция?

– Зура… ты можешь зайти внутрь?

Кацура косится через плечо на залитую солнечным светом улицу, но тут же возвращает взгляд на Гинтоки.

– Что-то почувствовал?

– Не знаю, – мотнул головой. – Я уже ни в чём не уверен...

– Хорошо. Я схожу.

Но стоит ему перебежать дорогу и коснуться двери, как на улицу, перекрывая её, высыпают люди в чёрной форме с золотой окантовкой. Гинтоки отступает в тень. И как он не заметил?!

В спину упирается что-то острое.

– Данна~, – голос Сого, как обычно, нарочито равнодушен. – Даже и не знаю, идиот вы или действительно ни во что не ставите полицию Эдо… но вы зря выползли из своего убежища так быстро.

Так быстро?

А что, подожди он денёк, что-нибудь изменилось бы?..

Гинтоки не спеша поднимает руки. Боккен грубо срывают с пояса и тонкий чёрный ремешок падает на землю. Но внимание привлекает другое: дверь салона открывается и выпускает на улицу ещё одного из Шинсенгуми.

– Тайчо, он мёртв!

Смотрит парень, похожий на маленькую обезьянку, в сторону, но по обращению ясно, что на кого-то из командиров. И из строя, окружившего Кацуру, выходит Хиджиката, руки в карманах. Обходит застывшего самурая с длинными, распушенными волосами, останавливается, чтобы бросить взгляд в переулок. Значит, они знали…

– На этот раз вы ограничились одним человеком, а, Ёрозуя-сан?

Как мечом по сердцу. «Ёрозуя». Не для того он создавал её, чтобы всякие псы сёгуната ставили обвинение в убийстве рядом с этим названием. «Мастера на все руки» помогают людям, часто за гроши или вообще безвозмездно. Члены Ёрозуи живут бедно, но никогда не отступаются от чести и своего слова. И уж точно не лишают жизни невинных людей.

«То есть, раньше не лишали», – мысль здравая, но её заглушает злость. И пусть в насмешке зама командующего Шинсенгуми слышна горечь, Гинтоки чувствует, как ногти врезаются в ладони от нестерпимого желания рвануть и… Они не удержат его. Не остановят. Если потребуется, он вцепится в глотку Хиджикаты зубами, но заставит взять свои слова обратно.

Обратно…

Ещё одна мысль, другая, нет, лишь хвост от неё – мелькнул перед самым носом, почти растворился, но не исчез до конца, остался, и теперь дразнится, щекочет затылок…

– В машину его. Нет, в другую. Держите по отдельности.

На этот раз – камера, а не палата. Тёмная и тоже отдельная. За решёткой немного пространства и снова дверь. Свет проникает через небольшое окно под самым потолком, его немного, но так даже лучше. Возможно удастся заснуть без страха очнуться в каком-нибудь другом месте и снова с катаной в руках. Когда вступил в силу закон о запрете мечей, война ещё шла, но потом Гинтоки сознательно отказался от настоящего оружия. Во-первых, его умений достаточно, чтобы обойтись и деревяшкой, а во-вторых, он видел смерть столь многих… сам забрал жизнь… нет, множество жизней, но вовсе не уверен, что хотя бы половина из них это заслужила. Возможно, он убивал тех, кого достаточно было лишь остановить, но иначе просто не мог, любая схватка увлекала, заставляла забыться – потому что иначе нельзя, если в голове останется хоть одна посторонняя мысль, если начнёшь беспокоиться о жизни, своей или противника – проиграешь. А ему проигрывать было нельзя. Потому что от него зависели жизни других. Много жизней. Но в конце концов, сколько из них он смог уберечь? Разве что продлить их… до следующей битвы.

Скрежет. У двери стальная обивка. Человек. Гинтоки чувствует его запах – смесь кофе и корицы, офисной бумаги и жиденького пота. А ещё крови. Этот металлический привкус в воздухе заставляет поднять голову и взглянуть на вошедшего.

– Как себя чувствуете, Саката-сан?

Дыхание?.. Нет. Зуд в позвоночнике. И песок на изнанке глаз – даже если сощуриться и потереть, ничего не изменится.

– Я… вас знаю?..

Залысина, чёрная форма, куртка короткая, до пояса, а не как у капитана, но с золотой окантовкой. Руки за спиной. Темно, видно плохо, но почему ему чудится знакомый блеск?

– Всё ещё не вспомнили? Ну и славно. Сейчас важнее другое.

