Пролог, или Рождение

Абаддоны — мерзкие твари, являющиеся наполовину людьми, наполовину чудовищами. Изначально могли быть рождены лишь эльфийками. Точная причина неизвестна, вероятнее всего заключается в неком мутировавшем у определенной группы эльфийских женщин гене. В настоящее время, в связи с многолетними смешениями рас, могут быть рождены и человеческими женщинами. Мужчина любой из рас неспособен стать отцом абаддона, являясь лишь носителем гена.

Будучи плодами противоестественной связи с разумными чудовищами, скрывающимися за личинами людей, сочетают в себе худшие качества и пороки как отцовского, так и материнского вида. При жизни существа неотличимы от обычных людей, истинную свою сущность обретая лишь после кончины. Широко известно, что, умирая, абаддоны лишаются последних крупиц человечности, вместе с ними утрачивая и воспоминания о прошлой жизни, и приобретают некую сверхъестественную силу, зависящую от вида, к которому принадлежал отец абаддона, а также бессмертие. Могут быть убиты лишь особыми черными стрелами. Бесплодны. В настоящее время массово отлавливаются и содержатся в крохотных полностью закрытых резервациях под охраной Священного Ордена Кассатора.

Историческая справка из архивов библиотеки города Венерсборга, столицы славной империи Делориан.

***

Земную жизнь пройдя до половины,

Я очутился в сумрачном лесу,

Утратив правый путь во тьме долины.

Каков он был, о, как произнесу,

Тот дикий лес, дремучий и дрожащий,

Чей давний ужас в памяти несу!

Данте Алигьери, «Божественная комедия» (Том I «Ад»)

***

640 год от Прибытия на Материк

Крупные дождевые капли падают на рыхлую землю свежей могилы, просачиваются меж комьями почвы. Ветер свистит, проносясь над землей, пригибает молоденькие деревца, грозясь сломать, а то и вовсе выкорчевать. Где-то вдалеке уже вовсю гремит гром, а по небу, словно трещины по стеклу, пробегают молнии, но здесь ливень только начинается.

«Паскудная погода, — думает старый сторож, в последний раз обходя вверенную территорию, и зябко ежится. — Точно под стать этому месту».

С деревьев за его перемещениями заинтересованно следят вороны, и он раздраженно машет на них рукой. Без толку. Их манит вонь мертвечины, сейчас, должно быть, уже почти неощутимая даже для них за запахами мокрой земли и озона. Ну их. Вечные спутники мертвых, они живут среди этих могил сколько он себя помнит.

Накрапывает все сильнее, плащ, пока что едва заметно, тяжелеет, а ноги начинают вязнуть в размокающей почве. Старик ускоряет шаг, направляясь обратно к крохотной избушке на отшибе кладбища. Мертвецы не пугают его, а вот немолодое тело, грозящее слечь с жаром после ночной прогулки под дождем — вполне.

Ветер воет, словно выбирающийся из могилы упырь, но кому как не этому человеку знать, что на этом кладбище подобного не случалось сроду. Он огибает внушительное мраморное надгробие, вдавливающее в землю гроб какого-то богатея, уже различая перед собой льющийся из окна хижины свет, и резко оборачивается, краем глаза уловив какое-то движение.

«Пошли вон, поганые птицы!» — замирает где-то в горле, прокатываясь по языку сиплым хрипом, когда сквозь почти лишенные листвы ветви кустарника он различает плывущую в воздухе темную фигуру.

Нет, не плывущую. Это лишь иллюзия от плаща, сливающегося с ночной темнотой.

Следом за первой, несущей в руке масляный фонарь, появляется еще одна, а за ней еще.

Старик опасливо прикрывает собственный закопченный фонарь полой плаща и считает.

Они идут гуськом, второй фонарь несет третий по счету. На каждом черный — или просто кажущийся таким в ночи — плащ, полами подметающий прелую листву. Шестеро.

Взгляд сам по себе останавливается на последней фигуре — никогда еще не доводилось видеть такого детину — и вновь перемещается к первой.

Она совсем миниатюрная, а рядом с тем здоровяком кажется ребенком. И движется как-то странно. То ли поскальзывается в мокрой грязи, то ли запинается о торчащие корни, будто вовсе не смотрит под ноги. Несколько секунд она стоит на месте, озираясь по сторонам словно в растерянности, а старик вдруг вспоминает про заряженный самострел, оставшийся в доме. Успеет?

Фигура срывается с места, оставляя спутников чуть позади, едва не отшвыривая фонарь в сторону, и бросается к одному из надгробий.

Темно, как в преисподней, да и от могилы он сидит ярдах в пятнадцати, куда уж рассмотреть надпись. Странно, эту часть кладбища он знает, как свои пять пальцев, но отчего-то высеченное на камне имя никак не вспоминается. Да и что им здесь только понадобилось, Лодур их подери?

Фигура опускается перед могилой на колени — прямо в грязь — что-то быстро говорит остальным через плечо. Голос у нее девичий, и ни слова не разобрать.

С неба льет все сильнее, пропитывая плащ. Оставшиеся пять фигур окружают коленопреклоненную, ничего не позволяя увидеть, и, ведомый странным инстинктом, старик решается на рискованный шаг.

До следующего кустарника чуть больше двух ярдов, зато это позволит ему увидеть происходящее. Никто из них и не подозревает о нем, куда больше их заботит нечто, обнаруженное девушкой. Старик коротко молит Тара о храбрости и бросается к кустам, словно по воле могучего бога укрытый далеким раскатом грома.

Теперь он видит ее протянутую руку, слышит отзвуки тихого голоса за нарастающим шумом дождя. Пытается взглянуть в лицо, сокрытое капюшоном, когда сердце вдруг подскакивает к самому горлу и тут же падает вниз.

Это ветер, мысленно твердит он себе, не мигая глядя на небольшой курган, тускло освещаемый фонарем девушки. Земля не может шевелиться.

Девушка склоняется еще ниже, и из секунду назад скованного ледяным страхом горла вырывается испуганный вскрик, когда старик понимает их цель. Когда он видит, к чему с трепетом и какой-то извращенной нежностью тянется девица.

Бледная человеческая рука, облепленная комьями мокрой грязи, хватающая воздух над собственной могилой. Мертвецки белая под осыпающимися с кожи кусками земли, она едва ли не светится в темноте.

Волосы встают дыбом и будто начинают шевелиться, негнущиеся ноги словно сами пятятся прочь. Ему хочется верить, что женщина, смотрящая прямо на него из-под капюшона, лишь обман подлой темноты, что протянувшаяся в его сторону рука лишь жестокая иллюзия.

Последним, что он ощущает, становится чудовищная боль во всем теле, сравнимая лишь с тысячами раскаленных игл, одновременно впивающимися в плоть.

Глава 1, или Гренна

Гренна — крупнейший из торговых городов побережья. Фактически — центр имперского преступного мира и работорговли. Именно в Гренне располагается известное на весь материк братство ассасинов Триада, состоящее из рабов со всех концов материка. Также имеет рекордный среди всех городов империи процент жителей не имперского происхождения, с чем и связана дурная слава города. Известен самым большим в Делорианской империи количеством борделей и трактиров, а также распущенностью не только знати, но и простых жителей. Это связано с тем, что Гренна граничит с территориями, некогда принадлежавшими варварской соседней стране Теллоне.

Историческая справка из архивов библиотеки города Венерсборга, столицы славной империи Делориан.

***

625 год от Прибытия на Материк

На свете существует непростительно мало истин, которые с полной уверенностью можно назвать абсолютными. Многие имеют свойство меняться с течением времени, а иные и вовсе дышат на ладан с самого своего зарождения, как бы ни выхаживали их приверженцы. Но во все времена были, разумеется, и иные.

К примеру, без какого-либо преувеличения можно утверждать, что каждому — от малолетнего раба, не умеющего начертать даже собственное имя, до мудрого короля, железной рукой управляющего своими владениями, была известна одна из таковых истин: на всем Материке не было, нет и никогда уже не будет места прекраснее, чем могучая империя Делориан. Никогда не будет страны столь же опасной в качестве врага и желанной в качестве союзника. И никогда на свете не будет рода более могущественного и влиятельного, чем династия делорианских императоров.

На протяжении шести славных веков своего существования империя дарила миру лучших воинов и полководцев, манила и вдохновляла писателей, художников и музыкантов со всех концов Материка. Давно был утрачен счет творениям, воспевающим своими словами, нотами или же мазками Венерсборг — Белый город. Место столь же прекрасное, сколь величественное, свое народное название получившее благодаря Верхнему городу с его построенными из белого мрамора императорским дворцом и домами знати.

Говорят, расположенный в самой высокой точке города дворец императора во все времена был первым, что видели матросы на плывущих к столице кораблях. В ясный день возникает он на фоне синего неба подобно чертогам богов. Говорят, даже рабы-варвары, доставляемые в империю из захваченных стран, не могут сдержать полных восхищения взглядов, когда надсмотрщики кнутами сгоняют их с кораблей на землю империи.

— Легенда — древняя, как сама империя — гласит, что богатств своих и могущества Делориан добился неспроста. Говорится в ней о юноше, не знавшем страха и сомнений, что звался Малькольмом Моргенштерном, — сыне великого полководца, переправившего на Материк остатки погибавшего человечества. Говорят, в те далекие и страшные времена Материком правили чудовища: алчные драконы, жестокие нимфы — духи природы, утратившие последние крупицы добра в своих сердцах и помыслах, прожорливые дагоны и кракены, что навсегда утянули под воду множество кораблей первых людей, окрасив Неспящее море красным, и уйма прочих тварей. Но хуже их всех собранных вместе был один — дракон с чешуей чернее ночи и его собственного сердца. Блэкфир было ему имя.

Собственные сородичи боялись и сторонились его. Страшен был он не могуществом, коего было у него ничуть не меньше золота, но коварством, а жар пламени его был столь силен, что обращал в пепел кости и плавил камни. Много дней наблюдал тот дракон за людьми, что пришли в земли, кои почитал он своими, и увидал змей, как велика была сила человеческих мужчин, а плоть их детей и молодых женщин пришлась ему по вкусу. И решил он обратить их в рабов своих, что добывали б злато и драгоценные каменья для несчетных его сокровищниц. Люди прознали о том коварном замысле, но силы их были слишком малы, чтобы одолеть чудовище. Несколько смельчаков отправились в логово его, но возвратились обратно лишь их кони с оторванными головами всадников, притороченными к седлам. Люди похоронили храбрецов, оплакали их и свою предрешенную кровожадным аспидом судьбу и смирились с неминуемой гибелью. Все, кроме юного Малькольма, ведь именно он был первым из сынов человеческих, что появились на свет на этих священных землях. За свой родной дом почитал он густые леса и стелющиеся до самого горизонта поля Материка, высокие пики гор и бурную глубину рек. И оттого не смел он позволить себе сделаться рабом в месте, что было его родиной и подарило долгожданный приют его народу.

Под покровом ночи пробрался юноша в логово зверя, и увидал он того крепко спящего, обвившего кольцами хвоста своего предмет из чистого злата, будто оберегая. Был то рог, подобный тем, коими люди трубили атаку в былые времена. Понял юноша, что неспроста столь бережно охраняет его бестия. Приблизился Малькольм к спящему дракону, что дыханием своим раскалил воздух вокруг, и в этот самый миг, будто по воле милосердной Богини, что пыталась защитить первого сына своей земли, порыв ночного ветра укрыл его, не позволил чудовищу учуять человечий запах и ощутить движение у самой своей безобразной морды. Лишь только коснулся Малькольм золоченой поверхности, как дракон пробудился ото сна и страшно взревел в ярости бессильной, подобно умирающему зверю, ведь в руках человек держал рог с головы первого дракона — единственную на всем белом свете вещь, что была способна подчинить волю дракона...

— Глупости! — веснушчатый мальчонка в первом ряду возмущенно топает ногой. — Малькольм отыскал в лесах последнюю добрую нимфу, которая зачаровала его самого и его меч от пламени дракона!

— Чепуха! Добрых нимф не бывает!

На этот раз гундосый голос доносится откуда-то сзади, выдавая сопливый нос своего хозяина.

— А я слышала, что рог Малькольму подарила его возлюбленная принцесса эльфов!

— Ха! Да кто в это поверит? Эльфы — подлые твари и жалкие трусы, они бы в жизни не пошли против Блэкфира! А до прибытия людей они служили драконам и отдавали им своих детей, чтобы не быть съеденными! Это все знают!

— Точно! Только девчонка и могла такому поверить!

Выглядывающий из-за ширмы кукловод бросает взгляд на матерей наглых паршивцев, чешущих языками у соседнего прилавка, тихо скрипит зубами и продолжает, перебивая галдящую детвору:

— Блэкфир рычал и клацал зубами, но был не в силах причинить вреда новому хозяину рога. Так стал Малькольм повелителем дракона. В руках его отныне была сила, равной которой было не сыскать в целом мире, помноженная на острый ум, но сердце его было полно благородства, и силу дракона направлял он лишь на благо своего народа. На ценности из драконовых сокровищниц купил он у жадных гномов крепкие мечи и прочные доспехи для своих воинов, отвоевал он земли Материка у чудовищ, загнав их в чащи лесов и глубокие пещеры. Он покорил земли и леса подлых эльфов, что раболепно склонялись перед любым господином, подчинил себе гномов, что сами и вооружили его против себя, подобно драконам опьяневшие от блеска золота и драгоценных каменьев…

— А у полуросликов он ничего не отвоевывал? — мерзко хихикает кто-то из мальчишек.

— С магией Блэкфира воздвиг он порты Траноса, крепкие стены Гренны и дворцы Белого града, где принял корону и имя Малькольма Первого, став родоначальником великой династии Моргенштернов, что мудро правит нами вот уж больше шести столетий. Конец, — с облегчением выдыхает парень, заставляя коронованную марионетку поклониться.

— Но это старая история! — обиженно выкрикивает тонкий голосок. — Хочу про Черного Дракона!

Недовольные детские голоса, полностью поддерживающие идею, сливаются в единый гул, тисками сжимающий голову, комком тошноты поднимающийся вверх по горлу. Еще неделю назад чертов Дракон был забыт и похоронен под слоями пыли даже в воспоминаниях самых старых жителей империи, а теперь о нем гавкает каждая собака в этом ненавистном зловонном городе. Еще какую-то неделю назад он мог бы уже шагать в ближайший кабак, чтобы за кружкой пива, купленной на только что заработанные монеты, забыть о сопливых детях и их говорливых мамашах и вспомнить времена, когда детвора внимала легенде о Первом императоре, не в силах закрыть ртов.

— В другой раз, — пытается отбиться он. Но чёртовы ублюдки смотрят на него голодными глазами, скалятся слюнявыми ртами и медленно обступают несчастного кукольника.

— Но я хочу послушать про Черного Дракона! — продолжает мерзко канючить мальчишка, и прочие спешат к нему присоединиться в вое еще более оглушающем и отвратительном, чем первый.

Кукольник тянется к механизму, складывающему миниатюрную сцену, но замирает, заметив взгляды замолчавших мамаш, как по команде устремленные к шляпе, куда они бросали монеты перед началом представления. Он едва сдерживает желание сплюнуть от злости. А, черт с ними.

— Малькольм правил Делорианом долгие и мудрые десять лет и однажды, возвратившись из очередного военного похода, увенчавшегося победой, как и все прежние, он призвал к себе Блэкфира и повелел тому выковать меч, равных которому еще не видел свет. Меч, что не знал бы промаха, а любой доспех резал бы будто кожу. Семь дней и шесть ночей ковал дракон меч, который закалил жаром собственного пламени. На исходе седьмого дня, в ночь перед большой битвой, возвратился он к императору и преподнес ему оружие. Меч тот был хорош: легко находил он зазоры в броне и рубил кости, как мягкую плоть, но в решающий миг, когда Малькольм один на один сошелся в бою с генералом вражеской армии, лезвие преломилось, позволив врагу лишить императора жизни. Узнавший об этом Блэкфир обрадовался свободе и тут же попытался выкрасть рог из императорских покоев, но не смог даже прикоснуться к нему, ведь изготовленное им для императора оружие не стало лучшим когда-либо выкованным на землях Материка, а, значит, последний приказ господина его не был им исполнен. Тогда разъяренный дракон вновь отправился в свое логово, что расположено было в жерле вулкана. Много дней и ночей провел он там без сна, еды и воды, только лишь куя меч. Но когда пришло время закалить его, всякая жидкость испарялась, стоило лишь поднести к ней меч. Единственным, что сумело бы выдержать такой жар, была собственная его драконья кровь и, обезумевший от ярости, вогнал Блэкфир лезвие прямиком в свое сердце.

Говорят, меч тот впитал в себя всю драконью кровь, что текла в жилах змея, окрасив сталь свою черным, и стал он отныне неуязвим для всякого пламени, даруя защиту эту и своему хозяину. А погубить мог он любое существо на свете. Даже абаддона. Однако когда явились в логово дракона люди, не отыскали они ни меча, ни драконовой туши.

В древнем пророчестве сказано, что вместе с кровью впитало лезвие черную душу Блэкфира, дабы, когда дух Первого императора возродится в теле истинного его потомка, продолжил дракон служить ему и защищать, как не защитил при жизни. То же пророчество гласит и о том, что явится тот потомок в темнейшее для империи время. Один он сумеет отыскать тот меч, что стал носить имя Черный Дракон, овладеть им и с помощью его одолеть зло, что в пророчестве зовется Гидрой и что стремиться будет накрыть собою и поглотить весь Материк.

Кукольник торжественно умолкает, из-под полуопущенных век наблюдая за детворой. Кто-то из них опасливо сжимается — и он отлично понимает почему, а кто-то, напротив, гордо задирает нос и доказывает остальным, что все это лишь глупые сказки, верить в которые может только малышня. Мамаши, вдоволь наторговавшись и перемыв кости доброй половине соседей, теперь медленно двигались в их сторону.

Первой у прилавка оказывается богато одетая женщина с по-лисьи острыми чертами лица и манит за собой кукольного вида девочку, в отличие от остальных ни слова не проронившую за все представление. Следом за ней тут же бросается вторая — одета она заметно хуже, а цвет кожи выдает в ней смеска от союза чернокожей рабыни с рабом, рожденным в северной части Материка. Рабы-ровесники, покупаемые состоятельными родителями для детей будто домашние животные, встречались в империи сплошь и рядом, но кукольник все равно ощущает укол жалости, когда напоследок девочка с тоской оборачивается, словно запоминая редкий светлый момент своей рабской жизни, и, поймав его взгляд, на мгновение широко улыбается.

От прилавка, что служил для кукольного представления, спешно удаляется последняя мамаша, тянущая за собой сразу троих отпрысков. Небо уже подергивается дымкой сумерек, и оттого весь люд спешит поскорее убраться с рыночной площади и укрыться дома, накрепко заперев все двери и ставни. За все века своего существования Гренна никогда не слыла местом, мало-мальски безопасным после захода солнца. Стоило тьме сомкнуть свою пасть над крышами домов, как улицы города переходили во власть тех, кого многочисленные богобоязненные делорианцы именовали порождениями темного бога Лодура, отца всего зла.

Спешно собирающий пожитки кукольник дергается, почувствовав на себе взгляд последнего зрителя. Прежде он был убежден, что человек тот остановился немного поодаль от толпы детей по случайности, но теперь же, под пронизывающим холодом взглядом, он убежден, что это вовсе не так.

Одежда на совсем еще молодом мужчине добротная, но вся в дорожной пыли, вместе с щетиной выдающая человека, едва прибывшего в город. Пояс его оттягивают ножны с мечом. Очередной искатель приключений, как ворона прискакавший на запахи падали и легкой наживы, заполнившие город. И отчего только они никак не уймутся? Орден прибыл на место спустя всего лишь несколько часов после обнаружения плиты и полностью перекрыл простому люду доступ к ней, так отчего же дурни со всех окрестностей тянутся в самый опасный город Делориана для дела, что заранее обречено на сокрушительный провал? Будто без них этим улицам своего дерьма было недостаточно.

Кукольник отворачивается от парня, и в этот самый миг, будто в подтверждение его мыслей, невдалеке раздается крик. Не испуганный, скорее... Разъяренный, больше напоминающий рев быка. Мужчина чертыхается под нос. Он и так вынужден был оставить мечту о кружке доброго эля, а теперь еще и до дома спокойно не добраться.

Он спешно подхватывает вещи и бросается прочь, когда из-за угла, едва не сбивая его с ног, вылетает причина недавнего вопля, сопровождаемая бранью и изощренными проклятиями — молодой мужчина сломя голову мчится через почти опустевшую площадь, лавируя меж шарахающимися в стороны людьми, и одним ловким пинком опрокидывает корзину полусгнивших яблок с прилавка под ноги своему преследователю.

— Выпотрошу твою сраную мошонку и кошелек себе сошью, вонючий полукровка! — в бешенстве ревет выбежавший на площадь следом седобородый мужик, телосложением больше напоминающий пивной бочонок с конечностями и головой, чем человека, и продолжает упорно пытаться настигнуть обидчика.

— Дочь вам этого не простит! — со смехом кричит парень, обернувшись к преследователю через плечо, и припускает еще резвее.

Одним прыжком он перемахивает через некстати выросший на пути прилавок, приземляется в считанных дюймах от испуганно визжащей торговки и ныряет в толпу зевак, имеющих особенность образовываться будто из ниоткуда и даже не помышляющих подсобить преследователю, хоть как-то задержав его обидчика.

Парень в последний раз оглядывается на почти пропавшего из виду бородача, со смехом салютует на бегу и резко тормозит, впечатавшись в незамеченного человека.

— Извиняй, друг!

До спасительного темного переулка одного из бандитских районов остаются считанные шаги, и беглец стремительно бросается к нему, когда удивленный оклик заставляет его обернуться:

— Коннор?!

Лишь теперь парень смотрит на лицо едва не сбитого с ног человека и успевает только ошарашенно выдохнуть "Какого черта здесь ты?" прежде, чем оба поворачиваются на звук разъяренного голоса:

— От меня не сбежишь, обмудок полукровный! Я тебя... Тебя из преисподней достану! И... Оскоплю! Слыхал, урод? Оскоплю, как барана!

— Бежим!

Не долго думая, Коннор вцепляется в плечо товарища и бросается в узкий проём меж домами, утягивая того за собой. Оба слышат тяжелые шаги грузного тела и дыхание с присвистом, оба видят, что поначалу заманивший сокрывающей темнотой и показавшийся путем к спасению проход оказался тупиком. Совсем рядом слышится торжествующий вопль охотника, загнавшего дичь в ловушку, и на падающую через проём полосу света опускается здоровенная тень.

— Думал... сбежишь? — замолкая для вздоха после каждого слова интересуется запыхавшийся бородач. — Как твой... папаша от... от твоей... теллонской... шлюхи... мамаши?

— Ты как ее назвал?!

Рванувший было к обидчику Коннор резко замирает, когда в грудь упирается чужая ладонь, и, вместе с толстяком, поворачивается к хранящему молчание мужчине.

— А ты еще кто такой? — бородач прищуривается. — В сторону отвали, если с ним на пару огрести не хочешь!

— Сир Ричард Монд, — вскидывает подбородок тот, не двигаясь с места.

— Да хоть император собственной, чтоб его, персоной! Вздристни отсюда, мне эта мразь за все ответит!..

— Этот человек пойдет со мной.

— Это с какой стати? — мужик угрожающе делает шаг вперед и сплевывает себе под ноги. — Ты здесь откуда нарисовался, малец?

— Он — дезертир...

— Дезертир? — злобно перебивает бородач. — Откуда, мать твою, он дезертировал, коли последняя война почитай лет семь назад закончилась? Ты мне что плетешь?!

— Дезертир из Священного рыцарского ордена Кассатора.

Оторопевший бородач замирает с приоткрытым ртом и взглядом, направленным на полуторник в ножнах собеседника. А затем сгибается от хохота:

— Насколько ж все у вашего Ордена херово, если туда уже такую шваль набирают? А нам, простым смердам, вас еще уважать и в пол кланяться после такого?

Коннор вновь пытается рвануться вперед, но останавливается, раздраженно сопя, когда увеличивается давление все еще удерживающей его руки. Краем глаза он замечает, как вторая ложится на эфес меча.

— Он арестован по приказу командора Орта. Помехи его аресту — помехи Ордену...

— Слышь, ты коней осади... — мужик тоже замечает сжимающую рукоять меча ладонь и примиряюще вскидывает руку, разом растеряв добрую половину злости. — Мне с твоим Орденом вязаться без надобности. Наехали в город, чтоб вас... Ты мне вот что скажи: казнить этого кобеля публично станете?

Несколько секунд Ричард смотрит в его полные надежды глаза, а затем резко хватает и заламывает руку стоящего позади парня, толкает его к выходу из переулка.

— Нет, — бросает он, не оборачиваясь к боящемуся двинуться с места бородачу.

***

— Лодур бы тебя побрал, — Коннор тяжело падает на косой скрипучий табурет некогда, судя по обломкам спинки, бывший стулом, и выдыхает. — Я сам почти поверил! Привык, что честь и правда для тебя превыше всего...

— Я почти и не соврал, — Ричард брезгливо оглядывает липкий стол в углу душного и шумного трактира, но на второй табурет все же садится. — Твоей матери сообщили насчет побега из Ордена. И о том, что если ты заявишься к ней, а она не сообщит им — станет изменницей наравне с тобой. Так что приказ арестовать — тоже чистая правда.

— Ублюдки... — Коннор нервно приглаживает короткие медные волосы. — Остается надеяться, что найти этот меч им важнее, чем меня... Постой... Ты так и не ответил, какого черта здесь забыл? Не для спасения же моей задницы ты сюда приехал, я и не сказал никому, куда отправлюсь...

— А куда еще тебе ехать, как не в Гренну? Будто не понимаешь, что здесь искать станут первым делом... Ладно бы это, но ты ведь даже не сбежал, когда сюда началось паломничество Кассаторов! А тот мужик на площади? С ним-то у тебя что?

— Оливия... — мечтательно смакуя каждый слог протягивает Коннор, разом позабыв и о возможном настоящем аресте, и о последующей за ним казни. — Видал этого кабана? Вот ее зачали, как только он на своей телеге из города выехал, зуб даю! Слышал? "Обмудок полукровный"! Да его собственная дочь на вид чистокровная теллонка, ты бы видел ее... Да о чем это я? Так вот, раз в городе ты не по мою душу, то выходит, что...

— Угадал, — Ричард понижает голос и оглядывается по сторонам.

В поздний час народу в неприметную таверну на краю города набилось битком: кто-то горланит похабные песни — по-видимому, собственного сочинения, кто-то пытается извернуться и ущипнуть снующих меж столами разносчиц, кто-то режется в карты, вывалив на стол последние пожитки, а кто-то молча наливается до мутных глаз, но взгляд задерживается лишь на одинокой сгорбившейся над столом фигуре в черном плаще и с сокрытым тенью от капюшона лицом. Коннор замечает его интерес и беспечно машет рукой:

— Не обращай внимания. Здесь как стемнеет половина прохожих так ходит. Хрен знает зачем, ловят и наказывают здесь разве что карманников и тех, кто совсем уж наглеет.

— Да уж, — Монд спешно отворачивается, когда человек начинает медленно поворачиваться в его сторону, — нашел ты место...

— Рай для преступников, шлюх и бастардов, — парень ухмыляется, — а я теперь подхожу уже под две из этих категорий. За это стоит выпить!

— Раз ты был в городе, когда все началось, — продолжает Ричард, пропустив последнее заявление мимо ушей, — и имеешь талант оказываться там, где не следует, ты мог бы рассказать мне больше, чем доходит до столицы, так ведь?

— Ну как откажешь тому, кто спас тебя от взбешенного папаши? Значит, слушай... Как именно все там произошло, я уж не в курсе. Да и не думаю, что все до конца поняли даже те, кто своими глазами все видел. Говорю, потому как слыхал рассказ одного из тех мужиков. Нес он такую околесицу, какой ты в доме для умалишенных не наслушаешься, но пиво, за которое слушатели платили, глотал за троих. Дело было на винодельне на окраине города: копали они то ли погреб новый, то ли еще что, когда один вдруг под землю провалился. Они решили, что помер, а он им снизу кричит, что они проход в подземный гномий замок отрыли: повсюду там золото с серебром, мозаики, прочая хрень, посреди зала пьедестал, а на нем — здоровенный обломок камня фунтов на пятнадцать и весь в каких-то закорючках. Потом, правда, разобрались, что были это старые теллонские руны. Даже раба какого-то с винодельни вызвали, чтобы перевел, только он читать не умел, — он умолкает, чтобы приложиться к принесенной измученной молчаливой разносчицей кружке пива, и вновь продолжает рассказ: — В итоге все им прочитать смогла только постельная рабыня самого хозяина винодельни (любит он поумнее, понимаешь ли), которого сразу и вызвали. Прочитать-то она прочитала, только камень-то обломком был, всего два слова на нем и уместились, да и то второе не целиком. Их ты и сам должен знать.

— "Черный Дракон", — задумчиво шепчет Ричард, вперив невидящий взгляд в закопченное окно. — И это все?

— Это та часть, которую простому народу дозволено знать. Но они, конечно, разузнали больше. Тебя ведь вторая надпись интересует, которая на самом пьедестале выбита была? — он дожидается кивка и продолжает: — Да черт ее знает. Девка та и за нее принялась, когда на место Кассаторы прибыли. И как прознали только? В общем, сказали, мол, любая информация о местонахождении Черного Дракона их собственность, потому как так триста лет тому назад приказал император Алоис, которого в народе безумным кликали. И меч им, вроде как, на благое дело — абаддонов рубить, если опять бунтовать надумают, только я-то там был. Видел этих их чудовищ, голодом замученных — потому что умереть от него не могут, каждой тени шугающихся и вздохнуть лишний раз боящихся, потому как ежели что-то сиру рыцарю не понравится, чудовище это в цепи закуют, в ящик сунут и в землю закопают. На неделю, если повезет.

— Значит, поэтому ты...

Коннор едва заметно вздрагивает, но тут же берет себя в руки и паскудно усмехается:

— Ты знал, что у них там целибат? Чтоб еще злее были, видать. Не знал? Вот и меня никто не предупредил! — он останавливается и прочищает горло, прежде чем снова заговорить: — Ну, в общем... Ты и сам, должно быть, примерно представляешь, что в той надписи было, так что зашифрованное в ней указание на место следующего тайника для тебя новостью не станет. А большего я не знаю... Всю неделю сюда люд толпами валит. Крестьяне, слышал, коров продают, чтобы вшивенький меч купить и отправиться на поиски Дракона. Думают, что истинный наследник Первого императора в хлеву засраном родился и жизнь провел, а прочитать может только имя свое, да и то по слогам.

— Сам понимаешь, что они не затем, — Монд наконец отворачивается от окна. — У них голова кругом идет, как представят, сколько за меч тот же Орден заплатит. Я уж про золото в тайниках не говорю...

— А ты?

— Я — рыцарь. Или найду его и оставлю свое имя в истории, или славно погибну пытаясь...

— Эй, ты с планами полегче! Дурень ты с честью вместо ума... Что отец твой сказал? Он хоть знает?

— Долго спорил, но, в итоге, отпустил.

— Единственного-то сына? Гиблое это дело — с Орденом соперничать. Да взять хоть то, что единственную подсказку к месту, где следующий кусок карты к Дракону схоронен, они круглые сутки охраняют. Не удивлюсь, если даже мухе там пролететь не дают...

— Способ найдется, — уверенно перебивает Ричард, и Коннор слышит взволнованные нотки в его голосе.

И усмехается.

— Тебе сколько было, когда меня в Орден сослали? Тринадцать?

— Пять лет назад? Четырнадцать.

— А разговоры не изменились. Подавай тебе подвиги, прекрасных принцесс в беде и справедливый мир вокруг... сир Ричард, — он ненадолго умолкает, будто что-то тщательно обдумывает. — Только знаешь что? Если у тебя есть хоть какой шанс увести меч — если он существует все-таки — у Ордена, то я за тобой хоть на край света.

Глава 2, или Сделка

Триада — самое уважаемое и влиятельное братство наемников в империи. Точно неизвестно, кем и когда оно было основано, но тем не менее власти добилось весьма быстро. Несмотря на то, что состоит только из рабов (за исключением управляющего братством так называемого Вершины), за всю историю братства насчитывается всего около двух десятков попыток побега, ни одна из которых не стала успешной. Вне братства неизвестно, какому именно наказанию или казни подвергаются сбежавшие, но бытует мнение, что столь малого сопротивления удается добиваться как раз благодаря запугиванию остальных. Однако существует и иная версия: наемники Триады вселяют уважение прочим рабам и страх свободному населению, и, кроме того, братство имеет на удивление большое влияние за счет оказания услуг высшим слоям общества, так что мало кому приходит в голову по своей воле отказаться от подобных благ.

Историческая справка из архивов библиотеки города Венерсборг, столицы славной империи Делориан

***

625 год от Прибытия на Материк

Облезлый черный кот с порванным ухом выскакивает из-за покосившегося дома и, подволакивая заднюю лапу, спешно перебегает через улицу на трех здоровых. Молоденькая шлюха, тянущая клиента в направлении своего жилища, на мгновение замирает в растерянности, но тут же берет себя в руки и уверенно продолжает путь. Она уже успела оценить размер висящего на поясе кошеля, да и голод сильнее всяких суеверий.

В отдалении слышатся пьяные крики и смех, а дым от полыхающего за красным стеклом огня многочисленных масляных ламп щиплет глаза и нос, копотью оседает на окнах, поднимается в черное небо, накрывая яркие краски полной луны своим сизым слоем. И пахнет так, что отыскать квартал красных фонарей можно даже с плотно закрытыми глазами.

Ждущие своего часа прямиком на улице женщины сверкают белозубыми — или только кажущимися таковыми в ночи — улыбками, крутят бедрам и будто невзначай оголяют части тел. Иные же свешиваются из окон, маня теплом и воздушными рюшами на коже. Выглядят они не так дёшево и потасканно, как те, что живут в конце квартала, но и не так хорошо, как элитные жрицы любви из его начала.

Пахнущий дымом и пороком воздух ночи жаркий и густой, он будто течёт в лёгкие. В одном из окон появляется и тут же исчезает смеющаяся обнаженная женщина, из прохода меж домами слышатся звуки чьей-то работы, а две уставшие от ожидания девицы зазывающе целуются прямо в дверном проеме. Кажется, это место всегда было именно таким — все шесть веков, что стоит город. Здесь никого не интересовало прошлое пришедшего. Равный приём здесь ждал и знатнейшего из аристократов, и нижайшего из преступников. Если равным был вес их кошелей, разумеется.

Шлюхи кажутся скучающими и беззаботными, но глаза большинства из них смотрят внимательно и изучающе. Кажется, будто любая может точно указать, кого запросто сможет увлечь в темную подворотню, а на кого и смотреть нечего. Именно поэтому никто не попытался остановить человека, тенью скользящего вдоль стен. И ещё оттого, что не требовалось большого ума для понимания, что скрывающий лицо капюшоном, спешно скользящий меж прохожими, пришел в это место не ради плотских утех за пару звонких монет.

Увернувшись от поправляющего ремень с полегчавшим кошелем мужика, он ныряет за один из домов. Впереди показывается лестница — многие из борделей средней руки достраивали комнаты на верхних этажах, чтобы зарабатывать, сдавая их. Человек замирает у подножия, медленно оглядывается вокруг. В окне соседнего дома мелькают фигуры, освещенные тусклым светом красной свечи, оставленной на подоконнике, в ведущем на главную улицу проеме то и дело появляются и вновь исчезают проходящие мимо люди, но никому нет дела ни до чего, кроме общей цели их визита в квартал.

Узкие ступени скрипят под ногами, когда он поднимается по ним наверх. Небольшие фонари — не красные и не зажженные — покачиваются меж трех дверей, покрытых слоем облупившейся краски. Несколько ее лоскутов осыпается с древесины после первого же удара затянутой в перчатку руки. Человек замирает, напряженно вслушиваясь в происходящее за створкой: он слышит присутствие человека едва ли в пятнадцати дюймах от себя, но скрип дверных петель раздается лишь через несколько секунд, вместе с разливающимся в темноту улицы светом комнаты.

Стоящий в дверном проеме мужчина совсем молодой, но уже до тошноты подходящий под все критерии чистокровного имперца с героических картин со своими короткими черными волосами, лежащими мягкой волной, серо-голубыми глазами и широкоплечей фигурой.

Пришедший поднимает голову, наконец позволяя увидеть и свое лицо под капюшоном, и вдруг интересуется:

— Ты что, идиот? Заходи, пока не увидели!

Голос у него даже приятный, если бы не граничащий по своей силе со злой пародией теллонский акцент. Не дожидаясь приглашения, теллонец проскальзывает в помещение и скидывает с головы капюшон. Машинально захлопнувший дверь имперец удивленно замирает:

— Я тебя видел...

— Удивительное совпадение, — незнакомец окидывает его скучающим взглядом и, наконец, представляется: — Блез Адан. К вашим услугам, — прибавляет он будто в насмешку.

— Ричард Монд, — растерянно отвечает рыцарь. — Сир Ричард.

— Да хоть герцог, — теллонец морщится, выдавая сильную картавость, — я здесь не чтобы титулами щеголять, — он выжидающе поворачивается ко второму человеку, только что вернувшемуся в комнату.

— Коннор, — удивленно замирая на пороге сообщает тот, — просто Коннор. Какого хера здесь происходит?

— Не худшее начало, — Адан без тени застенчивости опускается на единственный стул в помещении — знававший, похоже, ещё времена правления самого Малькольма — и закидывает ногу на ногу. — Я здесь по делу, — не давая никому шанса перебить себя с вопросами, он тут же продолжает: — Так вышло, что я стал свидетелем вашего разговора, а сами вы понятия не имеете, как следует скрываться даже в клоповнике вроде Гренны — удивительно, что я оказался здесь раньше Ордена, но не о том речь. Буду краток: у меня есть для вас деловое предложение. Я располагаю нужной вам, да и доброй половине города, информацией о мече и готов ею поделиться.

— Но не просто так? — напряженно уточняет Ричард.

— Иначе я бы говорил о пожертвовании, а не сделке, — теллонец бросает на него снисходительный взгляд. — Это Гренна, мать ее, парень. Цена есть у всего.

— И какова твоя? — наконец подает и не пахнущий дружелюбием голос Коннор. — Почем нынче в Гренне наемники из Триады?

— Совсем неплохо, — Адан машинальным движением потирает перчатку на правой руке и заинтересованно склоняет голову набок. — Ты толковее, чем выглядишь. А насчет цены... Я стою больше, чем тебе когда-либо доводилось видеть. Но от вас мне не нужно золота, лишь обратная услуга: я отправлюсь за Драконом с вами и заберу треть сокровищ, которые окажутся в тайниках. Мелочь для тех, кто рвется на подвиги...

— Складно поешь, — Коннор в несколько шагов преодолевает расстояние до занятого наемником стула. — Вот только если Триаде нужно золото из сокровищниц Блэкфира, то почему бы вам попросту не взять все? Если братство уже знает, где следующий тайник, чего ради отправлять к нам тебя, готового работать ради трети от добычи?

На протяжение всей речи друга Ричард пристально смотрит на хранящего молчание человека. Лицо его, пожалуй, даже можно было бы назвать красивым — даром, что выше теллонцев в качестве шлюх и постельных рабов в империи ценились разве что эльфы и их полукровки, если бы не паскудная ухмылка, кривящая губы. Да и в целом, со своими белой кожей, по-эльфийски худощавым телосложением и вьющимися черными волосами, небрежно стянутыми на затылке, он мало походил на то, как представлял себе наводящих ужас на всю империю наемников Триады далекий от Гренны Монд.

— Как насчет нежелания открыто соперничать с Орденом? — насмешливо интересуется Адан.

— Брехня.

— И то верно... Что ж, сдаюсь: я пришел по собственной воле. Ты ведь успел здесь обжиться, должен был слышать про нрав нынешнего Вершины?

— Мавр? Слышал, он двинутый. Вызвал на поединок и забил до неузнаваемости прежнего Вершину, потому что взгляд его не понравился. А на последней инициации пару недель назад поставил на выигрыш одного парня, а когда тот проиграл — покалечил победителя.

— Точно, — с излишней поспешностью подтверждает наемник и подается вперед, понижая голос. — И так вышло, что тот мальчишка теперь прикован к кровати, а не зарыт в гробу, только потому, что мне хватило глупости в последний момент влезть между ними. И хоть я по-прежнему жив, я больше не могу быть уверен в благосклонности Вершины. К счастью, как и с любым наемником, это недоразумение можно исправить принесенным ему золотом. Понятно?

— Куда уж понятней, — хмыкает Коннор. — Вот только скажи, зачем, по-твоему, ты нам сдался? Если хотя бы половина слухов о богатствах в тайниках правда, на эти деньги можно было бы купить всю Триаду с потрохами, так чего ради тратить их на твою картавую наглость?

Губы теллонца сжимаются в нитку, но он тут же возвращает эмоции под свой контроль и вновь ухмыляется:

— Потому что вам не нужна вся Триада — вам нужен лучший. Буду честен: ваши шансы найти императорскую гробницу равны нулю... Нет, не так. Вы сумеете найти её сами только если, как тот дуболом с винодельни, по случайности свалитесь в дыру и не переломаете шеи. Не смотри на меня так, парень, то же я могу сказать и о том сброде, что слетается сюда, как мухи на навозную кучу. Золотоискатели, чтоб их... Так вот, если вы не понимаете этого сами, я открою вам глаза: вы два самоуверенных идиота, один из которых после целибата в Ордене не знает, в какую еще дыру запихнуть свой член, а второй начитался бабских сказок про принцесс и возомнил себя светлым рыцарем, преисполнившимся благородства после того, как его пошлепали мечом по плечам, втирая что-то о чести и долге. Даже если я снижу свои требования втрое, вы все равно никогда не дотянете до них, но в сложившейся ситуации я ограничен выбором между вами и вшивым конюхом, так и норовящим ухватить свой кривой меч за лезвие. Будет ложью сказать, что запах конского навоза не склонил чашу весов в вашу пользу, но больше всего меня подкупает трогательный юношеский максимализм, добротные мечи и воинская осанка. Что до причин вашей нужды во мне: я человек, который сумел незаметно попасть в место, днём и ночью охраняемое Орденом, и добыть сведения о следующем куске карты — кстати, все они написаны теллонскими рунами, а я, так вышло, родом из Феррана.

— Города шлюх и головорезов? — ядовито уточняет Коннор.

— Ставшего таким после завоевания империей и превращения в главный источник дешевых рабов.

— Значит, — прерывает свое молчание Ричард, — без тебя меча нам не видать, как собственных ушей?

— Именно об этом я говорю все это время, наконец-то меня начали понимать!

— Ну а что насчёт тебя? — Монд игнорирует откровенную издевку и пристально смотрит в неестественно яркие зелёные глаза — явное наследие эльфийских предков, имевшихся абсолютно у каждого теллонца. — В чем твоя выгода от сотрудничества?

Блез приподнимает бровь:

— Ты либо полный кретин, либо жестокий ублюдок, раз заставляешь кого-то вроде меня объяснять подобное кому-то вроде тебя. Я — раб. Законы Делориана не позволяют нам покинуть города без сопровождения господина, иначе мы становимся беглыми. Но для Триады порядок несколько иной — для исполнения заказа вне города мне достаточно сопровождения нанимателя, являющегося подданным империи, или его доверенного лица. Прежде обходилось договором с подписью, но их легко подделать. Полная чепуха, будто кому-то придёт в голову бежать из братства, — он замолкает и обводит их внимательным взглядом прежде чем спросить: — Итак, каков будет ответ?

— Какие у нас гарантии? — Ричард скрещивает руки на груди. — Откуда мне знать, что информация и правда у тебя?

— Да ниоткуда, — наемник усмехается. — Но врать об этом не в моих интересах. В конце концов, мне самому нужно это золото. Но информацию получите, когда я решу, и случится это не раньше, чем мы покинем город. Я нужен вам больше, чем вы мне. Я смогу найти других более сговорчивых юнцов, знающих, с какой стороны держать меч, хоть это и займёт некоторое время, а где вы возьмете ещё одного теллонца, который сумеет проникнуть в закрытую гробницу под охраной Ордена или добыть что-то вроде этого?

Меж его пальцев пробегает золотой блеск, обращаясь массивным перстнем-печаткой с продетой в него цепочкой, и с округлившимися глазами Ричард хлопает себя ладонью по груди.

— Ублюдок... — ошарашенно выдыхает он, переводя взгляд с кольца на паскудно ухмыляющегося теллонца. — Как?

— Все ещё считаешь, что обойдешься без меня, сир? — тот щурится и склоняет голову набок, пропуская вопрос мимо ушей. — Я могу оставить тебя без штанов, а ты заметишь это только когда решишь отлить, — лёгким движением он бросает перстень обратно хозяину. — Я повторю: каков будет ответ?

В тишине комнаты слышно жужжание мухи, бьющейся о мутное от свечной копоти и пыли стекло единственного окна. На скулах Монда ходят желваки, а ноздри широко раздуваются под выжидающим и обжигающе ледяным взглядом нечеловеческих глаз.

— Согласны, — неожиданно нарушает напряженное молчание Коннор, и уголки губ теллонца вздрагивают и приподнимаются, хотя тепла во взгляде не прибавляется ни на каплю. — Но с одним условием.

— А ты наглый, кассатор. Слушаю.

— Я передумал, — холодно цедит парень. — Условий будет два. Первое: ты больше никогда не назовешь меня кассатором, никак не упомянешь мою связь с Орденом.

— Приемлемо.

— Второе: вблизи от Площади Двадцати живет купец. Пургольд, торгует шелком. Слыхал?

— А я похож на его клиента? — Адан морщится. — Продолжай.

— В его доме находится то, что принадлежит мне: колчан с дюжиной стрел и лук. Длинный, тисовое дерево, роговая вставка, шелковая тетива...

— Мне доводилось видеть кассаторские луки, не утруждайся, — теллонец поднимается со стула, накидывая капюшон на голову. — Я вернусь завтра в то же время — формальности, нужна будет подпись нанимателя на договоре. Разберитесь со своим дерьмом до тех пор, на рассвете мы уберемся из Гренны, — последнюю фразу он произносит уже на пороге и тут же ныряет в темноту улицы, растворяясь в ней.

Несколько секунд Коннор не решается отвести глаза и встретиться с осуждающим взглядом Монда, а в голове уже роятся аргументы, что, возможно (только возможно!), наемники и шлюхи не самые паршивые люди на этом свете, ведь в этом городе только у вторых ему удалось снять комнату по цене, за которую им бы после пары ночей не пришлось доплачивать натурой.

Глава 3, или Мемуары Рассказчика

Прошлое подчищено, подчистка забыта, ложь стала правдой.

Джордж Оруэлл «1984»

***

1150 год от Прибытия на Материк

Каждое движение минутной стрелки часов отзывается ледяным спазмом волнения в животе. Тик-так. Никогда еще этот звук не казался столь медленным и раздражающим. Нервные пальцы устоявшимся ритмом барабанят по гладкой столешнице возле кружки остывшего чая. Тик-так. Каждая пылинка на экране ноутбука уже была обнаружена и стерта, а заветная единица все никак не заменяет ноль у надписи «Входящие сообщения». Тик-так. Документ должен быть у него ровно в семь.

Каллен чертыхается и поднимает глаза на циферблат.

18.53

Этот парень со своей пунктуальностью совершенно точно заставит его поседеть еще за полгода до двадцать четвертого дня рождения.

Он облизывает пересохшие от волнения губы и откидывается на спинку высокого стула, прикрывая глаза. Самые, чтоб их, долгие семь минут в его жизни. Стоит отвлечься, чтобы не свихнуться за них.

Тик-так.

За пару мгновений из раздражающего тиканье часов оборачивается мерным и убаюкивающим. Отчего-то навевающим воспоминания о старой фамильной библиотеке, где все это и началось.

Будучи младшим из троих детей промышленного магната, он, хоть и принужден был поступить на юридический факультет, впоследствии законченный с отличием, явно никогда не выступал для отца в роли будущего главы бизнес-империи. И был тому сказочно рад.

Куда приятней было проводить время в библиотеке, собиравшейся многими поколениями их семьи. В раннем детстве она манила его в свои тусклые пыльные чертоги волшебной таинственностью, замысловатостью иллюстраций на страницах книг и, разумеется, множеством укромных закутков, превращавших прятки со старшей сестрой в увлекательное приключение. Порой ему случалось натыкаться на тяжёлые пыльные книги, пожелтевшие страницы которых хранили на себе удивительные истории о существах, ныне уже не живущих. Пытливый детский ум сквозь века уносился во времена рыцарей и драконов, магии лесных нимф, врезающихся в небеса эльфийских дворцов и удивительных волшебных вещиц, хранящихся в сокровищницах гномьих королей.

Лежа на полу библиотеки с закрытыми глазами, он был то благородным рыцарем, вызволяющим принцессу из заточения, то могущественным колдуном, в чьих силах было заменить свет солнца сиянием луны, а то и вовсе могучим драконом, парящим выше облаков, словно легчайшая птичка.

Детство сменилось отрочеством, и в пытливом уме стали зарождаться вопросы. Отчего столь малочисленны стали гордые эльфы? Отчего драконы больше не похищали девиц и не спали на горах золота, годами любуясь его блеском? Отчего страшные для людей тех времен чудовища, звавшиеся абаддонами, перестали вызывать ужас в человеческих сердцах, спокойно живя по всей стране, ничем не отличаясь от любого другого человека и никак не выдавая свою природу? И, что казалось ему наиболее странным, отчего многочисленные труды о первых двух восстаниях абаддонов не шли ни в какое сравнение с несколькими жалкими упоминаниями о третьем, выставлявшемся как нечто незначительное и, тем не менее, прекратившем попытки полукровок подчинить себе человечество? Отчего не нашло столь важное событие отклика в хрониках тогдашних историков?

Парень рос, школу сменил институт, а прежде проводимое за чтением время почти полностью заняли девушки и друзья, но последний и самый главный вопрос все никак не желал покинуть его мысли.

Порой он даже злился на самого себя за подобное ослиное упрямство, ведь если произошедшее не один век назад не было никем достоверно и детально зафиксировано, то каковы его шансы добраться до истины столько лет спустя?

Так он и думал до того самого дня, вмиг направившего происходящее в верное русло.

В очередной раз выкроив немного времени для прошаривания библиотеки на предмет любого рода исторической литературы, что смогла бы пролить свет на те далекие времена и хоть сколько-нибудь приблизить его к разгадке, Каллен добрался до таких глубин библиотеки, куда, должно быть, не забредала ни одна живая душа со времен строительства дома около ста лет назад. Содержимое полок было уложено кое-как, скорее даже свалено в кучу, ясно давая понять, что предок, занимавшийся перевозкой библиотеки на новое место, хоть и понимал цену и ценность семейного наследия, к письменному слову особой любви и уважения не питал. Здоровенные талмуды с верхних полок угрожающе нависали, грозясь упасть и хорошенько приложить по голове, стоило только приблизиться к стеллажам. К своему счастью, он эту угрозу демонстративно проигнорировал.

Натянув тонкие перчатки, без которых руки в считанные мгновения становились серыми от пыли, парень увлеченно листал очередной том, пробираясь сквозь дебри изощренных речевых оборотов его автора, и совершенно не заметил ни того, что спиной прислонился к стеллажу, ни тихого скрипа над головой. Ровно до тех пор, пока довольно тяжелое нечто не сверзилось с верхней полки, больно ударив его по плечу, со стуком упав на пол и прокатившись до шкафа напротив.

Книгой предмет не был совершенно точно. Каллен удивленно вертел в руках вытянутый цилиндр, под слоем пыли обтянутой жесткой старой и кое-где заметно потертой черной кожей, и никак не мог взять в толк, как эта штука могла здесь очутиться, пока пальцы не наткнулись на металлический выступ. Он кое-как обтер с него пыль, перепачкав перчатки еще и ржавчиной, и присвистнул. Застежка.

На то, чтобы справиться с проржавевшим, но все еще прочным креплением и, вместе с тем, ничего не повредить, ушло не меньше получаса, на исходе которого взволнованный до дрожи в коленях Каллен с трепетом стянул крышку с, насколько он понял, тубуса и осторожно наклонил его над столом. С шорохом пожелтевшее, но все еще неплохо сохранившееся содержимое оказалось на столешнице. Чернила, аккуратным убористым почерком лежащие на страницах, почти не выцвели без воздействия света, что нисколько не помогло ему понять хоть слово. Языка, которым пользовался писавший, он совершенно точно не знал.

Однако Каллен потерял бы всякое уважение к самому себе, если бы позволил языковому барьеру встать на своем пути. Да и странные записи, запрятанные в самом дальнем углу библиотеки, определенно были необычными.

Со всей возможной осторожностью он вернул бумагу в футляр, запрыгнул, не долго думая, с ним в машину и рванул прямиком в крупнейший музей столицы, имевший среди своих экспонатов такие раритеты как полный скелет взрослого дракона и высохший кусок кожи нимфы, покрытый магическими когда-то татуировками.

Для того, чтобы передать находку директору и получить его личную аудиенцию, понадобилось пятнадцать минут и небольшое денежное вознаграждение для его ассистента. Еще примерно через час Каллена, наконец, проводили в небольшое помещение без окон, меблировку которого составляли стол с множеством всяческих ламп и регуляторов, пожалуй, всех существующих природных явлений, и сам господин директор, склонившийся над этим самым столом с до крайности взволнованным выражением на усатом лице.

— Это поразительно! — вынес он свой вердикт вместо приветствия. — Этим бумагам никак не меньше пяти столетий, но они в идеальном состоянии! Для своего возраста, конечно же…

— Вы уже сделали анализы на возраст? — Каллен удивленно приподнял бровь.