Человечек подходит к решётке, и, мелькнув между прутьев, на бетонный пол падает катана. В засохшей крови. От этого она кажется изъетой ржавчиной и выщербленной, совсем как та… другая… Гинтоки не может отвести от неё взгляд. Свет не достигает пола, но лезвие тускло мерцает и затягивает его разум, его желания, его «я». Поднимается туман. Лица, имена – он поедает их. Остаётся лишь голос:

– Вы хорошо постарались. Но сейчас нам снова нужна ваша помощь.

– Кого я должен убить?

– Всех. Как всегда, Широяша: выжить не должен никто.

Верно. Никто. Потому что вокруг – враги. Если он не убьёт их, то не сможет вернуться. Но его ждут. Он нужен друзьям. Ему никак нельзя умирать, а, значит, он просто снова пустит в дело меч. Вот этот. Он лежит под ногами. Только руки почему-то связаны за спиной… нет, это железо. Проклятые аманто! Неужели, они поймали его? Зубы крошатся, металл визжит, вгрызается в запястья, в кожу и мясо, но растягивается, истончается… и рвётся.

За решёткой уже никого. Взмах. Ещё один. И вот в стальных прутьях дыра, остаётся лишь перешагнуть. А, нет, есть ещё дверь, но ей достаточно и пинка.

Лица. Люди. Все в одинаковой одежде – отлично, словно специально оделись так, чтобы отличить друга от врага не составляло труда. Хотя, враги здесь все. И они должны умереть. Иначе прилетят корабли и утопят в огне деревни и города, а от их жителей не останется ничего, даже костей. Да и разве в этих стальных и бетонных зданиях может жить кто-то, кто не враг?

Когда-то давно он накрепко уяснил, что в живых за спиной можно оставлять только друзей. А враги – уцелевшие, выжившие – приходят снова, с местью в сердцах, с опытом прошлых битв – и тогда товарищей погибает только больше, а сражения становятся тяжелее. Поэтому сейчас, глядя на ощетинившихся катанами людей, Гинтоки не испытывает жалости, разве что чувствует удовлетворение: убивать безоружных – поганое дело.

Они бросаются на него. И он отвечает им.

А в голове звучит отзвук смутно знакомого голоса. Он говорит о чести, о достоинстве. Чушь! Чтобы выжить, они не нужны. Честь не спасёт жизнь сотням рабов, тысячам крестьян, лишившихся домов и полей, не накормит даже одного брошенного всеми ребёнка.

«Ты убил самого дорогого человека… Единственного… Он стоял на коленях, он улыбался, он был тебе благодарен за сделанный выбор, и ты поклялся, что больше никогда не возьмёшь в руки меч. Но ты взял», – похоже на голос собственной совести.

«Ты обязан. Ты создан, чтобы убивать. В тебе нет ничего человеческого, ты просто демон. И люди и аманто боятся тебя. И в их страхе надежда на спасение», – а это уже другой, знакомый, но чужой. Когда он шептал ему на ухо эти слова? И что за жидкость тогда лилась в бокал?

Вдруг неожиданно сильный и резкий удар впечатывает в стену и заставляет поверить, что от лица осталась лишь чудом уцелевшая половина. А среди одетых в чёрное мужчин мелькая яркая вспышка. Девчонка в красном китайском платье, с огненными волосами и голубыми глазами, ей лет четырнадцать, не больше.

– ГИН-ЧАН! Остановись!

В её голосе отчаяние и боль. Но она сильна как сто тысяч чертей. Только куда она целится? Неужели не видит, что у стены его уже нет?

У ребёнка совсем мало опыта. Но нельзя оставлять такого бойца в стане врага. Катана дрожит от удара. Поднятый в воздух стол разлетается на щепки. В этой бетонной коробке слишком мало места, чтобы развернуться… но, стоит подумать об этом, как от удара маленького кулака в стене образуется круглая дыра, достаточно большая, чтобы в неё смог пролезть человек. Ещё один удар – на этот раз ногой с разворота. Девчонка кивает на проём уже размером с дверь, словно приглашая выйти подышать свежим воздухом.

Солнце слепит.

Во дворе много людей. Живое ограждение. Прорвать его легко, но вот убить всех… Да уж, пыльная предстоит работёнка, управиться бы до ночи.

– Гин-сан! Прекрати!

Ещё какой-то подросток орёт его имя, вон тот, за лесом людей в чёрной униформе.