— Для верности сделаем, разумеется, но взгляните-ка сюда! — он поманил его пальцем. — Язык этих документов — совершенно точно, хоть я в нем и не силен, теллонский. Мертвый язык, как вы сами, должно быть, знаете. И хоть, повторюсь, я не специалист в этой области, моих познаний достаточно, чтобы понять — автор текста взял на себя обязанность описать для потомков времена третьего Бунта, непосредственным очевидцем которого он и являлся! Вы представляете, насколько, в случае подлинности, ценны эти документы?! Им просто не будет цены! Хотя, конечно, — мужчина прочистил горло и поправил галстук, — их владельцами являетесь вы и ваша семья, но, раз вы привезли их сюда, я предположу, что вы намерены позволить нам изучить их. Вы должны понимать, в пожаре шестьсот сорок первого года была полностью уничтожена Императорская библиотека, хранившая почти все подлинники исторических трудов прежних времен, а во времена третьего Бунта и после него большинству людей было не до сохранения истории, да и полностью достоверных сведений они не имели…

— Я понимаю, — не выдержал Каллен, — и с радостью позволю вам перевести и изучить рукопись. С одним условием: я буду получать полный перевод текста по мере его выполнения. Приемлемо?

— Абсолютно! — мужчина нервно улыбнулся. — Я знаком с ученым, специализирующимся на эпохе последнего Бунта и в совершенстве владеющим теллонским и языками ещё пары народов, имевших отношение к тем событиям. Он свяжется с вами и, если документ действительно подлинный, уверен, будет лично привозить вам перевод в подарочной упаковке...

— Это лишнее. Я доверяю электронной почте.

— Ну разумеется... Нужно уладить некоторые формальности, я скажу, чтобы приготовили документы…

В свою небольшую квартиру Каллен вернулся лишь несколько часов спустя, больше не заезжая в родительский дом. Еще через час пришло письмо от разрекламированного ему историка-полиглота, крайне взволнованного и, очевидно, даже в состоянии покоя не слишком уважающего официальный стиль в письмах. Среди высказываний вроде «Охренеть можно!», «Дар небес, чтоб их!» и прочих в том же духе он уведомлял, что сейчас находится не в столице, однако же ради подобной находки прибудет туда уже завтра утром, дабы тут же приняться за работу. Первый переведенный фрагмент был обещан через три дня, ровно в семь вечера…

Тихий звонок извещения о новом письме заставляет его вздрогнуть и в тот же миг сесть ровно, нервными пальцами щелкая на заветные иконки. Несколько мучительно долгих секунд, и на экране возникает документ из нескольких страниц мелкого текста. Прежде, чем впериться взглядом в долгожданные строчки, Каллен несколько раз глубоко вдыхает.

И, наконец, погружается в чтение.

«Я пишу эти строки не ради славы или общественного признания. Я не стремлюсь оправдать ни одного участника тех событий, хоть в них и были вовлечены те, кто был мне дорог, и сам я, равно как не стремлюсь опорочить тех, кто, в силу различных обстоятельств, им противостоял. Я знаю, что правду о тех событиях попытаются скрыть и видоизменить всеми доступными способами, и оттого записываю ее. Без прикрас и очернений. Я пишу это с одной надеждой на то, что многие годы спустя, когда никого из участников тех событий уже не будет в живых, эти мемуары окажутся в руках правильного человека, который поверит моим словам и сумеет донести до людей эту историю такой, какой она и была.

Один мой друг как-то сказал мне, что в мире не существует абсолюта. Не бывает чистого зла, как и чистого добра. Даже если человек кажется тебе чудовищем из-за своих поступков или взглядов на мир, ты не можешь заявить, что он является им в полной мере, ведь тебе неизвестно, что привело его к этому, и уж совершенно точно неизвестно, что идентичные обстоятельства сделали бы с тобой. Поэтому, как бы трудно это порой не было, я не стану поддаваться эмоциям и искушению продемонстрировать все через призму моего восприятия, оставаясь беспристрастным и позволяя читателю самому судить и меня, и всех тех людей, наши поступки и решения.

Я не ищу славы и оправдания для себя, я лишь хочу, чтобы люди знали, что именно произошло тогда. Хочу, чтобы они знали и помнили тех, благодаря кому сейчас я могу записывать это, ничего не опасаясь, целовать жену и обнимать наших внучек.

Я не хочу, чтобы те жизни были отданы напрасно.

Итак.

Предзнаменования той бури мы стали получать задолго до всех трагических событий, но мы были слишком слепы и самоуверенны, чтобы предотвратить ее…»

***

640 год от Прибытия на Материк

Шаги тяжелых солдатских сапог гулом отдаются в узком коридоре. Двое — мужчина и женщина в кольчугах и латных нагрудниках с позолоченным изображением восходящего солнца — идут уверенно, с прямыми как палка спинами, не оглядываясь на сложные витиеватые узоры оконных виражей, за изучением которых любой искусствовед провел бы не одну неделю. Третий — совсем еще молодой мужчина с хорошо заметной военной выправкой и широкими плечами, сейчас опущенными вниз, плетется позади них, не отрывая взгляда от носков своей обуви. Доспехов на нем нет и в помине, жесткая щетина покрывает щеки и подбородок, а под опущенными глазами залегли тени.

Все трое останавливаются у тяжелых дубовых дверей, возле которых их уже дожидается человек со скрещенными на груди руками. Доспех на нем легкий, а на нагрудной пластине выгибает шею черный гербовой дракон династии Моргенштернов. Цепкие серые глаза внимательно осматривают пришедших, чуть дольше задерживаясь на мужчине без доспехов, все так же держащемся позади.

— Комендант Дитрих, — приветствует женщина, слегка склоняя голову. Двое мужчин следуют ее примеру. — Сир Кларисса Ридевальд и сир Теренс Морвейк из Священного ордена имени Кассатора. Прибыли из Цитадели по приказу командора де Бура, чтобы доста…

— Довольно, — обрывает ее комендант. — Мне известна цель вашего прибытия, как и вам должно быть известно, что носить оружие в императорском дворце дозволено лишь гарнизону.

— При всем уважении, мессир, — сир Ридевальд машинальным движением поправляет висящий за спиной лук, — мы рыцари ордена, почти пять сотен лет защищающего человечество от величайшей из угроз, мы никак не можем представлять опасности для его величе…

— Никаких споров, сир Ридевальд, — нервирующе спокойно вновь перебивает комендант. — Ваша работа — проедать налоги и издеваться над несчастными людьми, которым не повезло с родителями, моя — обеспечить полную безопасность его императорского величества. Оставьте все имеющееся оружие возле этой стены. Без глупостей.

Несколько секунд ноздри Клариссы Ридевальд широко раздуваются, а глаза под нахмуренными бровями пытаются прожечь в коменданте дыру. А затем, с непоколебимым достоинством, она снимает лук со спины, кивая своему вооруженному спутнику, по видимости, стоящему чуть ниже в иерархии Ордена.

Убедившись, что все принесенное оружие — представлявшее собой два лука, две дюжины стрел в колчанах и короткие мечи — сложено у стены, мужчина отступает от двери и галантно распахивает ее перед кассаторами:

— Прошу. Мы вас заждались.

— Вы мне отвратительны, Дитрих, — шипит Ридевальд, проходя мимо него, а молчаливый сир Морвейк лишь смеряет коменданта коротким презрительным взглядом.

Тот прикрывает за собой дверь и, прежде чем повернуться к остальным собравшимся, незаметно закатывает глаза.

Едва оказавшись в просторном помещении с обширным столом-картой по центру, Кларисса Ридевальд — женщина лет тридцати на вид с постриженными под ежик светлыми волосами и тонкими бесцветными губами — почтительно замирает и опускается на одно колено. Вместе с ней то же делает Теренс Морвейк и даже их угрюмый спутник, так и не назвавший своего имени.

— Ваши императорские величества, — не поднимая глаз, приветствует Ридевальд, — рыцарь-командор де Бур. Для меня большая честь служить империи и лично вам.

— Можете встать, сир Ридевальд.

Из-за стола поднимается высокий мужчина. На его нагруднике переливаются те же лучи восходящего солнца, что и у Ридевальд с Морвейком, вот только сам доспех выглядит богаче. Кларисса с некоторым смущением, как и всегда, отводит взгляд от его лица — вернее, от двух широких неровных белых полос, пересекающих пустую левую глазницу под кожаной нашлепкой. Шрамы длинные — начинаются над бровью, конец одного дотягивает до края широкой челюсти, а второй пересекает угол губ — и сильно напоминают следы от когтей крупного дикого животного.

— Ваше величество, — рыцарь-командор оборачивается к по-прежнему сидящему за столом мужчине. — Позвольте представить вам сира Геррита Роллана, рыцаря Священного ордена имени Кассатора. Сир Роллан — единственный уцелевший из моих людей, охранявших резервацию Скара.

— Вы доблестный рыцарь, сир Геррит, — император опускает подбородок на сплетенные пальцы. — Мы соболезнуем о смерти ваших сослуживцев.

— Подобной участи следует ожидать, избирая путь палача…

— Комендант!

— Прошу прощения, ваше величество.

Его голос звучит искренне, но во взгляде, брошенном на в нитку сжимающего губы рыцаря-командора, нет и тени раскаяния.

— Комендант Дитрих взволнован, как и все мы, — неожиданно мягко заговаривает красивая светловолосая женщина, сидящая по правую руку от императора. — Мы надеялись, что вы проясните нам ситуацию и развеете наши опасения.

Не смотрящий на императрицу комендант отмечает, как дрожащие руки молодого Роллана сжимаются в кулаки и разжимаются обратно.

— Не заставляйте императора ждать, сир Роллан, — поторапливает де Бур, бросая последний презрительный взгляд единственного глаза на коменданта, и на какое-то мгновение тому даже становится жаль этого парня.

— Они... пришли на закате, — слегка запинаясь от волнения начинает свой рассказ Геррит Роллан, с трудом разлепив пересохшие губы, — мы не сразу поняли, что происходит. Сначала они убили караульного — сира Ларса — до того, как он успел подать нам сигнал. Тихо, мы ничего не услышали. Когда мы... Когда сир Рут... Она командовала в резервации...

— И была бесценным членом Ордена, да примет Тар ее в свои чертоги. К главному, сир Роллан.

Рыцарь нервно облизывает губы.

— Она приказала мне и сиру Маравелю принести стрелы, поэтому я не видел как... Как их...

— Из десяти моих рыцарей, охранявших резервацию Скара, девять мертвы. Причина смерти шести точно не установлена, у двоих почти не осталось целых костей, сир Рут была обезглавлена, резервация сожжена до основания, а пятеро проживавших в ней абаддонов бесследно исчезли.

— Но убийства — не их рук дело? — император поворачивается к Роллану.

— Н-нет, ваше величество. Я видел тех лю... — он осекается, едва взглянув на командора, — существ. Сир Маравель уже выходил из кабинета командующей со стрелами, когда они пришли. Двое, остальные остались снаружи. Одна была женщина, второй мужчина... Кажется.

— Кажется?

— На нем были плащ с капюшоном и маска.

— Но они не убили вас, сир Геррит, — император склоняет голову набок, — что им помешало?

Парень шумно выдыхает и вытирает вспотевшие ладони о штаны.

— Им ничего не мешало, ваше величество. Та женщина протянула руку к сиру Маравелю и он... закричал, а потом упал на пол. Она забрала у него стрелы. Все пять, что были, и, — он с трудом сглатывает, — сломала их. Об колено. Одну за другой. Я хотел помешать ей, но даже пальцем пошевелить не мог. Она что-то сделала со мной, должно быть... А потом подошла. Смотрела прямо мне в глаза и сказала, что я счастливчик и должен стать ее... вестником.

— Как это понимать?

— Она велела мне передать послание от нее... вам, ваше величество. Сказала, — он останавливается, чтобы прочистить горло, — "Гидра уже близко".

Пальцы императора впиваются в край столешницы до побелевших костяшек, но он быстро берет себя в руки:

— Что Ордену известно об этих людях, командор?

— Тварях, если позволите, ваше величество, — учтиво поправляет де Бур. — Нам уже какое-то время поступали сообщения о группе из шести абаддонов, скрывающихся в лесах близ теллонской границы. Я отправил на разведку группу своих людей, но это не дало особых результатов. Либо их убежище находилось в другом месте, либо же у кого-то из них есть способность, позволяющая им безупречно скрываться и заметать следы. В любом случае, до резни в резервации Скара они не нападали на людей. По крайней мере, у нас нет сведений о других нападениях. Так же нам все еще неизвестны их личности: настоящие имена и жизнь до превращения.

— Разумеется, — Дитрих недобро ухмыляется, — давненько вы не сталкивались с сопротивлением, а?

— Полагаю, комендант, — холодно цедит рыцарь-командор — сир Геррит расскажет нам много полезного об этих тварях. Ведь вы видели их лица, сир Геррит?

— Да, сир. Они не скрывали их, но, боюсь, я плохо помню детали, было темно и... — он запинается, — страшно. Я видел вблизи только ту женщину, которая говорила со мной. Она главная, видимо. Волосы у нее были длинные, пониже плеча, и сбриты с одной стороны, а кожа темная. Не такая, как у островитян, полукровка, должно быть... Пятеро других оставались снаружи и не подходили, когда меня вывели, я заметил только, что один из них был настоящим гигантом — футов семь ростом, не меньше. А тот второй, который был вместе с женщиной... Я уже говорил, он был в капюшоне и маске. Та женщина отдала ему обломки стрел, он снял перчатку, и они вспыхнули у него в руке.

Император отрывает задумчивый взгляд от большого окна позади трех кассаторов и переводит его на Роллана:

— С ваших слов, их было семеро.

— Именно так, ваше величество.

— Вы же говорили о шестерых, — император поворачивается к командору. — Выходит, к ним примкнул еще один?

— Похоже на то. Если он способен воспламенять что-то одним прикосновением, возможно, они ждали именно его, чтобы нанести удар Ордену. В любом случае, эти твари мнят себя безнаказанными, убивают моих рыцарей и бросают вызов самому императору.

— Командор де Бур, — монарх откидывается на спинку стула, — империи не нужна паника, порожденная слухами о возможности третьего Бунта. Как она сказала? "Гидра уже близко"? Гидра — такая же легенда, как и Черный Дракон, но люди склонны верить в них, как пятнадцать лет назад показала драконья лихорадка. И все же, меч тогда так и не обнаружили. Эта женщина хочет сыграть на страхе перед угрозой из древнего пророчества и может преуспеть в этом. Поэтому я хочу, чтобы все, прозвучавшее сегодня внутри этих стен, осталось лишь между нами и Орденом. Найдите преступников. Без лишнего шума. За убийство девяти рыцарей Ордена и неизвестного количества мирных жителей я приговариваю всех их к смертной казни на месте.

— Будет исполнено, — командор коротко кивает и оборачивается к троим подчиненным: — А теперь, сиры, попрошу вас оставить нас.

Бровь императора вопросительно приподнимается, когда вышедший последним сир Морвейк закрывает резные дубовые двери:

— У вас осталось еще что-то, командор?

— Да. И мне бы хотелось обсудить это без лишних ушей, — взгляд его единственного глаза падает на равнодушно стоящего у входа коменданта.

— Вы считаете императрицу Кассию и коменданта Дитриха не заслуживающими вашего доверия, командор?

— Разумеется нет, ваше величество.

Дитрих ухмыляется, не без удовольствия отмечая с трудом сдерживаемую злость командора. Как и при всякой их вынужденной встрече на людях.

— Что ж, — де Бур в задумчивости скользит глазом по рельефу изображенной на столе карты. — Как вы и сказали, ваше величество, во время драконьей лихорадки пятнадцать лет назад Черный Дракон так и не был обнаружен никем из искателей. Или все же был, но счастливчик не торопился заявлять об этом, прекрасно понимая, что в этом случае меч надолго не задержался бы у него. В любом случае, Орден пытается найти его вот уже около трех столетий, со времен указа императора Алоиса, подарившего нам все права на Дракона. И хоть поиски ни к чему не привели нас, длительное изучение этого вопроса дало понять, что меч и правда существует. Теперь же, если существует хоть малейшая вероятность начала нового Бунта, он нужен нам как никогда, и потому я прошу вашей помощи, государь. В Ордене никогда не было слишком много людей, а сейчас, спустя три века после последнего восстания, количество рекрутов сокращается с каждым новым набором. Каждая из шестнадцати наших резерваций требует охраны десяти рыцарей, что, в сумме, дает сто шестьдесят человек. Или сто пятьдесят одного после нападения на Скара. Еще около ста оставшихся человек заняты поисками абаддонов по всей империи и прочими делами Ордена. И потому, если мы действительно хотим отыскать меч, нам нужна ваша помощь. Нам нужны люди.

— Если на долю секунды предположить, — император вновь опускает подбородок на сложенные домиком пальцы, — только предположить, что третий Бунт возможен, Ордену действительно столь необходим Черный Дракон для его подавления? Каковы шансы человечества, если, как я и сказал, меч действительно всего-навсего легенда?

— Полагаю, вы хорошо знаете историю первых двух Бунтов полукровок, ваше величество?

— Вряд ли лучше вас.

— Должен согласиться, без ложной скромности. Это судьба всех рыцарей Ордена Кассатора — на протяжении всего обучения нас учат стрельбе, чтобы убить чудовище с первой попытки, учат различать особенности наших врагов, чтобы в бою суметь найти их слабости и не быть убитыми, и учат истории нашего дела, чтобы мы помнили об ошибках прошлого, чтобы не допускали их в будущем и продолжали служить верным щитом человечества. Позвольте мне рассказать и вам все с самого начала. Я знал, с чего начались и чем закончились два Бунта, сколько жизней они забрали и каких трудов стоило их остановить. Но еще об одной стороне этой медали я узнал, только став рыцарем-командором, — он закладывает руки за спину, принимаясь шагами мерить помещение от витражных окон до камина с потрескивающим поленьями огнем. — Первый Бунт полукровок начался в семьдесят восьмом году от Прибытия на Материк первых людей. Главными его виновниками считаются теллонцы, променявшие жизнь в империи на близость с Первыми расами. Они смешали свою кровь с эльфами и нимфами и, хоть и считаются благодаря этому самыми красивыми людьми Материка, принесли много бед своей несдержанностью. Они мгновенно распространили эльфийскую мутацию, позволяющую женщинам зачинать детей от принявших человеческий облик чудовищ, и, тем самым, породили на свет множество абаддонов. Но я отвлекся.

Первый Бунт возглавлял абаддон — гладиатор из Венерсборга при жизни, в народе прозванный Орлом. За то, что любил казнить пленных, рассекая им ребра на спине и разводя их в стороны, будто орлиные крылья. Величайшая из кровавых бань за всю историю Материка, даже сами чудовища никогда не были столь же безжалостны и кровожадны, как их дети-полукровки. И вот, когда казалось, что спасения уже нет — ведь врагов невозможно было убить — появился молодой чародей родом из Теллоны. Совсем юный, но уже чертовски талантливый — Венсан Кассатор. По самой расхожей из версий он заручился поддержкой Герхарда Моргенштерна — вашего предка, ваше величество, на тот момент еще кронпринца. Благодаря этому союзу ему удалось добыть немного крови абаддона и, изучив ее, понять, как можно убить тварей. Материала хватило ему ровно на тысячу зачарованных черных стрел, которые он и преподнес императору и кронпринцу. Им были не страшны время и огонь, свои магические свойства они теряли, лишь попав в тело абаддона, и потому могли быть использованы лишь единожды. Впоследствии, Кассатор так и не смог исправить этого недочета. Итак, благодаря созданным Кассатором стрелам, Бунт был остановлен, выжившие абаддоны уползли в свои норы зализывать раны и ждать, пока до них доберутся, а в Венерсборге с благословения церкви был основан Священный Орден имени Венсана Кассатора, отныне стоявший на страже человечества. За время первого Бунта полукровок и после него, при охоте на выживших абаддонов, было истрачено триста двадцать шесть черных стрел. Подобных затрат можно было бы избежать при наличии отряда умелых стрелков, но в те времена оружием воинов считались только мечи, луки же были уделом солдат из простолюдинов.

Через десять лет в столице уже была построена Цитадель, и по всей империи стали возникать резервации, где держали пойманных абаддонов. Кассатор бился над усовершенствованием своего оружия и наделением подобными свойствами также клинков мечей, но так и не преуспел. А затем произошло страшное.

Впоследствии так и не удалось узнать, как абаддон проник в Цитадель и добрался до лаборатории Кассатора, но факт остается фактом: в восемьдесят девятом году дракон-полукровка устроил пожар в первой Цитадели. В нем погиб сам Кассатор, а так же все его записи и готовые стрелы, что хранились в том крыле — ровно двести двадцать.

— Разве, — неожиданно нарушает молчание император, — стрелы не были защищены от огня?

— От обычного — да, ваше величество. Пламя дракона почти невозможно потушить, а сжечь оно может что угодно. Полагаю, та особь в маске, что сумела одним прикосновением воспламенить стрелы, также является наполовину драконом. Я продолжу, если позволите. Второй Бунт произошел спустя почти два века после первого. Впрочем, как известно, из-за плохой подготовки и непродуманной тактики он продлился лишь две с половиной недели. Тем не менее, за это время и для последующих казней участников была использована семьдесят одна стрела. После этого абаддоны не предпринимали новых попыток к восстанию, но за все пять веков не обошлось без эксцессов и в мирное время. Итого, на казни было истрачено двести шестьдесят девять стрел, еще четырнадцать были, предположительно, украдены. С учетом уничтоженной Скара, у Ордена шестнадцать резерваций по всей империи, в пятнадцати из них содержится по пять абаддонов, в шестнадцатой, еще не заполненной, — четыре. На случай неповиновения в каждой из резерваций находится количество стрел, соответствующее количеству проживающих в ней абаддонов. Итого семьдесят девять стрел, после нападение на Скара — семьдесят четыре. Все остальное хранится в Цитадели на случай нового восстания.

Бледная рука императрицы нервно и совсем не по этикету вцепляется в рукав мужа, а с лица коменданта медленно сползает ироничное выражение.

— Для защиты всего Делориана, — вновь заговаривает рыцарь-командор в абсолютной тишине, — в распоряжении Ордена имеется двадцать одна стрела.

Глава 4, или Дева в беде

Мой колоссальный недостаток — в неизбывной доброте. Я прямо-таки не могу не творить добро. Однако я — краснолюд разумный и рассудительный и знаю, что быть добрым ко всем невозможно. Если я попробую быть добрым ко всему миру и всем населяющим его существам, то это будет то же самое, что капля пресной воды в соленом море, другими словами — напрасные усилия. Поэтому я решил творить добро конкретное, такое, которое не идет впустую. Я добр к себе и своему непосредственному окружению.

Золтан Хивай (Анджей Сапковский "Крещение огнём")

***

625 год от Прибытия на Материк

Воздух конюшни жарок и наполнен тихим лошадиным ржанием, смехом и руганью конюхов, приглушенными толстыми деревянными стенами, и ленивым жужжанием мух, прорезающих его своим полетом. Кто-то из молодых лошадей нетерпеливо переступает копытами в узких стойлах, заметив людей, но большая их часть реагирует на новоприбывших лишь дернув ушами.

— Вы опоздали.

Затянутая в темное фигура возникает в проходе без единого шороха или любого другого постороннего звука. Кажется, даже не потревожив своим движением застоявшегося и пропахшего сеном напополам с навозом воздуха. В голове Ричарда проносится мысль, что, возможно, теллонец совсем не зря кичился своими способностями, и сам он сделал в его отношении правильный выбор.

— Если пытаешься придумать едкий ответ, сир, — оставь. Принесли...

— Ты первый, — не терпящим возражений голосом перебивает Коннор, выдвигаясь вперед.

Блез закатывает глаза, одним движением заставляя лук съехать с плеча в ладонь.

— Валялся у камина, — сообщает он, — тебе свезло, что первым делом он взялся за дочурку. Воплей там...

— Учту на будущее, — едва слышно бурчит парень. Его пальцы скользят по оперению и древкам стрел, убеждаясь в целости каждой.

— Что с договором? — голос наемника отрывает Ричарда от наблюдения за странным ритуалом. — Надеюсь, ты подержал его над огнем — невидимыми чернилами я вписал пункт, согласно которому могу продать тебя в наложники любому рабовладельцу на свой выбор.

— Из договора выходит, что за треть от обнаруженных сокровищ ты обязуешься всеми доступными способами защищать мою жизнь и выполнять мои приказы?

— Лишь те, что будут относиться к конечной цели нашей сделки — нахождении гробницы Малькольма. Я не твой слуга.

— Подходит. Здесь найдутся чернила?

— Э, не, — Адан извлекает из ножен длинный кинжал. — Не кобылу покупаешь.

Он закусывает палец перчатки, вытаскивая из нее правую руку, и Монд впервые видит знаменитую метку Триады, вытатуированную на тыльной стороне его ладони. Равносторонний треугольник, разделенный на три равные части: Вершина, покоящийся на Правом и Левом углах — доверенных, лично избиравшихся им из членов братства.

Острие скользит ровно по тонкой полоске шрама на большом пальце, оставляет за собой набухающие рубиновые капли. Поймав настороженный взгляд рыцаря, Адан протягивает тому кинжал рукоятью вперед:

— Кончай сопеть, мне самому не по нраву эта символика, но Триада принимает только договор на крови — сраный магический ритуал для убийства любовника жены, его мамаши, ее собачонки...

— И такое бывало? — неожиданно интересуется Коннор.

— О, ты бы удивился.

Теллонец с шорохом разворачивает договор и на весу прижимает палец к бумаге, пачкая ее неровной багровой кляксой. Ровно там, где витиеватым почерком выведено имя исполнителя. Взгляд Ричарда падает на зажатый в ладони кинжал — медь свежей крови едва заметна на кромке острого будто бритва лезвия.

— Боишься поцарапаться, сир?

Он оборачивается, натыкаясь на прищуренный взгляд зеленых глаз, и резко вытягивает руку вперед:

— Давай сюда.

Передав договор, Блез паскудно ухмыляется, прежде чем двинуться в глубь конюшни. Нарочно, чтобы позлить. Бросивший взгляд ему вслед Коннор замечает, как тот останавливается, чтобы протянуть руку к гнедой кобыле, тут же вытягивающей шею и спешащей потереться теплым носом о ладонь. Зрелище почти идиллическое, но плотно сжимающий и без того тонкие губы Ричард почти тут же отвлекает внимание на себя, с шелестом сворачивая вступивший в силу контракт:

— Скажи, что он действительно поможет.

Лучник растерянно переводит взор с друга на возящегося с лошадью в отдалении Адана. Тот и правда не выглядит грозным и умелым бойцом. Плечи и спина у него слишком широкие, чтобы можно было спутать с девицей, а худощавая фигура кажется жилистой, но в росте, если бы не сапоги на небольшом каблуке, он уступал бы им обоим почти на половину головы. Выглядит он ловким и гибким, но уж никак не сильным. Он может представить такого человека забирающимся в кабинет чиновника через приоткрытое окно, чтобы выкрасть нужные заказчику документы, но с трудом верит, что Адан хорош в обращении с висящим у него на поясе мечом и может быть полезен в настоящем бою.

— Говорят, они лучшие. В убийствах и умении пробираться в охраняемые места уж точно.

— Я не нуждаюсь в наемном убийце, пусть будет хорош во втором.

— Не зарекайся, сир, — издалека подает голос теллонец. — А ты и правда умник, рыжий. Я польщен, что ты понимаешь мою ценность.

— Но уж больно болтливый, — прибавляет Коннор. — Хотя мне даже нравится.

— Пока будет на нашей стороне, — задумчиво шепчет Монд. — Наемники и шлюхи верные, пока достаточно платишь им за это.

— По моему опыту и с теми и с другими весело...

— Идете пешком или начнете уже седлать лошадей? — раздраженно интересуется наемник.

— Надеюсь, прав будешь ты, а не я, — бросает Ричард, прежде чем направиться к стойлу, где уже вовсю мотает головой крупный жеребец, почуявший запах хозяина.

***

Когда-то ныне неизвестный автор писал:

"Нет места более грязного, более двуличного и мерзкого всем своим существом, чем Гренна. Улицы ее — реки зловонной гнили, воздух ее наполнен стонами рабов и гарью, в ночном небе ее едва ли можно разглядеть звезды, а жителям ее неведом вкус воды без крови. Гренна — багровая клякса на карте Делориана. Люди здесь черны изнутри, будто души их наполнены углем, а законы здесь заменили грехи и пороки — мало кто осудит даже мать, за бутыль бренди продающую дочь в бордель. Преступники здесь живут лучше уважаемых граждан, а истинная власть принадлежит нескольким преступным братствам.

Воистину, исцелить эти земли под силу разве что огню божьему."

Впрочем, стоило ли ожидать иного от города, все без исключения жители которого несут в себе хоть каплю порченной крови преступных предков? Всей империи было известно, что первыми властителями Гренны были пираты, от коих и произошло великое множество знатных семей. Годы спустя на землях этих появилась Триада, скоро заполучившая власть в свои руки, а последних морских волков отправившая на дно или вынудившая бежать в Транос. С тех самых пор кровопролития учинялись лишь на суше, а люди окончательно убедились в безнаказанности преступной жизни.

Когда-то же, еще первому императору Малькольму, будущий город представлялся огромной и величественной крепостью, защищенной не хуже столицы. В память о тех временах у Гренны остались три колоссальных размеров стены, окружающие ее со всех сторон, снабженные всевозможными механизмами обороны. В годы своего строительства стены символизировали трех коней из колесницы могучего бога Тара — согласно легенде, те насмерть затоптали гигантского змея, вздумавшего напасть на их хозяина, не позволив тому даже приблизиться к божеству. Но то время миновало, забрав с собой легенду о верных небесных жеребцах. Теперь же, выходя на грязные улицы, проходя мимо зловонных сточных канав, со спешкой и страхом возвращаясь домой на закате и видя закрывающие часть неба стены, люди Гренны видели ловушку. Клетку, будто собирающуюся захлопнуться, навсегда сокрыв от них солнце.

Именно поэтому покидать ее было таким облегчением.

Острее всего в начале пути ощущал его Ричард, до головокружения глубоко вдыхавший воздух, наконец утративший запахи дыма и гари. Даже Коннор, прежде чувствовавший себя как рыба в воде, оказавшись за стенами, вне доступа разгневанных папаш и бывших сослуживцев из Ордена, едва заметно выдохнул. Единственным, кто никак не отреагировал на смену грязных улиц трактом и лесом, был равнодушно взирающий на дорогу впереди Блез Адан. Особенно удивительно это было для человека, прожившего в Гренне, похоже, всю сознательную часть жизни. Впрочем, согласно непродолжительным наблюдениям Ричарда, его неестественный зеленый взгляд оставался непроницаем при любых обстоятельствах.

— Ах ты паскуда! — в который раз за прошедшее время Коннор дергает повод, заставляя лошадь резко свернуть в сторону. Здоровые челюсти с кривыми желтыми зубами щелкают в месте, где мгновение назад находилось его ухо. — Где ты достал эту тварь?!

— Она не любит рыжих, — наемник успокаивающе похлопывает кобылу по шее. — Или имперцев, она же теллонка. А дружок твой далековато отъехал, до него не достать.

— Теллонка?

— Я тебя умоляю. Больше одного дня пробыть в Гренне и не слышать любимый анекдот местных конюхов? — Адан наконец поворачивается к нему, словно чтобы убедиться, что его не разыгрывают. — Ты настолько хорош, что запрыгнул в постель первой же шлюхи едва проехав ворота внутренней стены?

Коннор пожимает плечами:

— Вроде того. Ну так что?

— Поверить не могу, что делаю это... Знаешь, каких лошадей зовут теллонками?

— Ну?

— Тех, мать которых трахнул эльфийский жеребец. Они рассказывали его лет пять, каждый раз, как видели меня в конюшне. Старые уходили, новые появлялись, а их гогот не прекращался. И как-то раз я сломал одному из них руку, а потом бросил его в кучу лошадиного дерьма и хорошенько вдавил в нее лицом. После этого конюхи все так же вечно сменялись, но этой шутки я больше не слышал ни от кого из них. В этом городе все просто, мне даже будет его не хватать.

— Но ты еще вернешься.

— Если нам свезет — через год. Если дракон, или кто там, не был идиотом, то тайники раскиданы по всей империи, а может и всему Материку. В любом случае, твоя кляча до гробницы не дотянет.

С явной печалью во взгляде Коннор поворачивается к везущей его кобыле:

— Кассаторского жеребца пришлось обменять на нее. Чистокровный эльф, с ним меня бы поймали уже через неделю.

— Надо же, ты и правда умнее, чем кажется поначалу.

— Хорошо ты рассуждаешь о продолжительности поисков, — оба они поворачиваются к поравнявшемуся с ними Ричарду. — А что скажешь о направлении?

— На тракте еще миль пять не будет развилок — не потеряешься... сир.

В его исполнении даже собственный титул звучит для Монда подобно оскорблению. И, судя по ироничному тону, наемник это прекрасно осознает. Он чуть трогает бока кобылы ногами, чтобы догнать вновь отъехавшего вперед рыцаря, и замечает вполголоса:

— А ты не чествуешь наемников, как я погляжу.

— Ты наблюдателен.

— Ты мне тоже не нравишься, — пропустив чужие слова мимо ушей, спокойно продолжает Адан. — И я думаю, что тошнить от твоей напускной правильности и рыцарской чести меня будет уже этим вечером, но...

Он резко умолкает, прерванный истошным женским визгом, ножом прорезавшим тишину леса. Из придорожных кустов, задевая ветви и щебеча, вспархивает потревоженная стайка мелких птиц. Теллонская кобыла наемника замирает сама, испуганно дергая ушами, Ричарду же, чтобы остановить своего коня, приходится дернуть на себя поводья. Он приподнимается на стременах, напряженно вглядываясь вдаль, где за деревьями скрывается вьющийся змеей тракт, словно в надежде разглядеть что-то сквозь густые темные кроны.

— Я надеюсь, никто из вас не собирается... — Адан поджимает губы, когда визг женщины раздается вновь, а конь рыцаря срывается с места, подгоняемый всадником.

Когда мимо с куда меньшей скоростью проносится и вторая лошадь, наемник лишь устало прикрывает глаза и тихо шепчет что-то на родном языке, прежде чем неторопливо пустить собственную кобылу следом.

На всех парах Ричард влетает за поворот дороги, откуда доносятся звон стали и женские рыдания, в тот самый миг, когда рослого мужчину, прежде доблестно сдерживавшего натиск сразу трех врагов, наконец сбивают с ног. Молоденькая девушка, бьющаяся в руках еще двоих из шайки, истошно вопит, когда коренастый бандит с кожаной нашлепкой на месте глаза мечом пригвождает ее спутника к грязной дороге.

— Ты глянь, — другой оборачивается к спешившемуся и обнажившему меч Монду и схаркивает рядом с замершим телом, — еще один защитничек поди нарисовался?

Одежда на них потрепанная и совершенно не подходящая по размеру, снятая, по всей видимости, с путников, которых поваленное дерево на дороге так же заставляло остановиться. Одна дверца брошенной у ствола невзрачной кареты распахнута настежь, а тело, брошенное возле копыт двух нервничающих лошадей, некогда, похоже, было возницей.

— Оставь, — лениво бросает одноглазый, на всякий случай пиная убитого в бок. — А ты едь куда ехал, малец...

— Ага, щас, — перебивает его один из держащих девчонку бандитов, отпуская ее плечо и впиваясь пальцами в рукоять меча, — это ж мы сколько за такого конягу выручим, а? Да и кошель у тебя тяжеловат для одного поди? Дай-ка подсобим!

Шайка заходится отвратительным гоготом, а Ричард удобнее перехватывает рукоять меча, в любую секунду готовый отразить первую атаку противника.

— Я рыцарь Делориана и я не позволю ублюдкам вроде вас грабить и убивать путников.

— Вы его послушайте, мужики! — вцепившийся в девушку бандит обнажает в улыбке ряд на удивление ровных зубов. — Небось думаешь, даст тебе потом?

Девушка с опухшим от слез лицом при его словах заходится в рыданиях с новой силой, а главарь рявкает:

— Да заткни ты эту шлюху! Хер с вами, валите ублюдка!

Прежде, чем первый бандит с воинственным кличем бросается в атаку, другой одним ударом по лицу сбивает девушку с ног и, не жалея сил, продолжает дело пинками.

Ричард отводит удар вражеского клинка от собственного горла и заносит меч, когда противник оседает на землю, хрипя и хватаясь скрюченными пальцами за торчащую из шеи стрелу. Оставшаяся шайка вместе с самим рыцарем поворачиваются к замершему с луком наизготове Коннору.

— Ах вы гниды! — в ярости ревет главарь, прежде чем опомнившиеся бандиты вновь бросаются в бой.

Яростными ударами короткого меча занявший место убитого главарь теснит Монда к карете. Краем глаза, уходя от очередного выпада, он замечает, как метким выстрелом Коннор укладывает еще одного бандита и едва успевает заслониться луком от удара второго. Атаки его собственного противника быстрые и яростные, попади в цель хоть один и бою придет конец. Сбоку тонко вскрикивает женский голос и, на долю секунды потеряв осторожность, Ричард чувствует тот же подлый удар под колено, которым прежде был сбит с ног спутник девушки.

Приложившись затылком о землю он все же успевает выставить вперед меч, со звоном остановив летящее к груди лезвие. Стиснув желтоватые зубы главарь наваливается на оружие всем своим весом, упорно, по четверти дюйма, сдвигая острие к бьющейся на шее рыцаря жилке.

— Херов ублюдок, — сквозь зубы хрипит бандит.

Ричард едва справляется с порывом упереть в лезвие ладонь, когда со свистом что-то вонзается в плоть и проходит сквозь шею главаря, как горячий нож сквозь масло. Разбрызгивая кровь жутко оскалившаяся голова отлетает в сторону, а обезглавленное тело точный пинок опрокидывает на землю прежде, чем оно придавит собой ничего не понимающего Монда.

— Предпочитаю получать благодарности золотом, — затянутой в перчатку рукой Блез стирает с лица брызги чужой крови, размазывая их ещё сильнее, — в редких случаях — натурой. Собираешься блевать?

— Н-нет...

— Славно. Поднимайся.

В мертвой тишине, кувалдой бьющей по нервам после криков и звона стали, Ричард хватается за предложенную руку, чтобы подняться на ноги. Кровь из шеи валяющегося рядом трупа все еще стекает на дорогу, окрашивая багровым песок и мелкие камни, а невидящие глаза валяющейся чуть поодаль головы уставлены в небо.

— Привык работать на публику?

— Привык думать и оценивать силу противника, — теллонец фыркает, вытирая лезвие меча об одежду бандита. — В отличие от тебя.

Совсем рядом Коннор молча выдергивает стрелу из груди второго убитого. Еще один, проткнутый мечом наемника, валяется на дороге чуть поодаль.

— Их было пятеро...

— Сбежал. Хочешь догнать — валяй, но без меня. Лес знает получше твоего, но, может, хоть какой подвиг совершишь сегодня, защитник херов...

Опомнившийся от его слов Ричард срывается с места, бросаясь к женскому телу, распростертому на земле. Ее прежде собранные в прическу волосы растрепались и покрылись пылью, а лицо перепачкала текущая из разбитых губ и носа кровь. Он тянется, чтобы коснуться бьющегося на запястье пульса, но замирает, так и не наклонившись.

— Еб твою мать, — шепчет подошедший сзади Коннор. — Она...

На кремовом, потемневшем от грязи платье, чуть ниже груди багровым пятном обрамилась рана от бандитского кинжала.

— Мертвее разве что моя совесть.

Они оборачиваются к подавшему голос наемнику, присевшему на корточки у тела спутника девушки и равнодушно срезающему кошель с его пояса.

— Какого хера ты творишь?

— На вашем языке это, как я помню, зовут мародерством. Поправь, если путаю — я не отсюда родом.

— Ты понял, о чем я!

— Ради твоих богов, — Адан наконец оборачивается через плечо и морщится, — заткнись. Если тебя это успокоит, он шепнул, что за переправу на тот свет денег теперь не берут, и ему они больше ни к чему.

Ричард в нитку сжимает губы, но возможность двинуться к пересчитывающему монеты наемнику пресекает твердая ладонь друга, вцепившаяся в плечо:

— Брось, он прав. Да еще и спас тебя.

Несколько секунд, гневно сопя, Монд сверлит спину теллонца взглядом, а затем раздраженно стряхивает чужую руку, намереваясь плюнуть на все и вернуться к своему коню, когда тихий шорох из возле стоящей кареты заставляет его остановиться.

Двинувшийся было к ним Адан напряженно замирает, сжимая в руке испачканный кровью кошель, а Коннор машинально тянется к висящему за спиной колчану. Он кивает взявшемуся за рукоять меча Ричарду и, накладывая стрелу на тетиву, осторожно переставляет ноги, чтобы не издать лишнего звука. Приближается к двери, направляя на нее наконечник и оттягивая тетиву к уху. По его знаку Монд осторожно берется за ручку и со всех сил дергает створку.

В абсолютной тишине слышно, как ветер шумит листвой, а вдалеке поют птицы. Где-то каркает ворон.

Коннор тихо чертыхается и опускает лук, делая шаг к пустой карете, когда что-то выпрыгивает на него из темноты с истошным визгом, принимаясь не глядя молотить руками и ногами. Не ожидавший нападения он оступается и теряет равновесие, падая на землю вместе с напавшим. Больно ударившись спиной он все же успевает схватить чужие руки и, резко перекатившись, оказаться сверху.

— Отпусти меня! Отпусти!

Прижатая к пыльной дороге девушка истерично брыкается, пытаясь одновременно пнуть его по ноге и вырвать руки из чужого захвата.

— Отпусти я сказала! Ты... Ты... Мерзавец! Урод!

От растерянности Коннор разжимает руки, и девчонка тут же пользуется этим, со скоростью взбешенной кошки выпрыгивая из-под него и вскакивая на ноги. Одежда на ней помятая и перепачканная в пыли, а руки и губы трясутся от страха, но в ее взгляде он ловит вызов и примиряюще вскидывает руки, делая шаг назад.

— Только этого не хватало, — Блез закатывает глаза.

Она раздраженно сопит, убирая с лица выбившиеся из косы русые пряди, открывая усыпанные веснушками щеки и нос, и поочередно обводит их взглядом, словно оценивая опасность. Опомнившись, Ричард спешно убирает меч в ножны.

— Ты еще кто? — как можно более спокойно спрашивает Коннор.

Оружия при ней нет, да и на приспешницу бандитов она не похожа. Набросилась на него, похоже, лишь от страха.

Впрочем, несколько недель жизни за стенами Цитадели научили его подозрительности. Как и худощавый теллонец, на его глазах в считанные мгновения расправившийся с двумя рослыми мужиками, одному из них отрубив голову.

Девушка удивленно смаргивает, будто вопрос застает ее врасплох, но быстро берет себя в руки:

— Ада. Служанка.

— Служанка? — он оборачивается к маленькой кремовой фигурке, все еще лежащей на дороге. — Выходит, твоя госпожа?

Она следит за его взглядом, несколько секунд приглядывается, будто силясь понять, что видит, и вдруг испуганно сжимается. Она не могла не слышать шума боя и наверняка слышала, что госпожа мертва, но грозящая лично ей угроза, похоже, заставила на время об этом позабыть. Теперь же ее взгляд испуганной птицей метался от одного тела к другому, а коленки предательски дрожали.

— Эй, — Коннор делает шаг к ней, — мы тебе не враги, успокойся.

— Они все мертвы? — отбросив напускную браваду, она поднимает на него глаза. — Даже сир Авил?

— Да.

— И... как мне быть? — ее взгляд беспомощно обращается к карете с настежь распахнутыми дверями и двум лошадям, беспокойно бьющим копытами.

— Вы ехали в Гренну?

— В Венерсборг... К ее жениху.

— Придется ему искать новую невесту, а тебе возвращаться, — равнодушно бросает Адан. — Хватит, нам пора.

— Нет, — наконец нарушая свое молчание, резко выпаливает Ричард, — я не брошу девушку в беде.

Уже направившийся к своей лошади Блез останавливается и оборачивается, будто убеждаясь, что не ослышался, а Монд продолжает:

— Скажи, куда мы должны отвезти тебя.

Она удивленно моргает, прежде чем осторожно спросить:

— Кто вы вообще такие?

— Он, — не давая остальным шанса представиться, влезает раздраженный наемник, на лице которого уже запеклась кровь убитого бандита, — напыщенный юнец, считающий себя благородным воином и впервые вблизи увидевший женщину, у рыжего проблемы с Орденом, а я просто хочу добраться уже до сокровищ, чтоб вас всех...

— Выходит, — из ее взгляда, заменяясь азартом, исчезает последняя капля страха, словно она позабыла об обстоятельствах их встречи, — вы охотитесь за Драконом?

Коннор удивленно кивает, когда она смотрит на него.

— В таком случае, сир, — она обращается к Ричарду, взволнованно облизнув губы, — я прошу вас взять меня с собой.

Глава 5, или Гидра

... пройдет Зло по землям человеческим, и иссохнут реки, зачахнут посевы, а несметные полчища саранчи взмоют в небеса, сокрытые тучами, всюду, где шагнет оно. Семью головами увенчаны будут шеи его, и извергнут семь пастей его пламя преисподней на род человеческий, и крыльями своими развеет чудовище прах людской по ветру. Не будет укрытия от той тени, что собою накроет весь Материк, что поглотит каждый луч света на пути своём. И имя чудовищу тому будет Гидра.

Майа из Клермона "Книга Миллениума — собрание пророчеств и предсказаний"

***

640 год от Прибытия на Материк

— Кто ты такой, мать твою?! Куда ты меня тащишь?! Ублюдок! Хоть знаешь, с кем связался?!

Брыкающийся парень на секунду умолкает, улучив момент чтобы пнуть своего конвоира, и шумно падает на пол, когда рука, стискивавшая сразу два запястья, разжимается.

— Что? — он нервно облизывает губы, глядя на склонившегося над ним здоровяка. — Язык проглотил? Я пленник Ордена, тронь меня хоть пальцем и...

Мужчина медленно стягивает капюшон, позволяя увидеть свое лицо в неровном тусклом свете закрепленных вдоль стены факелов, и склоняет голову набок. Все еще сидящий на полу парень замирает и громко сглатывает слюну, не в силах отвести взгляда. Через правую щеку широкого угловатого лица, плотно впиваясь в темную кожу и уходя за ухо, тянутся два кожаных ремешка. Левой щеки у него нет. Вокруг закрепленной ремешками стальной пластины, скрывающей недостающие кусок плоти и часть нижней челюсти, виднеются уродливые края старой рубленной раны.

Прежде чем полулицый разворачивается и широким шагом возвращается туда, откуда они пришли, его цепкий взгляд обводит притихшего пленника.

— Да кто ты такой, Лодур тебя дери? — шепотом повторяет парень, а липкая змейка страха скатывается по спине холодной каплей пота.

— Амиан!

Он вздрагивает, услышав свое имя, и оборачивается. Первой к нему подбегает рыжеволосая девушка. Трое остальных все еще держатся у дальней стены, с опаской поглядывая вслед ушедшему мужчине.

— Амиан, ты цел? — она касается его щеки ледяными пальцами, и он слабо вздрагивает, словно придя в себя.

— Нормально, — собственный голос звучит непривычно глухо и до отвращения жалобно.

Он осторожно сжимает запястье девушки, отстраняя ее руку от своего лица, и отмечает, что ресницы на покрасневших глазах все еще слипаются от влаги. И все же выглядит она лучше, чем он ожидал.

Когда незнакомец с изуродованным лицом вломился в камеру, где Амиана держали после очередной попытки побега, и выволок его на улицу, тот мало что успел рассмотреть прежде, чем за их спинами, озаряя ночное небо, заплясали языки колдовского пламени. Он не видел брошенных в горящей резервации тел своими глазами, но от одного взгляда на пришедшего за ним человека становилось понятно, что едва ли выжил хоть кто-то из стражей Скара. Где-то за стенами полыхающей тюрьмы для полукровок сейчас должно было лежать и тело молодого сира Келя — новобранца, только в начале года ставшего рыцарем Ордена. В его ярко-голубых глазах не появлялось ненависти и страха при взгляде на обитателей резервации — прежде ему не доводилось сталкиваться с их более опасными и куда менее сговорчивыми сородичами, а в кассаторы он подался лишь из желания прокормить небогатую семью, а не жажды мести. Должно быть потому очень скоро в нем зародились чувства обратные тем, что воспитывал в нем Орден, в отношении одной из заключенных. Внешне Мариан едва тянула на восемнадцатилетнюю, на деле же ей было почти на десяток больше. Именно ее зрелое здравомыслие в свое время и уберегло парнишку от обвинения в нарушении законов Ордена и последующего изгнания из рядов кассаторов. И все же кому как не Амиану было заметить ответную теплоту в ее взгляде, хоть и походящую более на дружескую.

— Идут... — шепчет кто-то из оставшихся абаддонов так хрипло, что Амиан даже не узнает его голоса. Мариан прижимается к нему плотнее.

Первой появляется молодая женщина, остальные входят следом за ней, но остаются чуть поодаль, когда широкими шагами она приближается к пленникам.

Костюм на ней мужской, подогнанный под ладную женскую фигуру, прямые черные волосы едва дотягивают до плеч, а на левом виске и вовсе сбриты. Впрочем, выглядит она едва ли старше напрягшейся Мариан, да и на лицо, кажется, так же симпатична. Отличает ее лишь совсем не женская суровость во взгляде и смуглая кожа полуостровитянки.

Носки ее высоких сапог останавливаются в нескольких шагах от ноги все еще сидящего на полу Амиана, и он с вызовом ловит ее взгляд, не опуская глаз.

— Думаю, — ее низковатый голос нарушает тишину, эхом ударяясь о стены пещеры, — мы плохо начали наше знакомство. Мои люди воины, а не дипломаты.

— Твои люди убийцы, как и ты сама, — неожиданно дерзко перебивает Мариан, задавливая сквозящую в голосе дрожь. — Я видела, что вы сделали с рыцарями, что вам нужно от нас?

— Не стану заикаться о благодарности за разбитые оковы Ордена, — женщина складывает руки за спиной и одного за другим оглядывает пятерых абаддонов перед собой. — Мы здесь, чтобы восстановить справедливость для таких как мы. Для вас и всех остальных.

— Вырезая людей, будто скот?! Он, — дрожащей рукой она указывает на стоящего у входа здоровяка со стальной пластиной на лице, — голыми руками сломал позвоночники двум рыцарям и оставил их умирать на земле! Это и есть справедливость?!

Ее движение молниеносно, вздернутая на ноги и прижатая к стене Мариан не успевает даже вскрикнуть, прежде чем сильное предплечье вжимается в ее горло. Амиан вскакивает с пола, но привычный к рукопашному бою здоровяк легко сокращает расстояние меж ними. Мощной хваткой он заламывает руки назад, и Амиан щекой проезжается по каменной стене, сдирая кожу.

— Должно быть, — сквозь зубы шипит женщина, даже не обратив на это внимания, — мне следовало позволить им держать в загоне как свинью тебя. Каждый из них не задумываясь всадил бы тебе в сердце одну из поганых стрел, что мы сожгли. Они убивают нас, ловят и держат в клетках за грехи, которые мы не совершали, каждый, кто облачился в доспехи Ордена, виновен и заслуживает смерти. Они считают, будто в праве вершить судьбы тех, кто на голову превзошел их вид, лишь потому, что их больше, — Мариан судорожно хватается скрюченными пальцами за ее руку, пытаясь освободиться. — А ты считаешь их правыми? Считаешь?!

— Н-нет... — хрипит напуганная этим приступом ярости девушка.

— Славно. И впредь держи язык за зубами. Нас не убить, но я могу сделать так, что человеческим подстилкам смерть покажется благословением богов.

Освобожденная Мариан сползает вниз по стене пещеры, ощупывая горло. Ни одно возможное повреждение не смогло бы убить ее или как-то навредить, но сохранившиеся со времен смертной жизни инстинкты были слишком сильны.

— Прежде, чем я продолжу, — размеренным шагом темнокожая девушка возвращается в центр помещения, — хочет еще кто-то из вас высказаться? — взгляд ореховых глаз вновь скользит по лицам бывших пленников Скара. — Кто-то еще здесь не согласен с моими словами? Нет? Тогда, думаю, мы поладим.

— Так кто вы, мать вашу, такие? — наконец подает надтреснутый голос с сильным северным акцентом один из отсиживавшихся позади абаддонов. — Вам покрасоваться, кассаторам глотки вскрыть, а нам опосля перед Орденом отвечать? Поклоны бить, что ни при чем мы здесь?

— Пусть Орден больше не страшит вас, — девушка вскидывает голову, откидывая волосы назад. — Мое имя погибло вместе со слабой человеческой девочкой. Она была никчемна, боялась смерти, боли и многого другого, подобно всем людям, — лишь сейчас Амиан с удивлением отмечает её ровную правильную речь без тени акцента, совсем не свойственную тем ее соплеменникам, которых ему доводилось встречать. — Но боги подарили мне силы, равных которым нет ни у одного смертного. Как и каждому из стоящих здесь. Каждый из нас избран богами не для того, чтобы гнить вдали от цивилизации в вонючих резервациях или вечно скрываться от псов Ордена, прячась по углам, будто крысы. Не мы должны бояться каждого шороха и каждой тени, страх и подчинение сильному должны стать уделом людей...

— Красиво болтаешь, — перебивает, осмелев, все тот же северянин, — да только и до тебя уж дважды пытались, а мне стрелу в сердце уж больно не охота — видал я, как от них помирают.

— Малькольм завоевал Материк всего за несколько лет лишь потому, что подчинил себе всемогущего дракона. Обычная победа куется долго, стараниями многих и их жертвами. Она требует тщательной подготовки, единства и искренней веры в ее цель. Наша цель — свергнуть с трона этого мира слабых, покончить с их властью, принесшей каждому из вас лишь боль и страдания. Опыт двух первых Бунтов показал, как нам следует действовать, а как нет, и оттого третий станет последним. Мы соберем армию, которая не снилась даже Орлу, мы уничтожим каждую поганую черную стрелу на Материке, низложим императора и весь его род, под чьим гнетом мы страдали все эти годы, и мы займем место, которое нам подобает! — она замолкает, будто только заметив, как громко звучит ее собственный голос, и продолжает чуть более спокойно: — Прежде, чем нанести последний удар, мы освободим каждого абаддона, плененного Орденом, как освободили вас. А теперь ответьте: готовы вы присоединиться к нам в войне за свою свободу или жестокие смертные ублюдки, унижавшие и пленившие вас, дороже собственных собратьев?