Но девочка в красном налетает вновь и вновь, словно вихрь. Требуется выжать из своего тела всю ловкость и скорость, чтобы успеть увернуться. Но на её щеке уже глубокий порез. А его плечо выбито и левая рука свисает вдоль тела бесполезной плетью. Начинает казаться, что этот затянувшийся бой совсем не в его пользу. Может, он просто медлит? Не решается нанести смертельный удар?

Нет, невозможно. Жалости нет место на поле боя! Против неё никто из ополчения не продержится и минуты, даже солдатики Шинске из Кихейтая, если только возьмут в кольцо... и то, может, лишь немного задержат.

– Гин-чан, по- …жалуйста.

Её шатнуло? Головушку припекло? Отпрыгнув, девчонка спотыкается, и от следующего его выпада ей уже не увернуться. Разве что упасть. Но для Гинтоки вовсе не сложно изменить направление удара.

Звон. Лезвие встречает на своём пути длинную, узкую катану. Снова ребёнок. Светлые волосы, красные глаза. Тоже аманто? Или человек? Ему лет восемнадцать, так что по старым меркам уже совсем мужчина.

– Китаёза, – не спуская с Гинтоки взгляд, он придерживает девчонку под спину. – Иди посиди в тенёчке.

Что же, эта пауза как нельзя кстати, ему как раз надо вправить себе плечо – болит в знакомом месте. Легкий хруст и тепло уже стекает по руке.

– Отвали! Я могу ещё...

– Иди.

Похоже, парень решил отдать свою жизнь вместо её.

А, нет. Гинтоки выпрямляется, чувствуя спиной ещё как минимум двоих. Знакомо. Как ни странно, против нескольких драться иногда даже проще. Дуновение ветра, нет, просто дыхание – увернуться, направив лезвие чужой катаны на другого. Да, вот так. Деритесь друг с другом.

Похоже на танец, где на одного – целых три компаньона. И отклонять их настойчивые приглашения всё сложней. Гинтоки даже становится жаль, что на стороне врага столько талантливых бойцов.

– Ёрозуя-сан, вы решили не дожидаться суда? Если хотите умереть, минутку постойте спокойно.

От удара катана противника треснула, но прикончить её владельца ему не дали. Эта троица – что-то с чем-то, они явно знают друг друга в бою. Но также явственно видно, что вон тот, похожий на гориллу, слишком засиделся в штабе, или где они там сидят, у него одышка, руки поднимают оружие медленно, хоть и опускают быстро и всё ещё мощно. Второй, с треугольной чёлкой, предпочитает бить прямо вперёд. А мелкий… этот словно юла.

Гинтоки уже близко к живой стене ограждения. Идиоты, они только сейчас начинают поднимать оружие... достаточной одного рывка, чтобы выдернуть из дрогнувших пальцев одного из парней в чёрном меч. Вот, так лучше. Теперь можно перейти от бегства к нападению. Хотя, теперь это две катаны против трёх.

Колет в боку, от нескольких пропущенных ударов девчонки явно треснули рёбра и дышать всё тяжелей. Пот щиплет глаза, запястья кажутся залитыми в свинец и поворачиваются со скрипом. Но, чёрт подери, ещё не время обращать внимание на подобные пустяки. К тому же Гинтоки наконец-то начинает чувствовать онемевшую половину лица.

Спину обжигает. Упасть, откатиться, вскочить, отбить удар, ткнуть, почти промахнуться, но задеть – чёрная форма на противниках уже напоминает одёжки нищего: серые от пыли и грязи, дырявые, залитые кровью… Но долго ещё это всё будет длиться? Гинтоки привык заканчивать поединки быстро, но сколько он уже кувыркается под этим жарящим солнцем, на этом искрящемся песке? Словно обезьянка на рыночной площади.

Но его тело уже привыкло к боли. Боль не мешает. Боль заглушает мысли и чувства. И он начинает специально подпускать противников ближе. Пусть ещё одной раной на его начавшем уставать теле и станет больше, зато удастся дотянутся до самого слабого из троих, самого вымотавшегося…

– НЕ-Е-ЕТ! – вопль красноглазого парня. А всё потому, что его товарищ рухнул на землю и, согнувшись, пытается удержать кишки в животе. Гинтоки не сочувствует, но понимает. Он столько раз видел, как падают замертво те, с кем он ещё несколько часов назад делил воду и тепло костра, столько раз слышал, как от злобы и ненависти ревут враги, когда от его меча гибнут их друзья, что забыл, каково это – сожалеть. Или оплакивать. Смерть одинакова для всех. Просто одна мучительнее, чем другая.