В звенящей тишине, оставленной ее замолкнувшим голосом, с каменного потолка срываются капли воды и с частым стуком ударяются о поверхность крохотной лужицы. В дальнем углу, где сейчас стоят остальные бунтовщики, слышится беспокойный шорох, а следом и мягкий девичий голос:

— Нам все же следовало назвать себя прежде, так ведь?

Миниатюрная по сравнению с первой девушкой теллонка осторожно шагает вперед. Движения ее неловкие и будто боязненные, словно она опасается подскользнуться, но, увидев ее чуть ближе, Амиан едва не бьет себя по лбу за глупость. По-эльфийски красивая девушка смотрит сквозь него и всех остальных прозрачно-голубыми слепыми глазами.

— Мы не используем своих прежних имен, — поясняет она так дружелюбно, будто и не состоит в шайке, готовящейся к завоеванию мира. — Меня зовут Видящей.

— А с чувством юмора у них неплохо... — неодобрительно бурчит северянин.

— Вы должны понять, что мы не самоуверенные выскочки и не палачи, мы знаем, что делаем, — меж тем продолжает слепая. — Моя сила позволяет мне видеть и чувствовать других абаддонов. Мы отыщем наших собратьев по всему миру и совершим задуманное. Представьте, нам даже не придется убивать — люди сами склонятся перед нами, когда увидят нашу силу. И тогда мы создадим мир, где больше не будет войн и рабства — люди станут равны под властью абаддонов, и больше ни один завоеватель не сможет отобрать ребенка у матери, потому что ей не хватает денег выкупить его из рабства!

Ее лицо чуть вздрагивает, и она осекается. Угадать ее истинный возраст было невозможно, но после этих слов Амиан готов был поклясться, что она должна была ребенком застать завоевание Феррана империей больше тридцати лет назад. Часть жителей захваченного города тогда угнали в рабство сразу, остальных же забирали постепенно, когда грабительские налоги на проживание в Делориане окончательно загоняли их в долговую яму. Из семей же первым делом, в счет оплаты долга, забирали детей — обучать будущих слуг, наемников и шлюх проще было с детства.

— Это утопия, — хрипло шепчет Мариан и ее голос отдается эхом. — Материку понадобится чудо, чтобы подобные замыслы осуществились.

— Верно, — полуостровитянка отвечает так же тихо и проводит ладонью по бритому виску. — Но разве то, на что мы способны, — не есть чудо?

Ее палец чуть дергается и стук капель обрывается.

— Меня зовут Гидра, — она отворачивается от Мариан, обращая свой взор на так и стоящего у стены Амиана. — Его, — Гидра кивает на полулицего здоровяка, — Голем. До рождения он был гладиатором и теперь не слишком болтлив. Аспид, — худощавый темноволосый парень с россыпью веснушек на бледном лице, прежде отрешенно стоявший в углу, вздрагивает и оборачивается к ней, — кассаторы схватили его за то, что он с помощью своей силы спас умирающую человеческую девчонку. А это Клык и Друид, они братья. Их отец — оборотень — мирно жил с их матерью, пока всю их семью не сожгли ночью заживо. Вшивого монстра, его подстилку и щенков. Так им сказали, прежде чем подпереть дверь дома снаружи, — она замолкает и оборачивается к седьмому пришедшему с ней абаддону. Под капюшоном его плаща блики факелов играют на совершенных чертах бесполого лица белой театральной маски и её застывшей полуулыбке. — Он с нами недавно, не любит болтать и показывать лицо. Мы зовем его Безликий. Наша сила велика и по отдельности, но лишь вместе мы непобедимы. Поэтому я спрошу вновь: кто из вас готов присоединиться к нам?

— Я не стану вам мешать, — вновь первой из абаддонов Скара заговаривает Мариан, — но и помогать вам проливать кровь невинных не стану.

— А я тебе уж сказал, девка. Видал я, как от кассаторских стрел помирают, сам не хочу и тебе такого не пожелаю. Я простой человек, мне б крышу над головой и хлеба кусок. Да еще б девицу посмазливей приласкать...

Его друг, стоящий чуть поодаль, одобрительно усмехается и кивает, а за их спинами раздается едва слышный удар капли.

— Я пойду с вами.

Даже троица мужиков смолкает и вместе с остальными удивленно поворачивается на звук голоса.

— Амиан! — выдыхает Мариан, и теперь в ее голосе слышатся совсем иные интонации, нежели при их первой встрече сегодня.

— Ты извиняй, но к людям я не вернусь. Да и куда, прямо в клетку обратно? Спасибо уж, и без того три месяца там просидел. Да и тебе чем лучше жилось, в тюрьме из дерева да с окнами?

Она не отвечает, лишь до побелевших костяшек стискивает кулаки и смотрит с напуганной растерянностью оставшегося в одиночестве ребенка. В его груди что-то неприятно екает, но чужая ладонь, опустившаяся ему на плечо, заставляет отвернуться от девушки.

— Верное решение, — хватка у Гидры крепче, чем у многих встреченных Амианом прежде мужчин, да и роста они оказываются почти одного.

— Не зря под замком держали, — северянин зло сплевывает себе под ноги, — погань демонская.

Амиан поджимает губы, но не произносит ни слова. Ему и без того известно, что думали о нем погибшие кассаторы и думают его же собратья, делившие кров в резервации. Все, кроме Мариан. И даже её он сумел разочаровать.

И все же, после всех неудавшихся побегов, он готов был пожертвовать чем угодно, лишь бы полной грудью вдохнуть воздух свободы и вернуться к жизни, что осталась за чертой, у абаддонов именуемой "рождением".

— Я верю, — Гидра вскидывает голову, своим голосом перекрывая прочие, — верю, что скоро вы все поймете и присоединилась к нашему священному походу во имя справедливости для нашего вида. Поймете, что даже боги на нашей стороне, ведь не просто так они даровали нам силы, сделавшие нас почти равными им...

— Все-то мы поймем, — пропуская её дальнейшие слова мимо ушей тихо вздыхает пятый абаддон Скара — седобородый мужчина, сгорбившийся в углу, — да вот только у Гидры-то семь голов. Чья ж из ваших лишняя скоро упадет?

Глава 6, или Тайны

625 год от Прибытия на Материк

***

— И все это, выходит, правда? — девушка ерзает на неудобном стуле. — Вы трое ищете Дракона, а Орден ищет тебя?

— Орден ищет Дракона, — с нажимом в голосе поправляет ее Коннор. — А с Драконом я для них и рядом не валялся.

Ада подпирает голову рукой, глядя на сидящего напротив лучника. Вечером, в теплой комнате на втором этаже придорожного трактира, когда все произошедшее утром осталось позади, она выглядит уже куда более спокойной.

В ее дорожный мешок к уже лежавшему там нехитрому скарбу служанки перекочевала небольшая сумма денег, предполагавшаяся, по видимости, для трат в дороге. Вознамерившийся, к ужасу Блеза, передать тела родне Ричард быстро передумал, согласившись, что юную аристократку и сопровождавшего ее рыцаря бросятся разыскивать как ее отец, так и не дождавшийся жених, и потому оставленная на дороге карета призвана была существенно облегчить эти поиски, не помешав меж тем и поискам меча. Двух крупных сильных лошадей, тянувших карету, так же решено было позаимствовать. Несмотря на недовольство во взгляде, Монд, как и остальные, понимал, что старая кляча Коннора не протянет в дороге и недели, а одна мысль о необходимости днями везти на своем седле свалившуюся на голову девицу неровными красными пятнами расползалась по лицу и шее.

— И все же, — продолжает Ада, осмелев, — ты дезертир, а он, — ее взгляд на мгновение обращается к нетерпеливо измеряющему тесную комнату шагами Ричарду, — рыцарь.

Она нервно облизывает губы и поддается чуть вперед через качающийся на расшатанных ножках стол, а ее голос становится едва слышен:

— А этот теллонец... Он что, и правда наемный убийца?

— А так же великолепный взломщик и первоклассный вор, — голос беззвучно вернувшегося в комнату наемника заставляет вздрогнуть сразу всех собравшихся. — И это лишь профессиональные заслуги, но в остальном я не менее хорош.

Ада смущенно закусывает губу и отводит взгляд, пойманная с поличным, в то время как Блез невозмутимо укрывает стол невесть где добытой картой и склоняется над ней, уперевшись ладонями в столешницу.

— Это первый тайник, — без обиняков начинает он и стучит пальцем по небольшому кресту, пририсованному чернилами у самой Гренны. — Что-то вроде приманки. Спрятан он был хитро, за шесть с хером веков никто до него так и не докопался, а тут вдруг проломился под киркой дуболома. С другими должно быть труднее.

— Откуда такая уверенность? — подошедший к столу с противоположной стороны Ричард скрещивает руки на груди.

— Теория, сир, — наемник ухмыляется. — Можешь предложить свою, но сперва уж послушай — я, как никак, сам был в той дыре, — его взгляд пробегается по лицам собравшихся вокруг карты, прежде чем он вновь заговаривает: — Если принять легенду на веру, то сам дракон ни меча, ни подсказок не прятал. Потому как уже червей кормил. Хер уж знает что за ублюдок сделал это заместо него, ну да не важно это. Важно другое. Кем бы он не был, вряд ли ему горело провести пару веков за строительством тайников и свозом туда сокровищ, чтобы ублюдки из будущего рвали задницы в надежде их отыскать, а значит...

— Тайники — прежние сокровищницы Блэкфира, — вместо него, присвистнув, заканчивает Коннор.

— Молодец, рыжий.

— И чем же сложно отыскать дыру, куда смог бы влететь дракон?

— Тем, сир, — со спокойной снисходительностью поясняет Адан, — что по легенде, которой ты так по-детски очаровательно веришь до последней буквы, дракон был магом. А раз уж до случая на винодельне никто его сокровищ за столько лет не откопал, то запрятал он их на славу.

— Так какой смысл в поисках, если входа все равно не найти? — наконец решается вновь заговорить внимательно слушавшая Ада.

— Смысл в том, принцесса, — девушка удивленно приподнимает брови, услышав свое новое прозвище, — что именно магия дракона создала главные города этой страны, а до этого подсобила с захватом всех ее земель. Будь у тебя несколько битком набитых золотом пещер, захотелось бы тебе, чтобы их случайно откопали?

— Нет... я думаю.

— Выходит, не позволишь людям поселиться возле твоих пещер, чтобы они смогли их отыскать? Так ведь?

— Ага... — она задумчиво хмурится.

— Но ты не маленькая принцесса, — теллонец ухмыляется, наблюдая за выражением ее лица, и чуть склоняет голову на бок, — а дракон, у тебя есть крылья и магия. Ты сможешь спрятать свое добро там, где тебе будет угодно. И все же, в один день на порог твоей пещеры явится малолетний выскочка, который заставит тебя служить себе. Ты — его главное оружие. Он не отпустит тебя далеко от себя, а его людям нужен дом, построить который должна ты. Ты можешь поселить людей как можно дальше от сокровищ и молиться, чтобы один из них по случайности не нашел твое золото, а можешь...

— Поселить людей возле своих сокровищ, чтобы постоянно оберегать их, — она поднимает на него широко распахнутые голубые глаза, позабыв былое смущение, и выдыхает: — Мы не сможем легко попасть в сокровищницы, но знаем, где должны их искать!

— Ты мне нравишься, — наемник усмехается, по-видимому искренне забавляясь ситуацией. — Первая сокровищница в радиусе мили от Гренны. Людям не следовало выбираться так далеко за городские стены, вырубать леса и раскапывать землю, но старый толстосум решил вложиться в виноградники, когда охранять запрятанные там сокровища стало уже некому. Как тебе такое, а, сир?

— Звучит, — Ричард заминается на долю секунды, — разумно.

— Поэтому мы и движемся к развилке на Транос, — Коннор отрывает взгляд от карты. — Так ведь?

— Гибельным путем тем пройдет лишь тот, что силен духом своим, что бесстрашно отринет сомнения и доспехи свои, — Блез прикрывает глаза. — Храбро шагнет он чрез море костей в чудовища пасть, что всякому сулит погибель лишь, — он оборачивается к притихшему рыцарю. — Ты хотел знать, что было выбито на плите. Сраная загадка.

Монд опускает взгляд на карту, словно зачарованный прослеживая нанесенные на бумагу неровные берега Траноса, испещренные мелкими названиями.

— Загадка, которую ты уже разгадал, — наконец заговаривает он, — верно?

Едва уловимым движением наемник извлекает из ножен кинжал и вонзает его в синюю гладь моря неподалеку от берега так, что Ада вздрагивает от неожиданности.

— Пасть Лодура. Так это место зовут пираты и контрабандисты, — он выдергивает лезвие из столешницы, оставляя ровную длинную прорезь на карте. — Круг из дюжины рифов посреди моря. Никто уже точно не припомнит, сколько кораблей там разбилось, моряки обходят их за милю. Но если проплыть между ними на мелком суденышке, — уголки его губ дергаются и приподнимаются в самодовольной усмешке, — можно добраться до Языка. Пещера небольшая, но чтобы схоронить контрабанду — лучше места не сыскать до самых Островов. Не каждый рискнет туда сунуться, но я знаю пару безумцев.

— А пираты, выходит, за все эти годы не отыскали прохода в сокровищницу? — Ричард присаживается на свободный стул и подпирает голову рукой, не отводя глаз от оставленного кинжалом Адана отверстия.

— Они найдут и золотую песчинку на целом пляже, — Блез фыркает. — Там и искать не стоит. Но над водой лишь маленькая часть Языка, дальше ведут затопленные тоннели. Говорят, под водой есть и второй вход... Но, по правде, не слышал, чтобы оттуда кто из искателей вернулся...

— Ты погоди, — вмешивается Коннор. — На словах и я королева лесных нимф. Даже на Островах знают — вы для пиратов хуже кости в горле, на кой бы им трепать о своих схронах наемнику Триады?

— А ты бываешь даже докучливей своего дружка, — Адан криво усмехается. — Связей у меня больше, чем шлюх в Гренне. Хоть в самой имперской преисподней, если весточку Лодуру передать понадобится. Затем я вам и нужен. Так что скажешь, сир? — взгляд его нечеловеческих глаз вновь обращается на притихшего рыцаря. — Здесь ты правишь балом.

Заинтересованная Ада отрывает голову от подпиравшей ее ладони и выпрямляется, силясь рассмотреть его лицо, а в наступившей тишине становится слышно, как встревоженно ржут лошади в черноте опустившейся ночи.

— Если все так, — наконец заговаривает Монд, — то мы отправляемся в Транос завтра же.

***

Она спешно на ощупь раздвигает жесткие ветви кустов перед собой, торопясь скорее выбраться во двор, и спешно подхватывает с земли оставленный там фонарь, уже окруженный искрящейся в неровном свете тучкой мелких мух. В ночной прохладе с губ срываются облачка прозрачного пара, а где-то в лесу за домом глухо ухает сова, заставляя табун мурашек пробежаться от шеи вниз по спине.

— Постой-ка, принцесса.

Она замирает, опустив занесенную для шага ногу, и растерянно оборачивается.

— Преследуешь меня? Как это вообще понимать?

— Я не настолько плох, чтобы подглядывать за девицей в кустах, — Блез морщится. — Другое дело, когда она упорно не дает иного шанса на уединение.

Открывшая было рот Ада осекается, едва не подавившись воздухом от подобного заявления.

— Давай будем откровенны, — наемник склоняет голову набок, пристально глядя ей в глаза, — эти двое — редкостные тупицы, когда дело доходит до обиженной бандитами и, признаю, довольно милой мордашки, но обмануть меня куда труднее. Ты сама должна понимать, что скоро и они заметят неладное.

— Да о чем ты говоришь? — она нервно сглатывает, отступая назад.

— Опускай голову пониже, никто не любит вздернутых носов служанок.

— Что?

— Думаешь, господам пришло бы в голову обучать прислугу верховой езде? Впрочем, можешь соврать, что твой отец был конюхом, ты ведь умеешь седлать лошадей, правда?

Ада смаргивает и машинально кивает.

— Славно. И твоих богов ради, ты больше не благородная леди, не затевай светских бесед. Стала служанкой, так ею и будь. Рыцари вроде этого для тебя всегда были разве что тайной мечтой, не принимай внимание к себе как должное. Он, хоть и двинутый, да и тебя, видать, уже определил будущей дамой сердца, но похищать барскую дочку не станет, узнает — вернешься под папкино крыло. Или к жениху, если ему беглая невеста еще нужна будет.

Она облизывает пересохшие губы, стискивает ручку фонаря и выпаливает:

— Ты не скажешь им про меня?

— Не скажу. Догадаются сами — выгораживать тоже не стану. Пока не мешаешься в поисках, мне до тебя дела нет — мне одному здесь шпор никто не давал, я тебе не защитник, принцесса.

Она быстро кивает и вздрагивает, когда горячая стенка трясущегося в мокрых ладонях фонаря касается ноги.

— Ещё одно, — он опускает руку в карман и тут же достаёт вновь. — Побрякушка твоя. Снял с той девчонки.

Ада послушно протягивает руку, забирая из затянутой в перчатку ладони и сжимая в кулаке витой серебряный кулон, ещё утром висевший на шее теперь уже мёртвой служанки. Служанки, призванной отвлечь внимание от госпожи, а теперь вместе с убитым рыцарем лежащей в отцовской карете, дожидаясь, пока их найдут и вернут домой. Все для того, чтобы госпоже целой и невредимой встать под венец с незнакомцем, а не стоять посреди ночи во дворе дешевого постоялого дома у самого тракта, глядя в спину уходящему прочь теллонскому наемному убийце.

Она в растерянности переминается с ноги на ногу, прежде чем решиться и сдавленно крикнуть вслед:

— Спасибо!

Глава 7, или Транос

Транос — второй по величине после столицы портовый город Делориана. После перехода Гренны во власть Триады стал центром пиратской жизни в империи. Пираты здесь спокойно проворачивают свои дела и спокойно же разгуливают по улицам, не скрываясь и не боясь быть пойманными.

Историческая справка из архивов библиотеки города Венерсборга, столицы славной империи Делориан.

***

625 год от Прибытия на Материк

Последнюю милю пути солью пахла даже земля. Легкий морской ветерок доносился, перемешавшись с еще слабой сладковатой вонью гниющих водорослей. Невдалеке от городской стены главным стал иной запах — тяжелый смрад рыбных потрохов.

Прежде блаженно подставлявшая лицо дуновениям прохладного ветра Ада теперь ехала, плотно прижав к носу тыльную сторону запястья. Ричард и Коннор все то время стоически молчали, но вдыхать пропитавшийся вонью воздух все же старались через раз.

— Придется вам привыкнуть, девушки, — наконец оборачивается к ним возглавивший процессию Блез, — на этой почве даже сорняки растут через раз, рыба здесь — едва ли не единственная еда.

— Потерпим, — Монд наконец не выдерживает и на мгновение следует примеру Ады, но тут же вновь отнимает руку от лица, — если это нужно, чтобы найти меч.

— А я никогда не видела моря, — гундося признается девушка. По-видимости, чтобы оправдать перед собой собственные же мучения.

— Большая лужа, — равнодушно бросает Блез и пришпоривает кобылу, — ты разочаруешься, принцесса.

Она недовольно поджимает губы и пускает собственную кобылу следом за наемником. Все трое они нагоняют его лишь под аркой городских ворот, когда вороная теллонская кобыла переходит на шаг.

— Добро пожаловать в Транос, — Адан оборачивается к ним через плечо, — внимательней с кошелями.

***

В первый же час в городе стало ясно — столичные снобы, нарекшие Гренну клоакой империи, на своем веку попросту не бывали в Траносе.

Испещрившие город каналы с морской водой на вид были не прозрачнее киселя, а тянуло из них совершенно точно тиной и гнилью; дороги на пути к главной площади города были сплошь покрыты грязными, но сытыми котами, и костьми вперемешку с чешуей; попрошайки здесь выскакивали из каждой тени, стоило лишь приблизиться к ней: кто-то качал на руках детей, кто-то размахивал перемотанными тряпьем культями (в большинстве случаев откровенно фальшивыми), а кто-то попросту норовил остановить зазевавшихся прохожих, ухватив их за одежду. Немногие, впрочем, рисковали провернуть подобное с тремя вооруженными мужчинами и жмущейся к ним девицей.

Дома жались друг к другу будто сельди в бочонке, а почти половину улиц, облизывая мелкими волнами уже покрытые налетом соли стены, и составляли те самые зловонные каналы. Жители побогаче не тратили время на путешествия от моста к мосту, по городу передвигаясь на длинных узких лодках.

Блез оставляет их втроем уже на площади, чтобы, по его собственным словам, прощупать почву в городе. Разумно было предполагать, что не одни они сумели узнать содержание надписи из сокровищницы и теперь держали путь в главный пиратский порт империи.

Голосистые торговки наполняют галдящую людную площадь своими криками, силясь перекрыть истеричные вопли чьего-то ребенка, и Ада неосознанно прижимается к плечу идущего рядом Ричарда. Кажется, что свободного места здесь нет нигде, прилавки, бочки с ящиками и люди занимают каждый дюйм земли. Все вокруг них толкутся, распихивают друг друга, кричат и бранятся. Отвернись на мгновение — и больше не увидишь своих спутников.

Все трое они уже давно мысленно распрощались с нахальным теллонцем, оставившим их здесь.

Мимо них усталая одутловатая женщина в съехавшем на бок чепце тянет упирающегося и противно канючащего мальчонку:

— Ну дай поглядеть! Дай!

— Уймись, — она зло встряхивает его за руку. — Мал еще!

Ада удивленно обводит взглядом площадь, стараясь отыскать кукольника или иное развлечение, столь занявшее парнишку, и вздрагивает, разглядев на противоположной стороне площади общий интерес, собравший здесь всех людей. Тут же все происходящее обретает ясность, гомон вокруг обращается гудением потревоженного пчелиного улья, а сама толпа в мгновение становится еще более пугающей.

Заметивший то же самое, Коннор тихо озвучивает мысль, произнести которую девушка побоялась даже в собственных мыслях:

— Гляди-ка, угораздило же к казни поспеть.

На далекий эшафот одного за другим заводят людей с затянутыми в холщовые мешки головами. Один из них, подталкиваемый палачом в спину, едва не падает вниз, но все же остается на шатающихся ногах. Торговки позади смолкают, разом позабыв о своем товаре, и вместе со всеми теперь следят за происходящим, вытаращив глаза.

Пока палач стягивает с осужденных мешки и набрасывает на шеи двоих из них петли, наверх взбирается глашатай. Откашлявшись, он разворачивает принесенный под мышкой пергамент и звучно провозглашает:

— Добрые жители славной империи Делориан! Сегодня мы собрались здесь, дабы властью, дарованной нам нашим милостливым императором, Дедриком Третьим из рода Моргенштернов, привести в исполнение приговор, вынесенный двадцати двум бесчестным преступникам, нарушившим священные законы империи.

По толпе проносится взволнованный рокот, а до ушей боящейся отвести глаза от происходящего Ады доносится обрывок чьего-то разговора:

— Так это те самые? Ну, что господину своему и женушке его бошки размозжили на прошлой неделе?

— Они, они.

— Да сами они виноваты были. Кто ж гладиаторов с собой под одной крышей держит? Похлеще зверей диких будут.

— Слыхал, все это один сделал. Да еще и голыми руками. А вы гляньте, они, видать, и посудомоек повязали!

— Да уж и дурак поймет, что не все они убивцы. Или думаете у господ их было по семь голов, как у Гидры?

Все говорившие заливаются мерзким хохотом, а девушка судорожно сглатывает, наблюдая, как петлю накидывают на тонкую шею девчонки младше нее. Скользя взглядом по пергаменту, глашатай одно за другим выкрикивает имена. Ей удается насчитать двадцать одно.

— За подлый мятеж против своих господ эти люди приговорены к повешению за шею.

Толпа устремляет свой взор на еще одного приговоренного. Уже стоящего на эшафоте, но чуть поодаль от будущих висельников, под охраной сразу трех солдат, над каждым из которых он возвышается на добрую голову.

— За безжалостное убийство своих господ, добрых жителей Траноса и верных подданных Делорианской империи, Хендрина Атле и его супруги Марцеллы, к колесованию приговаривается Филиберт Орен, по прозвищу Голем.

Один из солдат срывает мешок с головы приговоренного и над толпой проносится испуганный возглас.

Приговоренным к смерти на эшафоте не позволялось иметь при себе любого металла, если только то не были кандалы, но в этот раз решено было сделать исключение. На лице семифутового здоровяка ремнями плотно закреплена стальная маска, скрывающая отсутствующую почти до самого глаза левую сторону лица.

Кто-то спешно уходит с площади, расталкивая зевак плечами.

Бывшего гладиатора за руки и за ноги привязывают к огромному колесу, тут же выставленному на самом видном месте. Он уже не сопротивляется, отрешенно глядя куда-то вдаль, поверх гудящей толпы.

В руках палача оказывается толстый стальной прут, длинной никак не меньше трех футов. Примерившись к обездвиженной правой ноге, он отводит руку с прутом назад, для большей силы удара.

Сухой треск ломающихся костей звучит в практически полной тишине. Кто-то из приговоренных, кому пока не хватило свободной петли, мешком падает на ступени эшафота без чувств.

Ада закрывает лицо руками и отворачивается, сердце будто стучит прямо в голове, тяжело бухая в самые уши. За спиной она слышит новый хруст, от которого желудок будто сжимают ледяные пальцы, но никакого крика.

— Идем отсюда, — Коннор спешно подталкивает ее в сторону, откуда они и пришли.

Уже оказавшись в переулке Ада полной грудью вдыхает пахнущий тухлятиной воздух и выдыхает обратно, чувствуя, как отступает тошнота. Следом за ними, не проронив ни слова, в переулок сворачивает и Ричард.

— Зачем им казнить всех этих людей? — Ада поднимает глаза от земли.

— И откуда ты только прикатила? — Коннор смотрит на нее с удивлением.

— Мой господин был достаточно богат, чтобы нанимать людей на работу, а не покупать их.

— Какое благородство, — он морщится, словно вспомнив что-то. — Тогда знай, что по всей империи убийство господина рабом приговаривает к смерти всех рабов его дома.

— Но это же дикость...

— Но действенный способ защитить задницы рабовладельцев... В большинстве случаев. Во благо убийство хозяина может случиться разве что в Триаде...

— Если совершит его не больной ублюдок навроде Мавра.

Наемник оказывается возле них уже привычно бесшумно, словно вынырнув из отбрасываемой покосившимся домом тени.

— А ты часом не собирался осмотреться в городе? — Коннор скрещивает руки на груди.

— По вам страшно соскучился, — с удивительной даже для себя язвительностью в голосе отбривает Блез.

— Что вы имеете в виду? — Ада переводит взгляд с одного на другого. — Насчет убийств в Триаде и...

— В Триаде есть один свободный человек — Вершина, — Блез приглаживает назад выбившиеся из-под шнурка на затылке волосы. — Но им может стать любой из нас. Если вызовет старого на бой и победит, само собой.

— Разве это не вызывает хаоса внутри?

— Триада — лучшее братство наемных убийц в империи. Мавр возглавляет его уже пять лет, прежний Вершина пробыл у власти четырнадцать. Срок рекордный, но все же. Нам нет нужды в свободе и власти, чтобы иметь все, — он обводит их взглядом и ухмыляется: — Редко тут кто решается пришить хозяина, на казнь поглазеть едва ли не половина города стянулась. Те, кого я искал, тоже там ошиваются. Со мной на площадь вернетесь или, может, хватило впечатлений от имперского правосудия, а, сир?

Так и не проронивший ни слова Ричард вздрагивает и прочищает горло.

— Может тебя обнять, а? — с деланным сочувствием продолжает Адан. — Больно ты грустный, как щенок побитый. Хотя я погляжу и до меня уже так крепко обняли, что от кошеля и завязок не осталось.

Монд машинально хлопает себя по бедру, где прежде висел кошель, и растерянно опускает глаза на ничего не нащупавшую руку:

— Какого...

— Чтоб тебя, на кой хер предупреждал только? — Блез закатывает глаза, и, поправив перевязь с мечом, направляется на звук доносящегося с площади галдежа. — Свезло тебе, что я здесь. За мной шуруйте.

Когда они вновь оказываются на площади солдаты уже вынимают тела первых висельников из петель, пока другие загоняют наверх новых осужденных. Колесованный гладиатор все еще привязан к орудию своей казни за неестественно выгнутые руки и ноги, теперь протянутые меж спицами и связанные у него за спиной. Ада спешно опускает глаза и глубоко вдыхает спертый воздух, пропитанный запахами рыбьих кишок и сотен вспотевших человеческих тел.

Блез уверенно ныряет в толпу, проскальзывая между людьми, внимательно выискивая кого-то оценивающим взглядом. Страх остаться в одиночестве посреди этого человеческого моря пересиливает все прочие, и Ада бросается следом, изо всех сил стараясь не упустить из виду затянутую в черное фигуру наемника, где-то позади себя она слышит чертыхающегося в голос Коннора. Судя по долетающим до нее обрывкам разговоров, в этот самый момент на эшафоте кто-то из осужденных рыдает, умоляя сохранить ему жизнь. Совсем рядом с ней кто-то рассказывает, что колесованный гладиатор не проронил ни единого звука на протяжении всей своей казни, потому как язык ему в свое время срубили вместе с половиной нижней челюсти.

Когда наемник наконец останавливается, Аде уже почти не хватает воздуха, рубаха липнет к спине от пота, ее едва намертво не зажимает между двух круглых животов судачащих мужиков, а в нос ударяет запах пива и лука. На мгновение толпа замолкает и тут же вновь взрывается в ответ на новые дергающиеся на веревках тела.

В это мгновение Блез вновь срывается с места, уворачиваясь от плеч собравшихся вокруг, и бросается наперерез кому-то, спешащему покинуть невеселое представление. Парнишка лет шестнадцати на вид не успевает даже удивиться, прежде чем наемник грубо хватает его за руку, заламывает ее назад и, наплевав на внимание людей вокруг, тащит прочь. Едва поспевая, Ада кидается следом за ними. Позади них в петле перестает дергаться последний висельник, а солдаты уже снимают трупы, чтобы на их место загнать следующих смертников.

— Ты что творишь, ублюдок херов?!

Парень шипит от боли в заломанной руке, когда теллонец толкает его за угол и вжимает лицом в стену прямо под чьим-то окном с подвешенными цветочными горшками. Ветка плюща свешивается ему на глаза и он дергается, пытаясь ее стряхнуть.

— Ты смотри, — Блез выуживает из его кармана небольшой кошель и подбрасывает на руке. — Легковат. Не твой сегодня день, да?

— Да забирай его к Лодуру, если нужен, — парень вновь дергается и дует на никак не стряхивающийся с лица плющ, — меня только отпусти!

— Заберу, само собой, — наемник фыркает. — Но сперва проводишь меня к Гидеону.

— Это что за хер? Я такого не знаю! Отпусти, говорю!

Блез молча оттягивает его руку назад еще сильнее и искоса смотрит на подоспевших Ричарда и Коннора.

— Да чтоб мать твою... Все гладиаторы... Венерсборга...

— Проводишь меня к Гидеону, — спокойно повторяет Адан. — И лучше бы тебе согласиться до того, как я вырву тебе руку из сустава. Это намного больнее, чем ты можешь представить.

— Да чтоб твоего Гидеона вши заели! Не знаю я его!

— Последний шанс. Дай мне досчитать до трех и потратишь остаток дня на поиски костоправа. Один. Два...

— Хоть обе вырывай! — парень до скрипа стискивает зубы и, пользуясь выигранным временем, вновь дергается, пытаясь освободиться. — Сдам его и еще до ночи окажусь в канале со вспоротым брюхом!

— Не сдашь и окажешься там ровно за столько, сколько мне понадобится, чтобы дотащить до ближайшего твою тушу. А если мои дружки мне помогут, так и еще раньше.

В его голосе не остается и следа от былой насмешливости, Ада слышит в нем лишь пробирающий до дрожи холод и отчего-то не сомневается ни в одном сказанном слове. Блез отпускает руку парня и тут же прижимает его к стене спиной, уперев в горло лезвие меча. Краем глаза девушка замечает напряженную позу Ричарда, будто в любое мгновение тот готов схватиться за собственный полуторник.

Длинный блик играет на доле клинка, когда наемник плотнее прижимает режущую кромку к шее. Ноздри молодого карманника раздуваются широко и часто, и когда из-под лезвия вытекает тонкая струйка крови, он жмурится и резко перестает дышать.

— Я убивал и помладше тебя, рука у меня не дрогнет, — Блез склоняет голову, и боящаяся шевельнуться Ада мысленно благодарит богов, что в этот самый миг не может видеть выражения его лица и ядовито-зеленых глаз. — А ты заменим. Мне не понадобится даже часа, чтобы отловить кого посговорчивее тебя. Так какие у тебя последние слова?

— Хорошо, — парень совсем по-детски всхлипывает. — Я отведу. Только не сдавайте меня ему.

Ада наконец осмеливается выдохнуть, когда меч опускается вниз, оставляя на шее чуть кровоточащую полосу.

— Там поглядим, — Блез отступает на шаг, прячет меч в ножны и морщится, посмотрев вниз: — Чтоб тебя, не мог не обоссаться, что ли?

Глава 8, или Гидеон

625 год от Прибытия на Материк

До логова загадочного Гидеона они добираются невообразимо долго, и все же за все время никто так и не решается задать ни единого вопроса. Процессию возглавляет плененный карманник, то и дело нервно оглядывающийся по сторонам и на тенью следующего за ним наемника.

Они минуют центральные кварталы, занятые самыми знатными или же просто богатыми жителями города, минуют рабочие, где всевозможных мастерских (по большей части направленных на строительство и снабжение кораблей) на каждом шагу оказывается больше, чем блох у бродячей псины. Со всех сторон тянутся и покачиваются облупившиеся вывески трактиров, различающиеся между собой лишь цветами хвостов намалеванных на них обнаженных русалок; полностью выкованные из стали мечи, топоры и сабли, вывешенные будто знамена, зазывают прохожих заглянуть в многочисленные кузницы. Подковы не находится ни над одной из них — в городе, испещренном паутиной водных каналов, лошади всегда были не в большом почете.

Миновав очередной трактир, из окон которого нестройный ряд пьяных голосов тянет тоскливую песню о погибшем в дальнем плавании морячке и его оставленной невесте, они пересекают новый мост, особенно длинный. Под ними, далеко внизу, проплывает небольшое суденышко, забитое людьми.

На другом конце моста будто открывает свои врата совсем иной мир. Ада даже бросает быстрый взгляд назад, чтобы убедиться, что и правда ничего не пропустила на пути.

Нищета и разруха набрасываются со всех сторон, будто обезумевшее в шторм море. Старые, но все еще крепкие каменные дома на оставшейся за каналом улице сменяют трущобы, способные, похоже, припомнить еще времена правления самого Малькольма. Некоторые стены, пребывающие в особенно плачевном состоянии, подпирают вбитые в землю балки, а сами поросшие мхом и плющом, потемневшие и покосившиеся дома со всех сторон облепляют деревянные пристройки. Кое-где с окон свисают ставни, а кое-где их и вовсе нет. Местами в стенах недостает камней.

Если бы не галдящие оборванные люди, заполонившие улицы, можно было бы подумать, что эта часть города была заброшена еще добрый век назад.

В распахнутых настежь окнах за протертыми занавесками мелькает нищенское убранство. Большинство занавесок усыпано заплатами, как весенняя поляна цветами, а на некоторых из них ещё можно различить воротники старых рубах, из которых они и были перешиты. Кое-где на натянутых между верхними этажами веревках сушится, роняя на дорогу капли дурно пахнущей воды из каналов, чье-то белье. Из открытой двери доносится детский плач.

— Что это за место? — не выдержав, шепотом спрашивает Ада, и тут же испуганно шарахается от завернутого в бесформенный балахон старика, чуть не сбившего ее с ног. Тот поправляет соломенную шляпу, уже растерявшую большую часть полей, и что-то зло бормочет себе под нос.

— Трущобы Траноса, — так же тихо отвечает ей Коннор, быстро растерявший весь задор среди ветхих строений, пропахших вареной капустой, немытым телом и дерьмом. Проходящая мимо группка местных смотрит на них с никак не скрываемой враждебностью. — Держись ближе. Слыхал, раньше и здесь был рабочий квартал, а с полвека назад все полыхнуло. Аккурат на Белтейн. Символично, чтоб его...

Идущий чуть впереди них Ричард не спешит убирать ладонь с рукояти меча. Куда более спокойным выглядит Блез, по-прежнему ни на шаг не отстающий от своего проводника. В подобном месте, думается Коннору, он, должно быть, чувствует себя как рыба в воде.

— Нихера это не символично, — вдруг отзывается наемник оглянувшись, — местные отыскали в эльфийском празднике повод упиться до беспамятства. А уж потом небось кто-то из них и рассыпал горящие угли спьяну, — он отворачивается и обращается к мальчишке, даже не думая понизить голоса: — А ты, выходит, убеждаешь меня, что Гидеон поселился в этой выгребной яме? Неужто настолько паршивы у него дела?

— Хер его знает, где он поселился, — зло огрызается тот, но все же не решается взглянуть теллонцу в лицо, — здесь наше логово, а уж где он там срет, жрет и трахается — не моя забота, — он осматривается по сторонам. — Почти пришли.

Они сворачивают в темный закоулок, почти целиком занятый огромной зловонной лужей. Ада замечает торчащий из нее лысый крысиный хвост и ощущает подкатывающую к горлу тошноту. Ловко перепрыгнув через мутную жижу, паренек останавливается у одной из дверей:

— Сюда. Дальше лестница, уж не заплутаете. А я пошел...

— Далеко намылился, крысеныш? — Блез преграждает ему путь, заставляя спиной вжаться в заскрипевшую створку. — Штаны высушил уже?

— У нас уговор: я провожу, а вы меня не сдадите...

— На будущее припомни, — наемник ухмыляется. — Триада договаривается на крови. Хочешь, у сира спроси — ему доводилось. А уж если я тебе контракта не подсунул, а ты по нему царапиной не поелозил, то и договора у нас нет. Вперед пойдешь — мне ваши ловушки как третья нога нужны. Сир, — он оборачивается через плечо, — идешь со мной. А ты, Рыжий, здесь девчонку посторожи. Гидеон осторожный говнюк, волнуется больно, когда чужих много.

Карманник смотрит на них округлившимися от страха глазами, прежде чем Блез распахивает нужную дверь и грубо вталкивает его внутрь. В этот раз не решаясь спорить с его методами, Ричард следует за ними в темноту.

Внутри старого каменного дома пахнет плесенью и затхлостью, где-то с потолка капает вода, а идти по ведущей вниз лестнице во тьме приходится медленно и на ощупь. Впереди часто и судорожно дышит парнишка.

— Нет там ловушек, клянусь я, — шепчет он полным слез голосом. — А мне нож промеж ребер засадят, ежели вас приведу.

— Заткнись, — устало вздыхает Адан, — если только не хочешь остаток пути пролететь.

— А ты? Ты ж рыцарь, да? — Ричард вздрагивает от неожиданности и кивает, хотя никто и не может видеть этого в темноте. — Скажи хоть ты ему!

— Плохой день у тебя, — с издевательски притворным сочувствием вздыхает Блез, — прямо паршивый. Ты ему противен ничуть не меньше меня, потому как карманы чужие обшариваешь и живешь не по чести рыцарской. Правильно я говорю, сир?

Монд стискивает кулаки так, что скрипят перчатки, не находя что ответить. Наемник в своем арсенале имел поистине отвратительный талант извернуть все так, что и собственные убеждения на какую-то долю секунды могли показаться мерзким лицемерием.

Ступеньки заканчиваются и осторожно, вслед за остальными, Ричард нащупывает ногой ровную площадку под лестницей. Впереди Блез коротко шикает и едва различимо шепчет "Давай!" Стук кулака по дереву разносится по сырому подвальному помещению, эхом отражаясь от стен. Поначалу ничего не происходит, но следом раздается едва слышное шебуршание и сильно приглушенный дверью голос:

— Кто?

— Пит, — коротко, чтобы не выдать дрожь в голосе, бросает парень, — открывай.

Глухо лязгает металлический засов, и тяжелая дубовая дверь приоткрывается, разливая в темноту желтый свет ламп. Ричард даже опомниться не успевает, когда стоящий перед ним Блез вдруг с силой вталкивает в помещение своего пленника. Не устояв на ногах, тот мешком рушится на такого же малолетнего парнишку, открывшего дверь, заваливая его на пол. Заряженный самострел, от неожиданности вылетевший из его рук, приземляется у дальней стены, и, шагнув за порог, наемник удобнее перехватывает кинжал, прежде приставленный к горлу их проводника.

— Ничего оригинального, — с долей разочарования вздыхает теллонец, обходя все еще возящихся на полу мальчишек. — Я было подумал старик меня уди...

— Стой где стоишь, ублюдок!

Из неосвещенного угла тенью выныривает щуплая девушка с копной огненных волос, на лбу перехваченных красной повязкой. Она закидывает на плечо подобранный самострел и, краем глаза покосившись на замершего у входа рыцаря, нацеливает острие стрелы в лицо обернувшемуся наемнику.

— Брось кинжал или всажу болт в глаз! Стреляю я метко, уж поверь. Быстро!

Ее губы едва заметно дрожат от напряжения, а во взгляде горит вызов. Не отводя глаз от ее лица, Ричард осторожно тянет руку к рукояти меча, прикрываясь наброшенным на плечи плащом. Он знает, что не сможет отбить стрелу, в особенности пущенную со столь близкого расстояния, или ранить девушку, но тело действует само по себе, полагаясь на рефлексы, а не на рассудок.

— Третий раз повторять не стану — бросай!

Адан склоняет голову набок, словно изучая нахмуренные брови и сжатые в нитку губы девушки и вдруг криво ухмыляется, по своему обыкновению. Резким движением он выбрасывает в сторону руку с зажатым в ней кинжалом и, коротко свистнув в воздухе, лезвие впивается в дверную створку, точно в узкий зазор между двух досок. Стоящий едва ли в футе Ричард отшатывается в сторону и судорожно сглатывает, не отводя глаз от все еще чуть дрожащей части клинка, оставшейся снаружи.

Девчонка испуганно вздрагивает, но тут же еще сильнее хмурит брови, и упрямо смотрит в лицо наемнику, будто пытаясь напугать его своей решительностью.

— Остальное оружие. На пол, — она заминается, но все же переводит взгляд на Ричарда: — Ты тоже! Давай! Придурки... — тихо добавляет она в сторону испуганно косящихся на кинжал в двери соратников.

— Довольно демонстраций, — Блез морщится и приглаживает назад непослушные пряди, выбившиеся из-под шнурка, — я пришел к Гидеону. Где он?

— Пошел ты, — ее верхняя губа чуть приподнимается, обнажая зубы, будто у маленького хищного зверька. — Скажи спасибо если мы не убьем тебя за то, что разнюхал, где наше логово!

— Мое имя Блез Адан. Передай ему, будь добра, солнышко.

— Назовешь так еще раз — выстрелю, — она зло скалится. — Чем докажешь?

— Так ты обо мне слышала? — он вскидывает бровь и тянется к перчатке на правой руке.

— Стоять! Я сказала не двигаться!

— Спокойно, солнышко, — он ухмыляется, будто не в его лицо сейчас нацелена стрела, и Ричард ловит себя на мысли, что, похоже, нынешнее положение наемника напрягает его куда сильнее, чем самого Блеза. — Ты ведь хотела доказательств?

Она громко сопит, широко раздувая ноздри, прежде чем неохотно кивнуть:

— Без резких движений. Чтобы я все видела.

Он неторопливо стягивает перчатку с правой руки и поднимает ее вверх, демонстрируя тыльную сторону ладони.

— Настоящая? — девица недоверчиво щурится.

— А я похожу на человека, по собственной воле набившего рабское клеймо?

— Сиськи Тары! Я бы и сам не поверил, что это ты, Бел, выглядишь старше моей бабки, мир ее праху.

Словно из ниоткуда возникший самодовольно ухмыляющийся мужчина может быть лишь одним человеком. И все же он меньше всего походит на то, как Ричард представлял себе главаря траносских карманников, скрывающегося в подобном месте. Его щегольский зеленый камзол щедро расшит золотой нитью, короткие черные волосы аккуратно зализаны назад, а широко улыбающееся лицо гладко выбрито, не считая тонкой полоски усов. Выглядит он будто типичный теллонец, с помощью собственной изворотливости поднявшийся настолько, чтобы заслужить подданство империи и приходящую вместе с ним обманчиво почетную фамилию Дитрих, которая, вопреки задумывавшемуся, у собеседников отвращение вызывала в большей степени, нежели уважение. Речь у него, впрочем, правильная, без тени характерного акцента, что оказывается особенно заметно после длительного общения с Блезом, каждой своей фразой будто специально издевающимся над слухом собеседника.

— Если она, как и положено шлюхе, померла до тридцати — сочту за комплимент, — меж тем не моргнув отбивает Адан.

Рыжая девочка в растерянности переводит взгляд с них на все еще нацеленный на наемника самострел и переминается с ноги на ногу. На какое-то мгновение возникшее на лице Гидеона выражение заставляет Ричарда напрячься еще больше чем прежде, но в следующую секунду тот вдруг заливается смехом и с силой хлопает Блеза по плечу:

— Я и не думал, что буду скучать по твоей мерзкой ухмылке, картавый ублюдок!

Уголки губ наемника приподнимаются, но даже в теплом свете огня, сглаживающем острые черты его лица, в жутковатых глазах не прибавляется и капли тепла.

— Бри, — тем временем продолжает Гидеон, — убери эту штуку, будь добра, — девчонка спохватывается и спешно опускает оружие. — Молодец. Так что же привело тебя в Транос на этот раз, позволь узнать?

— Не строй из себя идиота.

Мужчина хмыкает и наконец, будто только заметив, без какого-либо стеснения обводит Ричарда оценивающим взглядом, прежде чем вновь заговорить:

— Представить себе не могу, сколько он тебе платит, раз ты в одиночку разгуливаешь по Траносу днем — продай я свою семью в рабство до седьмого колена, и то бы столько не выручил!

— Не жалуюсь. Впрочем, — Блез нарочито медленно одного за другим оглядывает трех собравшихся карманников, — я здесь из-за них. Он, — наемник кивает на Ричарда, — может и выглядит как тепличный цветочек, и обокрасть его не попытался бы разве что полный идиот, но так уж вышло, что он со мной, и кому-то из вас придется все вернуть. Если он не хочет поговорить со мной уже по другому... И без арбалета.

Бри, на которой останавливается его взгляд, с вызовом вскидывает голову:

— Ты хоть представляешь сколько нас в городе? И что, из всех именно я?

— Выходит, так.

— Вы двое, — Гидеон оборачивается к оставшимся карманникам, — вздрисните отсюда, — дождавшись, пока они спешно исчезнут в одном из коридоров, он разводит руками: — Ну что я за хозяин, если держу всех на пороге?..

— Херовый, — обрывает его Блез и, не дожидаясь приглашения, направляется к двери, из-за которой главарь карманников прежде и появился.

***

Помещение, в котором они оказываются, напоминает нищету и разруху верхнего мира, как небо землю. В какой-то момент, в окружении дорогих картин и гобеленов, книжных шкафов и украшенных резьбой сундуков, камина и увенчанного двумя золотыми подсвечниками стола, бедность прямо над их головами кажется Ричарду призрачным видением.

И все же, проходить вглубь комнаты он не рискует, предпочитая с почтительного расстояния наблюдать за происходящим, целиком и полностью отдавая ведение переговоров в руки Блезу. Все происходящее в этом месте кажется ему слишком неестественным и совершенно точно неправильным поворотом на пути к величайшему подвигу. Еще пару дней назад само путешествие с эксцентричным наемным убийцей казалось ему величайшей возможной уступкой, теперь же он будто по собственной воле влезает в змеиное гнездо, все глубже и глубже. Блез же, напротив, судя по поведению, чувствует себя спокойно и расслабленно. Устроившись в кресле и без смущения закинув ноги на письменный стол, он теперь молча играет с сидящим напротив хозяином в гляделки. Ричарду же остается лишь ждать, пока одному из них все же надоест этот глупый наигранный фарс. Первым сдается Гидеон:

— Вина?

— Валяй.

Стоящая с другой стороны комнаты Бри старательно изображает интерес к обстановке помещения и висящей рядом с ней картине в частности, но взгляд ее то и дело мечется на вальяжно раскинувшегося наемника.

— Мы не договорили, — наконец заговаривает тот, пока Гидеон открывает одну из дверец ближайшего шкафа и внимательно изучает его содержимое. — Мне бы не хотелось испытывать на прочность наши отношения, пусть девчонка вернет то, что украла. Может не извиняться — не люблю этих дешевых унижений.

Девушка вспыхивает:

— Тогда можешь идти на...

— Бри! — с наигранной строгостью обрывает Гидеон, опуская на стол темно-зеленую бутылку. — Повежливее, — он вновь оборачивается к Адану: — Тогда я сам извинюсь за ее поведение, без унижений. Пойми, Бел — я люблю их, как родных детей, а Бри из них самая талантливая, но и твое расположение я, разумеется, ценю, так что дорогая, верни все мессиру... — он вопросительно смотрит на Ричарда.

— Сиру, — вместо него поправляет Блез. — Сиру Ричарду.

Монд смотрит на него с искренним удивлением, впервые за их непродолжительное знакомство услышав, как, сильно картавя, тот называет его по имени.

— Сильно же ты, должно быть, ненавидишь его имя, — Гидеон разливает вино по кубкам и усмехается, демонстрируя зубы. — Бри, верни сиру Ричарду его кошель, будь умницей.

Крылья ее носа трепещут, когда она зло сопит, стиснув губы.

— С условием, — наконец цедит девушка, — если сможешь меня обогнать, хваленый убийца. По дороге бежать нельзя.

Он удивленно поднимает брови и садится ровно, сняв ноги со стола.

— А ты наглая, да, солнышко? Сколько тебе лет?

— А это важно? — огрызается она. — Семнадцать.

— Нас одна такая же дожидается наверху. Может, лучше мне вас свести — часок другой поиграете в куклы?

— Так вот чем будущие наемники из Триады занимаются в этом возрасте. Всегда было интересно, — Гидеон ухмыляется, отпив вина. — Или ты никак не простишь, что тебя в то время не пускали к девочкам?

— Я убил первого человека в семнадцать на инициации. Не провоцируй меня, Гидеон.

— Ты страшный человек, Бел. Не переживай, она все вернет, — на последних словах его ледяной взгляд вновь обращается к притихшей карманнице.

Ричард замечает, что девушка испуганно сжимается, прежде чем запустить руку под короткий плащик и выудить оттуда многострадальный кошель. Тот жалобно звякает, когда она с обидой кидает его на стол перед теллонцем.

— Молодец, — Гидеон расплывается в фальшивой улыбке. — А теперь оставь нас.

Она проходит к двери мимо Монда, и тот отшатывается в сторону, не давая ей шанса незаметно коснуться себя. В ответ Бри пренебрежительно фыркает, прежде чем хлопнуть дверью.

— Быстро учишься, сир, — замечает Блез прежде чем ополовинить свой кубок.

— Теперь к делу, — Гидеон подливает вина им обоим. — Ты ведь не только кошеля ради здесь, признай.

— Ждешь похвалы своей проницательности? Хер тебе. Мы ищем корабль, который за круглую сумму согласится заплыть в Пасть. Есть кто на примете?

— Надо же, — Гидеон театрально вздыхает, — паршивое время ты выбрал даже для простого визита в Транос, а тут еще и корабль до Языка. Мой совет: пожелай звезду с неба, даже ее достать будет проще. Да и зачем тебе туда?

— Не твое дело. Что с кораблями?

— Послушай-ка. И я, и ты сам прекрасно знаем, что тебя в этом городе терпят скрипя зубами лишь потому, что ты умудрился затесаться в друзья не абы к кому, а к самому Беспалому. А вот и беда — Беспалый отчалил из Траноса... Когда... В общем, с неделю назад.

Пальцы Блеза стискивают подлокотник кресла:

— Надолго?

— Кто знает? Он же пират, Бел. Может вернуться завтра, а может через три месяца. На твоем месте, я бы сбросил его со счетов.

— Раз так, — наемник склоняет голову, — что насчет тебя самого? Ты ведь знаешь всех в городе, неужто не сможешь отыскать в целом Траносе мелкого суденышка, хозяин которого согласится нам подсобить? С меня причитается.

— Заманчивое предложение, — Гидеон вновь отпивает вина и замолкает, держа его на языке, прежде чем продолжить: — Но видишь ли, в этом городе я, выражаясь фигурально, подвешен над мечом на тонкой ниточке. Если пираты прознают, что я прошу за тебя — она оборвется, ведь, к моему сожалению, со мной Беспалый дружить отчаянно не захотел, как бы я ни старался.

— Так ты не поможешь?

— Уволь.

Блез медленно осушает кубок, прежде чем подняться со своего места:

— Не рад был тебя видеть.

— Заходи в любое время.

***

— Кто этот Беспалый? — наконец спрашивает Ричард, когда они вновь оказываются на неосвещенной лестнице.

— Ну надо же! — судя по звуку, наемник сплевывает. — Я уж было подумал, что у тебя язык отсох от обилия яда в этой норе. Беспалый — мой друг.

— Такой же друг, как и этот?

— Этот — хитрый ублюдок. Ради своей выгоды и мать бы продал. Я бы не удивился, если бы узнал, что он так уже сделал.

— А ты многим лучше, да? — не выдерживает рыцарь.

— Я — другое дело, — Адан обгоняет его на ступенях. — Моя мамаша продала меня рабовладельцам. Я был бы не против отплатить ей тем же.

Ричард растерянно осекается, а Блез продолжает:

— Если ты думал, что преступный мир существует в хаосе, то ты наивный дурак. Пираты те еще отморозки, но даже у них есть своя иерархия. Заправляет у них совет Пяти — сборище главных пиратов каждой страны побережья.

— Пиратские короли?

— Вроде того. По правде сказать, поодиночке их власть не то чтобы безгранична. Транос их главное пристанище, так что каждому здесь подчиняется примерно равная часть. Беспалый — главарь пиратов империи. Их здесь чуть больше остальных, сам понимаешь. Его боятся, так что нож промеж ребер я здесь надеюсь не получить, но без него и помогать мне не станут.

— И что теперь?