– Отойдите, – знакомый голос.

«Зура? Он тут откуда?»

– Кацура!? Как ты выбрался из камеры?!! Решил помочь своему дружку?!!

– Вам с ним не справиться.

Мгновения на передышку. Они не помешают. Зура пришёл на подмогу? Но где он был? Как попал за живую ограду? И почему без оружия? Бросив ему вторую катану, Гинтоки смотрит, как тот легко ловит её, но тут же опускает к земле.

– Гинтоки, не нужно больше драться.

– О чём ты? – он устал, звуки вырываются из горла с хрипом. – Нам нужно убить всех. И уходить. Нас ждут.

Движение, блеск металла. Один уже поднимает катану прямо за Кацурой. Второго Гинтоки чувствует позади. Не сговариваясь, они шагают друг другу навстречу и встречают противников спина к спине.

– Я не знаю, что с тобой происходит, – Кацура говорит спокойно, но голос его низко вибрирует от напряжения. – Но ты явно не понимаешь, что творишь.

Некогда думать. Некогда разбираться.

– Если хочешь поболтать… займёмся этим, когда выберемся!

Раненого уже уволокли в сторону, но другие двое ещё на ногах. Медленно обходят по кругу, и к ним подтягиваются их товарищи. Ничего. Приходилось бывать и не в таких переделках. И выбираться.

– Я безмерно счастлив, что ты наконец-то понял, что твоё место в наших рядах, – без особой уверенности тянет Кацура, а Гинтоки всё ещё не понимает, о чём он говорит, но тепло его прямой спины вселяет уверенность, что и этот раз не последний. – Но Гинтоки… ты же понимаешь, что чуть не убил Кагуру?

– "Кагуру"? Кто это?

– Ты не помнишь?

– Вообще о чём ты?!

Видимо, решив, что вот этот вот момент – самый лучший для нападения, противник с треугольной челкой кидается вперёд. Не будь Кацуры за спиной, Гинтоки бы просто метнулся в сторону, но теперь приходится поймать пронзающее тугой воздух лезвие на своё и отклонить. Но столько в этом ударе силы, что кончик катаны умудряется воткнуться прямо в предплечье. А от пинка в живот мистер "треугольная чёлка" успевает уйти, отскочив. Похоже, его решили измотать и обескровить. Хорошая тактика. Как против хищника. Начинает казаться, что из круга не вырваться. Но… но он должен их всех убить. Просто обязан!

– Можешь вспомнить, как здесь оказался?

– Та мелкая фурия проломила стену.

– Нет, – Кацура мотает головой, и Гинтоки чувствует, как чужие волосы щекочут шею. – До этого, раньше. Помнишь, как нас схватили?

Его голос вызывает в затылке острый зуд. Раньше? До этого? Схватили…

– Нас схватили? – звучит, как эхо. – Зура, мы пришли в Эдо?.. С тобой?.. Но ты же не участвуешь в вылазках, и уже давно…

– Война кончилась, Гинтоки. И ты больше не состоишь в Джоишиши.

– Что за бред? Зура, ты крепко спал и видел сладкие сны? И не понял, что проснулся?

Странно, но на них больше не нападают. Люди в чёрном по-прежнему не опускают оружия и напряженно следят за каждым движением, но определенно также внимательно слушают. И, это странно – по их глазам не заметно, что Кацура несёт чушь.

– Если кто и спит сейчас и видит сны о прошлом – так это ты.

– Зура…

Его спина отдаляется, и Гинтоки чувствует холодок, сбежавший по позвоночнику.

– Я не Зура, я Кацура. А ты – ты больше не Широяша. Как бы мне этого ни хотелось.

Его оливковые глаза прямо напротив. Его руки забирают катану. И у Гинтоки почему-то нет сил, чтобы удержать её, пальцы просто разжимаются, в голове – жидкая каша. Обрывки воспоминаний. Да, точно, он ушёл, оставил Кацуру и Такасуги. Оказался в тюрьме. Готовился к казни, но был спасён неизвестно за какие заслуги, во имя чего?

Смерть Шоё. Снежное утро. Старуха. Ёрозуя. Шумный очкарик. Девочка аманто в красном кимоно.

Земля больно бьёт по коленям.