— Поплывешь своим ходом, "отринув сомнения и доспехи", само собой, — Блез фыркает и останавливается, копаясь в поисках дверной ручки. — Я придумаю. Не за это ли ты мне не платишь?

Яркий свет дня резко бьет в отвыкшие от него глаза, заставляя зажмуриться. Они выбираются наружу, обратно в пропахший помоями и дерьмом верхний мир. В отдалении слышится гул большой улицы, но закуток на пути к логову карманников все так же пустынен. Первым их появление замечает измеряющий длину переулка в своих шагах Коннор:

— Как оно?

— Деньги достали, — мрачно отзывается наемник. — Корабль — нет.

— И что нам делать?

— Не переживай, принцесса. День долгий, я еще успею наведаться к паре других ублю...

— Эй!

Все вчетвером они оборачиваются к вновь приоткрывшейся за их спинами двери и высунувшейся из-за нее рыжеволосой девушке. Бри аккуратно притворяет за собой створку и приближается к ним, без сожалений шлепая ботинками по жидкой грязи.

— Я слышала, о чем вы говорили с Гидеоном, — без обиняков начинает она. — Но он лживый козел, а у меня есть информация, которая может пригодиться.

— Заинтересуй меня, — Блез скрещивает руки на груди.

— Я много где бываю и много чего знаю. Утром я слышала, как какой-то мужик выспрашивал про корабли до Языка, как и вы. Согласишься на сделку, и я расскажу где его найти. Кто знает, может, раздобудете себе места на нужном судне?

Ричард поворачивается к наемнику и видит кривую ухмылку на его лице:

— Какие у тебя условия, солнышко?

— Те же, что и раньше, — она гордо смотрит ему в глаза. — Пробежишь со мной до того шпиля. Не касаясь земли.

— Вы где ее нашли? — весело интересуется Коннор. — Гляди-ка, она собралась хорошенько тебя нагнуть.

— Что, надеешься похвастаться перед друзьями, что уделала наемного убийцу?

— А ты боишься проиграть девчонке? — подражая его интонации интересуется Бри.

Наемник закусывает губу и усмехается, глядя на ее решительно нахмуренные брови и задранный нос, прежде чем спросить:

— И откуда начинаем?

***

Уже оказавшись в двадцати футах от земли карманница натягивает на голову капюшон, пряча под ним огненные кудри, и поворачивается к стоящему на соседней крыше наемнику:

— Что, еще не испугался? — от ее крика в небо с испуганным воркованием вспархивают несколько голубей.

— Трудно же тебе с таким характером будет отыскать себе кого-нибудь — парирует теллонец. — Считай.

— Три. Два. Один!

Бри срывается с места, гремя черепицей. Она уже успела наметить свой будущий путь, пока стояла на месте, и теперь легко перемахивает на следующую крышу, приземляясь с кувырком. За стуком крови в ушах едва различимо шелестит на ветру чужой плащ, и краем глаза она замечает, как с ловкостью уличного кота наемник, почти не замедляясь, пробегает по узкой деревянной балке меж двух домов. Бри чертыхается и ускоряется.

Испуганные птицы разлетаются в стороны, снизу доносятся крики заметивших их людей, а капюшон слетает с головы, но девушка не слышит ничего, кроме свистящего в ушах ветра. Она цепляется за выступ и раскачивает себя, чтобы перелететь на новую крышу, когда различает впереди себя темную фигуру.

Бри хватается за оконную раму, сажая занозы в незащищенные перчатками пальцы, и подтягивает тело наверх. Нужный ей шпиль уже совсем близко, осталось лишь немного поднажать, и изо всех сил она рвется вперед, когда оттолкнувшаяся от крыши нога вдруг проваливается вниз, утягивая ее за собой.

Девушка испуганно взвизгивает, съезжая в стремительно расширяющееся отверстие, но в последний момент успевает ухватиться за обломанную черепицу, царапая ладони острыми краями. Она бросает взгляд вниз и жмурится.

Проникающий через дыру свет обнажает содержимое пустующего двухэтажного дома. Осколки черепицы летят вниз, через почти полностью обрушившийся пол второго этажа и с отдаленным стуком падают далеко внизу.

Она судорожно сглатывает вязкую слюну и пытается сдвинуть руки дальше от краев отверстия, прежде чем под ее весом обломятся и они, когда кто-то грубо хватает ее за предплечье и тянет наверх, помогая выбраться. Уже оказавшись на твердой поверхности, она отползает как можно дальше от дыры и падает, тяжело дыша.

— Осторожней с амбициями, солнышко — наемник присаживается рядом на корточки. — Не стоит терять трезвость мыслей.

Бри садится и оглядывается по сторонам, пытаясь побороть головокружение. Теперь она видит полуразвалившуюся трубу и проступающую на черепице плесень. На попытку шевельнуть ногой лодыжка отзывается тупой болью.

— Надеюсь, мне не придется нести тебя назад к Гидеону? Я бы не хотел вновь видеть его наглую морду ближайшую пару лет.

Она морщится от подобной мысли и осторожно ощупывает ногу, прежде чем вновь попытаться ей шевельнуть.

— Нормально. Сейчас пройдет.

Он склоняет голову, чтобы заглянуть ей в глаза, и выбившиеся кучерявые пряди свешиваются на его бледное лицо.

— Так ты собираешься продолжать, или с тебя уже достаточно? Ты можешь быть сколько угодно лучшей из крысят Гидеона, но этого недостаточно, чтобы сравняться со мной... Разве что когда мне было одиннадцать.

— Ой ли? Не много на себя берешь?

— Я квартерон, солнышко. Я лучший боец Триады не потому, что могу разрубить человека пополам, а потому что сам могу увернуться от такого удара и всадить кинжал в шею врагу, прежде чем он поймет, что что-то не так.

— Квартерон? — она ненадолго замолкает, внимательно глядя ему в лицо, будто заново изучая все черты. — Так вот оно что, ты на четверть эльфийский ублюдок? А я все думала, откуда эта мерзкая рожа и змеиные глаза, — наемник хмыкает, а Бри облизывает пересохшие губы, прежде чем вновь заговорить: — Насчет того мужика...

— Я слушаю.

— Возможно, я преувеличила.

С его губ медленно сползает улыбка, и лишь теперь вблизи Бри замечает каким неестественным и по-змеиному неживым выглядит его лицо с этой молочной кожей, под которой со столь близкого расстояния можно различить голубые вены, правильными тонкими чертами и ледяными глазами нечеловеческого цвета.

— Постой, — она опускает взгляд, чтобы не смотреть на него. — Я не соврала, мужик там и правда про корабль выспрашивал.

— Дальше.

— Лица его я не видела, он прикрывался капюшоном, но дело было в портовом трактире. Там еще здоровенная белая рыбина на вывеске намалевана. В общем, он расспрашивал, кто согласится его в Пасть завести, да и денег обещал отвалить будь здоров, но кто там был, все артачились. Мол, без дозволения кого из пятерых заплывать туда нельзя. Бред собачий, будто скоро они у Пятерых и разрешения посрать просить будут, но он заглотил все и ушел.

— И это все?

— Порасспрашивай о нем, коли пиратов не боишься. Мутное тут дело, — она понижает голос. — Он когда ушел уже, я еще осталась: послушать о чем болтать станут, больно уж странно было. Так один из них, хрен с деревянной ногой, принялся другим толковать, дескать никак им нельзя мужику этому помогать, потому как тот упырь.

— Упырь? — саркастично переспрашивает Блез. — Пираты суевернее деревенских бабок, я уж думал ты что полезное расскажешь.

— Погоди ты, — Бри переходит на едва различимый шепот. — Рассказывал он, что лет пять назад корабль где он служил сошелся в море с другой пиратской посудиной. Капитаны здорово вспетушились, не знаю уж почему, и завязалась бойня. Так вот пират тот все оставшейся ногой остальным божился, что тому самому мужику дружок его тогда горло до самой кости вспорол, да за борт выкинул.

Глава 9, или Видящая

1150 год от Прибытия на Материк

Тяжелые капли ударяются о лобовое стекло с глухим стуком, часть от удара разлетается в стороны брызгами, часть змейками стекает вниз, забиваясь под замершие дворники. За мокрым стеклом высится, будто царапая высокими шпилями затянутый тучами небосвод, громада национального музея. Величественная и внушительная, стоящая на этом месте уже добрых два века, она огораживается от стремительно меняющегося и развивающегося вокруг нее города толстой зеленой пеленой парка.

Каллен пригибается к рулю, чтобы полностью рассмотреть высокие стрельчатые окна последних этажей, заполненные витражами, и с сожалением вздыхает от одной мысли о том, сколько придется пробежать от парковки под дождем, чтобы пересечь просторный двор, усыпанный клумбами и фонтанами. Последние никто даже не подумал отключить и теперь, под тяжелым натиском воды с неба, они бились судорожно и неуклюже, будто выброшенная на лед рыба.

В обычное время двор был под завязку набит людьми, в большинстве своем дотошно пытающимися запечатлеть себя с каждым элементом местного декора. Теперь же немногочисленные посетители проносятся к зданию не замедляя шага, загребая ногами воду, уже не умещающуюся в выемки луж, и пытаясь хлипкими зонтами хоть немного защититься от стихии. Какая-то девушка в цветастой юбке едва не взлетает вслед за своим, когда очередной порыв ветра пригибает молодые деревца почти до самой земли и радужным вихрем обрывает разноцветные лепестки с клумб.

Каллен морщится, уже не надеясь обождать ливень в сухости машины, и тянет руку к дверце, когда в кармане прихваченной с соседнего сидения куртки коротко вибрирует телефон.

Специализировавшегося на третьем Бунте ученого звали Ирвин Гоуд, и если в самом начале он показался Каллену полной противоположностью всем представлениям о степенных и важных историках, то после некоторого общения это впечатление перешло в статус факта. Впрочем, этому можно было лишь порадоваться. Если раньше Каллен едва ли мог считать свой нездоровый интерес нормальным явлением для человека его возраста, то Ирвин, в полной мере разделявший эту страсть и оказавшийся старше то ли на два, то ли на три года, смог наконец немного рассеять эти опасения. Хотя уже с первых минут общения его едва ли можно было назвать образцом адекватного молодого человека, Каллен был рад и этому.

Кардинальное отличие между ними заключалось в том, что Ирвин свое увлечение без каких-либо зазрений совести перед осуждающей родней обратил в диплом магистра этнологии. У него имелась по крайней мере парочка собственных теорий по каждому важному аспекту избранной им области, порой разительно отличавшихся от официально принятых. В поисках их подтверждений (а быть может и опровержений) он почти безостановочно колесил по стране, так что за прошедшую с начала его работы над записями неделю Каллен так и не удостоился личной встречи с ним, да и вряд ли мог рассчитывать на нее в ближайшем будущем. Тем не менее, даже при переписке с кем-то, столь фанатично хранящим в своей памяти казалось бы каждую деталь, Каллен вдруг со смущением ощутил глубину собственного невежества в данном вопросе. Ирвин же на подобное мгновенно и совершенно спокойно сообщил, что в ту же минуту может устроить ему пропуск в архивы национального музея, информация из которых далеко не целиком была доступна широкой публике.

Не раздумывая ни секунды, Каллен ответил согласием, ощущая нетерпеливую прохладу в животе.

Черный экран телефона оживает в его руке:

"Добрался?"

Каллен ухмыляется и уже собирается ответить что-то о материнской заботливости, когда его перебивает следующее сообщение:

"Не ищи старика, по выходным его там не бывает. Внутрь тебя проведет кто угодно, скажи, что от меня."

"Спасибо."

В ответ ему прилетает пожелание не утонуть, и, чертыхнувшись, Каллен набрасывает куртку и выскакивает наружу, под будто из шланга бьющие струи воды.

К моменту, когда он наконец влетает в просторный холл, вода с волос струями стекает по лицу и капает с подбородка, насквозь промокшая одежда противно липнет к телу, а обувь громко чавкает при каждом шаге. Людей внутри оказывается даже больше обычного, и в голову закрадывается навязчивое желание попробовать догадаться, сколько из них действительно отчаянно стремились навстречу культуре, а сколько всего лишь желали как можно дольше задержаться в сухости и тепле помещения.

Довольно быстро для столь длинной очереди раздобыв билет, он, наконец, оказывается в первом зале. В дальнем его углу у одной из картин держась за руки приглушенно разговаривает парочка, а новые посетители один за другим проходят мимо, едва ли удостаивая своим взглядом портреты хмурых людей, имена которых вряд ли помнят даже экскурсоводы. Каллен спешно пересекает первый зал, а следом за ним и другие, и поднимается на следующий этаж, минуя кучки туристов, пока все же не замечает нужное.

Низкая сухощавая женщина с удивительно приятным лицом, со всех сторон окруженная разношерстной толпой, едва ли замечает новоприбывшего слушателя, примкнувшего к задним рядам, и мелодичным голосом продолжает свой рассказ:

— Как я и говорила в самом начале, в пожаре шестьсот сорок первого года практически полностью погибла коллекция произведений искусства, годами собиравшаяся императорским родом. От многих правителей прежних лет не осталось даже портрета, и теперь нам остается лишь гадать, как они выглядели. Все картины в этом зале, изображающие важных для истории Бунта личностей, были написаны уже после той трагедии. С возглавлявшей Бунт Гидрой и ее сподвижниками мы уже познакомились, хоть сохранившиеся до наших дней знания весьма скудны, теперь же я чуть подробнее расскажу о тех, кто в той войне был на стороне империи. Давайте подойдем сюда.

Они перемещаются правее, прямиком к внушительных размеров портрету мужчины в черном камзоле, расшитом серебряной нитью. От контраста с одеждой его гладко выбритое лицо кажется совсем белым, у висков, под гладко зачесанными назад волосами, уже начинает пробиваться седина, а цепкие глаза, в тон общей черно-серой палитре картины имеющие стальной оттенок, смотрят сквозь полотно столь пристально и будто пробирая до самых костей, что хочется поежиться.

— Его императорское величество Рихард Первый Моргенштерн, — с каким-то удивительным для человека, живущего в столь отдаленной эпохе, почтением представляет его экскурсовод. — Сын императора Дедрика Третьего и императрицы Астории. Именно на период его правления выпал третий Бунт полукровок. По сей день император Рихард считается одним из величайших правителей в истории Делориана. Несмотря на вражду, порожденную военными походами его отца, присоединившего к империи второй по величине город Теллоны, он сумел заключить с королевством союз, объединив силы против угрозы. После долгой и кровопролитной борьбы, когда восстание, наконец, было подавлено, он, совместно с Орденом Кассатора, приступил к революционным для того времени реформам. Императорским указом были упразднены все оставшиеся на тот момент резервации для содержания абаддонов, по всей стране были прекращены гонения на них, а сами полукровки получили равные со всеми остальными подданными Делориана права. В то время многие были в ужасе от подобного, кто-то счел, что трудная многомесячная борьба повредила разуму императора, кто-то даже осмеливался предполагать, что место настоящего монарха занял полукровка-перевертыш. Но если сейчас, столько веков спустя, мы с вами обернемся назад, то поймем, что именно благодаря тому решению сейчас страх перед чудовищами известен нам лишь по сохранившимся трудам летописцев и историков прошлых лет. Разумеется, как не за один день строятся империи, так не сразу были приняты людьми те, кого они боялись поколениями, начатое императором Рихардом дело многие десятилетия продолжали его потомки, прежде чем в этом вопросе общество достигло нынешнего состояния, когда межвидовые браки больше не вызывают порицаний, а любой полукровка может спокойно жить среди обычных людей, не боясь раскрыть свою природу.

Она бросает последний полный сдержанного восхищения взгляд на окольцованную золотой рамой картину и переходит к следующему портрету. С него на собравшихся с мягкой улыбкой из-под полуопущенных ресниц взирает белокурая и голубоглазая женщина. Несмотря на то, что, подобно императору на предыдущем полотне, она облачена в традиционные для императорского рода черный и серый цвета, лицо ее не утратило нежного румянца, а слегка пухлые губы имели приятный розовый цвет. И даже завитые в локоны льняные волосы, мягкими волнами укрывающие плечи, будто превращали ее в легкое воздушное создание, нежели в земную женщину, перемещавшуюся когда-то с места на место на ногах, а вовсе не крыльях. Видящий это изображение далеко не впервые Каллен в который раз думает, что, должно быть, своего правителя придворный художник любил куда меньше, чем его жену.

— Кассия Моргенштерн, — меж тем продолжает свой рассказ женщина перед картиной. — Стала супругой императора Рихарда после неожиданного расторжения его помолвки с наследницей одного из знатнейших родов Делориана. Правда о том случае широко не освещалась и до наших дней сохранилось лишь две версии. По одной из них первая невеста попыталась сбежать с другим мужчиной прямо перед вступлением в брак с императором. Согласно другой Рихард сам предпочел Кассию, после окончательного разорения своего и прежде небогатого рода и смерти отца ставшую воспитанницей придворной семьи и потому часто бывавшей во дворце еще во времена правления императора Дедрика, когда она и познакомилась с тогда еще принцем. Кассия стала женой Рихарда почти сразу же после его коронации, но их единственный ребенок, императрица Ленора, родилась лишь через два года после Бунта.

Она умолкает и переходит к следующему полотну, призывая остальных следовать за собой. В этот раз это не портрет, едва ли в мешанине брызг голубой, белой и серой красок под черным небом вообще можно рассмотреть крохотные человеческие фигуры с того расстояния, на которое посетителей подпускают низкие заграждения.

— Атака на Венерсборг. Одно из самых значимых событий третьего Бунта в исполнении придворного художника. Согласно немногочисленным источникам, именно в тот день силам империи впервые удалось убить кого-то из бунтовщиков, кого именно — неизвестно. В тот день Гидра решилась нанести удар в самое сердце империи, посеяв панику и убив монарха в день ежегодного карнавала. К счастью, ее планам не суждено было сбыться, — прищурившись, Каллен наконец различает крохотную фигуру с разведенными в стороны руками. Позади нее изображен один из заливов, делящих Венерсборг на несколько небольших островов, а вода из него горой взмывает вверх, выше крыш нарисованных вокруг зданий. Со всех сторон одинокую фигуру обступают другие, вооруженные луками, а за их спинами, кое-как освещенная факелами и фонарями, в ужасе несется прочь толпа. — Стараниями Ордена, — чужой голос вновь возвращает его к рассказу, — атака была отбита и, вместе с уцелевшими союзниками, Гидра скрылась. По словам художника, ему довелось стать очевидцем тех событий. Прошу сюда.

Следующей остановкой вновь оказывается портрет, но в этот раз изображенный на нем мужчина облачен в характерные начищенные до блеска доспехи, не имеющие на себе знаков принадлежности какому-либо из родов. Да и принадлежит картина явно кисти другого художника.

Поврежденную сторону лица мужчины мастер попытался прикрыть падающей на нее тенью, но даже так в том месте легко угадывались очертания старых шрамов и кожаная нашлепка неправильной формы поверх глазницы. Единственный светло-голубой глаз смотрит из-под нахмуренной брови столь пристально и сурово, что даже сквозь века заставляет противные мурашки пробегать вдоль позвоночника.

— Рыцарь-командор Клеменс де Бур, — тем временем женщина повторяет вычеканенную на табличке у портрета подпись, — во времена третьего Бунта — глава Священного ордена имени Венсана Кассатора. В названии Ордена, к слову, присутствует занятная ирония: он зародился и существовал на территории Делориана, а благословение на свое существование получил от имперской церкви Троебожия. Однако же его основатель, Кассатор, был полуэльфом родом из тогда только зарождавшегося теллонского государства, и до конца своей жизни, даже обосновавшись в империи, он остался верен пантеону Древних — богов первых рас. Иными словами, возглавляя благословленный имперской церковью Орден, он, тем не менее, был еретиком в глазах каждого имперца. Что до рыцаря-командора де Бура, согласно дошедшим до наших дней сведениям, он был племянником императрицы Астории, бастардом ее сестры, рожденным, по слухам, от простолюдина. Поэтому, не являясь ни наследником семьи своей матери, ни членом императорского рода, он приходился кузеном императору Рихарду. Именно под его предводительством Орденом были разбиты бунтовщики, что, к нашему большому горю, кроме победы людей привело и к страшному пожару в Верхнем Венерсборге. Впоследствии Орден активно помогал реформам императора, в ходе которых утратил свою функцию палачей и тюремщиков для абаддонов. А теперь прошу за мной, в завершение нашей экскурсии по истории Бунтов мне осталось рассказать об еще одной важной личности.

Следом за ней толпа движется в другую часть зала, минуя стеллажи со всяческими письмами, свитками, доспехами, довольно прилично выглядящим оружием, его обломками и многим другим, что даже узнать с первого взгляда удается не всегда. Каллен скромно идет позади остальных, чуть задерживаясь у стенда с обломком черной, будто уголь, стрелы. Наконечник ее все еще кажется таким острым, что можно порезаться, а обломанное древко будто обуглено на конце. На мгновение Каллену кажется, что на ней все еще осталась намертво всохшая в дерево корка крови какого-то бедняги.

Остальные тем временем вновь образуют полукруг возле новой картины. Изображенная на ней девушка отчего-то уже с первых секунд разительно отличается от от всех прежде виденных в этом зале людей. Несмотря на строгое темно-зеленое платье под горлышко, от нее тут же веет чем-то озорным и теплым, будто от солнечного майского утра. Вряд ли ее можно назвать красивой, но что-то завораживающее даже сейчас, на портрете, есть в ее густо усыпанном веснушками задорно улыбающемся лице, лучистых голубых глазах, тем не менее хранящих в своей глубине толику серьезной задумчивости, и небрежно распущенных длинных медных волосах с играющим в них солнечным светом.

— Кастилия Мори, в девичестве Дитрих, — представляет юную особу с портрета экскурсовод. — Как уже понятно по фамилии, она не была дворянкой. Несмотря на происхождение, ее отец занимал должность при дворе императора Рихарда, и потому для тогдашней знати она была весьма известной личностью. Через несколько лет после начала кампаний по прекращению притеснения абаддонов Кастилия Дитрих, будучи тогда совсем юной восемнадцатилетней девушкой, стала первой в истории женщиной, открыто вступившей в брак с разумным чудовищем, принявшим облик человека. Ее избранником стал молодой оборотень Леон Мори. Известно, что в подвале их дома впоследствии была оборудована клетка, где отец семейства проводил каждое полнолуние, однако же они с Кастилией прожили вместе до глубокой старости, став родителями трех дочерей-полукровок. Каждая из них, впоследствии, умерла от вполне естественных причин в весьма преклонном возрасте, — женщина умолкает и переводит дух, прежде чем поинтересоваться: — Может, у кого-то из вас остались вопросы?

— Так значит, — несколько робко заговаривает какая-то девушка из первых рядов, — дети Мори так и не стали абаддонами? Что им помешало?

— Нет, не стали, — экскурсовод качает головой. — Природа абаддонов — трудный вопрос, на который все еще нет однозначного ответа. Они не являются в полной мере ни людьми, ни чудовищами. Природа человека и зверя переплетены в них столь плотно, что невозможно понять, что где. Казалось бы, жадность до золота присуща драконам, но разве не рождаются среди людей жуткие скупердяи? Считается, что в мгновение, когда у обычного человека наступила бы смерть, человеческая сторона полукровки, главенствовавшая всю его жизнь, становится столь слаба, что прежде дремавшая звериная вынуждена пробудиться, чтобы спасти их обеих. После этого они и сливаются окончательно, образуя единое целое, обладающее сознанием человека и силами чудовища — абаддона. И хоть спящая сила скрыта в теле полукровки всю его жизнь, ее пробуждение может оказаться для него непосильной ношей. Поэтому тело старика, как и тело ребенка, не способно удержать ее в себе. Со стариком-полукровкой, хоть это и выглядит обычной человеческой смертью, происходит то же, что и с молодым, однако его тело уже недостаточно сильно для перерождения абаддоном и потому погибает. Еще кто-то?

Каллен скромно отмалчивается.

Он подходит к ней, лишь когда последний человек уходит достаточно далеко, внимательно изучая выставленное в зале оружие.

— Могу я вам помочь? — вежливо интересуется женщина, заметив его растерянный взгляд.

— Д-да, — вернувшееся воспоминание о цели его визита сюда приносит вместе с собой странное, сдавливающее горло волнение. — Ирвин сказал, что предупредил обо мне.

— Ирвин? Ирвин Гоуд? — удивленно уточняет она и, получив в ответ кивок, оценивающе оглядывает его с ног до головы, прежде чем вновь заговорить с улыбкой: — Ирвин довольно... своеобразный юноша. Я представляла вас иначе, когда узнала, что вы от него.

— Не имел чести видеть его вживую, — честно признается Каллен и мысленно отмечает, что после подобных замечаний этой встречи ему определенно захотелось.

— Во-от как? — задумчиво тянет она и кивает с таким видом, будто только что поняла что-то важное и весьма собой довольна. Но тут же выражение ее лица изменяется: — Ох, я совсем забыла! Вы ведь и есть тот самый молодой человек, из-за которого мне в скором времени придется полностью переписать речь для этой экскурсии? — она улыбается и, по-видимому чтобы окончательно смутить его, подмигивает.

— Каллен.

— Кастилия, — она пожимает его протянутую руку с удивительной для своего телосложения силой и сразу поясняет: — Мои родители тоже были историками, — даже не успевший ничего подумать Каллен кивает со всей серьезностью, на которую только оказывается способен в этот момент, будто именно об этом он и намеревался спросить. — Знаете, мне ведь удалось ознакомиться с первыми переведенными Ирвином страницами. Это, — она на мгновение захлебывается восторгом, накатившим, будто волна, и всплескивает руками — просто волшебно! Слышала, он еще не выяснил чьему перу принадлежит рукопись, но если удастся доказать подлинность записей, это может полностью перевернуть все наши знания!..

— Конечно, — Каллен выдавливает вежливую улыбку, когда наконец улучает подходящий момент, чтобы вклиниться в ее речь и спасти себя от пары потерянных часов. Разумеется, прежде он не имел бы ничего против подобной беседы, но теперь, после продолжительного общения с Ирвином, это желание в нем сильно притуплено, да и момент, когда он сможет оказаться наедине с новой для него информацией, манит куда как сильнее. — Так могу я посмотреть архив?

***

Конечно же сама она, как и ее родители, никогда до конца не доверяла официальной версии, все же успевает рассказать ему Кастилия по дороге на подземный этаж музея, практически полностью занятый архивом, складом для не выставляемых в залах круглый год экспонатов и прочими помещениями, двери в которые оказываются наглухо закрытыми. Который год она водит людей по этой экспозиции и твердит, указывая на прежде заинтересовавшие Каллена обгоревшие останки стрелы, что это — самый что ни наесть настоящий обломок последней черной стрелы, использованной для убийства абаддона, в день, когда был остановлен третий Бунт. И столько же раз она не верит себе самой. Стоит ведь только задуматься, может ли в жизни все быть столь же радужно, как в детской сказке? Разумеется, то убийство, говорит она, и близко не было последним! Совершенно точно были убиты еще многие, прежде чем удалось добиться хоть каких-то результатов!..

Уже получив в распоряжение пару тонких перчаток и принеся клятву, что со всеми бумагами он будет осторожнее, чем с ребенком, если бы тот у него был, Каллен, наконец, остается в мрачном, забитом огромными стеллажами и пропахшем пылью помещении в гордом одиночестве.

Разумеется, здесь хранили не оригинальную документацию Ордена — без всех нужных условий бесценные для музейных работников бумаги пятивековой давности уже давно начали бы рассыпаться в руках читающего, и все же Каллен ощущает необъяснимый трепет, когда его пальцы пробегаются по корешкам расставленных на полке папок. Чуть подумав, он решает не оставлять самое интересное на потом и решительно выуживает папку, подпись на которой обещает ему всю известную информацию о бунтовщиках.

Уже оказавшись за специально оборудованным в отдалении от стеллажей столом, Каллен находит внутри восемь совсем тонких папок, на каждой из которых значится прозвище. Самой полной из них, на удивление, оказывается самая первая извлеченная наружу — с калиграфически ровно выведенной на обложке надписью "Амиан". Парню даже прозвище было без надобности: полуинкуб, рожденный теллонской шлюхой в одном из борделей Гренны, тот умудрился появиться на свет в день чествования эльфийского бога любви и красоты, и потому, по перенятому теллонцами у эльфов вместе с религией обычаю, был назван в его честь.

Внутри, помимо прочего, находятся многочисленные доклады о попытках побега из резервации. В последнем, судя по дате отосланном в Цитадель Ордена за три месяца до разрушения резервации Скара, командующая уведомляет о своем решении посадить проблемного заключенного в клетку, полностью прекратить его общение с другими узниками резервации и максимально ограничить контакты с охраной на неопределенный срок. Ни в одном из отчетов не указано подробностей побега, но пометка о применении для большинства из них особых способностей говорит сама за себя. Вне зависимости от пола приносившие обет безбрачия рыцари Ордена наверняка были более чем легкой добычей для кого-то подобного.

Каллен откладывает папку в сторону, в надежде изучить ее подробнее чуть позже, и берет следующую, оказавшуюся наверху стопки. В далеком шестьсот первом году девочку, рожденную на окраине Феррана и впоследствии вошедшую в историю Материка под прозвищем Видящая, назвали вполне человеческим именем Розмари. Она была вторым из трех детей в небогатой теллонской семье, появившись на свет всего на несколько минут раньше своего брата-близнеца, и по жестокой иронии судьбы, впоследствии подарившей ей ее способности, с самого своего рождения была совершенно слепа. Ничего о дальнейшей жизни двух ее братьев, по крайней мере один из которых так же был полукровкой, Ордену известно не было. Как, видимо, и самой Розмари.

В год, когда ей стукнуло шесть, Ферран был захвачен Дедриком Моргенштерном, с тех времен называемом теллонцами Кровавым Королем. Свой величайший военный поход тот посвятил только появившемуся на свет наследнику. К первому дню рождения принца Ферран и пара граничивших с ним небольших городков уже были закованы в цепи Делориана, обратившего их в на тот момент крупнейший источник рабов. До того темного для королевства года теллонская шлюха в имперском борделе была диковинкой, после — обыденностью.

Первых рабов имперцы стали вывозить сразу, как только вошли в город, с остальными же, дабы слишком скоро не разорить захваченные земли, решили повременить. Указом императора новые подданные были обложены налогами столь огромными, что вскоре, дабы спасти семью, люди начали продавать сами себя. Наибольшим спросом пользовались молодые теллонцы, меньшим дети, однако вперед родителей чаще брали именно их. Так и случилось с обоими братьями Розмари: вперед, как наиболее ценного, забрали старшего, парнишку пятнадцати лет, следом и младшего, до семилетия которого родители, все же, как-то протянули. Слепая же девочка, хоть и уже тогда довольно миловидная, при огромном количестве альтернатив на человеческом рынке не была нужна и даром.

После этого ее биография, даже для Ордена, оставалась белым листом. В то трудное для Феррана время люди разорялись, теряли крышу над головой, а порой и жизнь каждый день, найти во всем том круговороте событий одну маленькую девочку кассаторы так и не сумели. Не было у них и крупицы информации даже о ее смерти. В следующий раз она вновь всплыла лишь в шестьсот двадцать седьмом году, когда была поймана Орденом уже будучи абаддоном. По ее собственному свидетельству, с ее второго рождения на тот момент минул уже год. В число ее способностей входили слабо выраженная телепатия и то, благодаря чему она впоследствии и стала столь бесценным союзником для Гидры — она умела чувствовать других абаддонов.

Документация времен ее пребывания в резервации так же оказывается более чем скудной. Прежде Каллену доводилось слышать версии, что именно там и произошло ее знакомство с Гидрой. Нигде не сохранилось никакой информации о пребывании главы восстания под стражей Ордена, но поговаривали, что связанно это было лишь с тем, что та сама уничтожила все документы при побеге. Или же, что было куда более вероятно, она все же сумела тогда скрыть свою настоящую личность, выдумав для кассаторских отчетов ложное имя и биографию.

Говорили, что именно способности Видящей пробудили в Гидре первые мысли о возможности поднять новый Бунт, собрав под своими знаменами невиданное количество обиженных на империю и все человечество абаддонов. Вместе же они якобы сбежали от Ордена для воплощения планов в жизнь и вместе отыскали всех позже присоединившихся к ним бунтовщиков...

Непосредственного участия в самом Бунте она, что очевидно, не принимала, выполняя для своего боеспособного отряда лишь работу сыщика. Каллен открывает последнюю подшитую страницу, озаглавленную до дрожи лаконично.

Смерть.

***

640 год от Прибытия на Материк, за три недели до нападения на Скара

Он оказывается одним из самых невезучих — тех, чье тело учтиво предали огню после мнимой смерти.

Люди считают это мерой предосторожности: мол, если покойник и был полукровкой, из пепла абаддоном ему уже не стать. Породившей этот миф причиной стало то, что восстановление сожженного тела отнимало куда как больше времени.

Его колотит мелкая дрожь, несмотря на чужой плащ, обернутый вокруг голых плеч, и разожженный совсем рядом огонь. Медленно восстанавливающийся кровоток бросает то в холод, то в жар, зрачки беспокойно мечутся под опущенными веками, а пересохшие губы шепчут что-то обрывочное и невнятное.

К моменту, когда Видящая, добровольно вызвавшись присмотреть за возможным союзником, заходит к нему, он, наконец, начинает затихать, изредка вздрагивая всем телом. Она чувствует, как прежде беспокойно, со вспышками, клокотавшая в нем сила начинает разглаживаться, течь размереннее, принося с этим толику спокойствия, и его хриплое прерывистое дыхание чуть выравнивается.

Ни ей самой, ни кому-либо из остальных, еще не доводилось быть рядом с новорожденным абаддоном. И сейчас, сидя рядом с ним, она пытается вспомнить собственное рождение, воссоздать по неясным обрывкам воспоминаний те чувства и ощущения.

Ей трудно сказать, сколько времени проходит. Тихо трещат просмоленные поленья в костре и совсем затихает лежащий перед ней человек, когда, наконец, она решается протянуть к нему руку и легко коснуться плеча.

Он подскакивает с каменного пола, и огонь шипит, как дикая кошка.

— Все в порядке, — девушка вздрагивает от неожиданности, но не убирает протянувшейся к нему руки. — Я не враг.

Его дыхание учащается, а сердце стучит о ребра так гулко, что должно быть слышно и снаружи их убежища. Он не отвечает, но не сопротивляется, когда одна ее ладонь, а следом и вторая, накрывают его лицо. Она чувствует залегшую меж бровей складку и то, как мелко дрожат его пересохшие губы.

— Вот так.

Большим пальцем она мягко гладит чужую скулу. Осторожно, без резких движений, чтобы не вспугнуть.

— Здесь ты в безопасности.

Человек выдыхает рвано, крохотными порциями выбрасывая воздух из вновь работающих легких. Его холодная кожа все еще хранит терпкий запах земли.

— Как твое имя?

Он молчит, и Видящая мысленно укоряет себя за излишнюю поспешность, когда чужие руки вдруг хватают ее за плечи. Маленький твердый предмет, который человек прежде судорожно стискивал в ладони, больно впивается ей в кожу.

Огонь трещит, как сотня высохших палок, разом ломающаяся под ногой великана, а дыхание мужчины снова учащается. Неровное, испуганное. Прежде, чем она успевает вновь заговорить с ним, раздается охрипший от долгого молчания, дрожащий голос:

— Кто я?

Девушка удивленно замирает, и он повторяет. Уже громче, но с все тем же отчаянием:

— Ты знаешь, кто я?

Когда трясущимися пальцами она касается его горячего лба, его мысли проносятся перед ней бессвязной кавалькадой, вспыхивают едва ли на мгновения, яркие и смазанные как брызги, больше, чем может вместить человеческий разум. Сотни лиц, тысячи картин, миллионы оборванных фраз, теперь искрящихся и в ее голове.

Видящая отшатывается назад, почувствовав головокружение, и разрывает их короткий контакт. Она не сильный телепат, основной ее талант заключается в ином, но и ей ясно, что подобное странно даже для переживающего свое второе рождение.

— Очнулся? — голос Гидры за спиной приводит ее в чувство. За шумом чужого сознания она совсем не ощутила ее приближения. — Славно. Тогда поговорим.

Видящая поднимается на ватные ноги и шумно сглатывает. Лишенная возможности видеть самостоятельно, со своим рождением она обрела дар смотреть на мир сквозь мысли и воспоминания тех, кто впускал ее в свой разум. И хоть это всегда давалось ей непросто, увиденное сейчас не шло в сравнение ни с чем прошлым. Это было жутко, было так безумно и так неправильно. И так тянуло еще хоть раз коснуться сознания этого странного человека.

Прежде чем оставить их вдвоем, отправившись к остальным, она слышит слова Гидры:

— У меня есть предложение именно для тебя. Нам есть что обсудить.

Глава 10, или "Под белым китом"

625 год от Прибытия на Материк

Не было совершенно ничего удивительного в том, что девица, по договоренности Гидеона с пиратами промышлявшая обчищением карманов в отдалении от порта, даже не сумела припомнить названия нужной таверны, назвав в качестве указателя лишь белую рыбу на вывеске. При этом любой, временный ли или постоянный, обитатель прибрежной части Траноса едва услышав об этом месте мигом закивал бы с пониманием. Одни с довольной ухмылкой, другие же с отвращением (а быть может и заметным страхом) и настоятельным советом ни за что туда не соваться.

Таверна "Под белым китом" распахнула скрипучие двери в свое пропахшее рыбьими потрохами нутро еще в те года, когда обитавшие в Гренне пираты не были Траносу даже гостями. В то время она принадлежала старому моряку, ушедшему на покой после потери второй ноги, и больше походила на прогнившее корыто. После смерти старика дело перешло к его сыну, а следом и к его сыну, окончательно укрепившись в качестве семейного ремесла. Именно этому месту тогда было уготовано стать приютом для первых пиратских сборищ, а следом и вовсе перейти под их полную власть, когда простые моряки, не прельстившиеся свободной бандитской жизнью, из страха перестали преступать порог трактира. С притоком доходов от новых клиентов, пусть и добытых ими отнюдь не законным путем, за три века существования таверны здание ее было не единожды перестроено. Теперь, даже будучи крупнейшим трактиром восточной части города, он все так же радушно принимал в своих стенах лишь пиратов. Иные же, впрочем, на честь пропустить кружку эля в подобной компании вовсе не претендовали.

Разумеется, кутили пираты далеко не в одном единственном заведении, однако же именно здесь, из всех прочих мест на твердой земле, по негласной традиции обсуждались сделки, набирались команды, заключались перемирия, бросались вызовы и происходили все самые важные для пиратской братии события. Именно здесь можно было с наибольшей вероятностью отыскать кого-либо из Пятерых, если в то время они пребывали в городе и сходили на сушу со своих кораблей. И если бы восточный Транос представлял из себя единый дряхлый и зловонный организм, то таверна "Под белым китом" была бы его черным и гнилым сердцем.

И хоть пираты не привечали чужаков в своей извращенной святыне, порой всевозможные обстоятельства вынуждали посторонних заглянуть сюда. Обычно те старались как можно скорее и незаметнее покончить со своими делами и убраться прочь, не привлекая излишнего внимания. Однако же в целом Делориане, помимо, разумеется, законников, была лишь одна категория людей, безжалостно лишенная всякого шанса на подобную благость...

Когда они входят в душное и скверно пахнущее потом, жаренной рыбой и пролитым пивом помещение, на таверну опускается пугающая, враждебная тишина.

Кто-то из пиратов, детина в засаленной рубахе, украдкой озирается по сторонам, стремясь понять, что он пропустил, и незаметно толкает в плечо мрачного товарища. Без слов тот кивает на теллонца, с царственной гордостью, не ускоряя и не замедляя уверенного шага, движущегося к дальней стороне зала.

— Ему лучше бы знать, что он делает, — шепотом замечает Коннор, вместе с Ричардом и Адой следующий за Блезом на некотором расстоянии, — рисковый говнюк...

Ада с опаской оглядывается на все больше удаляющийся выход и пытается припомнить хоть одну молитву Богине, когда взгляд ее скользит по лицам собравшихся. Один из них в этот самый миг зло отшвыривает глиняную кружку и рывком встает на ноги, широкими шагами направляясь к наемнику. Многие из сидящих начинают подниматься со своих мест вслед за ним.

— Ты случаем не заблудился, ублюдок? — зло интересуется первый пират, длинный и тонкий, как палка, с крючковатым носом и перехваченными банданой волосами. — Или думаешь, будто твою мерзкую рожу здесь никто не признает?

Судя по несколько растерянным лицам, многие здесь и правда не понимают в чем дело, иные же всем своим видом выражают, что полностью разделяют презрение говорящего.

— Если хоть у кого-то из вас есть держащаяся на воде посудина, — Блез чуть запрокидывает голову, чтобы заглянуть собеседнику в глаза, — то я именно там, где мне нужно.

Несколько мгновений собравшиеся в таверне переглядываются меж собой, а затем вдруг разражаются дружным хохотом.

— Посудина? — сквозь смех переспрашивает пират. — Дырявое свиное корыто — твоя единственная посудина в этом городе, урод, — улыбка с его лица резко пропадает и он наклоняется, чтобы звучно харкнуть Адану под ноги. — Может тебя проводить туда прямо сейчас, а?

Со всех сторон слышатся одобрительные выкрики, и стоящий чуть поодаль Ричард в который раз за прошедший в этом проклятом всеми богами городе день выжидающе опускает ладонь на эфес меча. Заметивший это Коннор чуть сдвигает висящий за спиной лук, чтобы при надобности тот скорее оказался в руках.

— Я начинаю тебя вспоминать, — со сквозящей в голосе издевкой Блез поддается ближе к нему. — Это не тебя ли пару лет назад вышвырнули из команды Беспалого за особо страстную любовь к молочной козе? — он с шумом втягивает носом воздух, и, демонстративно поморщившись, делает большой шаг назад: — Да, это определенно был ты — все еще воняешь навозом.

Рядом кто-то сдавленно хрюкает в кулак и тут же старательно заходится в приступе кашля. Желваки играют на впалых щеках пирата, а само лицо стремительно багровеет.

— Мавру, похоже, совсем надоел его картавый пес, раз он заслал тебя сюда, — он тянет руку к висящей на боку кривой сабле, — может, нам вернуть ему твои змеиные глаза? — он оглядывает остальных: — Что скажете, а?

— Руку! — перекрикивает общий согласный гул седобородый островитянин в треуголке. — Руку ему оттяпать! Нечего по пиратским землям да с поганой меткой разгуливать!

— Точно! Точно! Отчекрыжим метку!

Гудением разъяренного пчелиного роя их крики и перебранки наполняют помещение, отражаясь от увешанных сетями и многочисленными морскими трофеями стен. Кто-то яростно доказывает остальным, что отрубить одну лишь кисть с клеймом Триады никак недостаточно, рубить следует по самый локоть, а двое здоровяков даже успевают затеять потасовку за право воздать всему братству в лице одного его члена по заслугам. Ада сжимается, беспомощно оглядываясь по сторонам, а Коннор спешно перехватывает руку рыцаря, заметив ее движение, и заставляет показавшийся дюйм лезвия вновь скрыться в ножнах:

— Тихо ты, — шипит он, — первый их спровоцируешь и живьем отсюда ни ему, ни нам не уползти.

Лицо Блеза все еще хранит непробиваемую надменную холодность, но не прикрытый одеждой кадык нервно дергается, выдавая нарастающее беспокойство. Две молоденькие разносчицы испуганно жмутся к стене, прямо под украшающим ее солидным куском китовой челюсти. Разнявшие дерущихся и кое-как договорившиеся о чем-то между собой пираты меж тем обступают наемника плотнее, почти скрывая его из виду, когда дальняя дверь вдруг со стуком распахивается.

— Вы что за хай здесь подняли, собаки морские?! — стоящий в проходе мужчина с проседью в волосах и бороде спешно вытирает руки о замызганный передник. — Ежели опять морды друг другу бить удумали — пошли вон отсюда!

— Не сердись, Мел, — кто-то радушно похлопывает его по плечу, — тут к тебе греннская крыса на огонек забежала, мы уж с ней разберемся.

Хозяин таверны сбрасывает чужую руку с плеча и выходит в центр зала, внимательно оглядывая собравшихся там. Ада предусмотрительно подтягивает к себе пустую кружку, оставленную кем-то на столе, дабы заиметь хоть какое средство самозащиты. Одна из девушек-разносчиц срывается с места и бросается к ведущей на второй этаж лестнице.

— Крыса, говорите? — протягивает мужчина, проталкиваясь через пиратов в середину и останавливаясь прямо напротив теллонца. — А не дружок ли это Беспалого часом?

— Он самый, — зло щерится обвиненный в скотоложстве дылда. — Мастак кому надо задницу подлизать.

— Блез Адан, — ровным голосом представляется наемник.

— Послушай-ка внимательно, юноша, — спокойно заговаривает Мел. Судя по установившейся от звуков его голоса тишине, среди пиратов тот явно имел некоторый авторитет. — До твоего имени мне дела ровно столько, сколько и до содержимого императорского ночного горшка, сечешь о чем я? Каждый здесь, вне всякого сомнения, уважает Беспалого, именно поэтому мы и мирились с тобой в твои прошлые визиты в Транос. Ну а Беспалый уважает наши традиции и потому наверняка объяснил тебе, куда лезть не стоит. В этом месте, — в его голосе прорезаются стальные нотки, — тебе не рады. Зачем бы ты не явился и сколько бы ты не предложил — никто из нас не станет помогать ни тебе, ни твоим дружкам, — Ада вздрагивает, когда его взгляд чуть задерживается на ней. — И если хочешь уйти в целости, то хватай этих малолеток, чеши отсюда и навсегда забудь дорогу до моих дверей. Уяснил?

— Ничерта он не уяснил! — вновь оживляется долговязый в бандане. — Но мы уж ему оставим хорошенькую культю в напоминание!

— Верно!

— Как тебе такое украшение на стену, а, Мел?

— Хватайте ушлепка!

— А ну заткнулись, черти! — перекрывая все прочие голоса рявкает показавшийся на ступенях мужчина. Его желтое, щедро расшитое золотой нитью одеяние заметно отличается от засаленных обносков большинства собравшихся, а жесткая курчавая борода, обрамляющая чернокожее лицо, украшена вплетенными в нее бусинами и костьми.

При его появлении столпившиеся вокруг Блеза пираты послушно умолкают, и над их головами едва различимым шепотком проносится "Тритон!"

— Что вы тут устроили? — островитянин сходит с лестницы и за его спиной в зал юркой змейкой возвращается сбегавшая девица.

— Прихвостень Мавра, — дылда кивает на наемника. — Забрел куда не следовало. Оставит нам свою поганую метку вместе с рукой и пущай валит.

— Как там тебя?

— Линос.

— Я погляжу, Линос, ты страшно скучаешь по Беспалому с тех пор как он тебя выгнал, раз ищешь встречи с ним всеми способами, — в толпе слышатся смешки. — Не переживай, я расскажу ему о твоей собачьей преданности как увижу, быть может его сердце и растает.

Ноздри пирата широко раздуваются от злости, но островитянин уже не смотрит на него:

— Блез Адан, — он с усмешкой качает головой, — все такой же наглый ублюдок.

— Рад, что ты еще не помер от старости, Тритон, — наемник ухмыляется, — без тебя пришлось бы совсем паршиво.

— Хоть кто-то здесь искренне мне рад, стоит лишь спасти ему руку, — островитянин громко хохочет, демонстрируя несколько золотых зубов и звучно хлопает Адана по плечу, прежде чем повернуться к остальным: — Отставить! Сегодня этот наглый хмырь — мой гость.

Вслед за неожиданным спасителем Блез, как ни в чем не бывало, проходит к лестнице и делает знак остальным следовать за ними. Пираты провожают их до костей прожигающими взглядами, но ни один, включая хозяина таверны, не пытается им помешать.

Недоверчиво поглядывая на идущего рядом с Аданом человека Ричард толкает Коннора локтем и едва слышно шепчет:

— Слышал о нем?

— Не настолько я еще погряз в преступном мире, успел наслушаться историй только про Гренну.

— Скоро все погрязнем, — вмиг мрачнеет рыцарь и переводит взгляд на спину наемника, — рядом с ним.

Коннор с удивлением поворачивается к другу, отмечая, что его напряженность никуда не делась даже теперь, когда они оказались в, по-видимости, безопасности. Его самого на путь рыцарства толкнуло совсем не врожденное благородство, да и вряд ли служителей Ордена вообще можно было счесть рыцарями в полной мере — скорее уж заключенными, чуть более свободными, чем те, которых они охраняли. Должно быть именно поэтому, сбежав из ненавистной резервации и впервые с пятнадцатилетнего возраста вдохнув воздух свободной жизни, он тут же нырнул в нее без оглядки, не гнушаясь практически ничего, жадно вбирая в себя все, что было запретно пять мучительных лет. Тепло и округлые бедра возмутительно красивой белокурой Оливии, частенько тосковавшей дома в одиночестве и оказавшейся на поверку уже отнюдь не девицей, легкость, селившаяся в хмельной голове, сомнительные места и компании им под стать, пугающие поначалу, но дарящие ощущение совсем иного, свободного мира вокруг. И хоть вести о розыске за дезертирство заметно отрезвили его разум и остудили пыл, он все так же находил далекое от понятий чести и честности общество преступников, в том числе и Блеза, куда как приятнее бывших сослуживцев из Ордена, твердо и лицемерно уверенных, что каждое, даже самое ужасное их дело совершается лишь во благо человечества.

Но по всему было видно, что Ричард придерживался совершенно противоположного взгляда на сложившиеся обстоятельства. В последних воспоминаниях Коннора он был еще четырнадцатилетним мальчишкой, воспитанным, как положено наследнику своего рода, владеющим этикетом и знающим движения всех танцев, нужных для балов, куда в то время его, в силу возраста, еще даже не пускали. А еще он был тем самым мальчишкой, что грезил о великих подвигах, постоянно до изнеможения сражался с Коннором на деревянных мечах, а лет с десяти и вовсе вместе с ним сбегал из дома, чтобы посмотреть на весьма часто проводившиеся в столице рыцарские турниры, официальный вход куда им обоим был еще закрыт, хотя бы издалека. Оттуда, где было совсем не видно ни царапин и вмятин на не новых доспехах, ни покрывавшего ристалище навоза могучих скакунов, а вонь перегара от многих из сиров совсем не различалась в воздухе.

С самого юного возраста он был очарован всеми историями о героях и их подвигах, от сказок до тщательно вычищенных летописцами описаний реальных событий, а в тринадцать, стыдливо запинаясь и отчаянно краснея, рассказывал другу о какой-то миловидной девчонке, которую в тот момент искренне считал любовью всей своей жизни и во имя которой уже планировал совершать будущие геройства. Свято чтивший понятие рыцарской чести, он совершенно не имел предрассудков в отношении самого Коннора, даже когда вырос достаточно, чтобы понять сословную разницу между собой и бастардом служанки-теллонки. И хоть за прошедшие дни воспоминания никак не давали от себя избавиться, Коннор как мог убеждал себя, что человек перед ним уже совсем не тот мальчик, от переизбытка чувств и обиды на разделяющую его с лучшим другом несправедливость несдержанно и совсем не по этикету, на виду у других людей и к совершенному ужасу своей наблюдавшей за этим бабки крепко обнимающий его на прощание. Последним и нисколько не удивившим Коннора известием о нем, полученным из письма матери, стало его поступление на службу оруженосцем к собственному же отцу после пятнадцатого дня рождения.

Теперь же, вспоминая и анализируя все события последних дней, Коннор вдруг отчетливо понимает — ничто из соблазнов жизни молодого аристократа, будь то частые поездки на охоту в компании прочих знатных юнцов, просаживание отцовских денег в карты или кокетливые юные дворянки, не смогло изменить его друга. И хоть через силу тот мирился с методами Блеза, осознавая, что иных путей им сейчас не отыскать, а помощь наемника и вправду необходимое зло, внутри он все так же оставался рыцарем, благородным до мозга костей, искренне и до конца верящим в торжество справедливости и презирающим любое бесчестие.

Идущий впереди пират тем временем распахивает перед ними одну из дверей. После посещения логова Гидеона ожидавший узреть за порогом самую вычурную роскошь Ричард, оказавшись внутри, на мгновение замирает от удивления. Убранство внутри едва ли хоть как-то отличается от любой другой комнаты в постоялом дворе, разве что стоящий рядом с дверью стол, окруженный добрым десятком стульев, оказывается на удивление велик. На одной стороне столешницы небрежно разбросаны исписанные листы бумаги, а брошенное перо и незакрытая чернильница ясно дают понять, что рабочее место хозяин покинул в спешке. С другой же стороны, с интересом разглядывая пришедших сквозь прутья своей клетки, располагается крупный цветастый попугай. Под ногами, приглушенная досками пола, все еще слышится возня пиратов внизу.

— Где твои манеры, Адан? — Тритон ухмыляется, сгребая бумаги со стола. — Представь нас уже.

— Это сир, — Блез едва заметно морщится, прежде чем продолжить, — Ричард, на него я работаю. Не трать сил на попытки ему понравиться, он презирает преступников всех сортов, а со мной якшается лишь по острой нужде. Рыжий — Коннор, свою, как я полагаю теллонскую, фамилию он мне не называл. А это Ада, даже не спрашивай, где мы ее взяли... — Он отворачивается от пирата и кивает на него остальным. — Это Тритон, так его и называйте. Он тут представляет Острова в совете Пяти.

— Чудесное знакомство, — не глядя на мужчин, островитянин ловко хватает девушку за руку и прижимает к губам тыльную сторону ее ладони. — Могу я предложить милой деве присесть?

Ее щеки чуть пунцовеют, но она быстро кивает:

— Можете.

— Не проверяй на крепость мой желудок, — наблюдавший за этим наемник устраивается на одном из стульев, закинув ногу на ногу. — Ей семнадцать, а ты старше моей мамаши.

— Послушай-ка, — Тритон проходит к стоящему возле кровати шкафу и со скрипом отворяет дверцу, — наведывался я давеча в Ферран, не она ли так славно меня там обласкала? С этими полуэльфками хер разберешь, шестнадцать им или шестьдесят! А в один страшный миг мне даже почудилась твоя рожа в темноте, — он возвращается обратно с пузатой бутылкой в руке. — Рому?

— Чтобы дуболомам внизу проще было со мной управиться?

— И давно ты стал таким хиляком, Адан? — Тритон выдергивает пробку и с деланным сожалением качает головой.

— За что они так взъелись? — наконец решается спросить Ада. — Неужели всем им успел насолить?

— Лучший способ насолить пирату — состоять в Триаде, принцесса, — теллонец с долей сожаления отводит взгляд от бутылки.

— Но Триада в Гренне, а они — здесь.

— Неужто хоть до каких-то мест не доползли легенды о Триаде и пиратах? — Тритон прикладывается к бутылке. — Откуда ты?

— С севера, — уклончиво отвечает она.

— Это случилось лет триста назад, — Блез приглаживает собранные волосы, задумчиво глядя на копошащегося за решеткой попугая. — В те времена пираты, разумеется, были и в Траносе, но большинство из них ошивалось в Гренне, их тогдашней столице. Она и сама уже тогда была центром имперской работорговли и преступным клоповником, да к тому же располагалась недалеко от Венерсборга и имела выходы разом в два моря.

— Пиратский рай, — мечтательно тянет Тритон.

— Пираты Гренны нагоняли страх на весь Материк, в безопасности от них не был ни один плывший в столицу корабль... да и отплывавший тоже, жадные сукины дети. Но больше всех прочих они портили кровь самой Гренне — было везением, если в год до нее добиралась хоть половина кораблей с товаром. В основном рабами, разумеется — тогда у империи еще не было Феррана и всех переправляли только кораблями, — Ада улавливает мимолетное изменение в его голосе. — Долгое время работорговцы Гренны терпели это, нанимали дополнительную охрану и закупались оружием. Теряли на этом херову кучу золота, так еще и на суда стало умещаться вполовину меньше рабов. Но даже это почти не помогло.

— Ох и славное, должно быть, было время, — вновь перебивает островитянин, отпивая рома.

— Тогда-то работорговцы стали думать, как им спасать и свои жопы, и состояния. Разбить пиратов на море они не смогли бы ни в жизнь, а значит бой нужно было дать на суше. И все же, бить в лоб они не могли. Тогда кого-то из них и озарила мысль: к чему им тратиться и нанимать кого-то, если все нужные ресурсы уже были у них? Следующие несколько месяцев все работорговцы Гренны тщательно отбирали среди привезенных рабов крепких мальчиков от десяти до тринадцати, которых собрали вместе и начали тренировать под началом их лучших гладиаторов и специально нанятого элитного убийцы из Венерсборга. Спустя пять лет у них было шестьдесят вышколенных первоклассных убийц, способных пробраться в любое место и убить любого, на кого им укажут, но они все еще не были до конца готовы. Несмотря на годы тренировок, убивавших в них человечность, их хозяева посчитали, что, вынужденные впервые убить своего противника на ответственном деле, они могли дать слабину. И все же они нашли решение — нелегкое для кошельков, но Триада использует его и по сей день.

Уже успевший нахвататься всевозможных слухов Коннор бросает взгляд на остальных, когда наемник прерывается, чтобы, прошипев что-то особенно витиеватое на родном языке, отобрать бутылку у Тритона и сделать глоток. В этот раз дыхание задерживает не только внимательно впитывавшая каждое слово Ада, но и прежде всеми силами изображавший безразличие рыцарь.

— Ну, не томи детвору, — пират принимает бутыль обратно.

— В день инициации всех делят на пары. Говорят, жеребьевка случайна, но каждый знает, что один из двух — тот, кто хорошо показывал себя во времена обучения, другой — нет. Необходимая жертва для становления совершенным убийцей — убить того, с кем ты жил бок о бок пять лет. Лучшие избавляют братство от худших, вполне естественный отбор.

— А ты, выходит, уже тогда был лучшим, да?

Коннор удивленно оборачивается на глухой голос друга.

— Нет, сир, — наемник издает короткий смешок, — в то время я был худшим. Худшим в истории братства, по словам старого Правого угла. Трудно спорить с таким заявлением, если большинство тренировочных боев ты заканчивал лицом в грязи, а однажды оказался на земле с переломанными ребрами меньше чем за минуту. По законам Триады, сидеть здесь стоило бы не мне, но, как видишь, я живучий ублюдок, — он резко поднимает голову и взгляд его нечеловеческих глаз заставляет противную дрожь пронестись вдоль позвоночника.

— И что было дальше? — Ада взволнованно елозит на стуле.

— Первая Триада перебила совет Пяти, кучу капитанов и просто рядовых пиратов, — Блез пожимает плечами. — Остальные были вынуждены бежать, чтобы не последовать за ними. Потери не были односторонними, разумеется, но когда Гренна освободилась от пиратов, братство вполне было готово занять их место держателей преступной власти. Поначалу они даже сохраняли некоторую лояльность к основавшим их работорговцам, но это не продлилось долго — те создали силу, которую сами не могли удержать под контролем.

В установившейся после голоса наемника тишине за окном слышится звон разбитого стекла и отборная брань сразу на нескольких диалектах, а оставленный без внимания попугай долго и преданно заглядывает в лицо хозяину, прежде чем просунуть клюв между прутьями и истошно завопить:

— Кр-р-рысы помойные! Гр-рязные ер-р-ретики!

— Чего тебе, курица? — рассматривая бутылку интересуется Тритон.

— Я ваш импер-ратор! — с готовностью отвечает птица. — Ведите мне своих детей!

Пират запускает руку в складки одеяния и бросает в сторону разинувшего клюв попугая найденный там сухарь. Наклонив шею, тот ловко хватает угощение и втягивает голову обратно в клетку.

— Купил этого ублюдка на базаре в Керсаке, пока пополняли запасы, — поясняет островитянин, заметив обращенное на его питомца внимание. — Продавец все божился, что он и команды вместо меня отдавать сможет. Три месяца на него убил, на редкость тупая птица. Зато браниться матросня его влет научила и назвала Дедриком.

— Кровавый король? — Блез ухмыляется.

— Кр-р-ровавый! — тут же гордо вторит пернатый.

— А чего ты хотел? — Тритон разводит руками. — Теллонцев в моей команде как грязи, проворные черти.

Адан заинтересовано наклоняет голову и стучит пальцем по решетке, чтобы привлечь внимание взявшегося за чистку перьев попугая, но замечает лицо сидящего напротив рыцаря.

— Не дуйся как маленькая девочка, сир, — он выпрямляется, оставляя птицу в покое. — Любой ферранец имеет право ненавидеть твоего императора. Или папка твой с ним особо близок? Я гляжу, и сынков одинаково назвали.

— Принц Рихард, а не Ричард, — поправляет тот, отрывая взгляд от клетки.

— Один хер, — не сдается теллонец.

— Так вы не боитесь нам помочь? — перебивает их Коннор, почуяв в воздухе зачинающуюся перебранку.

— Парень, — островитянин демонстрирует в улыбке зубы, — если бы я боялся всего подряд, я бы не сидел здесь перед тобой. Ну а ежели тебя волнует мое отношение к этому ублюдку, — он кивает в сторону Блеза, — то ему я доверяю, пожалуй, поболе, чем большинству из тех, кто там внизу собрался. Пусть теперь он вместе со всей Триадой и ходит на поводу у Мавра, мне хорошо известно, что в свое время у Двурукого не было человека преданнее.

Солнце скрывается за горизонтом, напоследок окрасив небо красным заревом, и Тритон подтягивает к себе стоящую на столе масляную лампу, чтобы зажечь ее.

— Кто этот Двурукий? — Ричард придвигается ближе.

— Прежний Вершина, — уже с совершенно иной интонацией вместо пирата отвечает Блез, сквозь перчатку потирая треугольную татуировку на правой ладони.

— Славный был парень, — Тритон приглаживает курчавую бороду. — Острее на язык и наглее даже этого, но посмышленее большинства из всех кого я только знал. Он в свое время и решился первым пойти с пиратами на мировую. Адан с Беспалым дружбу задолго до этого водил, а как тот вошел в совет, Двурукий и взялся за дело — отправил этого засранца сюда заместо парламентера, потому как за другого Беспалый впрягаться и не подумал бы. Сам он был за перемирие, да и я к нему сразу присоединился, а трое других все артачились. Три века, говорили, пираты ушлепков на дух не переносили, а тут мы им заливать станем, что теперь мол мириться с ними следует. Боялись все, что за такое всех нас впятером акулам и скормят.

— И что, так и стояли на своем? — Коннор переводит взгляд с пирата на удивительно притихшего и задумчивого наемника.

— Один уж почти согласился, да тут Мавр решился своей палицей Двурукому грудину подправить, — Тритон почесывает в бритом затылке. — Ну а сам он мир с Траносом на хере своем вертел. Эй, Адан!

Тот едва заметно вздрагивает, словно только вспомнив о собравшихся вокруг людях, и поднимает на окликнувшего его пирата рассеянный взгляд.

— Выпьем-ка за него, не строй тут из себя приличную барышню. Как там его в миру величали?

— Креван, — в опустившемся вечернем полумраке теплый свет масляной лампы отражается в его глазах, — Креван Ритор.

— Так папаша его имперцем был? — Тритон удивленно поднимает брови. — Ты глянь, уже и эти с эльфками путаются! И в кого ж он верил?

— Только в себя самого, — наемник чуть улыбается и в тусклом дрожащем свете сидящий напротив рыцарь впервые не замечает в его улыбке и доли издевки. В этот раз она грустная, а непривычно тихий голос не оставляет сомнений, что дело тут вовсе не в плохом освещении. — Но родом он был из Гренны и к Лодуру всех отправлял по тысяче раз на дню.

— Раз так, выпьем за Кревана Ритора, который не был ни благородным воином, ни добрым подданным империи, но четырнадцать лет держал в узде Триаду, а бошки мог рубить двумя руками разом. Пусть Лодур не отвернется от своего славного сына на том свете!

Блез молча салютует ему бутылкой, прежде чем сделать несколько глотков и со стуком вернуть ее на стол. Несколько секунд Ада всматривается в его спокойное лицо и несмело тянется к рому, чтобы неловко прижав стеклянное горлышко к губам отпить немного плещущейся на дне темной жидкости. Губы, язык и горло мгновенно немеют, и она заходится в приступе кашля, едва не скатываясь со стула. Жуткое огненное пойло и на крохотную долю не имеет ничего общего с разбавленным вином, которое ей порой дозволялось пить дома, и она всей душой проклинает собственное решение, когда крепкая мужская рука услужливо хлопает ее по спине, а голос бывшего кассатора с плохо сдерживаемым весельем советует в следующий раз по крайней мере занюхать рукавом.

Когда она вновь выпрямляет спину, все еще ощущая слабое головокружение, Ричард все же пытается направить переговоры в нужное русло:

— Выходит, вы можете помочь с кораблем?

— Я много чего могу, пацан, ежели только знать буду, что именно вам надо.

— Корабль до Языка, — голос наемника звучит серьезно. — Любой, что сможет доплыть.

— До Языка, значит? — глядя перед собой медленно переспрашивает островитянин, словно смакуя каждое слово. — Странное здесь дело выходит. Сколько себя помню, так про Пасть здесь заговаривали разве что как там кто на рифы налетит, а тут уж второй раз на дню сами туда заплыть метятся.

— Странный мужик в плаще? Видел его?

— Сам не видел. Только матросня вот уж целый день только про него и треплет. Кто-то мол глаза нечеловечьи у него под капюшоном углядел, кто-то хвост змеиный, а один все доказывал, что видел, как тот взглядом заставил дюжину факелов разом загореться. Уж и прозвище ему придумали — Пиромант. А теперь ты мне ответь, Адан, чем же вам там, будто мухам, намазано?

— Вестимо чем, — Блез склоняет голову набок и хитро усмехается. — Чему ж еще свести вместе пирата и наемника, как не золоту?

— Золото! Золото! — мигом оживляется притихший Дедрик. — Отдать швар-р-ртовы!

— Стало быть на Языке, где уж не одно поколение пиратов каждый дюйм обнюхало, где-то золото схоронено? — не обращая внимания на птицу продолжает Тритон. — Не думаешь ли ты случаем, что я вчера родился?

— Не щекотно мамке-то было тебя с бородой рожать? — наемник фыркает. — Не нашли наверху, потому что внизу все запрятано, а нам известно где. Подсобишь с кораблем — отвалим щедрую долю.

— Сколько? — с деланным равнодушием интересуется пират.

— Половину.

— Половину? За половину я и десятерых на это подбить не сумею.

— Две трети.

— Три четверти.

— Две трети, жадный ублюдок.

— Все и девчонку, — Ада испуганно дергается от его слов, — другой капитан тебя и слушать не станет.

— Хер с тобой, — теллонец хлопает ладонью по столу, — три четверти и ни монетой больше. На девчонку не гляди, на нее и без тебя охотники имеются, — он бросает красноречивый взгляд на рыцаря и тот спешно отворачивается, чтобы заинтересовавшаяся Ада не заметила мигом покрывшего щеки румянца.

— По рукам, — Тритон широко улыбается, сверкая золотыми зубами. — Приятно иметь с тобой дело, Адан.

— Не то, что с тобой, — Блез поднимается из-за стола, с шумом отодвигая стул. — Когда отплываем?

— Через день, — пират в задумчивости откидывается на спинку стула. — На рассвете будьте в порту.

— Не заставляй себя ждать, — наемник первым подходит к двери и берется за ручку. — Не хочу в Пасти нюхать гарь от вашего Пироманта.

Глава 11, или Цитадель

С того дня минуло уже чуть более двадцати лет. Быть может, что я уже не помню всех сказанных тогда слов, хоть и отчаянно стремлюсь извлечь их из своей памяти. Быть может, годы украли у меня небольшие детали, способные чуть яснее представить читателю происходившее. Но одно я помню точно и не забуду, пожалуй, до конца своей жизни.

Я помню лица всех людей, что собрались вокруг меня в тот день. Я помню, как они смотрели. В их взглядах была восхитительная решимость, была несокрушимая вера в победу, вера в собственное превосходство над противником. Должно быть, по крайней мере на какое-то мгновение, я и сам был подобен им.

Теперь же, когда мне известно, чем все обернулось, я вспоминаю еще кое-что. Среди той разношерстной толпы я вспоминаю лица всех тех людей, что позже отдали свои жизни во имя спасения империи и всего человечества.

И все-таки, как бы ни хотелось мне поведать миру о той жертве уже сейчас, я должен рассказать эту историю в строгом порядке...

***

640 год от Прибытия на Материк

После пожара, некогда уничтожившего первую Цитадель, унесшего множество жизней и едва не спалившего дотла имперскую столицу, строить новое пристанище Ордена было решено за пределами Венерсборга. Вторая Цитадель была возведена чуть более чем в дне пути от города, надежно сокрытая от посторонних густым многомильным лесом и умостившаяся среди гор Западного хребта — протянувшегося вглубь империи от самого Зеленого моря и единственного на всем Материке, способного потягаться в размерах с теллонским Драконьим гребнем. Попасть в стоящую на возвышенности крепость, несмотря на все слухи о тайных подземных ходах, можно было лишь одним путем — пройдя по узкому каменному мосту, соединявшему ворота с краем обрыва. Он был вполне способен вместить поставлявшую провизию телегу, но все же проводить лошадей по нему стоило по одной в ряд — сорвись животное в пропасть, и не было бы и крохотного шанса отыскать утянутую им вниз поклажу, прежде потратив полдня на спуск. Да и отнюдь не радужные слухи ходили об обитавших на дне пропасти тварях.

Саму крепость и окружавшие ее постройки плотным кольцом охватывала крепкая каменная стена, сложенная столь плотно, что едва ли в стык между блоками возможно было вогнать лезвие. В высоту она была равна четырем крепким мужчинам, взобравшимся друг другу на плечи, и столь широка, что под сенью ее ворот запросто сумела бы целиком скрыться повозка вместе с тянущей ее лошадью. Впрочем, в отличие от стен городов и замков, стена Цитадели не имела в своем арсенале ровным счетом никаких оборонительных орудий. Да и против магически одаренных врагов они большей частью были совершенно бесполезны — истинный боевой потенциал Ордена представляли собой его первоклассные лучники.

Само же сокрытое за стенами здание поражало своей утонченностью, словно бы представляло из себя одну из императорских резиденций, а вовсе не укрывающуюся в глуши крепость воинского ордена. Впрочем, это в полной мере отражало честолюбие ее обитателей.

Довольно высокое здание из светлого камня венчали три башни, верхняя из которых, при ближайшем рассмотрении, оказывалась гордым носителем флюгера в виде стрелы — слишком массивного, чтобы иметь какое-то практическое значение. На переднем фасаде и вовсе пестрели крупными цветными пятнами традиционные для имперской архитектуры витражные окна, тут неизменно изображавшие великие деяния Ордена. Самое большое, хорошо заметное уже от самых ворот, представляло собой изображение скрюченного и будто еж усыпанного стрелами человека, за спиной которого расправились огромные нетопыриные крылья.

"Будто бы и впрямь они у него были," — кисло думает комендант, без интереса оглядывая здание и задерживая взгляд лишь на потускневшем от времени изображении Орла.

Его спутники, оказавшиеся здесь впервые и теперь один за другим въезжающие на площадку за воротами, оглядываются по сторонам с не скрываемым удивлением и любопытством. Чуть поодаль упражнявшаяся с луками на специально оборудованной площадке шайка юнцов лет пятнадцати останавливается и принимается что-то бойко обсуждать, то и дело указывая на прибывших пальцами. Дитрих спешивается с лошади первым, давая остальным знак следовать его примеру. Минуло уже три дня с тех пор, как плотное покрывало снега укрыло и южную часть империи, существенно затруднив путь через лес и горы, и, спустившись вниз, он мигом утопает едва ли не по колено.

— Комендант, — вежливо окликает его их провожатый, подводя собственную лошадь за узду. — Дозорные доложили рыцарю-командору о вашем прибытии, он желал встретить вас лично. Не беспокойтесь о конях, — он мельком оглядывает собравшихся вокруг них людей, внимательно вслушивавшихся в разговор, — наши конюхи о них позаботятся.

Комендант коротко кивает и передает поводья как раз подоспевшему к ним парнишке. Рыцари Ордена являлись гордыми обладателями эльфийских скакунов — лучших, что только ступали на земли Материка — и не доверять собственную кобылу заботившимся о них людям у него не было никаких причин.

Наблюдавший за тренировкой юных рекрутов кассатор что-то кричит, заставляя тех, испуганно встрепенувшись, вновь похвататься за свои луки окоченевшими руками и продолжить одну за другой всаживать стрелы в мишени. Оставив за спиной возникшую у ворот возню, комендант приближается к обнесенному низкой оградой стрельбищу и облокачивается на один из вбитых в землю кольев. Мишени в ста шагах от четверых ребятишек — человеческие фигуры с размеченной красной краской грудью.

— Меткие засранцы, — замечает подошедшая к нему девушка, когда один из ребятишек с первой же попытки попадает ровнехонько в центр обозначавшего сердце пятна.

— Не будут меткими — придется им вернуться к родителям и до конца своих дней так и прожить простыми бастардами, — Дитрих одного за другим оглядывает будущих служителей Ордена. Меткий паренек меж тем всаживает вторую стрелу прямиком в древко первой, заслужив тем самым одобрительный кивок наставника и завистливо-восхищенные взгляды товарищей. — Разузнать, кто их родители, и окажется, что на защиту империи своих представителей отправили все дворянские роды Делориана.

Она издает короткий смешок, не отрывая глаз от стрельбища и неосознанно поглаживая перекинутый через грудь ремешок собственного колчана.

— Не стану тебе мешать, если желаешь утереть им нос.

Стоящую возле него девушку зовут Вивиан Юнг, и от роду ей всего девятнадцать лет. В плечах она совсем не по-женски широка, а русые волосы истинной северянки коротко обстрижены для удобства. А еще, что для самого коменданта имеет куда большее значение, чем все прошлые качества вместе взятые, она — лучшая лучница его гарнизона.

Вивиан задорно улыбается, демонстрируя ровные зубы:

— Предпочитаю не унижать людей младше себя, — она вновь отворачивается, и он бросает взгляд на ворота и медленно подтягивающихся к ним спутников, что уже пристроили своих лошадей. — А их происхождение... Я слышала, законный сын герцогини, в отличие от командора, тот еще лоботряс и пьянчуга, над которым потешается весь двор — настоящий позор для рода матери императора. Да и сами вы по себе должны знать, что... — она запинается и вмиг розовеет. — Простите, комендант, мне не стоило.

— Я не стесняюсь ни своего происхождения, ни нынешнего имени, Вив, — он дружески хлопает ее по плечу, с трудом скрывая удивление от ее смущения. Прежде собственная позиция в этом вопросе казалась ему совершенно очевидной и для других людей, в особенности для подчиненных, пусть и не поднимавших этой темы, но постоянно бывших рядом. — Я рад служить императору и горд, что лично он счел меня достойным получить его...

— Дитрих! Видел ты этого одноглазого ублюдка? Я и так себе всю жопу в дороге отморозила, а за то время, что он к нам плетется, я бы и ванну приняла и отоспалась на славу, чтоб его абаддоны затрахали!

Женщина лет тридцати на вид приближается к нему широкими шагами, всем своим видом демонстрируя недовольство оказанным приемом. Ее короткие каштановые волосы с ржавым отливом зачесаны назад, открывая крепкую шею с виднеющейся над меховым воротником татуировкой, а куртка из вываренной кожи не скрывает по-мужски коренастую фигуру гномки-квартеронки. Следом за ней, с хмурыми лицами, в полном составе следует подчиняющаяся ей часть их отряда.

— Лучше бы тебе не каркать, Фрида, — комендант ухмыляется, глядя на ее пышущее негодованием курносое веснушчатое лицо. — После него мы с тобой будем у них первыми на очереди.

— Пущай попробуют, — она гордо опускает ладонь на заткнутый за пояс боевой топор, словно бы отряд бунтовщиков притаился уже за ближайшими голыми кустами. — Я уж им покажу какого у них цвета потроха, коли кто из них при смерти не видал!..

Она замолкает, пристально глядя ему за спину, и с тяжелым вздохом комендант разворачивается, уже зная, кого именно там увидит.

— Комендант, — коротко приветствует его де Бур.

— Рыцарь-командор, — сдержанно отвечает тот, оглядывая хозяина крепости.

С их прошлой встречи минуло чуть больше недели, но его никак не покидает ощущение, будто бы Клеменс де Бур, бывший его ровесником, успел постареть за это время на пару лет. Под его единственным глазом залегла тень усталости, а возле самого уха виднеется крохотный и еще влажный клочок мыльной пены, выдающий, что встреча их была задержана желанием командора появиться перед гостями Цитадели в приемлемом виде. Впрочем, от начищенных до блеска доспехов тот отказался и под подбитым мехом теплым плащом стоял в простой куртке.

Де Бур меж тем оглядывает остальных прибывших и останавливается на низкорослой женщине, стоящей возле Дитриха:

— Командир Фрида Верлендер, если я правильно понимаю?

— Она самая, — недовольно отзывается та.

— Рыцарь-командор Клеменс де Бур. Рад приветствовать вас в Цитадели Священного Ордена имени Венсана Кассатора.

Он делает шаг в ее сторону и протягивает руку ладонью вверх, с явным намерением закрепить знакомство, как и с любой другой дамой, но в ответ Фрида с недюжинной силой вцепляется в предложенную ладонь и несколько раз от души встряхивает. Над толпой прибывших проносятся смешки, а стоящий рядом комендант даже не думает скрывать кривую ухмылку. Велик был шанс, что не бывавшая при дворе женщина из семьи простолюдинов была попросту не в курсе тамошних порядков, но Дитрих даже не сомневается, что дело вовсе не в этом.

Вот уже третий год Фрида стояла во главе специального отряда, железной рукой строя подчинявшихся ей закаленных бойцов и безжалостно круша кости и черепа врагов крепким гномьим топором. Именно она со своими людьми до недавнего времени крайне успешно занималась подавлением партизанского движения, возникшего на Бисранде — одном из принадлежащих империи островов. Несмотря на то, что последний свой остров Делориан захватил еще сорок лет назад, его непокорные жители по-прежнему с завидным упорством пытались поднять восстание и изгнать со своих земель северных захватчиков. На то, чтобы добраться до зачинщиков беспорядков, Фриде и ее отряду потребовалось два месяца, и три недели назад они вновь сошли на землю континента в порту Гренны.

Вряд ли было так уж просто отыскать в целом Делориане мужчину, способного безо всякого сомнения заявить, что он запросто одолеет саму Фриду в бою один на один. Так что любое, пусть и незначительное, как сейчас, приравнивание к изящным тонкокостным дворянкам для нее должно было выглядеть подобно оскорблению.

— Я хотел бы узнать о людях, которых вы привели, — не изменяясь в лице и словно бы не заметив произошедшего, продолжает командор.

— Весь отряд командира Верлендер присоединится к вам — тридцать два человека, включая ее саму, — Фрида молча кивает, подтверждая слова коменданта, хоть по ее лицу и заметно, что подобное сотрудничество не приносит ей никакого удовольствия. — Кроме них так же двадцать моих людей — лучшие лучники венерсборгского гарнизона.

При их упоминании те разом выпрямляются, словно посмотреть на них явился сам император. Вразрез с этим, люди Фриды Верлендер все так же оценивающе оглядываются по сторонам, некоторые из них переговариваются вполголоса, а заросший бородой здоровяк с двуручным мечом и вовсе флегматично почесывает зад затянутой в перчатку рукой.

— Неплохо, — рыцарь-командор отворачивается от столпившихся во дворе солдат, и Дитрих вскользь замечает, что юные рекруты уже даже не пытаются изображать, будто тренируются, а вовсе не глазеют на происходящее. — Как я понимаю, комендант, в столицу вы вернетесь один? Передайте мою благодарность его императорскому величеству. А сейчас вы и ваши люди можете пройти внутрь и отдохнуть. Скоро должны прибыть остальные, и тогда я желаю видеть вас двоих на совете в моем кабинете.

Прежде, чем комендант успевает удивиться и уточнить, кого еще они ждут, де Бур на удивление быстрым для подобной погоды шагом преодолевает добрую треть расстояния до ворот крепости.

— Дитрих, — Фрида дергает его за полу плаща, привлекая внимание, и вполголоса интересуется: — Понял, о чем он плетет? Кого это мы ждать должны?

Комендант лишь растерянно пожимает плечами. Разумеется, как защитник империи от полукровок, Орден содержался из государственной казны и в случае чего не мог бы пойти против воли императора, но все же в действительности кассаторы не были столь же строго подчинены монарху, как управляемый комендантом венерсборгский гарнизон, и потому далеко не все происходившее внутри запрятанных в горах крепостных стен было известно в столице.

Когда все вместе, уже не заботясь о строе, они идут к крепости, до странного молчаливая Вивиан вновь оказывается возле него, а позади слышатся разговоры отряда Фриды:

— А как это он эдак стреляет-то без глаза?

— Чтобы целиться, второй глаз и не нужен, дубина. Так даже удобнее.

— А я вот чего про них слыхал: друг мой один все трепал, мол девки в Ордене себе сиську одну подрезают, чтоб, стал быть, удобнее было.

— А дружку твоему лишь бы о сиськах потрындеть, а? Херня это все.

— Почем тебе знать? Видала ты кассаторшу без одежки?

— Да может и видала, — девушка фыркает. Дитрих не видит ее за своей спиной, но по голосу припоминает высокую и ладно сложенную черноволосую мечницу. Имени ее он не слышал, но фамилию она носила ту же, что и он, пусть и унаследованную то ли от отца, то ли от деда.

Обескураженный аргументом, её собеседник беззлобно бурчит что-то о бесстыжих теллонцах и смолкает. Выложенный из сотен цветных кусков стекла окровавленный Орел расправляет драконьи крылья и угасающим взором смотрит будто бы прямо на них.

***

Бледный шар ноябрьского солнца судорожно тянется к промерзшей и укрытой снегом земле последними лучами, выглядывая меж вершинами. Одинокие облака, кажущиеся здесь такими близкими, спешно сереют, теряя всю свою белизну без света, а его последние отблески слепят глаза, отражаясь от снежных шапок гор.

В опустившемся сумраке под окнами башни начинают копошиться замерзшие рекруты, наконец получившие разрешение прекратить тренировку и теперь как можно скорее спешащие плохо гнущимися пальцами собрать стрелы обратно в колчаны. Какой-то незадачливый паренек, оттопырив зад, копается в куче припорошенных снегом пожухлых листьев. Судя по усыпавшим его мишень стрелам, все еще заметным в полумраке зоркому глазу, едва ли тот мог надеяться вступить в ряды кассаторов. Что бы не говорил о плачевных успехах в наборе рекрутов рыцарь-командор, да и сам вид жалкой шайки из четверых юнцов, Орден никак не мог позволить себе принять в свои ряды человека, не способного с первого раза попасть даже в нарисованное сердце недвижимой мишени. В настоящем бою такая оплошность стоила бы не только жизни самого рыцаря, но и бесценной для Ордена и всей империи черной стрелы. Оправданием здесь не могли бы послужить и пришедшие в Делориан морозы — Цитадель располагалась едва ли не у границы самой южной его части, на прочих же землях зима была не только суровее, но и куда длиннее.

Приглушенные окном и расстоянием крики заставляют коменданта отвлечься от растяпы и обратить внимание на возникшую у ворот суматоху. Внутренняя решетка медленно ползет вверх, пока караульные возятся с поднимающим ее механизмом, и Дитрих молча манит к окну сидящую чуть поодаль и хмуро прислушивающуюся Фриду. За минувший час та уже не единожды успела натереть промасленной тряпкой безукоризненно чистое лезвие топора и, судя по всему, была весьма рада отложить свое занятие.

Она резво забирается на широкий подоконник, заставляя коменданта потесниться, и с интересом выглядывает в окно. В открытые ворота меж тем один за другим уже въезжают сгорбившиеся под теплыми плащами всадники. Фрида прищуривается, силясь разглядеть спешившегося первым, и удивленно присвистывает:

— Ну ты глянь! Неужто де Вен?

— Он самый, — Дитрих неосознанно морщится от самой мысли о будущей встрече разом с двумя горделивыми ублюдками, в народе шутливо окрещенными Королями-Бастардами.

Годрик де Вен являлся ни больше ни меньше архимагистром магии и главой всей чародейской братии империи, а так же — помимо этого и по личному мнению самого коменданта — самым тошнотворным человеком в целом Делориане. Хотя бы потому, что при дворе императора бывал куда как чаще командора, да и показной рыцарской честью себя ни в коей мере не стеснял. Как и Клеменс де Бур, он был рожден вне законного брака, но с одной стороны так же принадлежал к дворянству, и точно так же носил родовое имя знатного родителя. И если командор был незаконным сыном герцогини Клары де Бур — родной сестры матери императора Рихарда, после рождения бастарда вынужденной вступить в поспешный брак с менее именитым мужчиной и, за неимением иных наследников рода, сохранившей и передавшей супругу собственные титул и фамилию — то архимагистр происхождение имел куда как более отвратительное для ума любого имперца.

Отцом его был упокоившийся уже добрый десяток лет назад барон де Вен, а вот матерью — его постельная рабыня, эльфийка то ли на четверть, то ли на одну восьмую. Присущий, как и способность к зачатию абаддонов, лишь эльфийскому племени магический дар Годрик унаследовал от нее, хоть сама она никакими способностями и не отличалась. Несмотря на то, что эксцентричный барон признал сына и даровал ему знатную имперскую фамилию еще до рождения, тот всеми силами стремился подчеркнуть ту крохотную долю нелюдской крови в своих венах, что подарила ему недюжинные способности к магии. Дитриху не доводилось встречать его прежде, чем он занял столь высокий пост, но сейчас архимагистр не упускал ни единой возможности заявиться ко двору в подчеркнуто эльфийском наряде и с на эльфийский же манер отпущенными волосами. Единственным же, что сразу заметно отличало его от остроухих предков и, судя по всему, крайне раздражало, была темная растительность на скулах и теле. И если синеватые от пробивающейся щетины щеки комендант и сам видел без труда, то о судорожной борьбе архимагистра с волосами на остальном теле при дворе ходили целые легенды.

Меж тем де Вен успевает небрежно бросить поводья коня сопровождавшей их к Цитадели девушке и широким — насколько позволял слой снега — шагом направиться к самой крепости. Его спутники торопливо бросаются следом, тем не менее всеми силами стремясь не потерять и капли достоинства в глазах окружающих. Фрида недовольно фыркает и спрыгивает на пол, поправляя пояс с ножнами.

— Позер патлатый, — замечает она вполголоса, хоть прибытия остальных они с комендантом и дожидались в кабинете наверху башни лишь вдвоем. Дитрих согласно кивает, не находя, что и добавить.

***

— Мессиры... и мона, — командор с почтением кивает ухмыльнувшейся Фриде, оказавшейся единственной женщиной за столом. Еще одна, стоящая чуть поодаль, уже знакома Дитриху по недельной давности визиту кассаторов к императору и, судя по ее присутствию здесь, в Ордене она играет далеко не последнюю роль. — Думаю, никто из присутствующих не нуждается в представлении и мы можем сразу перейти к делу.

Комендант с отвращением замечает мимолетную ухмылку на губах Годрика де Вена, вне сомнения посчитавшего себя куда меньше прочих нуждающимся в представлении. Впрочем, отчасти это было справедливо. Оглядывая шестерых спутников архимагистра, комендант с удивлением отмечает, что у ворот их совершенно точно было на одного больше, но вот ни единого имени в его памяти так и не всплывает. Хоть как-то задержать его внимание удается лишь важному чернобородому гному, совершенно спокойно восседающему по правую руку от де Вена. В противоположность эльфам, гномы не только не обладали и малейшим намеком на магию, но и были куда менее восприимчивы к ее воздействию. И все же, мантия на нем совершенно точно чародейская.

— Я был крайне поражен тем, что поведала мне ваша посланница, рыцарь-командор, — первым заговаривает архимагистр, и Дитрих предусмотрительно толкает коленом сидящую рядом Фриду, едва не рассмеявшуюся в голос от его поддельного эльфийского акцента. — Надеюсь, вы предоставите мне возможность лично побеседовать с сиром... Геромом?

— Герритом.

— Разумеется, да. С сиром Герритом.

— Если таково ваше желание, — де Бур кивает. — Я продолжу, если позволите. Всем вам уже известно о нападении на резервацию Скара и том, чем это может грозить империи. В сложившейся ситуации я не могу отозвать из остальных резерваций имеющиеся там стрелы, как и не могу защитить весь Делориан теми, что находятся в Цитадели. Разумеется, я надеюсь, что нам удастся обойтись малой кровью и избежать полноценного Бунта, но стоит быть готовыми к худшему, а значит...

— Вы желаете отыскать Черный Дракон? — архимагистр деловито откидывается на высокую спинку стула.

— Именно так.

— Это и поражает меня, командор. Вы умный человек и управляете Орденом вот уже... Сколько?

— Четыре года.

— Вот уже четыре года! Это немалый срок. Неужто вы и вправду верите в эти детские сказки? И, даже если старая железка существует, действительно ли вы считаете, будто она способна убить абаддона?

На лицах прочих колдунов мелькают неприятные улыбки.

— Я верю в то, архимагистр де Вен, что это может быть шансом для всего человечества, — со сталью в голосе отбивает рыцарь-командор. — И если я вижу шанс для спасения человечества — я не упущу его. За этим я и пришел в Орден.

— Вот как? — чародей усмехается, закидывая ногу на ногу. — Мне же доводилось слышать, будто бы вы подались в кассаторы, когда отец вашей родовитой возлюбленной высмеял вас и ваше сватовство. Должно быть, вы и вправду горевали, раз принесли свою жизнь на алтарь империи, но разбить сердце юнца, чтобы позже выдать дочь замуж столь удачно, пожалуй, было совсем не плохим...

— Довольно, — с неожиданной для себя резкостью прерывает его Дитрих. — Мы собрались здесь не чтобы восхититься вашей осведомленности столичными сплетнями, архимагистр.

— Комендант Дитрих, — тот поворачивается к нему, будто только заметив. — О вас давно не было вестей. Как поживают ваши двойняшки? Их теллонское происхождение дарит мне надежду получить в мою академию по крайней мере одного.

— Не сочтите грубостью, но если подобная необходимость и возникнет, мы с женой скорее предадим доверие императора и отправим их на обучение к теллонским колдунам, чем позволим сделать хоть шаг на ваш остров.

Годрик де Вен замирает с в нитку сжатыми губами, и Фрида не выдерживает, звучно хлопнув ладонью по столу и вскочив на ноги:

— А ну заткнитесь! Я своих людей в эту глушь тащила не чтобы поглядеть, как вы петушитесь и меряетесь, у кого хер длиннее, а у кого язык ловчее подвешен! Начните-ка еще морды друг другу бить, так за это время баба та уж и в Венерсборг с тысячной армией да под собственными знаменами войдет!

Замолчав она вновь опускается на свой стул, всем видом давая понять, что и в дальнейшем сдерживать себя не собирается, и де Бур тихо прочищает горло, прежде чем продолжить:

— Командир Верлендер права, нам стоит отложить все разногласия до мирных времен. Если ни у кого нет возражений — я продолжу, — командор оглядывает хмурые лица собравшихся, чуть дольше задерживаясь на оскорбленно молчащем архимагистре. — Пятнадцать лет назад, во времена Драконьей лихорадки, меч действительно так и не был обнаружен. Мы можем долго гадать о причинах, но прошло слишком много лет, чтобы узнать ответ наверняка. Сейчас же судьба всей империи, а может и целого Материка, зависит от того, сумеем ли мы найти Дракон первыми.

— Первыми? — с удивлением переспрашивает Фрида.

— Есть все основания полагать, что бунтовщики так же возьмутся за поиски меча. Для них он — такой же способ спасти свои жизни, и, если им удастся обойти нас, это обернется катастрофой. Мы останемся перед ними беззащитные, словно дети, способные лишь отдать приказ об уничтожении содержащихся в резервациях существ, запереться в столице и гадать, сколько дней нам позволят продержаться оставшиеся стрелы.

— Выходит, что мифический меч — и вправду наш единственный шанс на спасение? — не выдерживает молчания де Вен.

— Именно так. И вместе с ним у нас есть все шансы разыскать и самих бунтовщиков.

Сидящая по другую сторону стола семерка магов оживляется, взволнованно переглядываясь и шушукаясь меж собой.

— Мессиры, — рыцарь-командор поднимает руку, призывая к тишине, — у вас есть все основания для сомнений, но сейчас всем нам стоит позабыть о них. Легенда может обещать нам возрождение императора Малькольма, который спасет свой народ от зла, но в действительности бороться с ним предстоит нам. Никто, кроме нас самих, не сумеет защитить империю. Готовы ли вы выслушать мой план?

— Говорите, — Годрик де Вен согласно кивает, и Дитрих с удивлением отмечает поумерившуюся спесь в его голосе.

— Дабы ускорить поиски, мы сформируем три равносильных отряда, в которые войдут люди командира Верлендер — незаменимые по части борьбы с партизанами, лучники из гарнизона Венерсборга, мои рыцари, а так же — если вы согласитесь, архимагистр — ваши чародеи. Нам мало известно о силе противника, но по крайней мере двое из них — эта... Гидра и ее прихвостень в маске — относятся к первому классу опасности. Их нельзя схватить даже с помощью магии, возможно лишь убить. Остальные не проявили себя на глазах сира Геррита, а иных свидетелей мы не имеем, но в целях предосторожности я выделю каждому отряду по четыре стрелы. Если они столкнутся с врагом, использовать все они должны будут лишь в крайнем случае — менее опасных тварей возможно обезвредить на время, необходимое для поисков меча.

— Это как же это? — подает голос Фрида, а Дитрих лишь морщится, уже догадываясь, к чему ведет командор.

— Путем отделения головы от тела, командир, — ничуть не дрогнувшим тоном поясняет де Бур. — И заключения их в два раздельных стальных ящика. Опытным путем Орден выяснил, что выращивание новой головы отнимает у абаддона больше всего времени, тесное же пространство делает это практически невозможным.

Верлендер осекается, замерев от услышанного с приоткрытым ртом, когда из ведущего в кабинет коридора доносятся приглушенные дверью крики и возня, а затем створка вдруг с грохотом распахивается.

— Вы не можете!.. — с порога выкрикивает взъерошенный молодой мужчина. Следом за ним в помещение врываются двое стоявших у дверей кассаторов и без промедлений хватают нарушителя порядка, не успевшего сделать и пары шагов.

— Прошу прощения... командор... — с трудом выдавливает один из рыцарей, пытаясь удержать яростно сопротивляющегося человека. — Мы говорили ему... что сюда... нельзя...

Де Бур поднимается со своего места и направляется к ним. Пятерка чародеев и гном растерянно наблюдают за происходящим, по-видимому не понимая, как стоит реагировать. Лишь архимагистр устало откидывается на спинку стула, с изяществом прикрыв лицо ладонью.

— Они такие же люди, как и вы! Вы сами привели их к необходимости восстать против вас, а теперь говорите о них, будто о скоте! — вновь подает голос странный тип. — Вы не можете вечно подпитывать ненависть ненавистью!

— О боги... — у дверей оказывается все время находившаяся в кабинете женщина, о которой Дитрих успел совершенно позабыть. Только вот теперь лицо ее из бледного обращено в горяще-пунцовое. — Прошу, командор, прикажите отпустить его... Я... Я сама... если позволите...

— Да что же за херня здесь творится?! — Фрида всплескивает руками. — Этот еще кто будет?

— Мессир Оглаф Ридевальд, — устало отзывается архимагистр, отвечая на вопрос командира и привлекая внимание все еще удерживаемого кассаторами юноши. — Вы упросили меня взять вас с собой, дабы вы могли повидать сестру, но, как я вижу, я зря позволил вам покинуть Амберфорт и вернуться на земли Материка. Вы смеете позорить все чародейское братство своими детскими выходками перед лицами столь высокопоставленных господ и дамы, что я нахожу совершенно недопустимым и...

— Ваша репутация вам важнее сотен человеческих жизней, лучше умереть, чем продолжить плясать под вашу...

Кларисса Ридевальд оборачивается, влепляя брату звонкую пощечину и, схватив его за грудки, резко вырывает из рук оторопевших сослуживцев.

— Прошу меня простить, — не поднимая глаз бросает она, прежде чем выволочь его прочь из помещения и захлопнуть дверь позади себя.

Фрида растерянно оборачивается к сидящему рядом Дитриху, будто надеется получить у него ответы, но тот лишь качает головой. Появление молодого чародея, как и его выходка, удивило его ничуть не меньше.

— Прошу прощения за этот инцидент, — первым заговаривает де Вен. — Юный Оглаф — талантливый исследователь, но всего лишь ученик, его юношеский максимализм не позволяет ему понять еще очень многих вещей. Но уверяю вас, — в его сладкой патокой текущем голосе сквозят искры льда, — я разъясню ему непозволительность подобного поведения. И, разумеется, в вашем плане, командор, он никоим образом не поучаствует.

— Рад слышать, — де Бур кивает, возвращаясь за стол. — А теперь, если все решилось и успокоилось, я предлагаю вам заняться расстановкой наших общих сил.

***

— Комендант!

Он замирает у самого входа в конюшню и оборачивается на звук чужого голоса. Запыхавшаяся девушка останавливается чуть поодаль и оставшееся до него расстояние преодолевает уже шагом, с трудом выкорчевывая ноги из снега, за ночь успевшего навалить еще сильнее.

— Выходит, уже уезжаете? — с неприкрытой даже тяжелым дыханием грустью в голосе уточняет Вивиан.

— Не тешу себя надеждой, будто мне здесь рады, — он слабо усмехается. — Рассвет через час, выдвинусь сейчас и, если свезет, к ночи доберусь до Венерсборга.

— Верно... — она кивает, опустив глаза.

— Вивиан, — Дитрих кладет руку на ее плечо и она чуть вздрагивает, поднимая рассеянный взгляд. — Не умирай. Это мой приказ. И остальным его передай. Если кто из вас вздумает не вернуться на службу — отыщу и на этом, и на том свете.

— Так точно, комендант, — ее губы трогает едва заметная улыбка.

— А теперь шагай к остальным и пусть не вздумают провожать. Еще увидимся.

— Увидимся. Обязательно.

Вивиан кивает, и он отворачивается, входя в прогретую конюшню со странным горьким сомнением и надеждой, что блеснувшая на ее щеке слеза ему все же лишь почудилась.

***

Внутри добротного деревянного сарая едва ли есть чем дышать от густой смеси из запахов сена и конского навоза, а похрапывающий на стуле молоденький конюх даже не шевелится, когда комендант проходит мимо, выискивая собственную кобылу.

И все же, куда раньше нее, в полутьме среди выглядывающих голов разбуженных лошадей, он с удивлением замечает худощавую и до поразительного неуклюже пытающуюся вытянуть коня из стойла фигуру. Подойдя чуть ближе он различает и темную мантию, укутывающую тело человека.

— Эй, — окликает его Дитрих и, вздрогнув от неожиданности, тот оборачивается. — Оглаф Ридевальд, верно?

— Верно, — тот улыбается, и Дитрих замечает, что с конем чародей упорно пытается управиться одной рукой, вторую спрятав под одеждой. — А вы... — его взгляд опускается от лица к удерживающему теплый плащ серебряному дракону. — Комендант Венерсборга? То есть... Комендант Дитрих?

— Он самый, — комендант кивает и с непоколебимым видом протягивает правую руку, вынуждая собеседника высвободить собственную ладонь из-под складок мантии.

Тот заминается, с испугом переводя взгляд с лица коменданта на предложенную ладонь, и тихо выдавливает:

— Боюсь, при всем уважении, я не могу, комендант...

— Покажите руку, Оглаф, — не терпящим возражений тоном перебивает тот.

— Думаю, это совсем лишнее и...

— Я могу посмотреть сам, но не думаю, что вам это придется по душе.

Парень стыдливо закусывает губу и, отведя взгляд в сторону, приподнимает рукав левой рукой.

— О чтоб тебя...

Первым, что замечает Дитрих, становится синюшное запястье, полностью укрытое свежим синяком — в полумраке конюшни он кажется совсем черным — но куда больше его ужасает сама ладонь, вывернутая под столь немыслимым углом, что ее внутренняя и тыльная стороны словно бы поменялись местами. Ридевальд дергается и спешно прячет увечье, тут же спеша пояснить:

— Это обычное дело. Архимагистр де Вен обещал поправить все, как только я признаю свою, — он морщится, — неправоту в нынешнем вопросе.

— Вот как, — Дитрих недобро щурится. — Обычное дело, значит?

— Именно так, мессир. Не забивайте голову, в магическом обществе многие вещи несколько отличны от обычных. Я стремлюсь с этим смириться. Хоть и... не без труда.

Чертыхнувшись, комендант отбирает у него поводья.

— Так вы вернетесь на Амберфорт вместе с ними?

— Благодарю, — Ридевальд отстраняется, давая вывести своего коня из стойла. — Да, все верно, мессир. Я лишь желал выехать чуть раньше, чтобы добраться в одиночестве.

— Я было решил, что вы и впрямь решительно настроены защищать свои убеждения, если получите такую возможность, — комендант чуть склоняет голову, внимательно наблюдая за реакцией.

— Так и есть, — щеки молодого чародея стыдливо вспыхивают. — Но сейчас я не могу позволить себе такой роскоши, не дразните меня ею — я уже поплатился за опрометчивость, подслушав вчера ваш разговор и вмешавшись. Я всего лишь ученик, ничего не значащий для магического мира. И если, чтобы завершить свое обучение и вернуть руке возможность колдовать, от меня требуется изобразить покорность и раскаяние перед архимагистром, то у меня не остается иного выбора.

— Быть может, и остается, — Дитрих облокачивается спиной на узкую стенку меж стоел и скрещивает руки на груди, глядя на разгорающийся от его слов интерес в глазах собеседника. — Император вынужден мириться со многими старыми порядками, но он вовсе не консерватор. Осмелюсь предположить, что вы могли бы прийтись ему по душе, да и в столице без труда можно отыскать лекаря, готового вернуть руку на место без унижений. Так как вы относитесь к тому, чтобы составить мне компанию на пути в Венерсборг?

Глава 12, или Море костей

Природа этих существ многие годы волновала самые выдающиеся умы, но правда о ней туманна для нас и по сей день. Некоторые полагают их утопленниками, чьи тела остались в воде, а души не отыскали упокоения, иные же — плодами противоестественной связи человека и неразумной морской твари. Эльфы, теллонцы и прочие почитатели культа Первых считают, будто бы те — древние порождения их языческой богини Миленис, а потому являются они не уродливыми чудовищами, что всякому несут смерть, а существами в полной мере разумными, подобными нам с вами. Подобное я нахожу в высшей степени оскорбительным, ибо каждому доброму имперцу известно, что, как бы ни рождались русалки на свет, подобно всякому чудовищу появились они в этих землях по злой воле Лодура.

Фредерик Рисбитер "Бестиарий, или Чудовищ Материка описание. Том второй: Твари морские."

***

Стоишь на берегу и чувствуешь солёный запах ветра, что веет с моря. И веришь, что свободен ты, и жизнь лишь началась. И губы жжет подруги поцелуй, пропитанный слезой.

"Достучаться до небес"

***

625 год от Прибытия на Материк

Ада морщится, когда соленый морской ветер вновь поднимает сладковато-гнилостный смрад выброшенных на причал водорослей, но не отходит от перил. Над серым под рассветным небом морем поднимается солнце, разливая белый свет по беспокойным волнам. В его желтоватых лучах туда-сюда снуют крикливые чайки, потревоженные заполнившими пиратский порт людьми.

Внизу, на палубе стоящего на якоре корабля, суетится, завершая последние приготовления, отобранная для путешествия к Пасти самим Тритоном команда. До ушей долетают крики на, похоже, всех существующих на Материке языках и диалектах, а ругательства столь витиеваты, что добрую половину не удается даже разобрать. Сам капитан, сменивший прежнее солнечно-желтое одеяние на куда менее броский серый камзол и отдающий команды звучным басом, едва заметен среди остальных. Давно выпущенный на волю из клетки Дедрик ярким красно-синим пятном огибает грот-мачту и завершает свой полет ловким приземлением прямиком на его плечо, тут же принимаясь истошно вопить то ли матросам, то ли кружащим над судном чайкам:

— Пошевеливайтесь, собаки пер-р-рхатые!

Невзирая на своеволие траносских пиратов, они как могли избегали главного порта, и пристанище их кораблей расположено было севернее, сокрытое сосновым лесом. Короткое дуновение с его стороны приносит слабый запах хвои, едва различимый за солью, и треплет отброшенную назад косу, выбивая из нее тонкие прядки.

— Море есть и в Венерсборге, принцесса, — вполголоса отмечает незамеченный ею Блез, облокачиваясь на перила совсем рядом. — Ты выбрала заковыристый путь к нему.

Ада спешно оглядывается по сторонам, чтобы убедиться, что остальные мужчины стоят достаточно далеко от них.

— Ты бывал в Венерсборге? — так же тихо отзывается она.

Он не смотрит на нее, будто полностью увлечен беготней матросов по палубе и истошно вопящим Дедриком, с безопасной дистанции пытающимся согнать усевшуюся на борт крупную чайку. Ада чуть склоняет голову, пользуясь молчанием, чтобы впервые рассмотреть наемника со столь близкого расстояния. Раньше ей не доводилось видеть не только квартеронов, но даже и простых теллонцев, чье родство с эльфами было куда как более давним, и теперь она с интересом подмечает прежде не замеченные нечеловеческие черты. Волосы у него совершенно черные, а кожа белая, будто никогда не тронутая солнцем, и оттого кажущаяся холодной, но на ней не заметно и следа пробивающейся бороды. Даже не осознавая того, она переводит взгляд на не закрытое собранными волосами ухо, но, вопреки на мгновение мелькнувшей мысли, оно оказывается совершенно обычным — человеческим.

— Да, — его ответ заставляет смущенно встрепенуться, — пару раз, пожалуй.

С качающегося на волнах судна доносится голос Тритона, расписывающего чьих-то сестер и матушку как самых потасканых шлюх в целом Траносе.

— Я бывала в замке отца, — Ада отводит взгляд к голубеющим под ясным небом волнам, — в его охотничьих угодьях, в паре деревень неподалеку. Эта проклятая поездка, — ее голос чуть дергается, когда она неосознанно вспоминает обстоятельства их знакомства, — была величайшим событием в моей жизни, но мне даже не дозволялось выглянуть из окна кареты.

— Если твой папаша отправил тебя в невзрачной карете, чтобы не привлекать внимания, — Блез хмыкает, — представить не могу, как глупо он себя чувствует после твоего исчезновения.

Она стыдливо закусывает губу от очередного напоминания и чувствует укрывающий щеки жар. Единственная мысль об отце в мгновение превращает все, прежде казавшееся правильным, в постыдное и непростительное предательство. Она могла убедить себя в собственной невиновности перед практически незнакомой девушкой и рыцарем, верой и правдой служившим ее отцу почти десяток лет, но с самого детства жутко пугавшим ее своими свирепым лицом и грубым голосом. Перед только нанятым кучером, которого, прежде чем покинуть родной дом, она видела лишь однажды. Каждый из этих людей знал все риски и получал за них достойную награду, да и едва ли ей могло быть под силу уберечь их от бандитских клинков. Но ничто не подталкивало ее ввязаться в авантюру с поисками мифического меча, никто не принуждал отправиться в противоположную от нужного места сторону в компании трех незнакомых мужчин. Этот выбор был ее собственным впервые за, пожалуй, всю ее жизнь. Совершенным без каких-либо раздумий и последующих сожалений. Ровно до той поры, пока она не вспоминала о родителях, должно быть прямо сейчас сходящих с ума от пропажи дочери и страха за ее судьбу.

— Я люблю своего отца, он... Хороший человек. Не только со мной. И я знаю, что он хочет лучшего, знаю, каких трудов ему стоило заключить такую выгодную помолвку, знаю, что наследник нашего рода мой старший брат, и я не могу перечить отцовской воле, но... Я чувствую себя проданной, будто вещь, человеку, которого я не люблю... Которого даже не знаю! Я должна буду прожить с ним всю жизнь, запертая не в отцовском замке, а в Белом Граде, должна буду... — Ада смущенно запинается, и, прочистив горло, продолжает едва слышно: — спать с ним и рожать его детей. Моей жизнью семнадцать лет распоряжался отец, а теперь ее получит незнакомец, и ему я должна буду принадлежать, пока не умру, — она вновь заминается, пораженная собственной откровенностью, и, наконец, поднимает взгляд. — Ты ведь... понимаешь, да?