На спину наваливаются, заламывают руки. Мир проступает отчётливо, словно до этого был окутан туманом, как и его голова. Он помнит… помнит всё. Как убивал тех людей в магазине. Как до этого встретил в переулке лысого из Шинсенгуми, принёсшего катану. Как слушал его в «Розовом фламинго», как смотрел на блестящее лезвие, чувствовал горечь напитка, мало похожего на саке, как вдыхал странный терпкий дым сигары. И как позволял потускнеть всем воспоминаниям за последние десять лет. Боже, это же почти треть его жизни!

– Это был гипноз. Ты слышишь меня, Гинтоки? Плюс наркотические вещества. Если бы наши эксперты знали, что им искать, твой анализ крови показал бы всё намного раньше... – голос угрюмый, низкий, с хрипотцой. – Гинтоки, ответь мне.

– Бесполезно, – а в этом нотки повыше, понаглее. – Он никому не отвечает.

Прошли уже сутки. Или неделя? В животе пустота, пустота и в голове. Нет, он не в шоке. Он просто дурак.

С чего же всё началось?.. Да, его отпустили. После той заварушки с братцем Сасаки. И с той ночи кошмары снова взялись за своё, а ведь казалось, пропали, исчезли, прошли. Он назвал бандитов кохаями, он снова вспомнил о тех, кто пошёл с ним на войну, и кого потерял. Простые ребята, некоторые из них до этого не держали настоящего оружия в руках, вот и брались за топоры, потому что привычней, сподручней, потому что больше не могли ждать и терпеть. А им нужны были люди, много людей. Они делили всё: и горечь, и смех, и кров, и еду, страхи, надежды... Они молча шли в бой против вооруженных бластерами аманто, против бронированных кораблей, они гибли, веря, что их жизнь и смерть не напрасна...

Но они проиграли.

Это было глупо – пытаться выгнать пришельцев лишь с пушками, да катанами в руках. И пусть даже люди научились управлять иноземной техникой, смертям не было видно ни конца, ни края.

Воспоминания и горечь поглотили его с головой. Возможно, не стоило столько пить, но алкоголь смыл намытый за десять лет песок оправданий, обнажив лишь колючие камни и побелевшие кости. И Гинтоки позволил какому-то типу подсесть к себе за столик. Он как раз прогнал девицу, всё подливающую вина, потому что веселиться не было настроения. Как и для того сладкого пойла. И почему все эти дни он не мог вспомнить его лица? Человек знал, что он Широяша. Он спрашивал. Он слушал. И Гинтоки… говорил. Сначала оправдываясь. Потом обвиняя себя. Проклиная.

В какой именно момент его подцепили на крючок? Кое-что до сих пор скрыто. Возможно, он был слишком пьян. Или одурманен, чтобы запомнить. Но тот голос, он захватил над ним власть, обещал, что всё ещё можно исправить, вернуть обратно.

– Начато расследование внутри Шинсенгуми, – продолжает жужжать в голове другой назойливый голос. – Кто мог знать, что к нам проникнет такая мразь? Гинтоки, ты показался ему подходящей кандидатурой, чтобы проучить всех, кто сотрудничает с аманто.

Да, если бы он ещё оставался в Джоишиши, первым делом перерезал бы всех Шинсенгуми – ведь они единственные, кто сохранил право носить катаны. Предатели. Не самураи. Интересно, почему Кацура ещё не подорвал этот их штаб? Может быть, понимает, что кто-то должен следить за порядком на улицах, не забивая себе голову патриотической чепухой?

– Как же я ненавижу подобных тварей! Вместо того, чтобы самому взять в руки меч, гипнотизировал и опаивал других, а потом смотрел, как гибнут десятки невинных... И всё это – лишь бы тебя и других не заподозрили раньше времени.

«Хиджиката, ты такой болтун, ты знаешь?»

Или это уже не он?

– Кондо-сан пошёл на поправку. Данна, если бы с ним что-то случилось, я бы первым нашинковал вас на сашими.

– А кишка не тонка?

Тишина. Кажется, Сого удивлён. А Гинтоки поднимает голову и подслеповато щурясь, обводит знакомые серые стены внимательным взглядом. Вон, в углу над дверью паутинка стала побольше, да и паучок явно подрос. Больше никаких изменений. Разве что, его приковали только за одну руку, и то, на длинную цепь. Так что Гинтоки может ходить по палате. И сейчас ему ничего не мешает подойти к Сого, оседлавшему стул задом наперед, и даже обойти его, заставив парня вывернуть себе шею.

– Когда суд?

– Данна, суда над вами не будет. Старик Мацудайра решил, что всё произошедшее – юрисдикция Шинсенгуми. Якия… тот козёл, он уже казнён. А вас Кондо-сан хочет подержать пока здесь.