Мгновение его странные глаза словно изучают ее лицо, а затем наемник вдруг невесело усмехается и качает головой:

— Ты бы удивилась, насколько я понимаю. Впрочем, теперь я могу быть счастлив, раз от имперской дворянки отличаюсь тем, что не должен рожать Мавру ублюдков. Уверен, — он чуть морщится, — они бы прогрызались наружу сами.

Ада замирает, запоздало понимая смысл собственных слов, и стремительно пунцовеет:

— Я не... То есть я... Я не то имела в виду...

Мысленно она молит богов, чтобы корабль уже был готов к отплытию, и она не сумела бы оконфузиться перед ним еще сильнее, вновь ляпнув глупость не подумав, но Адан лишь пожимает плечами.

— Забудь. Я принадлежу Триаде восемнадцать лет, это давно перестало быть оскорблением.

— Это было бестактно, мне очень жаль... Постой, сколько лет?

— Восемнадцать, принцесса, — в его голосе вновь прорезаются уже ставшие привычными нотки иронии, — прибавь год к своему возрасту и...

— Я умею считать, — перебивает она с возмущением — скорее наигранным, чем искренним. — Но... Сколько же тебе лет?

— Тридцать.

Она не успевает удивиться, когда раскатом грома снизу доносится голос лично сошедшего на сушу Тритона:

— Эй, вы! Не желаете ли спустить свои задницы и благословить мой корабль своим присутствием, а?

— Хвала богам, я уж боялся пустить здесь корни! — Блез демонстративно всплескивает руками и вперед остальных спешит к грубо сколоченной из досок лестнице, ведущей к причалу. Оказавшийся у нее чуть раньше Ады Ричард почтительно замирает, пропуская девушку, и она чуть улыбается ему, едва поборов порыв присесть в реверансе, и в голове отчего-то проносится ироничная мысль, что именно его она вполне смогла бы встретить, не случись вдруг всей этой истории, на одном из балов в Венерсборге. Затянутая в дорогое парчовое платье и, пожалуй, уже замужняя.

— Будь поосторожней со своим мерзким языком на моем корабле, Адан, — не остается в долгу пират, опережая того на пути к судну. — Быть может, мне взбредет в голову узнать, насколько ты хорош в плавании за бортом.

На палубе при их появлении вновь поднимается суматоха. По команде капитана над поверхностью воды появляется облепленный водорослями якорь. Приткнувшаяся в углу Ада с восхищением видит, как новый порыв морского ветра наполняет выставленные паруса, и прежде лишь качавшееся на волнах судно приходит в движение. Сердце гулко стучит у самого горла, когда позади них все больше разрастается полоса беспокойной воды, а голые стволы сосен превращаются в тонкие лучинки.

Еще не совсем привыкнув к качающейся под ногами палубе, она проходит в нос корабля, рукой из предосторожности опираясь на борт. Ветер бьет в спину, и тело под тонкой курткой уже сплошь покрыто гусиной кожей, но за мурашками восторга она этого почти не замечает, а в голове нет и мысли отыскать своих спутников среди толпы незнакомцев.

Пусть ее дом в сотнях миль отсюда, пусть она сбежала практически из-под венца, пусть среди всех окружающих ее людей честным подданным империи был один лишь сир Ричард, сейчас она ощущает одно — потрясающую, ни с чем иным не сравнимую свободу. Чувство, будто в это мгновение ей дозволено все. Стоять на пробирающем до костей ветру, подставлять лицо брызгам воды и чувствовать, как соль жжет губы. Быть может, даже сорваться с места и броситься прямиком в воду, если бы это вдруг взбрело ей в голову.

— Доберемся часа за три, если ветер не переменится, — Блез вновь находит ее лишь через четверть часа, блаженно вдыхающей запах моря, больше не обремененный гнилью и рыбьими потрохами. Встав чуть поодаль, он внимательно оглядывает ее с ног до головы: — Собираешься простоять их здесь?

— А я могу? — она прячет счастливую улыбку, стесняясь показать маленькую щелку меж передними зубами, и поворачивается к нему.

— Сколько тебе влезет, — Блез пожимает плечами, — вот только если завтра начнешь выхаркивать легкие, этот герой не пожелает рисковать жизнью девушки и тут же двигаться дальше... — Он умолкает, наблюдая за возникшим на ее лице выражением. Разумеется, по-настоящему сказочное благородство молодого рыцаря, в которое при первой встрече ей даже трудно было поверить до конца, уже не вызывало у нее сомнений. Ада прекрасно понимала, что тот готов был в первый же день отложить свои поиски и доставить ее в безопасность городских стен, а, быть может, и прямиком домой, раскрой она свое имя и попроси об этом. И потому сказанное наемником заставляет ее мигом смутиться, признав его правоту.

Блез вздыхает и с коротким щелчком расстегивает удерживающую плащ фибулу. Ада замирает в растерянности, когда он подходит особенно близко, и теплая тяжесть укрывает ее плечи. Неосознанно она стискивает ткань пальцами, не позволяя ей упасть, и отворачивается, пряча горящие щеки.

— Спасибо... — собственный голос звучит неприятно и слишком тихо, будто бы вновь она оказывается пятнадцатилетней девчонкой на своем первом балу, и вновь ее руку впервые целует взрослый мужчина.

Она не поднимает на него глаз, наблюдая за разрезаемой носом судна поверхностью воды в попытках вновь собрать непонятно с чего разбегающиеся мысли, и не знает, собирается ли он сказать хоть что-то, когда они оба слышат тяжелые шаги позади себя.

— Я погляжу, Адан, — поднявшийся к ним Тритон широко улыбается, — иных ты от девки отшиваешь, чтобы свои яйца к ней подкатить?

Ада вспыхивает, будто сухая щепка в огне, едва поняв смысл услышанного, но ни одного из них подобная откровенность нисколько не смущает.

— Не до того было, — Блез насмешливо вскидывает брови, даже не взглянув в ее сторону. — Все думал, сумеешь ли ты провести эту махину в Пасть?

— Ха! — пират словно преображается от одного упоминания своего корабля и с гордостью оглядывается по сторонам: — Это Сирена Рандрама! Второго такого судна не сыщешь от Неспящего моря до Бесконечного океана — любому фору даст!

— Что-то такое про свою посудину мне заливал и Беспалый.

— Скорее меня твой Беспалый разве что портовых шлюх трахает, — раздраженно обрывает Тритон. — За этим кораблем ему на своем корыте не угнаться! Видал деваху на носу?

Ада вытягивает шею, чтобы рассмотреть заметную с палубы часть носовой фигуры. Воинственного вида русалку она приметила еще в порту, но не придала тому значения. Та выгибала спину, будто вот-вот готова была со всем изяществом нырнуть в морскую пучину с зажатой в одой руке саблей и искусно вырезанным рогом во второй. Несколько удивили ее, пожалуй, лишь волосы морской девы, на удивление целомудренно скрывавшие локонами обнаженную грудь.

— Это — моя Силва, коли не признал, — едва ли не сочась гордостью продолжает пират, но быстро мрачнеет: — Наш рандрамский обычай — дар отцу невесты от женишка. А этот хмырь мало того, что сам имперец, так еще и скульптор какой-то, черти его дери! Добрый клинок только у скульптурок своих и видал, ума не приложу где ж она его откопала!

— Погоди-ка, Силва? — недоверчиво переспрашивает Блез. — Так она мне по плечо в прошлый раз как ее видел была. Запугивала еще, что замуж за меня пойдет.

— Уж лучше б и за тебя, — с недовольством бурчит островитянин. — Она и лучшим бойцом в моей команде была. А теперь чего? К нему на берег свинтила! К зиме разродиться обещает.

— У вас есть дети? — подает голос не верящая своим ушам Ада. Менее всего, даже сильно постаравшись, она могла бы представить любого из присутствующих на корабле разбойников обычным человеком, а уж тем более заботливым родителем. Люди семейные, коих ей доводилось видеть прежде, щеголяли не варварского вида оружием и синеватыми от времени татуировками, а дорогими экипажами, богатыми нарядами и аккуратными гувернантками, привезенными для отпрысков из самой столицы. Или же усердно трудились на полях и в мастерских, честно зарабатывая семье на хлеб.

Едва подумав об этом, она мысленно себя укоряет. Ей самой прекрасно известно это теплеющее выражение, с удивлением подмеченное во взгляде пиратского капитана, — на нее саму именно так смотрел лишь один мужчина. И сердце болезненно сжимается в груди.

— Пятеро дочерей и двое говнюков, — Тритон бросает взгляд на свою небольшую команду, слоняющуюся по палубе, по-видимости заприметив там кого-то из отпрысков.

— Ага, — Блез фыркает, — и все от разных мамаш.

— Глянь, — пропустивший издевку мимо ушей пират кивает ему на небольшую, но крепкую девушку, с громким хохотом режущуюся в карты с двумя матросами постарше. — Марла. Полуэльфка которая — ты ее видел, когда по поручению Двурукого здесь ошивался, совсем шелупонь была. Месяц назад пятнадцать стукнуло, так она вслед за сестрой замуж собралась. Меньше чем на капитана, говорит, и не посмотрит, а Беспалый, стало быть, ей лучшая партия!

Ада впервые с удивлением слышит смех наемника:

— И как? Благословишь?

— Так все лучше скульптора, чтоб его! — Тритон заливается хохотом и хлопает Блеза по плечу. — В трюм пойдем! Найду мамзельке рому — глянь как трясется — а тебе покажу, сколько золота я смогу вывезти из Лодуровой Пасти, коли ты меня не надул, теллонский ублюдок!

***

Минует не меньше двух часов, когда над палубой разносится голос сидящего в вороньем гнезде мальчонки, скрашенный теллонским акцентом:

— Пасть! Пасть прямо по курсу!

В возникшей на палубе суматохе осмелевшая Ада пробирается к носу судна, где уже стоят бывший кассатор и взволнованный рыцарь. Мимо них широким шагом проносится сам Тритон, на ходу вскидывая подзорную трубу. Несколько мгновений он напряженно всматривается в показавшиеся впереди рифы Пасти и вдруг зло кричит:

— Ах ты собака! — он оборачивается к ждущей указаний команде и сплевывает себе под ноги. — Чье-то корыто там уже на якорь встало! А ну, сбросить балласт! Идем полным ходом! Не отдадим ублюдкам наше золото!

В ответ пираты взрываются одобрительным гулом и тут же бросаются по местам. За борт одна за другой летят утяжелявшие судно бочки, а над палубой разносятся вопли вновь очнувшегося попугая:

— Золото! Золото!

Полегчавший корабль набирает скорость и летит вперед, стремительно сокращая путь до зловещих рифов. Поначалу казавшееся единой черной скалой посреди моря разрастается, распадается на отдельные зазубренные выросты, и впрямь напоминающие клыки дьявольской твари. Блики солнца играют на высоко вздымающихся волнах, и Ада не замечает ничего необычного до того, как слышит новый крик дозорного:

— Рифы впереди!

— Травить шкоты! — едва заслышавший это капитан самолично бросается к штурвалу.

— Собрался довести ее до самого Языка? — Блез перекрикивает шум поднявшегося ветра, с ревом вбивающегося в ослабленные паруса. — Как бы нас ко дну не отправил со своей Сиреной!

— До дна ты не дотянешь! — ведомый Тритоном корабль направляет нос прямиком в проем меж двух рифов. — В этих водах полно русалок — сожрут раньше, чем захлебнешься!

— Спасибо что предупредил, ублюдок чертов! — наемник бросает взволнованный взгляд на бушующие волны.

— Чего закипишился? — пират широко улыбается, невзирая на летящие в лицо соленые брызги. — Ты поди и плавать-то не научился в своих ферранских горах, а?

— Пошел ты!

Впереди уже совсем явственно виднеется первое добравшееся до Пасти судно — совсем небольшое — но на палубе его не заметно ни души.

— Что за чертовщина, Лодур ее побери? — едва различимо за шумом волн бормочет тоже заметивший это Коннор, но осекается, едва взглянув вниз, когда что-то мелькает на зрительной периферии.

Там, будто не замечая проходящего меж рифов судна, один за другим мелькают крупные дельфиньи хвосты. Гладкая серая кожа ловит солнечный свет и тут же вновь скрывается во вспенившихся волнах, уносясь прочь, — туда, где на воде еще виднеется след их корабля. Ада испуганно впивается пальцами в борт, провожая их взглядом, подмечая совсем не дельфинье светло-серое лицо, на мгновение обернувшееся им вслед, и по-рыбьи мертвые светлые глаза.

— Эт-то...

— Русалки, — за нее договаривает Коннор, когда вид на тварей отрезает пройденный риф. — Странно это, будто бегут от чего...

Он поворачивается к молчащему другу, но тот лишь упрямо сжимает рукоять меча в ножнах, не отрывая глаз от растущей перед ними дюжины скал. Вернувшийся к ним Блез, вставший поодаль от борта, чуть нервно дергает подбородком, и в брошенном на него взгляде бывшего кассатора легко заметно понимание.

Только поравнявшись с качающимся на волнах судном Тритон, наконец, позволяет Сирене спустить паруса и замедлить ход. Медленно сбавляя скорость она проплывает мимо оставшихся мелких рифов, направленная по нужной траектории, и Ада чувствует мелкую дрожь внизу спины, когда замечает обломок гниющей мачты с обрывком паруса, зацепившийся за каменный выступ.

Пират меж тем успевает поручить кому-то главенство на корабле в свое отсутствие, распорядившись поставить его на якорь, и уже вовсю нетерпеливо жестикулирует, командуя спуском шлюпок на воду. Его младшая дочь, вблизи оказывающаяся удивительной для столь юных лет красавицей с заостренными, но не лишенными мочек ушами и глазами цвета аквамарина, с готовностью подбегает к борту, не обращая внимания на вопли Дедрика, избравшего ее плечо новым насестом. Едва заметивший ее отец тут же бросает через плечо:

— И не думай. Мне там крепкие мужики, а не ловкачки малолетние нужны.

Девочка с обидой закусывает пухлую губу, но и слова не пророняет против его воли, а вот услышавшая это Ада вмиг напрягается и взглядом находит среди собравшихся в нетерпении переминающегося рыцаря.

— Сир, — она взволнованно дергает его за рукав, привлекая внимание. — Вы ведь не оставите меня здесь?

Его глаза, в окружении ясного неба и синих волн кажущиеся совсем голубыми, удивленно обращаются к ее лицу, будто он только вспоминает о ее здесь присутствии. Запоздало она спохватывается о давнишних словах наемника насчет своего поведения, излишне наглого для прислуги, но Ричард ни на секунду не дает понять, будто бы что-то заподозрил.

— Разумеется, — он бросает взгляд на вторую шлюпку, следующую на воду за первой. — Разумеется, не оставлю. Нам пора.

Ада улыбается, едва поборов совсем уж бесстыдный для всякой незамужней делорианской девушки (будь то благовоспитанная барышня или простая служанка) порыв повиснуть у него на шее.

К моменту, когда вдвоем они оказываются у борта корабля, и он с некоторым волнением подает ей руку, помогая перебраться через заграждение, из отправляющихся к Языку на палубе кроме них остаются лишь двое крепких матросов и сам Тритон, направо и налево раздающий приказы пошевеливать задницами.

Уже оказавшись в открытом море, с инстинктивным страхом и приятным волнением от неизведанного, Ада впивается пальцами в деревянный борт шлюпки, качающейся на волнах куда как сильнее корабля, и оглядывается назад, где слаженные, будто единый организм, пираты уже примеряются к глубине, готовясь бросать якорь.

Шлюпки входят в Пасть совсем близко к одному из рифов-клыков, так, что Ада может рассмотреть блеск капель на угольно-черном камне и подсохший налет соли чуть выше грани, куда своими мокрыми языками дотягиваются волны при нынешнем ветре. С вершины скалы пронзительно кричат и взмывают в небо две чайки, а дружный скрип весел перемежается с ударами о воду, заводя процессию в дьявольскую бухту. В центре ее, тянущая в небо длинные и заостренные, будто пики, верхушки чернеет зловещая скала — некогда морское пристанище самого могущественного колдуна, что только ступал на земли Материка, и Ада готова поклясться, что чует в ветре отголоски его черной драконьей магии, настораживающей нотой примешивающиеся к запахам соли и свежести.

Порыв крепнет, и словно оковы с нее спадает магическое наваждение. Ада с отвращением скрывает ладонями нос и рот, в одну секунду наполнившиеся отвратительной вонью. Набрасывающейся яростно, будто волк на ослабевшую жертву. Она вспоминает ее: раз ей довелось оказаться в конюшне, ровно в то время, когда конюхи гербовым клеймом, раскаленным докрасна, помечали породистых жеребцов, готовившихся на продажу. Запах паленой шкуры, в ее ушах звучащий испуганным ржанием.

Кого-то из матросов, вдохнувшего слишком рьяно, с кашлем выворачивает за борт.

Плывущий в первой шлюпке Тритон зло ругается на неизвестном Аде диалекте и встает со своего места, оглядываясь по сторонам в поисках источника накрывшего их смрада. Сидящий рядом Ричард запоздало хватает ее за предплечье, стремясь удержать от того же, но она с криком отпрянывает от борта и без его помощи.

Из воды, в предсмертной агонии широко распахнув блеклые рыбьи глаза и сожженный рот с обугленными остатками языка, прямо на нее смотрит живое еще существо.

В ужасе от увиденного Ада оглядывается по сторонам, на бушующие волны, одну за другой выбрасывающие из морской пучины безвольных серых тварей. Полусожженных, мертвых или из последних сил бьющихся в муках с шипящими криками, клацающих острыми зубами и, обезумев от боли, рвущих собственные обожженные тела звериными когтями.

Последним, что она видит, прежде чем в сгоревшую, но еще живую плоть на груди первой русалки входит меч рыцаря, становится ее серая когтистая рука, протянувшаяся будто в мольбе.

Глава 13, или Дурная кровь

"I'll tell you a secret" he continued, as he walked along. "There is only one thing in the world I am afraid of".

"What is that?" asked Dorothy; "The Munchkin farmer who made you?"

"No," answered the Scarecrow; "it's lighted match".

Frank Baum, "The Wonderful Wizard of Oz"

***

625 год от Прибытия на Материк

Крупные волны налетают на каменный островок и разбиваются о него с яростным плеском. Так, будто, обезумев, стремятся поглотить, чудовищными языками утянуть ко дну всех живых, собравшихся на нем, принести в жертву своим безжалостным подводным богам. Отброшенные ударом брызги падают на камень, стуча по нему, как тяжелые крупные жемчужины с порвавшегося ожерелья, сверкая и искрясь в лучах утреннего солнца. Сильный ветер протяжно завывает, просачиваясь в щели меж каменных отростков, своим неровным полотном усеявших скалу.

Мраморное море, омывающее берега Венерсборга, не стояло и в отдаленной близости с Неспящим, некогда своими буйными волнами подхватившим и принесшим корабли уже потерявших всякую надежду людей к землям Материка. Они приходились друг другу братьями по стихии и в то же время были будто ленивый домашний кот, лоснящийся и раскормленный хозяйскими харчами, и кровожадный тигр, обитавший в диких лесах Керсака. Опасны человеку в нем были не столь коварные рифы и частые штормы — первые мог разглядеть зоркий глаз дозорного, а предвестия второго распознать каждый опытный моряк. Истинную опасность являли собой многочисленные морские твари, в обилии водившиеся этих водах. Кракены, дагоны, левиафаны, морские змеи и еще многие другие. Из всех них русалки, пожалуй, были самыми безобидными, но и встречались на пути мореплавателей куда как чаще.

Вопреки большинству легенд, они были совсем не прекрасны, по крайней мере на вкус обычного человека. Серая, холодная и гладкая дельфинья кожа, терпко пахнущая рыбой, темно-серые соски, крупные уродливые жабры, вздувающиеся над нижними ребрами и открывающие розовую плоть, непропорционально вытянутые тела, плавно переходящие в огромные рыбьи хвосты. Меж их длинных когтистых пальцев были натянуты тонкие перепонки, а жесткие кожные плавники уродовали руки и спины. Глаза их были подобны рыбьим — мертвые, блеклые, лишенные всякого разумного и привычного человеку выражения, волосы же большей частью походили на водоросли, цвета их не были разнообразны и в себя включали лишь оттенки серого и темно-зеленого, а серогубые рты были полны заостренных будто шипы зубов. Пожалуй, даже запой это чудовище голосом столь чарующим, что сами боги явились бы насладиться им, едва ли можно было вообразить человека, по доброй воле бросающегося в объятия подобной твари. В действительности же они и вовсе умели лишь шипеть, меж собой переговариваясь на грубом морском диалекте Древнего языка, а зазевавшихся моряков утягивали на дно одной лишь грубой силой. Кроме прочего и вопреки все тем же россказням, нарекшим русалок прекрасными морскими девами, было среди них полно и мужских особей, даже издалека легко отличимых от женских своими размерами.

Россыпь их мертвых тел, все также словно пляшущая среди разбушевавшихся волн, отчетливо видна и с островка, предшествующего входу в пещеру. Некоторые из них, движимые природными инстинктами, из последних сил потянулись за лодками с людьми, некоторых, уже проигравших борьбу со смертью, прибивает к самому Языку волнами, и их жуткий запах все никак не желает оставить живых в покое. Мужская особь, наполовину обугленная, наполовину первозданно целая, с каждой новой волной забрасывает безвольную длинную руку на камень, царапая его обломанными когтями, будто пытается выбраться из воды.

Коннор с сожалением вздыхает и поднимается с неровного каменного выступа, сослужившего в качестве стула весьма дурную службу, чтобы вернуться к защищенному от зловонного ветра краю островка, где они привязали лодки, и вслушаться в ругань столпившихся там пиратов. Напоследок он замирает у кромки воды и пинком сбрасывает вниз мертвого русала, верхняя половина которого, сожженая и с проглядывающейся под почерневшей кожей красной плотью, вблизи оказывается облеплена мухами.

— Я вам говорил! Всем вам говорил, что добра от него не жди! — один из бандитов, наголо обритый имперец, отступает к самому краю и пальцем указывает на хранящего молчание Блеза. — Все из-за него акул кормить будем!

— Не голоси ты, — шепотом осаждает его светловолосый теллонец с серьгой в ухе и воровато оглядывается на пещеру, — вдруг услышат?

— А ты его не выгораживай! — имперец зло отталкивает протянувшуюся к нему руку, но голос понижает. — Все вы эльфье мудачье!

— Точно, — поддерживает не пойми как затесавшийся в морские бандиты одноглазый северянин с изрисованным темной глиной лицом, — прямиком в ловушку завел, ублюдок теллонский! Не надо было Мавровой подстилке доверяться!

— Так чего поплыл? — зло срывается наемник. — Саблю тебе никто под горло не тыкал, плыть не заставлял, поди ж сам на дармовое золото надрачивал?

— А кто из нас не надрачивал, пока про Пироманта речи не шло? — вступает рослый островитянин, почти на пол головы возвышающийся над остальными. — Да только мне не охота, чтоб меня как их вон поджарили, словно свинью какую, — он кивает на тела русалок.

— Верно, Пиромант это, кто ж еще! Вон и лодка поодаль привязанная! Морскому чудищу и она, и корабль ни к чему!

— Морские чудища никого и не сжигают, дубина! Ясен хер колдун вперед нас прорвался!

— Они ему помешать вздумали, к Языку не подпустить! И с нами он то же сотворит...

К возникшему среди пиратов гомону примыкают все новые голоса, и Коннор невольно обращает взгляд на напрягшегося друга, стоящего возле них вместе с испуганно сжавшейся девчонкой. На мгновение в голове мелькает отчаянная мысль убедить его отказаться от самоубийственного похода в пещеру, не лезть к неизвестному колдуну, устроившему в море кровавую баню, ради призрачной надежды отыскать мифический меч, но быстро тает. Даже если прямо сейчас у него колени сводит от страха — не признает. В одиночку полезет в проклятый тайник, лишь бы не усомниться в себе. Лишь бы не дать другим хоть на миг усомниться.

— Завалите пасти! — резко обрывает разгорячившихся подчиненных Тритон. В море он куда живее прочих веслом отбрасывал тянущихся к шлюпке русалок, осыпая их проклятиями, но с момента, как его нога ступила на твердый камень, не проронил и слова, лишь хмуро осматривался по сторонам взглядом чующего западню хищника.

Пираты покорно умолкают, едва услышав приказ, а один из них с сожалением задвигает обратно выхваченную в запале саблю и бросает недобрый взгляд в сторону наемника.

— Ты как знаешь, капитан, — уже спокойнее заговаривает бритый имперец, — а я туда ни за какие сундуки не сунусь, пока не поверю, что никто меня не изжарит. Я с тобой не первый год хожу, сам знаешь сколько перевидали, и в пещере плесневелой колдуну себя прихлопнуть не дам. Пущай этот ушлепок сам лезет, за проезд на Сирене расплатится. А коли там безопасно — тогда уж и мы за ним.

— Верно!

— Пусть первый лезет, раз нас притащил!

— Мы задарма подыхать не станем!

Тритон тяжелым взглядом обводит собравшуюся на острове часть команды, даже не поворачиваясь к стоящему совсем рядом Блезу. Со спины тот выглядит уверенным, с гордо расправленными плечами и поднятой головой, но Коннор не сомневается, что и у него холодеет в животе, когда островитянин небрежно бросает подчиненным:

— Голосуем, — Тритон с сожалением вздыхает, по-видимости мысленно прощаясь с обещанными сокровищами. — Кто за то, чтобы этот говнюк первым лез в пещеру?

— И дуболомов своих пущай прихватит! — бритый первым вскидывает руку вверх. — Девку могут и нам оставить.

Ада невольно отступает на шаг назад, не отводя глаз от поднимающихся в воздух рук, а подорвавшийся было успокоить ее прикосновением Ричард смущенно осекается и прячет протянувшуюся ладонь. Коннор все так же не видит лица стоящего к нему спиной Блеза, но почти слышит скрип его коротких перчаток, когда наемник сжимает и разжимает кулаки. Светловолосый теллонец украдкой оглядывается по сторонам, прежде чем чуть дрожащей рукой присоединить свой голос к прочим.

— Единогласно, — Тритон кивает и поворачивается к напряженно молчащему Блезу, — сам видал, Адан. Хватай молокососов и чеши в пещеру. За два часа не обернетесь — вернемся на Сирену и двинем обратно. Почуем что неладное раньше — вернемся на Сирену и двинем обратно. Уяснил?

Блез медленно поворачивается к нему, и Коннору наконец удается увидеть выражение его лица. Надменно-презрительное, насмешливое и рассчитанное лишь на то, чтобы произвести должное впечатление и позлить пиратов. Выдержав паузу, он хмыкает:

— Ну разве я могу возразить... Капитан?

***

— Трусливые ублюдки, — шипит Блез, едва ступив во тьму Языка, и со злостью пинает подвернувшийся под ноги камень. — Надеюсь, кракены приплывут на вонь и хорошенько их отымеют, прежде чем сожрать.

Свет двух выданных им факелов падает на стены пещеры, обрисовывает все их природные неровности, выступы, сталагмиты и сталактиты, похожие на застывшие потоки жидкого камня. В нос бьет сырая затхлость, отдающая плесенью, но ее быстро забивает коптящая гарь от зажженной промасленной тряпки. Коннор через плечо бросает последний взгляд на удаляющийся вход, свет из которого вливается во тьму сизоватой дымкой, и невольно поправляет висящий за спиной лук свободной от факела рукой.

— Это и к лучшему, — тихо, все еще опасаясь быть услышанным снаружи, отзывается Ричард, — ты не говорил им, кому принадлежали сокровища. И что мы ищем здесь на самом деле.

— И не только мы ищем, похоже, — Коннор с осторожностью переступает через в последний момент замеченный выступ и слышит хруст мелких камней под ногой. — Не по душе мне с ними соглашаться, но лучше б нам и впрямь не лезть на рожон.

— Пойди скажи им об этом теперь, — огрызается Блез, — лучше проход в тайник ищи, раз умник такой. Ублюдок здесь, на острове. И верхом прошел, значит сумел наземный путь отрыть.

— Разве не мог он лодку здесь привязать и с нее под воду нырнуть? — подает голос идущая позади Ада. — Может и нет входа с земли?

— Нет, верно все, — Коннор чуть замедляется, давая ей догнать себя и не остаться одной в темноте. От нее не звучит и слова жалобы, но по неровному дыханию он слышит, как трудно с непривычки ей поспевать за размашистыми мужскими шагами. — Сунулся бы в воду и не смог больше поджаривать русалок, в их власти оказался бы. Умом они дикари еще те, но хитрые твари — вмиг бы смекнули и разорвали его в клочья за то, что он натворил. Он прошел верхом.

— Должен быть рычаг или навроде того, — Блез в задумчивости скользит взглядом по стенам. — То, что не могли найти по случайности. Глядите в оба, может, что подметите... Надпись, символ, просто странный камень, камень в форме члена из стены, любую херню, какая только могла взбрести дракону в голову...

— Я нашел, — странно тихим голосом, отчего-то не отразившимся от стен зловещим эхом, перебивает его ушедший вперед Ричард.

— Вот так сразу, сир? — с недоверием интересуется наемник. — Что, и вправду член торчит?

Тот не отвечает, лишь отходит в сторону и поднимает собственный факел так, чтобы и остальные увидели обнаруженное им на каменной стене. Коннор чувствует, как в животе в плотный ком сворачивается холодная змея, а шедшая рядом девчонка вдруг замирает словно вкопанная, прижав руки к груди.

— Чтоб меня... — изменившимся голосом шепчет Адан и невольно делает шаг назад.

Отверстие в стене, представшее перед ними, — неровный, вытянутый вверх овал. На первый взгляд его можно было спутать с естественным образованием в горной породе, если бы только не края: сглаженные, без единой шероховатости, свойственной природе. Подойдя ближе Коннор ощущает и все еще тянущийся от дыры жар.

— Вот тебе и проход... — ладонью он пробует воздух в дюйме от оплавленной стены и тут же отдергивает руку назад. — Лодур...

На пол прямо под отверстием стек расплавленный камень, теперь совершенно абсурдно напоминающий застывший свечной воск. Достаточно холодный, чтобы находиться рядом, но все еще слишком горячий, чтобы прикоснуться. Чуть поодаль пол пещеры резко уходит вниз, перетекая в затопленные тоннели, прежде упомянутые наемником.

— Как человек мог сделать такое? — Ричард поворачивает к Коннору по-детски растерянное лицо, будто уверен, что именно у него следует искать ответа, а тот вдруг испытывает непреодолимое желание схватить его за шиворот и выволочь прочь из этого места.

— Он не человек, — собственный голос звучит до странного неузнаваемо, когда ему приходится произнести это вслух. Словно лишь теперь, обращаясь в слова, его догадки обретают четкие очертания и становятся истиной. — Это сделал драконий огонь.

Ему доводилось видеть это прежде. Камни, оплавленные драконьим пламенем. В тот раз это были кирпичи тюремной камеры — войти в нее из-за жара было невозможно еще целые сутки после случившегося. Когда же температура спала достаточно, чтобы они смогли попасть внутрь, на стенах нельзя было отыскать ни одного отдельного камня, все они были намертво сплавлены в единое неровное полотно прежде бушевавшим там огненным вихрем. В нелепом металлическом пятне, расплывшемся по одной из стен, он едва сумел узнать прежде вкрученные в нее кандалы.

Из памяти вновь поднимается горелый запах человеческой плоти. Не такой сильный как тот, что стоял сегодня над морем, но от того пугающий еще сильнее, назойливо проникающий в ноздри невидимой змейкой, щекочущий их шлейфом смерти. Коннор дергает головой, отгоняя его прочь, с усилием захлопывая тяжелую железную дверь, за которой он спрятал от самого себя все воспоминания о том дне.

— Мы не должны туда соваться, — он прочищает горло, возвращая контроль над голосовыми связками, — не сейчас. Вернемся назад, укроемся где-нибудь и отсидимся. Дождемся, пока он узнает все, что нужно, и уберется отсюда. А потом уж сами заберемся в тайник, — от его слов Ричард неосознанно поджимает губы и хмурит брови. Мысленно выругавшись, Коннор сжимает его плечо, легко встряхивает, не давая отвернуться, и чуть смягчает голос: — Прошу.

— Нет, — с неожиданной для себя резкостью отвечает тот и стряхивает его руку. — Если ему нужен Дракон, он уничтожит следующую загадку, как только ее запомнит, соперники ему не нужны. Для него не трудно, если уж он способен камень расплавить.

— Если он способен расплавить камень, то от тебя и места мокрого не оставит, если сунешься! — Коннор чувствует, что начинает закипать. — Неужели не ясно тебе это?

— Это мой подвиг, — Ричард упрямо вскидывает подбородок, — я не искал себе помощи в нем и чужими жизнями рисковать не стану. Если все так — пойду один.

— И каков же твой подвиг... сир? — Коннор ненавидит себя за уподобление Блезу, за издевательский тон и за промелькнувшую в глазах друга горечь. — Помереть от руки абаддона? И стоит оно того? Перед отцом тем похвастаешься, что единственного ребенка его лишил?

Губы рыцаря чуть вздрагивают, но в голосе, разрезающем опустившуюся на пещеру звенящую тишину, слышен непоколебимый лед:

— Мой подвиг — уж точно не в том, чтобы скрываться в вонючей яме, будто трус.

— Все сказали, петухи? — учтиво интересуется молча наблюдавший за ними Блез. — Тогда мой черед. Странно тебе говорить, рыжий, но я согласен с сиром. Страшно неохота лезть в это пекло, а уж тем более без путевого плана, но если выблядок и вправду расплавит плиту, пока мы будем его как собачонки снаружи дожидаться, — можем забыть даже о следующем тайнике, а о мече и подавно. Если штаны намочил — отсиживайся здесь вдвоем с девчонкой.

— Я с вами пойду, — робко встревает Ада, — безопасно мне было и в барском замке, — она взволнованно облизывает губы. — Могла бы туда вернуться, если бы того хотела.

На миг Коннор удивленно замирает, никак не ожидав услышать подобных слов еще и от нее. Он отмечает испуганный, но вместе с тем горящий огнем азарта взгляд на желтоватом в свете факела лице. После известия о ее участии в поисках меча каждый день Коннор только и ждал, когда, стыдливо опускающая глаза на носки собственных ботинок и теребящая край рубашки, она все же попросит вернуть себя домой. Он догадывался и о том, сколькими хлопотами это обернется для них. Случись это до сегодняшнего дня — он понадеялся бы, что Ричард проявит благоразумие и за некоторую плату пристроит ее в идущий на север купеческий караван, продолжив собственный путь в прежнем направлении. Теперь же, едва подумав об этом, он мысленно клянется самому себе, что, если они выберутся из проклятого тайника живыми, он собственноручно усадит девицу в седло рыцарского коня, чтобы уж точно не сумела бежать, и всеми силами убедит друга, что возвращение пропавшей дочери в отчий дом — подвиг хоть и не столь звучный, но ничуть не меньший. И уж тем более спокойно стало бы у Коннора на душе, пропади нужда приглядывать за пусть и смелой, но совершенно беззащитной девчонкой, когда они едва ли могли быть уверены даже в собственной безопасности.

Опомнится его заставляют шорох и движение впереди, когда все так же оскорбленно молчащий рыцарь с осторожностью, чтобы не коснуться горячего камня, пролезает в оставленное драконьим огнем отверстие. Коннор провожает его тяжелым взглядом, прежде чем самому двинуться следом. Проходя мимо наемника краем глаза он замечает промелькнувшую на его лице ухмылку и, едва сдерживая отчаяние в голосе, бросает:

— Пошел ты. Я не из-за тебя.

***

Стены потайного коридора, куда они попадают, менее всего походят на прежде виденное в пещере: рифленые, покрытые плавными складками, будто мягкая ткань, со светлыми и темными вертикальными полосами, играющими в свете факелов, подтеками давно застывшего камня и налетом селитры. Пол здесь оказывается чуть ниже — под ногами противно хлюпает, а от стен тянет сыростью. По правую руку от них тихо плещется вода: по-видимому, попасть внутрь загадочному наследнику следовало вплавь из пещеры. Едва ли создатель тайника предполагал, что его отыщет нетерпеливый абаддон, решивший сократить дорогу.

У Коннора нет сомнений, что многие века назад и этот путь был создан драконом — по-видимому, самим Блэкфиром. Под сводом тоннеля все они легко могли стоять в полный рост, не опасаясь удариться головой, а пройти здесь, даже не соприкасаясь плечами, сумела бы и шеренга из трех человек. Вдоль позвоночника невольно пробегает дрожь, когда Коннор вдруг понимает, что представшее их взглядам — лишь крохотная часть от того, на что был способен Черный Дракон, и в мыслях, впервые с пятилетнего возраста, начинает медленно таять лед недоверия к легенде о магии столь могущественной, что она сумела взрастить на неприветливых землях Материка целую империю.

Коннор подмечает растерянный вид Ричарда, но, едва ощутив внимание к себе, тот мигом подбирается и с уверенностью направляется вперед.

— И вправду, — Блез кисло оглядывается на оставленный позади подводный вход, прежде чем двинуться следом, — на кой хер мочить сапоги, если можешь продырявить стену...

— Отыскать меч может лишь достойный владеть им, — напускной бравадой Ричард упрямо стремится скрыть сквозящее в голосе волнение, — подобному чудовищу это не удастся.

Несмотря на недовольство происходящим, Коннор старается ни на шаг не отстать от несущегося вперед по тоннелю друга — сам Язык был не столь велик, и потому огонь древнего дракона источил его чрево, будто дождевой червь землю. Коридор перед ними петляет во все стороны, извивается вверх и вниз: от возвышенностей, забираясь на некоторые из которых они вынуждены цепляться за неровные стены, до низин, притопленных водой, и кажется, будто пути нет конца.

Остановиться на пару мгновений их заставляют лишь вдруг возникшие на пути каменные ворота — за очередным поворотом коридор резко расширяется и обрывается двумя тяжелыми створками. Проплавленными насквозь так же, как прежде стена пещеры.

Жар от нового прохода оказывается сильнее, и Коннор чувствует, как вниз по спине скатываются капли пота. Сердце тяжело бьется у самого горла, мышцы напрягаются, будто туго натянутые корабельные тросы. В эти томительные минуты ожидания неизбежной встречи он — вновь бесстрашный защитник человечества. Не выслеживающий ни в чем не повинных, не держащий их под замком долгие годы, безвозмездно утоляя собственную паскудную жажду насилия. Сейчас он движется по следу чудовища, в силу опыта и познаний вынужденный оберегать тех, кто оказался рядом. Вновь охотник. Вновь кассатор.

Человека, чьи слабо дымящиеся останки они, едва сдерживая подступающую рвоту, по разваливающимся горелым частям складывали на носилки в тот день, звали Свен Грогенрик. Он прослужил Ордену без малого шестнадцать лет и был столь высоко оценен рыцарем-командором Ортом за личные заслуги, что тот пожаловал ему должность командующего Истрадом — одной из трех резерваций, где держали абаддонов первого порядка. Тех, кого удалось взять живыми. Тех, кто действительно был смертельно опасен для людей, и тех, кому попросту не повезло попасть под эту старую классификацию. Сам же командующий Грогенрик был худшим человеком, которого за все двадцать лет жизни Коннору только доводилось встречать не только среди кассаторов, но и их заключенных. Ходили слухи, будто на службе в другой резервации тот не единожды насиловал заключенную, а узнав о ее беременности помог устроить побег. С тем, чтобы самолично застрелить, скрыв все следы и выставив себя героем, стоило ей броситься к лесу.

Убившая его женщина не была чудовищем, не была она и опьянена своей приобретенной силой. Она была всего навсего человеком. Таким, как и любой из них, но загнанным, запертым, сломленным и утратившим всякую веру. Большую часть времени, по личному распоряжению командующего, она была лишена даже возможности пошевелиться — с этой целью в одну из стен ее камеры были вкручены особые кандалы, устроенные по подобию тех, коими во времена первого Бунта пытались удержать пойманных абаддонов. Это зверство продолжалось до того дня, как в попытках изведать глубины своей власти сир Свен не переступил последнюю черту.

В ушах все еще эхом отдаются крики, неделями преследовавшие его в кошмарах. Наполненный жуткой болью крик умирающего. Крик животного, яростный, пугающий до дрожи.

Коннор чувствует, как начинают трястись руки, и пытается выровнять участившееся дыхание, отогнать прочь навязчивых призраков прошлого, когда вдруг понимает — это чувство не воспоминание. Оно здесь. <i>Сейчас.</i>

Он кожей чувствует близость опасности. Страх не враг, а в ситуации, подобной этой, он — главный помощник. Именно он не дает расслабиться, он вынуждает все органы чувств работать на пределе возможностей, он забивает дальше ненужные мысли и выпускает на волю отточенные инстинкты. Страх смерти. Не только своей.

Женщина из Истрада не была обезумевшей убийцей, оставляющей за собой мучительно умирающих жертв, она была лишь доведенным до отчаяния человеком. И все же она в считанные мгновения расправилась с сиром Свеном. Никто и ничто на свете не успело бы помешать ей, потому что в тот миг она всей душой хотела лишь одного, хотела уничтожить человека, укравшего ее последнюю надежду, лишившего единственного утешения для минут, когда любой иной на ее месте давно сломался бы. Густую черную сажу от сгоревшего человеческого жира со стен ее камеры оттирали еще очень долго. Кто-то предлагал попросту запечатать дверь — кажется, так в конце концов они и поступили.

Тот, за кем они следуют сейчас, совсем не считает зазорным испачкать руки чужой кровью. И, все же, отчего-то они думают, будто у них есть шанс помешать ему первым добраться до оставленной в тайнике загадки и не повторить судьбу уже, должно быть, навеки умолкших русалок.

Если повезет, мимолетно думает Коннор, Ричард, увидев его, будет напуган в достаточной мере, чтобы позволить схватить себя и побежать прочь, послав все прежнее бахвальство к Лодуру. И хер с мечом, пусть это чудовище вытворяет с ним что ему вздумается. Единственное, что важно — больше никому не позволить повторить судьбу Свена Грогенрика.

Коннор обгоняет тоже почувствовавшего неладное друга и дает знак остальным молча следовать за собой. Он продвигается вперед осторожно, будто крадущийся зверь, спиной вплотную прижимается к стене. Чувствующее тревожный запах опасности тело движется на вбитых в самую глубь разума инстинктах.

Впереди показывается крутой скат — футов в пять высотой — спускающийся в просторную пещеру. Стены ее будто близнецы схожи с первой, куда их загнали пираты, — неровные, изрытые природными выступами, будто рябое лицо оспинами. Магии дракона здесь принадлежит лишь одно: новые ворота на противоположном конце, преграждающие путь вперед. Возле них Коннор, наконец, видит его.

Они останавливаются за выступом стены почти у самого спуска, и по примеру Коннора Ричард прикрывает свой факел. Тихо журчит стекающая вниз вода, а пол пещеры оказывается удивительно неровным, усыпанным глыбами камня, но все же с высоты, осторожно выглянув из-за укрытия, Коннор различает фигуру стоящего у ворот человека — черную из-за полыхающего прямо перед ним пламени.

Яркий свет режет уже привыкшие к полумраку глаза и, невольно прикрыв их ладонью, Коннор отшатывается назад. Ему едва удается разглядеть в увиденном человеке хоть что-то, кроме его позы. Словно бы напряженной, но вместе с тем руки его, пока он творил огонь, безвольно свисали по швам.

— Это он. Пиромант, — одними губами шепчет он, повернувшись к остальным. — Как раз ворота плавит.

Ричард в растерянности отводит взгляд в сторону, а по лицу Блеза пробегает тень. Лишь Ада, по-видимости еще совсем не понимая всей грозящей опасности, с интересом подается вперед, чтобы собственными глазами увидеть настоящего абаддона, о существовании которых в прежние времена ей, должно быть, доводилось слышать лишь из сильно приукрашенных историй. Она с осторожностью подступает ближе, и Коннор ощущает запах факельного дыма и ромашки от ее волос.

— И что теперь думаете де... — шепотом продолжает было он, когда в животе вдруг холодеет от каменного хруста и испуганного женского визга.

В последний момент он успевает схватить ее за плечо, но собственная нога предательски соскальзывает с мокрого камня и, потеряв равновесие, он падает следом.

От удара о камень перед глазами на мгновение становится темно, а рот наполняется кровью из прикушенной щеки. Коннор пытается прикрыть голову и скатывается вниз, обдирая руки о выступы.

Лишь чудом он не придавливает собой девушку и с трудом открывает слезящиеся от боли глаза. Выпавший из руки факел, успевший лишь немного подпалить рукав, с шипением гаснет в укрывшей пол воде. На ладонях проступает холодный пот, когда в голове проносится мысль: что-то не так.

Не думая о возможно сломанных костях и пульсирующей боли в черепе Коннор судорожно ощупывает лишь чудом уцелевший при падении лук. Прежде заливавший пещеру свет больше не горит.

Целая и уже сумевшая сесть Ада тоже замечает перемены, поворачивает к нему побледневшее лицо с дрожащими губами и, позабыв всякую деликатность, Коннор сгребает ее одной рукой, с грубой силой прижимает к себе и затаскивает за ближайший каменный вырост. Она не отшатывается, когда он отпускает ее, сама себе зажимает рот, боясь издать хоть звук в звенящей тишине, и жмется к нему, словно ищет защиты. До ската от них не так далеко, рвани Коннор к нему изо всех сил — сумел бы в считанные мгновения взобраться наверх, схватившись за выступ. Быть может, ему бы даже подали руку. В одиночку он, пожалуй, был бы достаточно быстр для этого.

Но он не двигается с места. Лишь неловко хлопает по чужому дрожащему плечу в слабой попытке успокоить.

От первого шага, оглушительным эхом отразившегося от свода пещеры, вдоль позвоночника проносится табун мурашек, а Ада прижимается плотнее, до боли в ушибленных ребрах. Коннор щурится, пытается привыкнуть к окутавшей их темноте, вновь суметь увидеть все вокруг уже без помощи погасшего факела.

— Я знаю, что вы здесь.

Акустика пещеры мешает понять, откуда именно идет звук, и Коннор невольно отпускает закушенную губу, пытаясь сообразить, возможно ли обернуть это им на пользу. Мысли в его голове все еще несутся неясным потоком, а боль будто раскаленный гвоздь проникает все глубже под череп.

— Тоже явились за Драконом, должно быть? — с издевкой продолжает невидимый человек. — Жаль, что опоздали.

Коннор спиной прижимается к шершавому камню их укрытия и считает все более отчетливые шаги. Не важно, что абаддон не видит их, ему прекрасно известно, что явиться в пещеру они могли лишь одним путем и лишь за одной из первых каменных глыб могли спрятаться, не создав лишнего шума. Сюда он и движется, нарочито медленно, будто все еще не уверен, что нежданных соперников не стоит опасаться. А может, попросту провоцирует, ждет, что у кого-то из них сдадут нервы и он выдаст сам себя. Коннор оглядывается по сторонам, пытается сосчитать все места, что абаддон мог принять за их убежище, и замирает, увидев украдкой выглядывающего сверху Ричарда.

— Сколько вас здесь? — вновь подает наигранно беспечный голос приблизившийся Пиромант, похоже, еще не заметивший рыцаря. — Двое? Может, трое? Выходите сами и решим это быстро.

Ричард подается чуть вперед, и Коннор не выдерживает:

— Так же, как ты решил с теми русалками, ублюдок?

Сидящую рядом Аду перетряхивает от неожиданности, когда она слышит его голос, а Ричард отпрянывает назад, не отводя от них испуганного взгляда. Пользуясь его вниманием Коннор прислоняет к холодному камню голову, стремясь хоть немного облегчить становящуюся невыносимой боль, и машет рукой в сторону оставшегося позади коридора. Ричард растерянно оглядывается и вновь поворачивается к пещере. В мгновение его по-детски беспомощное выражение лица изменяется: он сердито сводит брови и отрицательно мотает головой с непоколебимой решительностью, а Коннор едва сдерживает стон. От того, чтобы швырнуть в друга подвернувшийся под руку камень, его останавливает лишь страх привлечь к тому внимание абаддона.

— Они доставили мне много хлопот, — чуть помолчав отвечает Пиромант где-то пугающе близко. Уже достаточно близко, чтобы суметь разобрать источник звука. — Поступите разумно, и я закончу все быстро.

— Как тебе такое, — Коннор прикрывает глаза и чувствует тепло жмущейся к нему в поисках защиты девушки, — мы вернемся туда, откуда пришли, а ты двинешь дальше. Забудем что видели и больше не станем мешаться. Разойдемся мирно.

— Не пойдет, — под его ногами хлюпает вода, каждый шаг отдается бегущими по спине мурашками, — мне не нужны ни соперники, ни свидетели. Вы, люди, глупы и пугливы. Вы не заслуживаете той силы, что дает Черный Дракон. Кассатор подарил вам проклятые стрелы, и во что вы превратили наше существование? Мы для вас — дикие звери. Запереть и выбросить ключ. Я здесь, чтобы остановить это, лишить вас безграничной власти над нашими жизнями. Так ответь мне, человек, могу ли я позволить себе разойтись с вами мирно?

Коннор невольно сжимает кулаки. Заметившая это Ада поднимает на него глаза и шепчет дрожащими губами:

— Прости...

Они оказались в этой ловушке из-за нее — она знает это. Знает и с ужасом понимает, что не сунься она вперед там, наверху, останься она и вовсе на корабле, он был бы в безопасности. Не будь ее с ним внизу — он воспользовался бы шансом на побег и не тянул сейчас время, выторговывая свою и ее жизнь у чудовища.

Коннор прижимает палец к губам, призывая ее к молчанию, и вдруг резко выбрасывает руку из-за спины. Метко пущенный камень со стуком ударяется о дальнюю из видимых глыб и падает на пол пещеры, эхом разливаясь в тишине. Коннор чувствует, как сердце колотится у самого горла, пока он ждет ответа и с все нарастающим страхом понимает, что мог прогадать.

Столп пламени, в один миг будто из воздуха вспыхнувший у той самой глыбы, заставляет даже его отшатнуться от неожиданности, но Коннор мигом берет себя в руки и бросается к краю укрытия. Замерший поодаль в проходе Пиромант недвижим, словно статуя, а его глаза неотрывно смотрят на свое жуткое огненное творение, трещащее и ревущее, в мгновение прогревшее воздух поблизости. Коннор не успевает толком разглядеть самого абаддона, прежде чем тот начинает поворачиваться в его сторону, а дьявольское пламя исчезает столь же стремительно, как и появилось.

— А ты дерзкий малый, — в голосе Пироманта слышится смех. — Выйди сам, дай мне убить тебя с честью.

Коннор не отвечает. В голове отчаянно толкутся мысли, предположения, догадки — по вбитому Орденом инстинкту. Первое правило, которое обязаны были запомнить будущие кассаторы, способное спасти жизнь в настоящем бою — не атакуй первым. Спровоцируй атаку врага, заставь его раскрыть себя, будто книгу, а затем прочти его. Отчего-то все были твердо уверены, что в бою кассаторам требовалась лишь меткость, в действительности же не она одна помогала спастись, было и второе качество, ничуть не менее важное. Скорость.

Коннор судорожно, раз за разом, представляет себе увиденное. Широкоплечую фигуру с надвинутым на лицо капюшоном, ее позу, покрытые пиратскими татуировками голые руки, расслабленно свисающие вдоль тела, как и тогда у ворот...

— Что ты знаешь о чести?

Коннор широко распахивает глаза, будто очнувшись ото сна, и чувствует, как что-то внутри обрывается и тяжело падает вниз.

Ловко ухватившись одной рукой за выступ стены Ричард съезжает к ним по спуску на подошвах сапог, и на мгновение позади него мелькает остолбеневший Блез, растерянно шепчущий одними губами что-то похожее на "Идиот..."

— Если тебе нужен Дракон, — Ричард выходит на открытое место, гордо расправив плечи, и Коннор беспомощно отмечает его нервно дергающийся кадык и расстояние меж ними, которое ему никак не преодолеть раньше огня Пироманта. — Если тебе нужен Дракон, — повторяет рыцарь громче, прочистив горло, — сразись со мной за право продолжить путь за ним. Один на один, без колдовства. Это, — произносит он с упрямым нажимом, — будет честным поединком.

Коннор бросается к краю камня, наплевав на скрытность.

— Я пират, а не рыцарь, парень, — подает голос лишь на мгновение удивившийся произошедшему абаддон.

Коннор отчетливо видит его гладко выбритое скуластое лицо, тонкие губы, растягивающиеся в хищной улыбке, будто тот вот-вот рассмеется. Темные глаза не отрываясь смотрят на рыцаря, протянувшего руку к рукояти меча.

Пламя вспыхивает над их головами, дикое, ослепляющее. Коннор успевает зажмуриться, Ричард же оказывается не готов к подлой атаке. Его меч жалобно звякает, упав на камни. Он судорожно трет слезящиеся глаза, едва не оступается, неловко шагнув в сторону.

Он — безупречная мишень. Дезориентированная, шокированная, ослепленная. Ладонью он вслепую опирается о камень, чтобы не упасть.

Еще один пламенный шар вспыхивает совсем рядом, опаляет верхушку соседней глыбы, но Коннор не смотрит на него, не обращает внимания на лизнувший лицо жар. Лишь на в злой усмешке кривящиеся губы Пироманта.

В этот миг Коннор все понимает. Все вдруг встает на свои места. Перехваченного взгляда абаддона, вновь обратившегося к Ричарду, ему достаточно, чтобы холодный рассудок вдруг бесследно испарился, чтобы тело само пришло в движение.

— Эй, ублюдок! — он и сам не помнит, как оказывается на ногах с успокаивающей тяжестью в руке. Слова вами собой слетают с языка, невзирая на вопящий где-то глубоко голос разума. — Меня хотел?

Время для него будто замедляется. Коннор видит скользнувшие в воздухе перед Ричардом искры за секунду до того, как стало бы слишком поздно. Они гаснут в тот же миг, стоит лишь абаддону отвести взгляд. Коннор спускает тетиву.