– Если бы кто-то узнал, что я Широяша, меня уже лишили бы головы.

– Командующий предпочёл не распространяться об этом.

Должно быть, самое время упасть на колени и начать рассыпаться в благодарностях. Но восемнадцатилетний капитан первого отряда смотрит на него с любопытством мальчишки.

– Вы не собираетесь накладывать на себя руки?

– А что, хочешь помочь?

– Я бы охотнее помог Хиджикате, – пожимает Сого плечами. – А вам лучше пожить ещё, возможно, удастся совершить ещё парочку добрых дел.

Всего парочку?

– Окита-кун, а ты невысокого мнения обо мне, да?

– Наоборот. Вашим навыкам хитокири можно только позавидовать.

Засранец. Ему словно доставляет удовольствие напоминать. И наблюдать за реакцией. Гинтоки опускает руку на его светлую макушку точно так же, как когда-то делал учитель, журя провинившихся по его мнению учеников. И ножки стула под Сого подгибаются и ломаются. Но сам он успевает вывернуться и отскочить. Ребячливая ухмылка не находит в душе Гинтоки ответа. Всё это… неправильно. Он много думал после того, как ушёл из Джоишиши, о том, достоин ли жить вообще. Искал себя. Искал причину открывать глаза по утрам. Заталкивать в себя пищу.

Нет, зря тот старик-палач его отпустил.

Да, Гинтоки знает, что за последние десять лет спас немало людей, чьи-то жизни стали даже, наверное, лучше. Но и что с того? Два дня перечеркнули треть его жизни. Как после этого смотреть Кагуре в глаза? Или Шинпачи? Или его сестре? Старухе Отосе? Всем, кого он поклялся защитить? И чьё доверие предал, ударившись в пьянство и позволив использовать себя, как последнего идиота?

Захотят ли они вообще его видеть?

Не важно. Ещё один раз, последний, он попробует начать всё сначала. Скажет себе, что мертвецу ничего не исправить, а значит – он должен жить. Смотреть в глаза. И помнить, что натворил.

Месяц – именно столько его держали в палате. Сначала давали лекарства, от них просыпался аппетит, но потом клонило ко сну. У него сотню раз брали кровь на анализ и проводили какие-то тесты, заставляя смотреть на картинки и говорить, что он видит. За ним наблюдали. Иногда приходил кто-нибудь из Шинсенгуми: чаще всего Ямазаки, реже Сого, пару раз Хиджиката. От них он узнал, что Зура, прихватив кого-то ещё из заключённых, снова сбежал. Но сегодня, когда дверь палаты открылась, Гинтоки увидел Кондо Исао, командующего Шинсенгуми, слишком похожего на гориллу, чтобы всерьез называть себя человеком.

– Саката-сан.

– Гори-сан.

И вот он стоит на пороге, держится неестественно прямо – так стоят раненные, желающие казаться уже выздоровевшими. На лице – добродушная ухмылка не держащего зла. А ведь Гинтоки его едва не убил, заставив собирать собственные кишки по усыпанному песком асфальту.

– Смотри, что я принёс.

Катана. Знакомая. Именно ею... к ней привязалось его безумие. Но сейчас он не чувствует почти ничего. Разве что отвращение – к ней и к себе. А Кондо внимательно смотрит. Проверяет. Рисковый мужик, что тут скажешь.

– А если бы я снова спятил?

Пожимает плечами.

– Подержали бы тебя тут ещё, поискали бы знающих людей... Но не спятил и хорошо. Кстати, к тебе пришли.

Отходит. И из-за его спины выходит Шинпачи. Поправляет очки. Он похудел – видимо всё это время сестрёнка кормила его исключительно сгоревшими до черноты окономияки. Что-то красное виднеется в просвет. Кагура?

Они оба всё-таки здесь. Зачем? Сказать, что больше не появятся в Ёрозуе? Нет. Эти глупыши пришли сюда не за этим. Видно по их глазам. Как всегда – ясным, честным, открытым. Они понимают, что он сделал. Они обдумали всё. Они приняли решение.

– Гин-чан, пойдём домой?

Страница книги Резня в Кабуки-чо в интернете

Table of Contents

1/3 В то, чего боишься, поверить проще всего

2/3 Если не способен поверить в себя, вера других значения не имеет

3/3 Когда готовность умереть встречается с готовностью быть убитым – человек превращается в машину смерти

О книге