Он слышит звук, с которым стрела находит цель и вгрызается в кость правого плеча. От рвущихся из памяти воспоминаний его пробивает мелкая дрожь.

— Чтоб тебя! — с ошалевшими глазами Пиромант хватается за древко и в ярости пытается вырвать его из собственной плоти целой рукой.

"Не дать опомниться, не дать сфокусировать взгляд", — мантрой стучит в голове, когда Коннор пускает вторую стрелу следом за первой. Вровень с ней она вонзается в левое плечо, и вторая рука абаддона повисает плетью.

— Поганый выблядок, — рычит тот, пытаясь прийти в себя и вернуть контроль над ситуацией, — ты пожалеешь, что мамаша от тебя не избавилась! Ты понятия не имеешь, кого разозлил!

Вокруг него нет ничего и никого, кроме его цели.

Коннор судорожно ощупывает дрожащими пальцами древки стрел в колчане, прежде чем чувствует нужную насечку.

Он и лук — единое целое. Как и прежде. Продолжение руки и единственная надежда остаться в живых.

Коннор глубоко вдыхает и оттягивает тетиву. Прямо в сердце. Ни дюймом правее, ни дюймом левее.

Он клялся себе, что это никогда не повторится с ним. Не потому ли он и сбежал?

Наконечник входит, не встретив никакого сопротивления, точно между третьим и четвертым ребром. Стрела прошивает сердце, легкое, часть ее выходит из спины, оставив посреди груди свое жесткое черное оперение.

Пиромант поднимает на него полный ненависти взгляд, на его губах с каждым вздохом пузырится легочная кровь, а брови мелко дергаются от напряжения, когда изо всех сил он взывает к драконьей крови в глубине себя, но вместо ожидаемого вдруг подкашиваются ноги. Он оседает на холодный каменный пол, хрипя и пальцами раздирая собственную огнем горящую грудь. На крепких плечах, не сокрытых одеждой, медленно надуваются черные вены.

Коннор больше ничего не слышит за стучащей в ушах кровью, с трудом сделав два шага, он прислоняется к каменной глыбе и бессильно сползает вниз, через одежду царапая спину. Черные мушки, пляшущие перед глазами в своем безумном танце, разрастаются, сливаются друг с другом и застилают взор единой пеленой.

***

Первым, что Коннор видит, когда ему вновь удается сфокусировать взгляд, становится обеспокоенное лицо друга. Глаза его в свете последнего факела все еще красноватые и влажные, но взгляд больше не плывет, смотрит уверенно и осмысленно.

— Коннор? — Ричард отпускает его плечо и бережно придерживает голову, не давая ей опуститься. — Ты в порядке?

Коннор морщится, не зная, что может на это ответить, не вызвав еще большего отвращения ни у друга, ни у самого себя, и дергается в сторону, чтобы сбросить чужую ладонь. Голова все еще гудит, а назойливый запах горелого жира мерещится из каждой щели. От влажных стен, холодного пола и даже висящего высоко над головой потолка. Он глубоко вдыхает, пытаясь успокоиться, и стыдливо не поворачивает головы к остальным, вместо того невидящим взглядом уставившись в темноту. Перед глазами вновь и вновь предстает еще до конца не понимающее, но предчувствующее худший исход лицо абаддона в тот миг, когда стрела пробила его грудь. Заструившаяся с губ кровавая пена и тот преисполнившийся беззвучными ненавистью и ужасом взгляд, которым тот с отчаянным упорством стремился напоследок нанести своему убийце ответный удар. Коннор вспоминает и пятно крови, расползающееся по ткани, обрамляющее черное древко багровым ореолом смерти, и вместе с болезненным отчаянием чувствует вставший в горле ком.

Когда он оборачивается назад, со стыдом опустив глаза, Ричард все так же растерянно сидит на полу с протянутой к нему рукой, но, увидев выражение его лица, смущенно ее опускает. Сидящая на корточках чуть позади него девчонка, замеченная Коннором лишь сейчас, испуганно бормочет, указывая куда-то назад:

— У тебя кровь там...

Он проводит ладонью по расцарапанному о камень при падении затылку и тихо шипит, но тут же цепляется рукой за выступ и, слегка пошатываясь, поднимается на ноги. Раньше, чем кто-то из этих двоих решится сунуться к нему с сочувствием и желанием помочь. А, быть может, с осуждением и разочарованием. Он горько усмехается, едва вообразив должно быть прямо сейчас роящиеся в голове друга догадки и вопросы. Для него самого вопрос лишь один: кем теперь тот считает его? Отважным героем, ринувшимся на чудовище? Подлым вором и предателем, не заслуживающим прощения? Больше всего в эту секунду Коннор боится получить ответ.

Он не решается повернуть головы к телу, лежащему на том же месте, когда прежде стоявший чуть поодаль от них в непривычной растерянности Блез не выдерживает и проходит вперед, чтобы настороженно тронуть бок абаддона носком сапога.

— Откинулся, — наемник оглядывается и невесело добавляет: — опять...

Мгновение поколебавшись он наклоняется и тянет стрелу на себя, ухватив ее за чистую часть древка и уперев ногу в грудь трупа. Наблюдая за этим, Коннор прислоняется спиной к дальнему камню в надежде, что приближаться сюда Ричард не пожелает. Он не сумеет ему объяснить, а тот не сумеет понять. Коннор смог реабилитировать себя в глазах друга после побега от Ордена, сохранив собственное достоинство оправдать совершенное отвращением к низостям, что творились за воротами резервации. Но стрела была иным. Ее кража делала его не просто вором, чего и так было бы достаточно. Для превыше всего ставящего честь рыцаря это было отвратительной низостью, для доброго подданного Делориана — предательством целой империи.

От одной этой мысли Коннор с горечью закусывает дрогнувшую губу. Чертов тепличный цветок, выбравшийся на волю из-под отцовского крыла...

Из раздумий его вырывает Блез, наконец выпрямившийся и с нескрываемым отвращением оглядывающий добытую из тела стрелу. Внешне она ни капли не изменилась, но Коннор знает, что стоит чуть надавить и, лишившаяся своих сил, она без труда переломится, как и любая другая шестисотлетняя палка.

Он отрывается от своей опоры и широкими шагами направляется вглубь пещеры. Вперед остальных — лишь бы не услышать от них ни слова, лишь бы избавиться от взглядов. Выражение лица наемника странно, непривычно, но Коннор от всей души благодарен ему за молчание. И осуждение, которого он не находит в его странных глазах.

Пройдя мимо, Коннор с горечью бросает ему через плечо:

— Можешь выкинуть ее к Лодуру.

Его гонит вперед навязчивое раскаяние. Он нисколько не жалеет о том, что только что убил кого-то, слишком отчетливо его понимание ситуации. Этот абаддон не был из того большинства, что заслуживали жалости и милосердия вместо гонений и вечных страданий под гнетом Ордена — таких ему довелось перевидать достаточно. Не убей Коннор его, и мертвы сейчас были бы все они. Промедли он еще хоть мгновение — уже завтра он вез бы то, что осталось от его друга, по ведущему в столицу тракту, чтобы вернуть того домой к отцу. Горло его стискивает злость лишь на собственную недальновидность, уступчивость, с которой он позволил всем им оказаться здесь уже догадываясь, что ждет их внутри.

Коннор стискивает зубы, в спешке едва не влетев в один из образовавших проход камней, когда что-то привлекает его внимание. Он замирает и, щурясь без света оставленного далеко позади факела, вглядывается в темноту за крупным обломком породы.

— Вылазь оттуда, — хрипло приказывает он, не заботясь о том, чтобы не прозвучать угрожающе.

Взъерошенная голова украдкой показывается из-за камня, глядя на него зашуганными глазами, и Коннор делает шаг вперед.

— Смотри, — он устало вздыхает и протягивает пустые руки. — Можешь вылезать.

Человек за камнем на миг затихает, но почти тут же до Коннора доносится тихое шуршание, с которым он осторожно поднимается на ноги, хоть все так же затравленно, и прижимается к камню. Заслышав шаги приближающихся спутников, Коннор спешно машет на них рукой, призывая остановиться поодаль. Свет факела, неровно растекаясь по камням, доходит до найденыша, наконец выпрямившегося, но так и не вышедшего из своего укрытия. Лет мальчишке не больше двенадцати, а росту он совсем не большого, хоть и уже широк в плечах. Потертая одежда пестрит заплатами и явно перешита из братской или отцовской, но по фигуре подогнана весьма неумело. Парнишка оглядывает их с настороженностью и облизывает обветренные губы, прежде чем неуверенно обратиться к Коннору:

— Мессир? — голос у него сипловатый, только ломающийся, и с сильным говорком, присущим детям, выросшим среди многоязычия имперских портов. — Я отсюда слыхал, вы... это... его укокошили?

Коннор морщится от навязчивого напоминания, разрушившего его надежды отвлечься хоть на время.

— Так правда это? — не сдается парень и озирается по сторонам, словно в любой момент ждет, что подкравшийся абаддон выпрыгнет из темноты прямиком на него.

— Правда, — глухо отзывается Коннор.

— Так вы из Ордена стало быть? — в глубине его голубых глаз разгорается огонек надежды, и он поддается вперед, почти выбравшись из-за камня.

— Нет. Не из Ордена.

Парень замирает, как вкопанный, с занесенной для шага им навстречу ногой, когда осознает преждевременность своей радости, а Коннор невольно ухмыляется. С последнего Бунта минуло уже почти три века, за которые люди успели напрочь позабыть все ужасы гнева восставших абаддонов, и оттого Орден утратил свою значимость в их глазах. Давно не осталось живых свидетелей тех событий, а сами они навсегда стерлись из памяти людей, сохранившись лишь на страницах старых летописей и целой вереницы разнообразных легенд, приукрашенных при всех пересказах до той степени, что исчезли из них и последние обрывки правды. Простые жители империи давно перестали чувствовать себя в безопасности, едва завидев на простых кожаных доспехах со стальными наплечниками знаки отличия, единственно выделяющие кассаторов в их каждодневном облачении. Деятельность Ордена в мирное время перестала восприниматься простыми людьми как защита от какой-либо угрозы, периодические аресты абаддонов стали естественным порядком вещей, вошли в привычную каждому имперцу колею наравне с казнями воров и прочих мелких преступников на городских площадях. Но стоило парню лицом к лицу столкнуться с одним из чудовищ, взглянуть в его глаза и понять, что не у кого искать защиты, как единственная мысль о чудом явившихся на выручку кассаторах в секунду поселила надежду и ощущение безопасности в его душе.

— Так точно он помер? — с испугом переспрашивает мальчишка. — Не прочухается? Он не просто колдун, мессир, упырь настоящий! Таром клянусь! Беды все не оберемся, ежели не добили!

— Точно, — сквозь зубы перебивает Коннор. — Говори, кто такой.

— Мы с папкой, — взгляд мальчишки никак не может перестать метаться по сторонам, а в голосе прорезается дрожь, — р-рыбаки. На судне мелком ходим, — Коннор невольно переглядывается с тоже начавшим понимать в чем дело Ричардом, но спешно отворачивается, — ночью этой я сети проверял — перед самым выходом, стало быть, а тут он. Не видал, как пришел, услышал только, что говорит папке, мол в Пасть ему надо, а ежели мы его, стало быть, туда не доставим, он и корабль спалит, и нас как свиней изжарит. Папка и согласился его довезти, не стал артачиться, а что еще делать? Он старый уже, у него окромя меня и корабля нет уж ничего за душой, уловом одним и живем, — он запинается на мгновение и продолжает рассказ: — так вот, довезли мы его досюда. Папка ему правду сказал, дескать не пройти дальше, на Клыки налетим, до Языка на шлюпке только, а тот не поверил. Сказал, мол дурит его, чтобы, стало быть, деру дать, как он с борта сойдет. Сказал еще, что на шлюпке поплыть он поплывет, да только не один — меня с собой возьмет, чтобы папка без корабля его не бросил посреди моря. Ну я и полез в шлюпку с ним, что еще оставалось? Поначалу гладко плыли, я на веслах сидел, пока русалки нас не заприметили. Хуже акул, со всех сторон повалили: шипят, зубьями щелкают, а он...

— Хватит, — Коннор поднимает руку, останавливая его, — сами все видели.

Тот растерянно смаргивает, но вмиг находится:

— Мессир... Вы ж добрый, я вижу...

— Можешь обратно валить, — Коннор кивает в сторону тоннеля, по которому все они добрались до пещеры, — никто держать не станет.

— Прямиком к пиратам, — недобро ухмыляется Блез, — любители маленьких мальчиков среди них быстро отыщутся, может и заслужишь обратно шлюпку свою.

Глаза мальчишки испуганно округляются, то ли от новости о визите пиратов на Язык, то ли от последнего заявления наемника.

— Не нужно к пиратам, прошу, мессир, — испуганно лепечет он, облизывая обветренные губы, и поворачивается к Блезу, узнать акцент которого сумел бы, пожалуй, и глухой. — Ради Беленуса!

Тот на миг замирает, но почти тут же Коннор замечает блеснувшую в его улыбке полоску зубов.

— А ты хитрый гаденыш, да?

Почуяв лазейку парень спешит представиться:

— Меня зовут Ро...

— Никаких имен, — грубо перебивает его Коннор и мысленно со вновь всколыхнувшимся волнением отмечает странную безучастность Ричарда ко всему происходящему. — Выберешься с нами, забудешь, что видел, и увинчивай на своей шлюпке.

— Спасибо вам! — радостно кричит мальчишка в его уже удаляющуюся спину. — Да хранит вас Тар, мессир!

— Шевелись давай, жополиз, — пресекает его дальнейшие рассыпания Адан. — Будешь мешаться — сам тебе кишки выпущу. И Беленус тебя не услышит, покуда в эту дыру солнце не проберется.

Он и словом не поминает произошедшее за все время, что говорит, и Коннор радуется этому одновременно злясь на самого себя. Невольно в голову взбредает нелепая мысль, будто так продолжится и дальше. Все они сделают вид, что ничего и не было, а следом и вовсе обо всем позабудут. Словно не было на их пути расплавленных стен, обезумевшего абаддона, желавшего убить всякого, кто встанет у него на пути, и не было чудом сохранившейся до этого дня стрелы в его колчане. Но все его наивные надежды вмиг рассыпаются прахом, когда посчитавший его куда сильнее прочих заслуживающим доверия и склонным к жалости мальчишка вновь оказывается за спиной.

— Я как только сообразил, что окромя нас кто-то в пещеру пробрался, так сразу допер, что вот оно, спасение-то! — чуть задыхаясь сообщает он с гордостью. — И прав оказался! Правильно вы его, мессир, тварям этим не место среди людей. И Орден, стало быть, доброе дело делает, что их отлавливает да нас защищает. Я и не думал, что дело это хорошее такое, это... ну... благородное, ага! А вы хоть не из Ордена, а тоже, стало быть, человек благородный, раз людей защищаете, вовек вас не забуду, честное слово! — он ненадолго умолкает, чтобы перевести дыхание. — Слышал, твари эти как переродятся, так даже имени своего не помнят — потому и прозвища себе заковыристые придумывают, а уж откуда им помнить тогда, каково человеком-то быть, верно ж говорю?

— Брехня, — Коннор с удивлением отмечает злость в собственном голосе. — Все они помнят.

— Может и так, — легко соглашается мальчишка, опасаясь спорить со своим спасителем. — Да только ничего доброго от них не жди, это точно. По этому-то сразу все видно было! Лодурово отродье... Папка мой говорит, зря Орден с ними так няньчится, резервации строит, кормит на деньги добрых граждан. По кускам их надобно распиливать и в ящики железные заколачивать, чтоб вместе собраться не могли. Тогда б честные люди спокойно зажили! Или того лучше — сразу их стрелять. Верно ж люди говорят: хороший полукровка тот, что дважды мертв...

— Папка твой, — не выдерживает Коннор, — думал бы, прежде чем трепать. Няньчатся с ними, чтобы понимали, что есть еще у них надежда. Если впереди у них либо смерть, либо вечные мучения в ящике, то и биться они будут до последнего. Поглядел бы я на папку твоего, если б ему выпало переть на полудракона беснующегося. У него и портки бы в желтый окраситься не успели — сгорели бы раньше вместе с ним самим. Вспомнил бы он лучше, что они Материку шестьсот лет назад устроили, когда такие же умники как раз вздумали на них с вилами и железными ящиками пойти.

Они останавливаются перед воротами, и Коннор наконец оборачивается к смущенно кусающему губы парню.

— Так разве ж не прав я про них, мессир? — наконец вновь заговаривает он. — Первый Бунт-то Орел устроил с тем, стало быть, чтобы людей всех тварям подчинить. Кто к нему попадал — никого не щадил. Все говорят, что одно зло в них во всех остается, а Орел хуже них всех был ублюдок. Самого Блэкфира потомок как никак!

Коннор невольно дергается, услышав имя дракона, но не подает виду. Он понижает голос, когда замечает приближающегося к ним рыцаря:

— Ему самого Лодура в отцы запишут, чтобы страшнее было дуракам вроде тебя. И рога козлиные добавят, лишь бы не признать, что родился он среди простых людей и рос среди них же. И что большинство из них такая сила тоже б с ума свела, а нападок на себя они б не стерпели. А про Блэкфира говорят еще, что даже сердце у него справа было, не как у любого живого, и кровь чернее угля, а следом и у всех его потомков. Лишь бы себя успокоить, как сильно они со злодеями не похожи. Людям так проще живется, понимаешь ли.

Он умолкает, когда Ричард оказывается возле них и замирает, во все глаза глядя на дыру в каменных воротах, будто разом позабыл обо всем другом. За ней беспросветная чернота и далекий, едва различимый плеск воды, но он, должно быть, видит в ней вовсе не это. Вечная рыцарская слава, многочисленные подвиги, что увековечат летописцы и барды, уважение в глазах других рыцарей и простых людей, гордость отца — все это уже в первом шаге навстречу легендарному мечу, шесть веков прождавшему того, кто был бы достоин вложить его в свои ножны и бесстрашно отправиться навстречу опасностям. Рука рыцаря с зажатым в ней факелом слегка дрожит, и оттого свет нервно скачет по камню, когда он первым с осторожностью пролезает в отверстие. Коннор идет следом.

Факел освещает идущие вверх ступени, вытесанные прямо в камне. Быть может, когда-то они были безупречно ровны, но время и часто капающая со свода вода не пощадили их, усыпав прежнюю гладкость рытвинами и неровностями. Ричард нетерпеливо бросается вперед, словно там его уже дожидается до блеска начищенный Дракон и пара десятков врагов, готовых тут же выйти с ним на честный бой. Поднимаясь по ступеням, Коннор из предосторожности опирается рукой на шершавую мокрую стену. Боль в голове к тому моменту успевает притупиться и уже не докучает столь же сильно, но он по-прежнему ощущает изредка накатывающее головокружение, и меньше всего в эти секунды ему хочется скатиться по лестнице на идущих следом, вдруг потеряв равновесие.

На вершине он оказывается лишь немного позже Ричарда, и увиденное заставляет его невольно присвистнуть.

Если по проплавленному в камне тоннелю, по прикидкам Коннора, дракон в его истинном обличье вынужден был бы ползти, плотно прижав кожаные крылья к телу, то здесь он сумел бы не только расправить их во всю ширь, но и беспрепятственно взлететь к самому потолку, чтобы оглядеть собственные владения. Похоже было, что один этот грот занимал внутри Языка ничуть не меньше места, чем бесконечной змеей петляющий путь, которым им пришлось добираться сюда.

Они проходят чуть вперед, и за неровными клыками каменных глыб, обрамляющих верхнюю площадку, куда вывела их лестница, наконец возникает источник прежде слышанного Коннором плеска — почти идеально круглое отверстие в полу, где лениво колышется морская вода, проникающая в пещеру снаружи. Короткий природный проход для ловкача, что сумел бы проскочить мимо осадивших местность русалок и остаться живым и невредимым. Впереди виднеется и спуск к нижней площадке, окружающей подводный вход.

Без раздумий Ричард бросается к ней, а Коннор чуть задерживается наверху, пытаясь сообразить, что именно здесь кажется ему неправильным. Соображать было трудно, и все же что-то совершенно ясно выбивалось из его представлений об этом месте. Он следит за светом от факела друга, срывающим покрывало темноты с новых участков грота, и чувствует, как кто-то беззвучно подходит к нему сзади.

— Никто не создает такие лабиринты, — голос Блеза звучит глухо и растерянно, — ради пустой мокрой ямы. Если это сокровищница, то где, мать его, сокровища?

Коннор провожает взглядом спину друга, ушедшего далеко вперед и теперь будто путеводной звездой освещающего дорогу вниз своим факелом, прежде чем наконец обращает в слова догадку, навязчивым писком звеневшую в мыслях с того самого момента, как они поняли прежнее назначение созданных драконом тайников:

— В твоем кошеле... в моем... В каждой чертовой делорианской кроне. Малькольм строил свою империю на золоте Блэкфира, расплачивался с гномами и эльфами, вел войны, налаживал торговлю...

— Неужели все сокровищницы пусты? — из-за их спин звучит растерянный голос ни к кому не обращающейся Ады. — Ведь в Гренне...

— Твою мать! — зло шипит наемник, заставляя ее испуганно умолкнуть, и прибавляет на родном языке: — Проклятые имперцы!

— Я знаю теллонский, — машинально замечает Коннор.

— Очень рад за тебя, умник, — огрызается Адан и широким шагом направляется следом за рыцарем. — Надеюсь, ты знаешь и чем нам рассчитаться с Тритоном и его головорезами.

Когда все вчетвером они оказываются внизу, Ричард уже стоит перед каменным пьедесталом высотой чуть меньше человеческого роста. Идущий позади мальчишка глазеет по сторонам с разинутым ртом, Ада же чуть более сдержана и уже не спешит вперед с прежним рвением. Заметив на себе взгляд Коннора она невольно закусывает нижнюю губу и отворачивается. Он же смущенно отводит глаза, когда навязчивый голос в глубине сознания с укором подсказывает, что сделала она это вовсе не от чувства вины за свою былую несдержанность и все то, к чему она привела, как того ему втайне хотелось бы. Он — вор и убийца, невзирая на все обстоятельства. Для всех них. Отличие состояло лишь в том, что едва ли Блез, всю сознательную часть жизни прослуживший Триаде, хоть в чем-то его осуждал.

Коннор поднимается по широким ступеням к установленной наверху каменной плите и поворачивается к уже стоящему там другу. Его губы чуть приоткрыты, а взгляд округлившихся глаз торопливо бегает по незнакомым рунам, словно упрямо пытается понять написанное самостоятельно. Свет факела разливается по камню и с ювелирной аккуратностью выбитых на нем словах. Прямо под ними, в идеально подогнанной под размер круглой выемке, установлено и последнее сокровище, сохранившееся на Языке: размером чуть больше кулака, пластина из чистого золота сияет под пляшущим огнем факела безупречным рельефом мастерски вычеканенного на ней изображения, будто начищали ее не далее как вчера.

— Ну и рожа... — замечает поднявшийся вслед за ними мальчишка и восхищенно умолкает.

Изображенный на пластине дракон в ярости расправляет крылья и выгибает шею, обнажив кинжалы зубов. Языки его пламени, навеки влитые в металл, летят во все стороны, вслед за крохотными фигурами, в страхе бегущими прочь. Коннор не решается коснуться пластины, равно как и все остальные, и словно зачарованный изучает крохотные чешуйки драконьей шкуры, любовно отлитые древним умельцем.

— И в Гренне было подобное? — наконец нарушает молчание Ричард, обращаясь к рядом стоящему Блезу.

— Нет, — тот мотает головой, но не отрывает взгляда от написанного, — только кривой кусок камня.

— Тогда и это должно что-то значить, — Ричард взволнованно облизывает пересохшие губы. — Ты ведь... можешь перевести все прямо сейчас?

— Могу, — теллонец наконец поднимает на него глаза и кивает в сторону найденыша. — Но хочешь ли ты, чтобы это услышал и он, сир?

— Да я как рыба немой! — искренне возмущается мальчишка, едва заслышав подозрения на свой счет. — Таром вам клянусь!

— Можешь хоть жизнью своей никчемной, я тебе доверять не стану, — холодно возражает наемник. — Не хочу у следующей же сокровищницы повстречать толпу слюной истекающих на мое золото оборванцев.

— Да как!.. Да что!.. Да вы за кого меня держите?! — переполненный негодованием парень открывает и закрывает рот, не находя подходящих слов. — Мессир, — сдается он и поворачивается к Коннору, — вы ему скажите!

— Хватит! — с неожиданной резкостью пресекает зарождающийся спор Ричард и поворачивается к Блезу: — Есть чем переписать? Переведешь в городе.

— А ты умеешь быть разумным, — тот ухмыляется, — еще немного и во мне даже симпатия зарождаться начнет.

Надувшийся парень спускается с пьедестала и отходит к кромке воды, а Коннор сдвигается в сторону, позволяя наемнику пристроиться перед плитой с куском пергамента. Добытый из вещевого мешка свинцовый карандаш скользит по нему, тщательно перенося высеченные в камне слова, повторяя завиток каждой руны. Сам Коннор отбросил попытки прочесть их уже после первого взгляда. Использованные писавшим руны мало чем отличались от эльфийских, как и язык, записанный с их помощью, — в ходу они были в еще только зарождавшемся Теллонском королевстве добрых шесть столетий назад. Примкнувшие к коренным жителям Материка люди вместе с верой и традициями переняли у тех и язык, изрядно со временем перемешав его с родным Общим как на письме, так и в своей речи, сделав совершенно непонятным не только для имперцев, но и для эльфов. Насколько было известно никогда не бывавшему в Теллоне Коннору из рассказов матери, ныне старый теллонский мог встретиться там лишь в высших кругах да в старых книгах и в большей степени принимался за показатель образованности, нежели за действительно полезное знание. Именно поэтому теперь он с удивлением наблюдает за Блезом, с совершенно серьезным видом переносящим на пергамент древнюю загадку.

— Не думал, что ты знаешь старый теллонский, — наконец не выдерживает Коннор.

Затянутая в перчатку рука на секунду замирает над записями, но тут же возобновляет прерванное.

— Если я говорю, что нужен вам, рыжий, — снисходительно отзывается наемник, не глядя в его сторону, — это не то же, что ты, ездящий по ушам девчонке россказнями о своем здоровенном члене, лишь бы она дала поскорей.

Коннор хмыкает, но расспросы не продолжает. Вместо этого он неторопливо следует к кромке воды, где все так же отдельно от них обиженно сидит на корточках мальчишка в безуспешных попытках пустить блинчики неровными мелкими камнями.

— Вовсе я не трепло, — спешит сообщить он, стоит Коннору опуститься поблизости. — Ублюдок картавый... Все ж знают, что теллонцам доверять нельзя, а его самого вы к такому делу допускаете!

— Рот закрой.

— Не серчайте, мессир, — не унимается мальчишка. — Я ж вам добра желаю, это ж вы меня от упыря спасли! Не знаю уж откудова у вас стрела раздобыта была, но если б не вы — изжарил б нас с папкой как русалок тех, только б к городу подошли. Сами ж слышали, свидетели ему не нужны были, вот как! Храни вас Тар в каждом бою, мессир! Пусть никогда не промахнется ваша стрела, ага!

Коннор невольно стискивает лежавшую на полу ладонь в кулак, царапая ее мелкими камнями.

— Я про что говорить-то начал, мессир, — не замечая этого, продолжает паренек, совсем позабывший о кучке камней, предназначавшихся для пускания по воде. — Про теллонцев-то этих, значит. Папка мой всю жизнь рыбачил, во всех приморских городах за свой перебывал на службе, покуда, стало быть, на собственный корабль не скопил. Улов продавал в те времена, когда Дедрик Ферран еще не захватил, а Теллона с империей связи торговые не оборвала из-за этого. Так уже в те времена, папка говорит, никто с теллонцами дел иметь не рвался — хитрые твари, худой товар вдвое дороже хорошего продадут, а-то и втрое бывало, и поминай их как звали. Врать им как нам с вами дышать — не могут они без этого. И этого хмыря вы остерегайтесь. Облапошит вас, себе меч приберет и деру даст, вспомните мои слова тогда, мессир!

— Я теллонец, — Коннор наконец поворачивается к оторопело замолкшему мальчишке. — По матери — она Дитрих, а отца у меня нет. Имя ей пожаловали, когда я родился уже, мне оно от нее не перешло.

Парень отворачивается, цветом лица все больше начиная походить на вареного рака, а Коннор поднимается на ноги, заметив движение позади себя. Ричард уже стоит у подножия пьедестала — взволнованный и взбудораженный, со слабым румянцем на щеках, блеском и неверием в реальность происходящего в глазах. Глядя на него, Коннор с грустью думает о том, как много осталось еще в нем от того мечтательного ребенка, искренне верящего в собственное предназначение для чего-то значительного, жаждущего великих подвигов и приключений. И как быстро гаснут детский восторг в его взгляде и тепло в груди самого Коннора, когда их взгляды встречаются, и оба вспоминают, склизкой холодной реальностью, все, что случилось в этот день на пути сира Ричарда Монда к его рыцарской славе.

Блез спускается чуть погодя, и Ричард спешит отвернуться к нему. Куска пергамента в его руках уже нет, и Коннор отмечает полный неприязни взгляд вернувшегося к ним мальчишки, направленный на наемника. Заметив внимание к себе, тот тушуется и вновь густо краснеет, а Коннор вдруг ощущает странное, злорадное чувство морального удовлетворения, которое не оставляет его и на обратном пути к подъему.

Неприязнь имперцев, твердо убежденных в собственном превосходстве над прочими народами, к теллонцам, конечно же, никогда не была для него тайной. Эльфов большинство людей невзлюбило еще до того, как Малькольм заложил первый кирпич своей будущей империи, и оттого присоединившиеся к ним предки нынешних теллонцев быстро были записаны в предатели собственного вида. Уже к десяти годам Коннор совсем перестал замечать постоянные косые взгляды в свою сторону. Не только от венерсборгских снобов, что было весьма ожидаемо, но и от немытых бродяг из нижнего города — заметив правильные черты лица и насыщенно медный цвет его волос, те нагло клянчили милостыню, не упуская возможности отметить его задолженность истинным делорианцам за проживание на их прекрасной родине. Справедливости ради, не отставали от них и встреченные им теллонцы, коих, все же, было чуть меньше. Дружелюбие растворялось в их глазах в тот же миг, как они узнавали о том, что рожден он был в Верхнем Венерсборге, а на теллонском говорит хоть и верно, но с акцентом едва ли не хуже того, коим коверкал Общий язык Блез. Со временем Коннор перестал называть собственную фамилию при знакомстве, но все же едва ли это действительно задевало его с тех пор, как Ричард стал ему другом. Уже в те времена он не находил интересной компанию других наследников знатных родов и всеми силами избегал их общества. Ему было совершенно безразлично происхождение друга, а слово "ублюдок" он считал совершенно недопустимым. Коннор на всю жизнь запомнил день, когда наглый курносый внук виконта Ховера, застав их совершенно одних дерущимися на деревянных мечах, презрительно назвал его грязным теллонским выродком, не заслужившим жить не только в знатном доме, но и на землях имперской столицы. И уж тем более не заслужившим чести на равных скрестить мечи с будущим рыцарем Делориана, добавил он чуть подумав.

Это было единственным разом, когда Ричард завязал драку. С того дня курносый нос мерзкого дворянчика изогнулся, будто птичий клюв. Тот попытался обвинить в своем избиении самого Коннора и потребовать для безродного бастарда не меньше чем десяток ударов розгами, но Ричард — всей душой радеющий за честь и честность Ричард — не моргнув глазом сообщил всем, что был совершенно один, когда услышал возмутившие его оскорбления в адрес друга. А после с совершенно невозмутимым видом заявил собственному отцу и деду задиры, что со всей честью будущего рыцаря готов принять все положенные за содеянное удары, если они сочтут это необходимым. Не было нужды сомневаться в том, кому из них двоих в конце концов поверили, хоть длительного разговора наедине с отцом Ричард после того случая и не избежал.

Коннор вздрагивает и отрывается от размышлений, когда до его слуха доносится отдаленный стук, эхом отразившийся от стен и высокого потолка. Следом еще один. Все, включая поднявшегося над нижней площадкой на десяток футов Ричарда, останавливаются и непонимающе оглядываются вокруг себя в поисках источника шума.

— Это еще что? — хрипло интересуется у пустоты наемник.

На их глазах трещина взрезает свисающий с потолка грота крупный сталактит. С хрустом его верхушка обрушивается вниз, в паре дюймов от нижней ступени пьедестала с плитой.

— Обвал... — неверяще шепчет мальчишка. — Твою мать, обвал...

Словно в ответ на его слова пещера в один миг приходит в движение. Лишь чудом первый толчок не сбрасывает с возвышенности успевшего зацепиться за выступ Ричарда. Со всех сторон слышится глухой треск, с которым, будто яичная скорлупа, начинают рушиться стены. Пол под ногами вибрирует от ударов, а воздух в секунды наполняет каменная пыль.

Стоящий возле Ады Блез резко толкает ее прямо в руки Коннора, и на место, где мгновение назад стояла она, обрушивается тяжелая глыба.

Коннор беспомощно озирается по сторонам, за рвущим барабанные перепонки грохотом слыша лишь тяжелое буханье собственного сердца. За несколько мгновений все вокруг меняется до неузнаваемости. Без видимой причины пещера складывается вокруг них словно карточный домик.

Обзор застилает облако пыли. Щипет глаза и горло. От шока и страха он почти теряет понимание происходящего, когда сквозь звон в ушах слышит крик "В воду!"

Ноги сами приходят в движение. Инстинктивно несут его в сторону единственного выхода, сквозь пыль и разлетающиеся каменные осколки, когда в мечущемся сознании всплывает понимание того, что голос был его собственным.

Коннор чувствует влажную ладонь в своей руке и сжимает ее сильнее, тянет за собой. Прямо перед ним в пол проваливается едва различимый за пылью мальчишка, и лишь мгновение спустя Коннор понимает, что тот первым добрался до воды.

— Прыгай! — перекрикивая грохот приказывает он дрожащей Аде.

Она не двигается с места, и ему приходится грубо встряхнуть ее, схватив за плечи. Позади них рушится кусок потолка и бледный свет заливает пещеру.

— Прыгай! — вновь кричит Коннор и наконец видит в ее мечущемся взгляде огонек понимания.

Он оглядывается назад и слышит плеск, с которым девушка скрывается под водой. Кроме него в пещере остаются лишь Ричард и Блез, лицо которого выглядит белее мела.

— Ни за что, сир! — сквозь грохот рушащегося грота Коннор слышит его голос.

— Прыгай, пока нас не завалило!

За клубами пыли Коннору видны остекленевший взгляд и дрожащие губы.

— Я не... Я...

— Что?!

— Я не умею плавать, твою мать! — зло срывается тот, и отступает от воды к грохочущему обвалу. Словно панически боится соскользнуть. Словно предпочтет погибнуть под развалами, а не от воды.

Коннор не видит лица Ричарда. Инстинкт самосохранения толкает его самого в воду, но задеревеневшие ноги не дают двинуться с места. Совсем рядом с рыцарем и наемником трещина разрезает пол.

— Тогда вдохни глубже.

Он не успевает удивиться холодному рассудку в голосе друга, когда тот вдруг сталкивает в воду не ожидавшего нападения Блеза и тут же ныряет следом за ним.

Коннор задерживает дыхание и прыгает вперед, погружаясь в темную пучину. Сквозь плотную пелену воды до него долетает грохот обрушивающегося позади них свода.

***

Коннор всплывает, наконец выбравшись из темноты подводного тоннеля и жадно вдыхает полной грудью, запрокидывает голову и отфыркивается от стекающей по лицу воды. Он хватается за один из многочисленных рассыпанных вокруг Языка мелких рифов, чтобы не дать волнам унести себя. Капли скатываются по щекам будто слезы, застилают обзор, и кое-как Коннор стирает их мокрой рукой, чтобы наконец оглядеться по сторонам. Совсем рядом, судорожно стиснув пальцы на выступах и прижавшись к камню бледной щекой, за такой же риф цепляется неровно дышащий Блез. Одна намокшая черная прядь, в суматохе выбившаяся из-под шнурка на затылке, прилипла к его губам, но он словно не замечает этого. Возле него одной рукой за тот же риф держится и Ричард. Коннор оборачивается и замечает первым прыгнувшего в воду мальчишку. К их появлению тот уже успевает отдышаться и взобраться наверх, поэтому теперь, насквозь мокрый, сидит на выступе рифа со спущенными в воду ногами.

Правее него оказывается и Ада, но едва взглянув на нее, Коннор отводит глаза со сдавленным кашлем. Заметивший это парень с интересом смотрит на девушку. Глаза его в миг округляются до размеров крупной монеты, а губы невольно приоткрываются.

Сбегая из пещеры, она потеряла отданный наемником плащ, и теперь насквозь промокшая рубашка без всяких тайн обрисовывала любопытному юношескому взгляду небольшую грудь с затвердевшими от прохладной воды сосками. Вспомнив об этом Коннор и сам невольно сглатывает, борясь с желанием вновь мельком взглянуть.

Поняв это, Ада багровеет, словно перезрелый помидор, и сползает в воду до самого подбородка. Мальчишка же и не думает перестать таращиться в ее сторону.

— Все целы? — первым спрашивает не заметивший этого Ричард.

Коннор чувствует, как вместе с полученными при падении ссадинами соленая морская вода щипет плечо в месте, где его глубоко полоснул осколок камня, но лишь стискивает зубы и молча кивает.

— Что это было? — говоря это, Ричард чуть сдвигается, и Блез лихорадочно впивается в его локоть, не позволяет отстраниться. Теперь Коннор замечает, что второй рукой друг все еще поддерживает наемника — по-видимому, боящегося пойти ко дну настолько, что от него не слышно и звука недовольства.

— Хер его знает, мессир, — услужливо отвечает на вопрос парнишка, оглядывая их всех свысока. — Но пещера-то наверняка проклятая, ага. Драконья ведь, как иначе! Вломились в его сокровищницу, вот потолок и — хлоп! — прямиком на головы.

— Если так, обвалился б сразу, — возражает Коннор.

— Значится, ступили не туда, — не сдается тот. — Или дотронулись не до того. Ящеры эти хитрые ублюдки, даже ежели издохли шесть веков назад — и то людям пакостят. Просто так-то потолки не падают, всем известно!

— Не все равно вам? — наконец отмирает Блез. — Лучше б думали, как нам на корабль вернуться, пока те твари обратно не приплыли.

От его слов Коннор невольно дергается и оглядывается, чтобы убедиться, что перепуганные русалки еще не вернулись и не окружают их своим смертоносным кольцом.

— Они ведь под завал не угодили, — вспомнивший о насущном Ричард обращает взгляд в сторону, где по его прикидкам должны были остаться пираты. — Поплывут к кораблю — заметим их... — он резко замолкает, словно пораженный внезапной догадкой.

Ничего пока не понимающий Коннор вытягивает шею, чтобы получше увидеть его обратившееся к наемнику лицо и нахмуренные брови. Блез по-прежнему изо всех сил вжимается грудью в камень, лишний раз боясь шевельнуться, и не сразу замечает обращенное на себя внимание.

— Что это? — холодно спрашивает Ричард, в упор глядя на его затылок.

Блез не успевает понять, что вопрос был задан ему, когда державшая его под водой рука рыцаря опускается ниже и тщательно, без деликатности, ощупывает что-то на уровне живота. Коннор видит как округляются глаза наемника, и — он едва сдерживает желание протереть глаза еще раз — неровными красными пятнами идет шея. Мокрая ладонь Ричарда появляется над водой и, нисколько не утруждаясь приличиями, он тут же грубо засовывает ее Блезу прямо за шиворот. В любой иной ситуации — Коннор в этом не сомневается — за подобное друг уже получил бы крепкий удар по лицу или колену, но не сейчас, когда лишь его рука и скользкий камень позволяли Адану удержаться на плаву посреди волн в открытом море. Тот замирает, будто боится даже пикнуть, и сильнее стискивает пальцы, пока чужая рука не выбирается из-под рубашки и не поднимается над его головой.

— Вот же Лодур... — выдыхает Коннор, глядя на обнаруженное другом. — Ну ты и сукин сын!..

— Я вам говорил! — торжествующе взвизгивает мальчишка так, что едва не сваливается в воду, а с соседнего рифа испуганно вспархивает пара чаек. — Говорил! А вы мне не верили еще!

Золотая пластина, зажатая в руке Ричарда, ловит лучи солнца, под которыми не оказывалась уже, пожалуй, целых шесть веков. Блез наконец отмирает и резко отстраняется прочь от рыцаря.

— А вы чего ждали? — огрызается он. — Я с вами не за идею или торжество справедливости, а за треть от добычи. Огнедышащий урод раздал все сокровища имперцам, что еще мне было брать в этой дыре?!

— Взял бы камень, — всерьез замечает Коннор. — И одному себе по голове приложил, не пытаясь нас заодно с собой угробить.

— Зато плита сгинула, — тут же отбивает Блез, которого уже начинает заметно потряхивать от долгого нахождения во власти стихии, всеми силами стремящейся убить его. — До тех пор, пока этот мелкий огрызок про нее не растрезвонит по всем углам, — он умолкает, чтобы сплюнуть попавшую в рот воду. — Но время выиграем, пока они ее не откопают, да и то если цела осталась.

Ричард смеряет его полным презрения взглядом:

— Я знал, что не стоит доверять слуге Лодура вроде тебя. Ради вот этого, — он кивает на пластину, — ты чуть не убил четверых людей и себя самого?

— Трудно должно быть понять, — Блез невесело ухмыляется, — когда сам родился с золотой ложкой во рту, а, сир? Так спроси своего рыжего дружка, зачем ему понадобилось прихватить с собой стрелу, когда из Ордена драпал, и двинуть с ней прямиком в Гренну? Неужто на добрую память?

Коннор чувствует, как, невзирая на прохладу воды, начинает гореть лицо, но не успевает Ричард взглянуть в его сторону, как раздается спасительный вопль мальчишки:

— Гляньте! Шлюпки!

Лодки показываются из-за рифов одна за другой, и Коннор облегченно выдыхает. Уходя от опасности, пираты не побрезговали присвоить себе чужую собственность, и в шлюпке, оставленной у скалы абаддоном и парнишкой-рыбаком, теперь сидели на веслах двое из них. Заслышав крики, они быстро направляют носы в нужную сторону и, движимые волнами и налегающими на весла моряками, стремительно сокращают расстояние.

Сам Тритон оказывается в первой же лодке и, стоит ей подойти достаточно близко, поднимается на ноги, удивительным образом не теряя равновесия на ходу, и демонстрирует в широкой улыбке все золотые зубы:

— На славу провели время, как я погляжу. Пасть торчала тут еще до того, как на Материк приплыли первые проповедники Троебожия и обозвали ее в честь своего божка. А вы, — он окидывает взглядом просевшую часть скалы и цокает языком, — разгромили ее за два часа. Честное слово, снял бы шляпу, если б ее носил!

— Пошел ты, — Блез ухмыляется со всей беззаботностью, на которую оказывается способен, и вместо былого страха Коннор наконец видит вновь расцветающую в глубине его глаз холодность. — Возникли кое-какие проблемы.

— Надеюсь, вы справились, — улыбка медленно тает на лице пирата, когда они оказываются достаточно близко и он дает подчиненным знак сложить весла. — И это никак не отразилось на моей доле сокровищ, разумеется.

Пираты меж тем оценивающе оглядывают каждого, кого они видят в воде. Коннор чувствует противную дрожь вдоль позвоночника, но стоически выдерживает взгляд жуткого северянина с разрисованным лицом. Тот широко улыбается — показывает заточенные словно клыки передние зубы, и невзначай почесывает собственную шею острием кинжала, гладко срезая с нее полосу щетины.

— Послушайте, — не выдерживает Ричард. — Мы...

— Тс-с, парень, — Тритон вскидывает унизанную перстнями руку, призывая его замолкнуть. — Я хочу услышать все от этого наглого ублюдка, который так честно вливал мне в уши свои лживые росказни о золоте. Кажется, я не раз говорил тебе, Адан — больше всего я ненавижу, когда мне лгут.

Улыбка, появившаяся на лице Блеза, выходит кривой и неровной. Коннор готов поклясться, что причина тому вовсе не налетевший порыв холодного ветра, до костей пронизывающий сквозь промокшую одежду.

— Фонис...

— Тритон, — равнодушно поправляет его капитан, и на щеках наемника начинают ходить желваки.

— Ты ведь знаешь, я не стал бы врать тебе.

— Ты?! — пират со смехом усаживается обратно. — Слыхали его? — он оглядывается на хищно зубоскалящих подчиненных, как один уставившихся на наемника. — Да ты соврешь каждому из своих эльфийских богов, если они к тебе явятся, теллонский ублюдок. Давай-ка, попробуй начать сначала. Так, чтобы я тебе поверил.

Блез подтягивается выше на руках, а Коннор чувствует, как от холода воды начинает сводить мышцы.

— Я ошибся, признаю. Золота там нет уже много лет. Но, — наемник с притворной лукавостью склоняет голову набок, — неужто только из-за этого ты бросишь старого друга на съедение морским тварям?

Остальные пираты переглядываются меж собой, прежде чем один из них, не видимый Коннору из-за спин остальных, подает голос:

— Эй, капитан! Знаешь, какой теллонец никогда не предает и не обманывает?

— Ну? — Тритон не отводит внимательных глаз от лица Блеза, словно только и ждет, когда тот признает поражение.

— Мертвый!

Дружный хохот проносится над волнами, пока капитан с усмешкой приглаживает кучерявую бороду, и Коннор пытается вспомнить, бывали ли в его жизни дни дерьмовее этого.

— Разумеется нет, — наконец отвечает на вопрос Блеза Тритон. — Но здесь я не один, а ты и сам отлично знаешь наши порядки... старый друг.

Чуть приподнявшийся было уголок губ наемника вздрагивает, и голос его, когда он заговаривает, звучит до странного хрипло и чуждо:

— Тритон, прошу...

Коннор переводит взгляд с него на поднявшего руку капитана, призывающего к вниманию. Рядом испуганно вжимает голову в плечи и пытается слиться с камнем поразительно молчаливый рыбачонок.

— Голосуем, — хладнокровно провозглашает Тритон. — Кто из вас за то, чтобы...

— Стойте! — выкрикивает Ричард. — Сперва я прошу вас выслушать меня, капитан!

Взгляды собравшихся как по волшебству скрещиваются на нем. Со всем мыслимым достоинством он скрывает, каких усилий ему стоит подтянуть на руках уставшее держаться в холодной воде тело, чтобы возвыситься над остальными и привлечь к себе внимание.

— Что ж, — Тритон упирает локоть в ногу, склоняясь чуть вперед. — Было бы возмутительной грубостью с моей стороны не дать человеку последнего слова.

— Благодарю вас, — Ричард старательно пропускает мимо ушей формулировку полученного разрешения. — Но сперва я хочу услышать лично от вас условия, на которых вы согласились доставить нас сюда.

— Услышать?

— Да. Слово в слово.

— Это не трудно, — пират усмехается. — Три четверти сокровищ Языка.

— Три четверти?

— Три четверти, — с раздражением повторяет капитан. — Не испытывай мое терпение, имперская морда.

Из-за спины Тритона силятся выглянуть новые и новые головы, чтобы получше видеть происходящее. Коннор отмечает хитрую улыбку, вдруг возникшую на лице прежде внимательно наблюдавшего Блеза.

— Я отдам вам все, — не моргнув глазом обещает Ричард. — Все золото, что было в Языке, ваше — клянусь честью своего рода. Позвольте нам вернуться в Транос на вашем корабле.

Капитан поддается вперед и ловко хватает брошенную пластину на лету. Остальные пираты жадно пытаются рассмотреть единственное сокровище, пока он вертит его в руках, изучает, будто настоящий ювелир.

— Все, что осталось в Языке, — холодно повторяет Ричард. — Большего мы не нашли.

— Гномья работа, — Тритон цокает языком и взвешивает золото в руке. — Три фунта, не меньше. Эй, Гас! — окликает он бритоголового дылду, прежде пуще других клявшего Блеза после прибытия на Язык. — Сможет твой братец втридорога толкнуть ее коллекционерам, как ту задрипанную статуэтку из Керсака?

— Обижаешь, капитан. Клянусь сиськами Тары, в твоих руках давно утерянная родовая ценность династии Додрагерров, выкованная лично их прародиделем!

— Что ж... — капитан ухмыляется и еще раз неторопливо оглядывает полученную пластину, прежде чем повернуться к ждущему его ответа Ричарду, губы которого уже начинают приобретать синеватый оттенок. — Иметь с тобой дело чуть приятнее, чем с твоим новоиспеченным головорезом, сир рыцарь. Но не думай, что впредь я ввяжусь в ваши дела. Эй, вы! — кричит он остальным пиратам. — Шевелите веслами, мать вашу! Подберем этих утопленников, пока русалки не нагрянули!

***

Заслышав позади себя скрип ступеней, Коннор дергается, но не поворачивает головы. Судно мерно качается на волнах, вводя туманящийся разум в подобие транса, а огонек стоящей на полу масляной лампы пляшет за стеклом, мягким желтым светом озаряет стены почти пустого трюма. Сквозь слои дерева доносится приглушенный шум воды, с которым она расступается перед идущим на всех парусах кораблем, а из накрепко заколоченных ящиков слышен звон стекла. Пришедший неторопливо спускается по трапу и останавливается, словно чего-то ждет, но Коннор с упрямством прижимается спиной к деревянной перегородке, отделяющей небольшой закуток с бочками и ящиками от остального трюма, даже не думая пошевелиться. Он отлично понимает, что найти его по свету лампы едва ли будет стоить хоть каких-то усилий, но сейчас это волнует его не достаточно, чтобы самому подняться с пола и принять цивильный вид.

— Если тебе интересно, — слышит он голос Блеза. — Мелкий говнюк поплыл к своему папаше.

— Угу.

— Надеюсь, по пути обратно он повстречает голодного кракена, — наемник делает шаг по скрипучим доскам. — Дрянная затея — оставлять жить всякого, от кого можно дождаться щедрой кучи дерьма.

Коннор не отвечает ему и прикладывается к почти наполовину опустевшей бутылке, найденной в ящике среди других таких же, и вслушивается в приближающиеся к нему хпюпающие шаги. Над их головами кто-то громко топочет по палубе, и пыль, посыпавшаяся с потолка, искрит в свете лампы.

— Сир с девчонкой у Тритона пристроились, а на меня он в обиде еще, хрен старый, — Блез переминается с ноги на ногу, остановившись у закутка, прежде чем заметить: — Хоть бы до порта дотерпел. Тогда б и я тебе помог его запасы разграбить.

— Что, весь ящик бы за пазухой протащил? — не выдерживает Коннор. — Ты в этом мастак, как я погляжу.

До него доносится короткий смешок, а сам наемник проходит мимо. Он уже стянул с себя верхнюю одежду, но капли воды все еще срываются с насквозь промокших рубашки, штанов и волос, влажными кляксами въедаются в доски пола, а сапоги тихо чавкают на каждом шагу. Но, невзирая на это, сам Блез выглядит уже куда более спокойным, без прежней дерганности в речи и движениях. На миг Коннору даже становится чуть лучше от мысли, что хоть что-то рядом с ним становится прежним, даже если это что-то — наглый наемник Триады.

— А я бы поглядел, — Блез меж тем пинает в его сторону пустой ящик и усаживается на него сверху, — чем бы вы отплатили за свое возвращение на сушу, не выковыряй я эту штуку, пока твой благородный дружок отвернулся. Но, — поправляется он, правильно истолковав взгляд Коннора, — не буду лукавить и убеждать тебя, будто делал все с этой целью.

Он замолкает и в задумчивости проводит рукой по волосам, глядя на пустую стену трюма, будто хочет что-то сказать, но никак не может подобрать нужных слов. Коннор отворачивается от него и вновь подносит к лампе бутылку, силясь прочесть незнакомые руны.

— Рандрамский ром, — услужливо подсказывает заметивший это наемник. — Темный, первого сорта.

— Знаешь еще и островные письмена? — Коннор поворачивается к нему, сидящему во все той же позе. — Да ты полон сюрпризов. И как тебя только в наемные убийцы-то занесло, умник?

— Остроты здесь — мое дело, рыжий. А этот ром Тритон держит для себя и гостей, которые ему самому по нраву. Знаю, что написано на бутылках, все шесть лет, что с ним знаком.

— Отличные у тебя друзья, ничего не скажешь, — Коннор ухмыляется и отпивает из горла. — Свезло б чуть меньше и пришлось бы тебе плавать научиться, чтобы не подохнуть.

— У всех свои недостатки — я и сам не подарок. А что до сюрпризов, — Блез резко оборачивается, и в его глазах отражается свет лампы, вздрогнувший вместе с держащей ее рукой Коннора, — Могу сказать то же и о тебе.

Коннор замирает, держа ром на языке, и сглатывает, лишь когда жжение становится нестерпимым. В ушах тяжелым молотом стучит кровь, а щеки укрывает жар, но из последних сил он не дает себе измениться в лице, даже предчувствуя худшее от поворота в разговоре.

— Ты, думаю, поймешь меня, — продолжает наемник, когда догадывается, что ответа не дождется. — Я многое видел сегодня и, вот какое дело, ненавижу чего-то не понимать и не знать до конца. Сделаем вот как: я честно поделюсь с тобой своими наблюдениями и домыслами на их счет, а ты уж ответишь, прав ли я.

Коннор поднимает голову и внимательно изучает его лицо — спокойное, холодное, не дающее прочесть ни единой мысли — прежде чем хрипло ответить:

— Ну попробуй.

— Чудно, — Блез устраивается удобнее и склоняется чуть вперед, сложив руки на коленях. Влажный ворот его рубашки, завязанный не до конца, чуть отлипает от кожи и приоткрывает прежде сокрытые под одеждой татуировки, голос же, стоит ему заговорить, звучит непривычно тихо, без тени обычной издевки, словно стремится одурманить. — Еще тогда, в Гренне, мне показалось, что что-то в тебе не так. Даже больше, чем в твоем дружке, пожалуй. Он — просто тепличное растение, выращенное на сказках о мнимой добродетели, чтобы жениться на такой же дворяночке, выбранной ему отцом, в темноте под одеялом заделать ей-пару тройку детишек и под конец спокойно помереть в теплой постели, усыпив выводок внучков сотым пересказом своих рыцарских похождений. Но ты, — несмотря на туманящий рассудок алкоголь, Коннор испытывает неприятное ощущение, будто даже в его глазах наемник уже видит ответы на все свои вопросы, по крупице извлекает самое сокровенное, — ты на него совсем не похож. Ты практичен и хорошо понимаешь, как устроен мир — настоящий мир, а не фантазия. У тебя нет глупых иллюзий о мнимой чести, ты знаешь, что нужно для выживания. Ты — тот, кто не побоялся сбежать из Ордена, хоть мы оба и знаем, что дезертиров они ищут пуще абаддонов — потому что их больше, чем боеспособных кассаторов. И больше того, ты украл стрелу. Учитывая все это, а так же город, куда тебя занесло первым делом, у меня есть лишь одно предположение, — он вместе с ящиком придвигается чуть ближе, а голос его становится еще тише. — Я живу в Гренне уже восемнадцать лет и отлично знаю, что, помимо рабов, она может похвастать разве что самым большим в империи черным рынком. Но даже я представить не могу, сколько бы выложили богатые коллекционеры за настоящую, не использованную стрелу Кассатора. Хватит на безбедную старость, — Блез загибает первый палец, а Коннор чувствует, как сдавливает горло, — на поддельные документы и все пошлины, — его собственный голос чуть дергается, — которые Кровавый Дедрик заломил за проезд в Теллону, где Орден никогда тебя не достанет. Но во всем этом плане все еще есть загадка. Рыцарями в Делориане становятся в восемнадцать, тебе же, если не ошибаюсь, уже двадцать. Выходит, в Ордене ты прослужил больше двух лет. Имей ты желание сбежать с самого начала — давно бы это сделал. Так что же, — он переходит на едва слышный шепот и склоняется так близко, что капля воды с его волос падает в дюйме от ноги Коннора, — сподвигло тебя на побег именно сейчас, сир кассатор?

Коннор опускает глаза на свои побелевшие костяшки и отставляет от себя бутылку раньше, чем она пойдет трещинами. Поставленная на пол не глядя, она задевает брошенный туда колчан, и на языке невольно вспыхивает горечь. Наверху, над палубой корабля, еще вовсю светит солнце, но в закутке трюма, где сидят они, словно уже наступила глубокая ночь. Неосознанно Коннор думает, что, пожалуй, это как нельзя кстати подходит урагану не выраженных чувств, не сказанных слов и постоянных опасений, что бушует внутри него самого. Он ругается сквозь зубы и вновь тянется к только убранному рому, но смятение и тупую боль в груди не глушат даже несколько богатырских глотков. Блез не торопит его, удивляя все сильнее и сильнее, лишь склоняет голову набок, внимательно следит за каждым движением, будто кот за добычей.

— Я в Истраде служил, — собственный голос звучит для Коннора чуждо в тишине, где даже пираты будто нарочно вдруг перестали ходить туда-сюда по палубе и скрипеть досками. — Это резервация в северных горах. Одна из строгих, держат в ней самых опасных — драконов, дагонов... и прочих. В таких им не позволяют общаться друг с другом, из камеры выпускают раз в месяц. И тот под прицелом трех луков, — он на мгновение поднимает глаза, но Блез все еще слушает его со всей внимательностью. — Одной из заключенных там была женщина, дракон наполовину. Одним взглядом могла закрутить огненный смерч и разнести небольшой город, если бы захотела. А она... — он сглатывает. — Хотела только ребенка своего повидать. Отец его сгинул давным-давно, а после ее смерти пацан угодил в приют при церкви. Мне с пятнадцати лет в голову вбивали, дескать, никаких человечьих чувств у них не остается кроме ненависти к живому, все в них помирает вместе с человеком, дальше только зверь кровожадный живет, — он останавливается и прочищает горло, когда собственный голос подводит, чуть изменяется. Выпитое будто устремляется вверх, заволакивает рассудок, развязывает язык. — Только херня это. Все они помнят и все чувствуют. Женщина та, даже когда схватили ее, сопротивляться и не подумала, мирно пошла с кассаторами. За два года ни с кем не пререкалась ни разу, просила только, чтобы позволили сына увидеть, пока командующий, ублюдок херов, не пообещал все устроить. А через неделю явился к ней с новостью, — Коннор морщится от воспоминаний. — Сыну ее как раз пятнадцать стукнуть должно было, вот он и приказал его на обучение в Цитадель сослать. Меня там не было, когда все случилось. Кто был говорили, смеха сдержать не мог, пока обещал матери, что три года ей ждать осталось — и явится к ней сын надзирателем, — он вновь замолкает и прикрывает глаза, возрождая перед глазами картину всего случившегося. Когда он продолжает рассказ, голос предательски дергается, никак не желая прийти в норму. — Нам еще в Цитадели в голову вбивали: если абаддон надзирателя убил, то и себе смертный приговор подписал. Я... Я этого не хотел... Дали сигнал тревоги, и я там первым оказался, не знал еще ничего. Вбежал, когда она уже из камеры выходила. Она... Сдаться мне хотела, руки сама подняла... Но приказ...

Коннор сжимает руку в кулак и глубоко вдыхает. Физическая боль чуть отрезвляет, а впервые рассказанное кому-то тяжелыми камнями скатывается с плеч, пусть он все ещё и не может заставить себя вновь взглянуть на наемника. В ночь после случившегося, уткнувшись лицом во влажную подушку в темноте казармы, он клятвенно обещал себе больше никогда не обращать оружия против невинного. А через неделю тщательного планирования сбежал из резервации, выкрав одну стрелу из кабинета командующего, пустовавшего до прибытия из Цитадели приказа о новом назначении.

Коннор глубоко вздыхает еще раз, стремясь унять небольшую дрожь, и отпивает из бутылки, уже опустевшей ровно на половину. Ему трудно понять, действительно ли усиливается качка на море, или это ром окончательно ударяет ему в голову. Все начинает плыть перед глазами, когда сидящий напротив Блез ерзает на неудобном ящике и вновь привлекает к себе его внимание:

— Ты везучий говнюк, вне сомнений. Но знаешь, что в тебе удивило меня с самого начала?

— Ну?

— Легкость, с которой ты зарыл свой шанс, — безжалостно продолжает наемник и Коннор невольно вздрагивает от его слов. — Ты был в Гренне, мог за считанные дни продать стрелу и улизнуть от Ордена в Ферран, а оттуда... — он с неприязнью заминается, вынужденный договорить начатое, будто сама мысль об отделении родного города от остальной страны никак не уложилась в его голове за все прошедшие годы, — Теллону. Знаю умельцев, что делают фальшивые документы на проезд за час, если расщедриться на плату. Но нет, — Коннор наконец встречается с ним взглядом и замирает, будто завороженный, — ты бросил все, что складывалось столь удачно, как только повстречал сира...

— Все, хватит, — грубо перебивает Коннор. Наваждение вмиг спадает с него, а в животе начинает холодеть. — Хватит с тебя откровений. Мы с тобой не друзья.

— Я не прошу рассказов, — спокойно возражает наемник, — только говорю о том, что заметил бы и слепой.

Он оглядывает Коннора, с отвратительной тщательностью выискивая реакцию на свои слова, прежде чем продолжает:

— Ты угодил в западню вместе с девчонкой. Был ли у тебя хоть один шанс спастись, кроме стрелы? А ты даже не потянулся к ней, она ведь была твоим пропуском прочь из империи. Но стоило этому ублюдку напасть на сира, и ты забыл об этом. Пожертвовал своей свободой не ради себя или девчонки, а ради безмозглого дружка, полезшего на рожон. И я никак не могу перестать думать, чем же он столь дорог тебе? Почему для тебя он особенный настолько, что ради него ты лезешь в пещеру, где вас поджидает абаддон? Тратишь бесценную стрелу?

— Прекращай, я сказал, — сквозь зубы цедит Коннор.

Блез мимолетно усмехается, прежде чем подняться на ноги, подойти впритык, скрипя досками пола, склониться к самому лицу и шепотом выдохнуть:

— А глаза-то у вас обоих папкины, да?

Сердце пропускает удар. Бутылка влетает в один из ящиков, взрывается, словно переспелый фрукт, фейерверком зеленых осколков разлетается в стороны. Остатки рома пропитывают древесину и стекают вниз, а терпкий запах наполняет спертый воздух. Блез с равнодушием оглядывает остатки бутылки и интересуется:

— Так я прав?

— Скажешь ему хоть слово об этом, — Коннор поднимается на ноги, рукой опираясь на стену для устойчивости, — и, клянусь, я плюну на все и пущу стрелу прямо в твой поганый глаз.

Он чувствует, как страх и злость удавкой обнимают его шею, сдавливают горло. С той самой минуты, как он узнал правду о собственном происхождении, его главным страхом стало то, что однажды она могла дойти и до самого Ричарда. И вот, человек, разгадавший его главную тайну, стоит прямо перед ним, и от одной мысли о том, что он может сделать с этими знаниями, у Коннора проступает холодный пот.

— Вот как? — Блез вскидывает брови. — Так он совсем ничего не знает?

— И никогда не узнает.

— В чем же дело? Боишься, что он начнет ревновать тебя к папочке?

— Потому что... — Коннор со стыдом отводит взгляд. — Это к Лодуру все разрушит. Все, во что он верит. Сам он этого не признает, не богохульничает, но отец для него — бог больше, чем Тар. Тара он вживую не видал, а отец для него с младенчества герой. Великий рыцарь, победитель турниров, образец доблести, чести и отваги, чтоб его... Похожим на него стать мечтал с тех пор, как вообще мечтать научился. Он и за мечом этим проклятым охотится только чтоб отцу себя показать, доказать, что достоин его сыном зваться. А я... — он горько усмехается. — Возьму да расскажу, что его херов герой при живой жене служанке бастарда заделал, а потом открестился от него?

— Потому-то тебя и сослали в Орден? — Блезу приходится задрать голову, чтобы заглянуть ему в глаза. — Боялись, что старший незаконный сынок права на место наследника предъявит и семейку опозорит? Да к тому же по матери теллонец. Это для них хуже убийцы и насильника.

Коннор чувствует, как от резкости его слов рвется наружу годами сдерживаемая боль, обращается словами, за которые он ненавидит себя и которых уже не может сдержать:

— Мать его месяц не доносила и от родильной горячки померла, ему три дня всего было. Лучший столичный целитель и тот ей помочь не сумел. Тогда мою мать ему кормилицей назначили, мне самому года еще не исполнилось. Он мне тогда уже как брат был, до того еще, как про отца узнал. У меня во всем мире никого, кроме него и матери, нет. Я бы сам умер, но его не предал. А они... Отец и бабка. Все ждали от меня ножа ему в спину, что вместо него после отцовской смерти их сраный род возглавить захочу...

Он замолкает, невольно сжимает кулаки и отворачивается от наемника. Тот молчит. Не лезет с расспросами, не тормошит его, вынуждая еще глубже влезть в уже расковырянную рану, и за докучливой болью Коннор ощущает стыд.

— Я погорячился, — с трудом выдавливает он, — что застрелить тебя обещал...

— Я ему не скажу.

— Что? — от растерянности Коннор забывает былое смущение и поворачивается к нему.

— Не ради него, плевал я на его чувства. Из-за тебя, — Блез пожимает плечами. — Не у тебя одного младший брат есть. Хочешь мою слезливую историю выслушать? Не думаю. Так что загреби осколки в угол, умой рожу и вали на палубу, чтобы Тритон тебя до прибытия пьяного и трюм ему загадившего не застукал.

Коннор молча взглядом провожает его до тех пор, пока он не скрывается из виду в темноте, слышит, как скрипят доски, а затем ступени трапа. Прежде часто бившееся от волнения сердце начинает униматься, и вместо тревоги приходит уже позабытое и оттого кажущееся чуждым спокойствие. Тело движется само, пока Коннор вновь пытается заполнить мыслями в мгновения опустевшую голову. Он приподнимает пустой ящик и боком сапога заметает под него все, что осталось от бутылки.

В груди все еще неприятно ноет от того, сколь непоправимо он опустил себя в глазах единственного друга, но в то же время тайна, столько лет съедавшая его изнутри, а теперь наконец нашедшая выход, дарила удивительный покой.

Краем уха Коннор слышит торопливые шаги сошедшего в трюм человека, поспешно хватает лампу и разворачивается к выходу из своего закутка, опасаясь быть застуканным кем-то из команды, и едва не сталкивается с Ричардом.

Коннор испуганно замирает, боясь шевельнуться, оглядывает так же со смущением замявшегося друга. Его закушенную губу и опущенные в пол глаза. Впервые им неловко даже просто взглянуть друг на друга.

С горечью поняв это Коннор срывается с места, спешит уйти прочь, бурчит что-то невнятное под нос.

— Коннор!

Чужая рука вцепляется в его плечо, заставляет остановиться и повернуться. Мгновение друг смотрит на него странно, неясно, и Коннор уже валит это на собственные пьяные домыслы, когда тот вдруг обнимает его, по незнанию крепко сжимает до боли в ушибленных ребрах, и у самого уха он слышит его торопливый сбивчивый шепот:

— Прости меня. Прости, пожалуйста...

Глава 14, или Отверженные

Проснувшись однажды утром после беспокойного сна, Грегор Замза обнаружил, что он у себя в постели превратился в страшное насекомое.</i>

Франц Кафка, "Превращение"

* * *

640 год от Прибытия на Материк

Амиан подходит к костру с опаской и останавливается в нескольких ярдах, воровато поглядывает на спины уже сидящих вокруг него — шестерых. Всех, кроме Гидры.

Сокрытый от ветра крупным камнем, огонь горит ровно и жарко, своим светом заполняет вязкую осеннюю темноту. С облегчением Амиан протягивает в его сторону дрожащие от холода руки, ловит долетающие обрывки тепла, вдыхает терпкий и щипающий ноздри запах дыма, не рискуя подходить ближе. Желудок сводит даже после двух кусков жесткой солонины, жевать ее — словно жевать кусок вываренной кожи, но несмотря на непривычные холод, голод и долгий переход, за всю дорогу он ничем не выдал собственных мучений. Даже когда от усталости он чуть не свалился в овраг.

Все его немногочисленные пожитки навеки сгинули в огне вчерашнего пожара, поглотившего резервацию, а сунутый кем-то из бунтовщиков плащ едва ли спасает от холодов, к ночи становящихся совсем невыносимыми. В попытках отвлечься Амиан трет заслезившиеся от дыма глаза и думает о странной иронии — безумное ревущее пламя, стершее с лица земли всякое напоминание о последней паре лет его жизни, и костер, столь сильно манящий своим теплом, были делом рук одного и того же человека.

Амиан невольно обращает взгляд к спине сидящего полудракона и чуть ежится. Разумеется, умом он понимает, что едва ли кто-то из собравшихся желает ему зла, едва ли кому-то вообще есть до него дело. И все же сейчас, как и весь день до этого, он не может отогнать от себя необъяснимое чувство страха. В особенности находясь столь близко.

Сам он, как и остальная четверка из Скара, по классификации Ордена относился к наименее опасным из абаддонов — тем, что не могут не только убить человека, но и причинить ему телесного вреда. О тех, кто был подобен Гидре и жуткому типу, скрывающему собственное лицо даже от союзников, в прежние времена ему доводилось лишь слышать. Сперва из ходивших по землям империи страшных баек, большую часть из которых рассказчики выдумывали сами, а потом и от собственных тюремщиков в те редкие моменты, когда у них появлялось желание говорить с заключенными. Резерваций для подобных полукровок было мало — не оттого, что мало было их самих, а оттого, что схватить такого живьем было для Ордена редкой удачей, почти всегда стоящей нескольких жизней. Тех абаддонов, которым не посчастливилось умереть от стрелы сразу, содержали столь строго, что условия Скара в сравнении с этим могли бы показаться удобствами императорского дворца.

В глубине души Амиан осознает, что именно подобные ей самой нужны Гидре в ее борьбе. Захват слабой резервации был для нее тренировкой, проверкой собственных сил и слаженности работы завербованных ею, первым устрашающим посланием для Венерсборга и императора лично — они идут и они способны расправиться даже с теми, кто испокон веков защищал от них человечество. Никто больше не в безопасности.

Вести войну намного проще, если посеять страх и смятение в рядах врагов заранее.

— Почему ты не сядешь с нами?

Амиан вздрагивает от неожиданности. Невидящий взгляд миниатюрной теллонки обращен прямо на него. Столь пристальный, что невольно хочется прикрыться. Следом за ней оборачиваются и другие собравшиеся — все, кроме Безликого. Младший из братьев-оборотней с усмешкой сдвигается в сторону, освобождает место между ним и собой. Амиан занимает его торопливо, всеми силами скрывая собственные страх и смятение, и невольно радуется, что не очутился подле полулицего гиганта. Голем пугает его до дрожи одним лишь своим видом, сейчас же в руках у него оказывается небольшой, но остро заточенный нож, которым быстро потерявший интерес к происходящему островитянин придает форму куску древесины.

— Как ты... — выпаливает Амиан и на миг умолкает, когда понимает, сколь глупо это прозвучит, но все же договаривает: — ... узнала, что я там?

— Увидела, — ее голос спокойнее, чем море в штиль. — Я вижу всех вас. Не так, как видишь ты, но мне хватает.

Амиан невольно кусает губу. Даже слепая девчонка отыскала себе место среди них и стала незаменима, ему же всего-навсего повезло очутиться в нужное время в нужном месте.

До вчерашнего дня, даже среди самых смелых своих помыслов, он не допускал ни единого о том, чтобы однажды стать участником восстания. Едва ли прежде он вообще стремился к завоеваниям и свержениям, а уж тем более так, как, похоже, стремилась к ним Гидра. И все же с тех пор, как три года назад он очнулся в погребальной одежде, с гудящей головой и смутными воспоминаниями о темном переулке и боли от прошедшего меж ребер ножа; с тех пор, как все, кого он знал прежде, отвернулись и постарались забыть, будто он и вправду умер, как обычный человек; с тех пор, как позади него захлопнулись ворота Скара, он больше не мог понять, где же его место в этом страшном и несправедливом мире.

Он презирал оковы Ордена больше всего на свете, раз за разом он сбегал от ненавистных кассаторов и начинал ненавидеть их еще больше, когда его вновь хватали, но каждый раз — каждый проклятый раз — понимая, что его выследили вновь, он испытывал ни с чем не сравнимое облегчение. Он жаждал свободы сильнее, чем жаждет воды умирающий в пустыне, но и представить себе не мог, что станет делать с нею, если вдруг и вправду обретет.

Для абаддонов больше не существовало обычной жизни, лишь вечный страх. Они засыпали с облегчением и благодарностью, что пережили еще один день на воле, и просыпались от крохотного шороха, уверенные, что это рыцари Ордена пришли за ними. Никто из них не смел обрести дома или семьи, не смел задержаться на одном месте. Стоило докучливому соседу обратить внимание на не прибавляющиеся на лице морщины или слишком быстро заживший порез от бритвы на щеке, и вновь приходилось срываться. Бежать прочь, не глядя назад и надеясь, что Орден еще не дышит в спину, бросить все, лишь бы сохранить это жалкое существование, жестоким самообманом выдаваемое за свободную жизнь.

Теперь же ответ будто сам идет к нему в руки. Он, Амиан, обычный сын греннской шлюхи, может стать частью того великого, что навсегда изменит их мир, наконец подарит цель его собственной жизни и надежду на эту самую жизнь после того, как все закончится. Его до лихорадочной дрожи пугает то, во что он ввязался и в чем увязает все глубже с каждой минутой, но больше пугает лишь шанс потерять все это.

— Но правду сказать, — голос Видящей вырывает его из раздумий, — я предпочла бы видеть деревья. Задевать их бывает больно, — она со смущением улыбается.

— Сам-то ты что можешь?

Амиан поворачивается к Клыку, услышав голос с сильным акцентом Дикой Долины. Правильными чертами лица, смягченными светом огня, и голубыми глазами он походит на своего сидящего поодаль брата, в остальном же меж ними нет и крохотного сходства. Друид при себе не имеет никакого оружия, а крепкое тело с воинской осанкой, раскрашенное старыми шрамами, под плащом сокрыто свободной туникой. Тем страннее выглядит узор глиняных полос на его лице, в землях Долины наносимый перед боем. Обуви, к вящему удивлению постоянно замерзающего Амиана, он не носит вовсе, а его доросшие до лопаток темные волосы удерживает лишь тонкий кожаный ремешок на лбу. За целый день пути никому так и не довелось услышать его голоса, однако же молчание вовсе не мешало Друиду возглавлять их в пути через лес. Он безошибочно вел их самым надежным путем. Частенько сбегавший Амиан прекрасно знал о многочисленных болотах в этих лесах, как-то раз кассаторы нашли его по крику, увязшего по самое горло. За минувший же день он так и не увидел ни единой топи. Стороной обходили их и дикие животные. Порой они мелькали неподалеку, но исчезали среди деревьев — быстро и словно бы с почтением.

В отличие от брата, Клык оставляет лицо девственно чистым, а сам он одет в грубый доспех из вываренной кожи. Его светло-русые волосы коротко острижены, а на висках и затылке вовсе сбриты, пояс же оттягивают ножны с мечом. Амиану еще не довелось узнать, какими силами наделило его перерождение, но чутье подсказывает ему, что едва ли оружие и впрямь все еще необходимость, а не старая привычка.

— Ты ж с нами теперь, так оно ведь? — продолжает заждавшийся ответа долинник. — Покажи, что за зверя ублюдки запрятали в клетку.

Амиан чувствует, как от его слов кровь приливает к лицу, и невольно сглатывает.

— Дай ему освоиться, — с укором вмешивается Видящая. — Когда-то и мы боялись показать хоть кому-то, на что способны.

— Нечего здесь бояться больше, — возражает ей Клык, — и некого. Все они сгинули.

— Всего лишь девять, — впервые при Амиане заговаривает старший из братьев. Его взгляд неотрывно следит за танцующим пламенем, а голос звучит отрешенно, будто мыслями он далеко от них. — Девять кассаторов на окраине империи, а еще пара сотен скоро объявит нам войну. Бояться нужно, пока хоть один из них продолжает дышать, — Друид чуть склоняет голову, но не отводит глаз от огня. — Мы больше не в Феровеле.

— Феровел безопасным быть перестал, когда перед Делорианом склонился, — огрызается младший оборотень, и Амиан замечает, что клыки у него чуть длиннее и острее человеческих, а верхняя губа в момент злости то и дело норовит приподняться, чтобы по-звериному обнажить их. — Мы рождались волками, а жили, как псы вшивые. Благодаря империи все. Всю жизнь их боялись, всю жизнь прятались, и все равно нашли они нас, все равно все отобрали. Ты перед ними дальше можешь трястись, а я не стану.

В пальцах Друида с жалобным треском ломается маленькая сухая ветка, не донесенная кем-то до костра, и лишь на миг Амиан замечает, как мертвенное безразличие во взгляде долинника заменяет что-то странное, что-то угрожающее. От него не укрывается и то, как вдруг невольно вздрагивает Видящая, сидящая от Друида по правую руку.

В глубине леса — громогласно среди ночной тишины — ухает сова.

— Так это Орден вас нашел? — не сдерживает удивления Амиан. — Уж они-то как никто знать должны, что брехня это все и огнем перерождения не остановишь.

— Не Орден, — Пальцы Друида разжимаются, и обломки ветки беззвучно падают в траву. Взгляд его вновь наполнен безразличием, а голос столь ровен, что невольно Амиан задумывается, а не почудилось ли ему только что увиденное. — Жили мы неподалеку от земель имперского лорда, почти у границы Феровела. Лорду тому и донес кто-то и об отце, и о нас. А уж он солдат своих и послал — не стал дожидаться Ордена.

— Убил бы суку, — Клык сплевывает себе под ноги. — И ту, что донесла, и лорда.

— Я бы их тебе не уступил, — возражает ему брат. — Ни того, ни другого. Вырезал бы все их семьи на глазах у них, и отвернуться не позволил. А потом уж и их самих.

— Что же с ними стало? — заслышав голос Видящей, Амиан выдыхает.

— Лорд сам помереть успел. Пока нас не было.

— Во сне, — Клык морщится. — И минуты не промучился. Имперская падаль... А стукача так и не нашли.

— Слышал, оборотней в Долине навроде богов чтят, — вновь осмеливается заговорить Амиан. — А вас спалить позволили?

— Раньше — чтили, — Друид протягивает к огню руку и медленно поворачивает, наблюдая за играющим на коже светом, — а как имперцы захватили Феровел и оборотней вырезать начали, так почтение выражать стали тем, что жить среди себя позволяли и от имперцев скрывали. А племен в Долине полно, и большинство друг друга на дух не переносят. В нашем пара сотен людей была, да и те с детьми и стариками вместе. Тех, кто бой дал, убили, а потом уж нас заперли и подпалили, — Амиан вытягивает шею, всматриваясь в его лицо, но даже в эту секунду оно остается все также непроницаемо. Быть может, таким он и был всегда. Холодная ненависть к империи была свойственна ему, как и многим долинникам, едва ли не с самого рождения, а случившееся лишь подарило ему силы, с которыми он наконец мог дать отпор старому врагу. И все же что-то заставляет Амиана думать, что именно в тот день, положивший конец человеческой жизни, часть его и вправду умерла навсегда, не возвратилась в мир живых вместе с ним, заставила, отбросив жалость и сомнения, примкнуть к разгорающемуся восстанию.

Сидящий возле Друида Аспид чуть ерзает и в нерешительности жует губу, прежде чем тихо спросить:

— Выходит, и сами вы о себе все знали всегда, и остальные тоже?

— Знали.

— И не боялись? — его голос становится чуть громче от удивления. — Совсем?

— Когда-то, — наконец Друид отводит взгляд от костра, но вместо собеседника обращает его к горящим в небе звездам, — абаддоны были защитниками Феровела. Люди там не забывают этого.

— Ага, — Клык невесело хмыкает, — вот и нам оттуда убраться велели. Чтобы гнева империи не накликать на них, если снова про нас вызнают.

— Защитниками? — Амиан не сдерживает короткого смешка. — Да мы для всего людского рода хуже чумы, войны и голода всех разом!

— Людской род и сделал нас теми, кто мы есть сейчас, — одного резкого взгляда Друида достаточно, чтобы по всему телу прошла мелкая дрожь. — Первые люди и их боги посеяли смуту в этих землях, нарушили равновесие, которое сохранялось много веков до их прибытия. Что вообще ты знаешь о таких как ты?

— То, что мы прокляты, — Амиан чувствует укол злой обиды от поднявшихся воспоминаний и не отводит глаз, — и сами не знаем за что...

— Это вовсе не проклятье! — торопливо перебивает Видящая, будто испугавшись услышанного. — И сами мы тоже не прокляты!

Ее бледное треугольное лицо, прежде напоминавшее ему о дорогих фарфоровых куклах, такими же пустыми глазами глядящих из-за витрин в богатых кварталах, вмиг меняется.

— Так с чего все мы здесь? С того, что людей должны защищать? Мы, по-вашему, кто — герои? — не выдерживает Амиан и с горечью сглатывает, чувствуя на себе взгляды собравшихся. Полулицый Голем, похоже, вовсе не способный говорить, опускает руку с ножом, будто не хочет упустить ни слова, и даже в глазных прорезях на маске Безликого едва заметно мелькает отблеск огня, когда он поднимает голову. — Как бы не так. Мы для них — уроды, они нас и рады бы зашвырнуть в клетки и гнить там оставить на пару веков, лишь бы на глаза не попадались и жить не мешали. Плевать они хотели, кто и впрямь опасен, а кому не повезло просто. Всех нас они ненавидят, даже если и не знали никогда. Хоть кто из вас этого хотел? — он оглядывается на лица молчащих бунтовщиков. — Хотел себе жизнь без конца, где без конца все его ненавидеть будут? Я — нет. Так чем это не проклятье?

Никто не отвечает ему. Амиан отворачивается к шипящему еловой смолой костру и глубоко вздыхает, обрадованный тяжелой тишиной. Подобные слова не должны задевать его столь сильно и не должны застилать мысли слепым гневом. За все минувшие с перерождения годы он ни на миг не переставал считать случившееся с собой злым и несправедливым роком, наказанием столь суровым, что ему так и не удалось вообразить заслуживающее его преступление.

Он умер и был мертв. И он восстал из мертвых. Его душа вернулась в тело, пробудила нечто, прежде дремавшее, и исказила его, превратила в изгоя для всего рода человеческого, вечно гонимого и ненавистного. Как могло это не быть проклятием? Что, если не злые силы, столь жестоко обходятся с ними? Как кто-то из них может считать иначе?

Когда-то и он боялся и ненавидел тех, кем всегда в тайне от себя являлся сам. Когда-то он желал всем им попросту исчезнуть — сделать одолжение не только людям, но и себе самим. Им, существам вдвойне уродливым и отвратительным от того, что их уродливая сущность на свет появлялась в оболочке человека и проявляла себя путем столь противоестественным. Ему не было дела до того, как они живут, что чувствуют, почему скрываются от Ордена и что случается с теми, кого ловят и не убивают. Все, чего он хотел, это уверенности в том, что они настолько далеко от него, насколько это было возможно. И Амиан отлично знает — похоже, единственный среди них — что людей, таких же, каким некогда был он, всегда было ужасающее большинство.

— Ты и вправду ничего не знаешь, — нарушает молчание Друид, — о том, как мы появились. Неужто потомки южных эльфов забыли все так быстро?

— Я не теллонец.

— Ха, — сбоку доносится смешок Клыка. — А имя себе сам придумал? Имперцы детей своих как Первых не называют.

— Мать была из Феррана, — буркает Амиан и чуть морщится. — Я родился в Гренне.

— Ее продали?

Видящая осекается, словно лишь выпалив свой вопрос вслух понимает, сколь он неправилен, а Амиан невесело хмыкает.

Его матери не было среди бедняков, число которых во много раз возросло за год осады, когда пойманных крыс порой покупали по цене доброго куска мяса, а женщины, несмотря на все предосторожности понесшие в это время, скрепя сердце отвергали дар богини Терры и избавлялись от нерожденных детей, лишь бы не видеть, как те будут мучительно умирать от голода в своих колыбелях. У элитного борделя, дававшего ей работу, было достаточно полезных связей, чтобы вполне сносно пережить осаду, а когда город все же пал — остаться на плаву, радушно открыв свои двери для командования имперских войск. Должно быть, именно тогда от кого-то мать услышала, что в борделях империи красивые и умелые девушки, в обликах которых видны были изящные мазки эльфийской крови, а в речь вплетался легкий акцент, ценились куда как выше, чем в Ферране.

Еще до рождения Амиана мать сошлась с одним из небольших греннских чинуш, который втайне от семьи поселил ее поблизости от их дома, и именно его она больше двадцати лет искренне считала за отца своего сына. Ровно до тех пор, пока не узнала, кого родила и выростила на самом деле. После перерождения Амиану не трудно было понять, кем именно был его настоящий отец, а из людских разговоров об этих тварях догадывался он и о том, что во время его зачатия разум матери был столь одурманен, что едва ли она хоть отчасти понимала и помнила случившееся.

В детстве ему никогда не приходилось жить среди нищеты, мерзнуть зимой у холодной печи, засыпать под жалобное урчание собственного живота или носить много раз перешитые штаны, больше похожие на стеганый мешок из заплат. В его постели всегда было тепло и сухо, а сама она находилась даже не не чердаке борделя, а через несколько улиц от него, в одной из двух принадлежащих матери комнат, оставшихся, даже когда сама она вернулась к прежней работе после расставания с любовником. О том, что творилось в Ферране после захвата, Амиану доводилось слышать лишь из ее редких и неохотных рассказов. О группке алхимиков, что прежде трудилась в стенах города, а после его падения взорвала себя вместе с лабораторией и целым кварталом жилых домов, чтобы древние секреты никогда не попали в руки имперцев, о налогах, задранных обозленным Дедриком Моргенштерном, получившим отпор подошедшей из Клермона армии, и о детях, которых забирали из семей, что не имели денег для оплаты.

Амиан вновь смотрит на Видящую и думает о том, что именно заставляет ее лишаться власти над собственными чувствами при упоминании случившегося с Ферраном, что именно довелось ей пережить в его стенах и что именно она вспоминает, слыша о родных местах. Он мотает головой, не уверенный, может ли она почувствовать это, и коротко отвечает:

— Нет. Не продали.

Ее губы едва заметно вздрагивают, но она молчит, тонкими нервными пальцами теребит собственный рукав, словно безуспешно пытается успокоить саму себя, и вдруг поспешно оборачивается себе за спину.

Гидра выходит из темноты леса почти беззвучно, сдвинув в сторону ветви окольцевавшего поляну голого кустарника, и садится у костра среди них, холодная и будто бы безразличная ко всему. Она приходит со стороны протекавшего неподалеку ручья, с чистыми и совершенно сухими волосами и одеждой, несмотря на царящий в лесу холод.

При ее появлении словно смолкает даже шум ночного леса, кто-то сдавленно прочищает горло, похоже, как и Амиан размышляя о том, как давно могла она стоять неподалеку от них, заметная лишь для Видящей и непоколебимого в своем безразличии Друида.

— Я слышала от вас много споров и мало дела, — заговаривает Гидра, развязывая свой вещевой мешок. — Парень прав. К Лодуру разговоры о былом величии. Никто из нас его не застал, как бы там раньше не было — теперь это не так и никогда так снова не будет. Сейчас мы прячемся от людей по лесам, — она отпивает из найденной в мешке фляги, — чтобы восстать как сильные этого мира, а не их покорные защитники — и этого люди уже не забудут. Даже если захотят. А сейчас, — она поворачивается к Амиану, — мне интересен ты.

— Я?

— Покажи себя, — она кивает, и медленно извлекает из ножен свой меч. В свет костра выхватывает разводы наспех вытертой крови на лезвии. — Скара — резервация для тех, кто не опасен, а тебя упрятали так далеко, что мы едва не сожгли тебя вместе с ней.

У Амиана перехватывает дыхание, а внутри ему становится еще холоднее, чем снаружи.

— Тебе оно б не понравилось, мне-то поверить можешь, — Клык несильно толкает его колено своим, и от подобной мысли Амиана передергивает.

— Это он тебя почувствовал, — Гидра указывает ему на долинника и проводит по стали промасленной тряпкой. — Еще может волком обернуться.

— Волком любой чистокровный оборотень может, — раньше подорвавшегося было брата поправляет Друид, — а таких, как он, в Феровеле зовут вервольфами. Вы в империи и оборотней ими считаете, но вервольфы — крупнее и на двух лапах.

— Почувствовал? — переспрашивает Амиан и невольно оглядывается на стихшую Видящую. — Я-то думал, у вас она для этого.

— По запаху, — Клык указывает на собственный нос, будто чтобы подкрепить слова. — Не знал, что ты из заключенных, думал — кассатор схоронился. А здоровяк добить тебя пошел, это он может.

Перед глазами Амиана вновь встает искореженная дверь его клетки, сорванная с петель так легко, словно прутья в ней были ивовыми, а не стальными. Он смотрит на огромного и ужасающего Голема, нож которого продолжает методично соскабливать мелкую стружку, высвобождая пока лишь ему известную фигурку из деревянного заточения. Смотрит на Клыка и пытается представить, как в одну минуту обращение обезображивает его весьма красивое лицо, превращая в чудовище из сказок, которыми в его детстве пугали непослушных детей. Смотрит на Безликого — жуткого и молчаливого, способного сотворить всепоглощающее пламя, от которого не будет спасения, и вместе с тем совершенно непредсказуемого, таящего свои мысли и намерения за бездушной маской. Он смотрит на Гидру, внешне холодную и непоколебимую, но внутри себя таящую смертельную опасность, как бесшумный морской змей, затаившийся в пучине, но в любой миг готовый обнажить сотни клыков-кинжалов. И он вспоминает лица всех тех, кто отдал свои жизни в Скара. Амиан не испытывает горя при мысли об их смертях, он и вовсе ничего не чувствует к ним — даже радости избавления, но в один миг его вдруг переполняет непонимание. Неужели и вправду десять разумных людей, которых он знал, и еще несколько сотен тех, кого никогда не видел, сознательно и по доброй воле избрали для себя судьбу главных врагов кого-то подобного? Пусть не все абаддоны были столь же сильны, пусть большинство из них не были в действительности опасны, как сам Амиан или Видящая, способная лишь отличить себе подобного от простого человека, но ведь всего нескольких полудраконов, должно быть, хватило бы, чтобы обратить в прах целую армию.

На миг он чувствует, как его наполняет странное щекочущее благоговение, отчасти заменяет прежний страх, непрерывно скребущийся глубоко внутри. Для людей все они, независимо от сил, — уроды, которым нет места в этом мире. Но здесь и сейчас все больше не так, Амиан вдруг ощущает это впервые с самого своего перерождения.

У него нет врагов ни на этой поляне, ни, похоже, на несколько миль окрест, некому больше желать его смерти. Здесь, среди всех собравшихся бунтовщиков, он больше не чужак, потому что все они точно такие же, как и он. Он — свой среди изгоев и чудовищ.

— Я покажу, — он поднимает глаза на молчащую Гидру и дожидается ее кивка.

— Мне как, подальше убраться? — с плохо скрываемым нетерпением уточняет Клык.

— Нет, — Амиан сглатывает, наблюдая за собственным сжимающимся и разжимающимся вновь кулаком, — поближе.

Он разворачивается к оборотню всем телом и ладонью накрывает полосу голой и обжигающе горячей кожи над коротким наручем. Знакомое тепло поднимается по пальцам и оборачивается слабым покалыванием в самых их кончиках. Амиан сжимает чужую руку чуть крепче, оглаживает большим пальцем и чувствует, как под его прикосновением она покрывается мурашками, а светлые волоски встают дыбом. Краем глаза он замечает, как вытягивает шею и привстает со своего места сидящий вдали от них Аспид.

Сам Амиан придвигается ближе, бедром упирается в самое бедро, и черные зрачки Клыка расширяются, поглощают ясное небо глаз. Его губы обветренные, но мягкие, они легко и податливо раскрываются, стоит лишь коснуться их своими. Чужая ладонь накрывает затылок Амиана, ерошит короткие волосы и притягивает ближе. Он выдыхает в поцелуй — тяжело и рвано — когда горячие пальцы касаются его шеи под тканью плаща, поднимаются к лицу и обводят скулы. Дает запрокинуть себе голову, губами несильно потянуть губу и...

Его приводит в чувство резкая жалящая боль — столь неожиданная, что Амиан и сам не замечает, как оказывается на ногах с прижатой к огнем горящей губе рукой.

— Какого Лодура?! — по его отнятым от лица пальцам размазана кровь.

— Если за спасение отблагодарить хочешь, — Клык усмехается, нарочно показывая нечеловеческие зубы, и обводит их кончиком языка, — можем отойти, имперский мальчик. Я-то уж думал, ты что всерьез покажешь.

Амиан шумно сглатывает, чувствуя биение сердца в самом горле, и беспомощно оглядывается по сторонам. Брови следящей за ними Гидры чуть приподнимаются.

— Всегда действовало... — бормочет он, словно в ответ надеется получить разумное объяснение, и вновь оборачивается к оборотню. — Не понимаю, ты ведь сперва...

— Что сперва?

— ...мне поддался, — Амиан вдруг ощущает себя как никогда прежде глупо. Шутом, оплошавшим перед королевой и ее свитой.

— Поддался? — переспрашивает Клык, словно убеждается, что верно понял слово из чужого языка. — Тебя поцеловал когда? — он дожидается растерянного кивка, и его оскал становится еще шире. — Нет. Ты мне нравишься.

— Раньше когда-нибудь, — не глядя на пошедшего пятнами Амиана Гидра прочищает горло, и на миг ему чудится ее усмешка, — на абаддонах свои фокусы пробовал?

— На кассаторах, — он запинается от осознания собственной никчемности. Его лицо незримо пылает, укрытое за оранжевым светом пламени, а в глазах болезнено щипет от обиды, заглушая даже боль прокушенной губы. — Так я от них и сбегал...

Гидра не отвечает, откладывает меч в сторону и задумчиво отпивает из фляги. По спине проходит холодок, разъедает вспыхнувшее было ощущение принадлежности. Вот так все и закончится для него? Запоздало Амиан понимает, что все еще стоит перед ними, как преступник на эшафоте, но не находит в себе сил сесть обратно в круг. Что ему предстоит услышать? Указания о том, как добраться до ближайшего города и никогда больше не попадаться им на пути? Или, что было бы еще хуже, всего лишь равнодушную и откровенную констатацию факта: такой как он им не нужен.

— Ты инкуб, так ведь? — Амиан сглатывает горький ком обиды и кивает Друиду. — Слышал, такие, как ты, в империи попадаются не реже полуоборотней в Феровеле.

— А я о самих инкубах и суккубах разное слышал, — на вновь раздавшийся голос Аспида оборачивается даже Гидра. — И что они любой облик принять могут, и летать, и людей дурманить, а после память о себе у них забирать. А что правда из этого?

— Не знаю, — дергает плечом Амиан, — я отца не встречал никогда, а мать о нем и не помнила ничего — думала, что я человек. О себе забыть могу заставить. Тех, кого зачарую. Не обо всем, разве только о последнем часе или двух, — он осекается, когда замечает внимание Гидры к себе, но продолжает: — в последний раз, как сбежал, меня не скоро нагнали — должно быть, лучше, чем раньше, вышло. После этого в клетку и посадили, а сами близко больше не совались.

Он замолкает и нервно облизывает пересохшие губы. Амиану кажется, что его сердце стучит по ребрам ничуть не тише молота по наковальне, все ускоряясь с каждой проведенной в ожидании приговора секундой. Гидра не торопится сказать свое слово, в задумчивости она встряхивает свою флягу, словно оставшаяся в ней вода волнует ее куда больше происходящего. Сам того не осознавая, Амиан наблюдает за ее спокойным лицом, силится уловить крохотное движение, разгадать мысли, что в этот миг таятся в ее голове.

— Раз остаешься с нами, — от звука ее голоса он дергается и замирает, до конца не уверенный, что услышал все верно, — лучше тебе отказаться от прошлого имени.

— Отк-казаться? — единственное, что ему заикаясь удается выдавить из себя сквозь водопадом обрушившееся облегчение. Это взаправду? Они принимают его вместо того, чтобы изгнать?

Губы Амиана чуть дергаются, но он сдерживает это глупую неуместную улыбку — ту, что появилась бы на лице одинокого ребенка, наконец нашедшего друзей, но не на лице того, кто лишь секунду назад оказался окончательно втянут в грядущий государственный переворот. На миг он испытывает едва преодолимое желание заключить в объятия каждого из сидящих вокруг. Пожалуй, даже Безликого и Голема, разом переставших казаться ему столь же жуткими, как прежде.

— Да, — Гидра открывает флягу, но вместо того, чтобы отпить, проводит пальцем над горлышком и поднимает его вверх. Следом, играя бликами костра, тянется тонкая нить воды, чуть подрагивающая, будто живая. — Нужно что-то запоминающееся. Имя, произнося которое имперцы станут оглядываться по сторонам.

— Едва ли я тот, кого они бояться станет, — от одной лишь мысли об этом Амиан не сдерживает смешок и наконец позволяет себе сесть обратно, не глядя в сторону Клыка.

— Что-то запоминающееся для того, чья сила — заставить себя забыть, — на миг кажется, что Друид вот-вот усмехнется, но этого не происходит. — Но лучше бы тебе и вправду назвать себя самому. До того, как это сделают люди.

— Говорят, Орел натягивал за спинами у убитых драконьи крылья, — водная нить танцует над ладонью Гидры, спутывается в крохотный бесцветный шар. — Но к тому времени, как об этом узнали, никто и не подумал переименовать его в Дракона. Для тебя могут придумать прозвище куда хуже.

— Как насчет... Амиан?

— Амиан? — Гидра оборачивается на голос Видящей, пока юркой рыбкой шар кружит меж ее растопыренных пальцев, так ни разу их и не задев. — Ты это всерьез?

— Кто попало не рождается в дни почитания Первых богов, — Амиан в который раз поражается беспрекословному почтению, охватывающему большинство теллонцев всякий раз, стоило только заговорить об их богах. Мать была вовсе не такой. — Они все отмечены, а их имена — та самая отметка, которая никогда не даст богам потерять их из виду. Имена нельзя отринуть...

— Моя мать ничего не смыслила в богах, — перебивает ее Амиан. — Никогда не возносила им молитв и в храмах не бывала. Хотела, кажется, назвать меня в честь нынешнего теллонского короля — Морверна. Она знала-то только его и сдавшего Ферран Мерриса. А повитуха отговорила ее. Сказала, что в детстве не помру, если богу на меня укажет, — он пожимает плечами. — Так оно и вышло. Помер, когда двадцать один стукнуло.

Губы Видящей чуть поджимаются, но она не сдается:

— Не важно как оно было, важно то, что есть сейчас. Ты был пленником, которого прятали от мира, но твоя судьба свела нас, — Видящая улыбается с очарованием невинного ребенка, и на долю секунды Амиану кажется, что она смотрит ему в глаза. Он смаргивает, и странное наваждение рассеивается. — Первые боги этих земель на нашей стороне, они желают нашей победы. Ты — их знак, Амиан.

— Может и так, — он пожимает плечами, чуть смущенный подобным заявлением. — А может, все это случайность. Как бы там ни было — я не прочь зваться как раньше.

— То-то имперцы обрадуются, — не выдерживает Клык, и Амиан торопливо отворачивается, чтобы скрыть с новой силой пробудившийся стыд, — когда узнают, что против них Первый воюет. Жаль, не Беленус.

— Беленус бог огня, — поправляет Друид. — Бог войны — Герес.

— Символично. Только вот все это лазейки для Ордена, — Гидра закупоривает флягу, вернув в нее воду. — Они как собаки, пущенные по следу. Землю рыть будут, если слабости твои почуют.

— Обо мне они и без того все знают, — Амиан пытается прозвучать беззаботно, но плошает, голос вздрагивает — едва заметно, но для него это звучит подобно грому среди чистого неба. Он прочищает горло, прежде чем заговорить вновь: — Мне терять нечего. А вы тут что, выходит, не все такие? Имена новые берете, не чтоб запомнили, а чтоб не вспомнили? Вас, может, и семьи ждут?

Он дергается и замолкает от жуткого треска, схожего со звуком ломающейся кости.

Голем не смотрит на свои руки и два обломка, секунду назад бывших фигуркой, молча швыряет их в огонь. Одно из поленьев в костре соскальзывает вниз, подбрасывает сноп искр в ночное небо, и на несколько мгновений лица сидящих становятся чуть ярче. Взгляд Гидры непроницаем, как и прежде, но даже изо всех сил сжатые кулаки не скрывают дрожи пальцев. Губы Друида сжимаются в линию.

— А ты что? — позабыв былой страх, спрашивает Амиан у единственного, чье лицо надежно сокрыто, и Безликий медленно поворачивает к нему темные провалы на месте глаз. Без отсвета огня, рождавшего блики в них, его лицо за маской видится Амиану голым черепом. — Лица не покажешь, потому что при жизни его кто разукрасил? Или надеешься после Бунта ни при чем остаться, чтоб даже мы тебя не признали?

— Не лезь к нему.

Тихий и оттого пугающий лишь сильнее, голос отмершей Гидры чуть отрезвляет, заставляет вспомнить, кто перед ним, и на миг Амиан даже укоряет себя за несдержанность, что едва ли могла закончиться для него хорошо. Он чувствует скользкий взгляд невидимых глаз на своем лице, будто взгляд змеи, готовой впиться в шею жирного и уже загнанного в угол кролика. Но вместо нападения слышит осипший от долгого молчания, приглушенный маской голос:

— Я женат.

— Жен... — Амиан запинается и оглядывается на остальных. Рядом тихо присвистывает Клык. — Что?

Безликий отворачивается к костру, словно ничего и не произошло. На лицо Гидры ложится угрожающая тень, но даже это вдруг перестает казаться Амиану хоть сколько-то важным за кавалькадой мелькающих перед глазами образов собственного прошлого.

— Вот как, значит, — тихо бормочет он. Язык будто перестает принадлежать ему, он понимает, что именно говорит, лишь услышав себя. — Прячешься. Думаешь потом вернуться к своей женушке? Думаешь, примет тебя, не бунтовщика, так абаддона? — голос сам по себе становится громче. — Видел ее хоть раз, как родился? Она знает уже, кто ты теперь такой?..

Сокрытое маской лицо обращено к нему, но разом охрипший голос, перебивающий его тираду, принадлежит Друиду:

— Заткнись...

— А вы все будто не знаете, — с горечью не сдается Амиан, — что все мы для них чудовища. И плевать им, кем мы там раньше были. Мужья, жены, братья, дети... Все едино. Ты думаешь, все у тебя как прежде станет? Сколько там тебя не было? Год? Два? Больше? Думаешь, она замену тебе не нашла еще? Ждет покорно и надеется, что ты к ней хоть так вернешься?

С каждым его словом треск костра становится громче, а пляска огненных языков — хаотичнее.

— Довольно, — цедит Гидра. — Я сказала тебе отвязаться от него.

— И правда, уймись ты, — Клык встряхивает его за плечо и натужно усмехается. — Мамка тебя к драконам не лезть не учила?

Амиана обдает тяжелым жаром. Будто со стороны он слышит собственный голос, горький и дрожащий, как у побитой собачонки:

— Моя мать меня кассаторам и сдала, — глаза Клыка округляются. — Пришел к ней ночью, как очухался. Больше у меня никого не было. А она, — Амиан шумно втягивает воздух, словно начинает задыхаться, — привела их за мной. Не помню, чтоб она про драконов мне что говорила, зато помню, что посленее от нее услышал, когда меня схватили и из дома вытащили. "Ты не мой сын, чудовище". Так она сказала, — он торопливо поднимается на ноги, стараясь не смотреть на лица собравшихся и пряча от них собственное: — Пойду подышу.

В повисшей над поляной тишине никто не пытается остановить его.

* * *

Ночной холод, с новыми силами набрасывающийся вдали от костра, приводит в порядок мысли. Амиан старается уйти дальше, но не достаточно, чтобы потерять из виду светом маяка пробивающийся из-за деревьев огонь. Под ногами хрустят ветки, обломанные, должно быть, осенними бурями, а деревья, уже сбросившие листву перед грядущей зимой, во тьме кажутся ночными чудовищами — длинными, кривыми, жаждущими теплой крови и протягивающими свои бесcчетные руки. Его передергивает от легкого прикосновения к плечу, но это оказывается лишь голая полусломанная ветвь, уныло свесившаяся на пути. Пустой и глупый страх, след прежней жизни. Кто бы ни притаился во тьме — чудовищем из них двоих все равно будет сам Амиан.

Он ощупывает шершавый ствол и, прижавшись лопатками съезжает по нему вниз. Стирает с коры мох и садится на корточки среди торчащих корней и вороха тлеющей листвы. Ее запах наполняет ноздри, перемешивается с холодным и более терпким — от влажной земли.

Так пахло бы его рождение, не очнись он до своих похорон.

По телу проходит непрошенная дрожь, Амиан пальцами зарывается в собственные волосы, трет лицо, глаза. Когда он открывает их вновь, темнота чуть отступает и сквозь нее проступают те же безобидные деревья, что он видел днем. Неотличимые от тех, что окружали Скара, и все же иные — еще ни в один из своих побегов он не оказывался столь далеко. Амиан запрокидывает голову к звездам, горящим в небе, будто полчище светлячков, жадно втягивает воздух и замирает, удерживает его в себе, пока не начинает чувствовать головокружение.

За этим его и застает тихий шорох чужих ног по ковру из листвы и пожухшей травы.

— Я не сбегаю, — говорит он темноте еще не разобрав, кто за ней скрывается.

— Я об этом и не думал, — Аспида Амиан узнает по голосу и лишь потом по смутным очертаниям фигуры, заметно щуплой даже под драпировкой плаща. — И куда бы тебе? — он осекается и прочищает горло. — Ты уж прости...

Амиан не отвечает, лишь плотнее заворачивается в едва греющую ткань и невесело хмыкает. Аспид переминается с ноги на ногу, будто изо всех сил старается, но никак не может найти слов для чего-то, терзающего изнутри.

— Я сказать хотел, — наконец продолжает он. — Я никого не оправдываю из них, ты так и знай. Из людей. Со всеми нами скверно обошлись, не в этом нам между собой тягаться. И ты, и я, и все, кто там на поляне, ввязались в это из-за обид и ненависти, потому что все мы знаем несправедливость этого мира. О прошлом мало кто рассказать хочет, но и так ясно все, незачем чужие раны бередить. А он не такой — пока еще нет. Подобрали его у самой могилы, недели три назад. Он не знает резерваций, даже среди людей еще не бывал... таким. И сражается он не ради мести, как мы, а ради любви. Мечтает вернуться к семье — не осуждай. И ты бы мечтал, будь она у тебя. Разочароваться во всем, если вообще придется, он успеет и без нас, пусть хоть немного поживет верой в лучшее.

Амиан напрягает глаза, силясь рассмотреть его лицо. Понять, действительно ли услышанное сказано всерьез, но сдается, уступает всепоглощающей тьме и вновь обращается к звездам.

— Ты хоть раз взбешенного дракона видел? — спрашивает он. — Такого, что сжигает все у себя на пути и ни перед чем не останавливается? Дома, лошадей, людей?

Аспид шумно сглатывает:

— Нет. Никогда. А ты?

— Я тоже. И хочу, чтоб так оно и оставалось.

— Ты не знаешь эту женщину, — выпаливает Аспид. — А он знает.

— А она знает, что он уж не один год как помер, — Амиан удивляется жестокости собственных слов, но продолжает: — Если Гидра его здесь держит на желании прежнюю жизнь вернуть, то она с огнем играет. Если поймет все, только когда до жены своей доберется и от нее услышит, что чудовище — хуже будет. Все пожалеем, — собственный голос звучит для него чуждо, — что не предотвратили ничего, пока могли.

— У него кольцо, — помолчав выдавливает Аспид. — Все, что у него с собой было и все, что от прежней жизни осталось. Кольцо. Какое, по-твоему, в могилу могли положить?

Амиан удивленно оборачивается, и, заметив это, Аспид воодушевляется:

— Она его любит. Сожгла тело, надеялась, что ничто его не потревожит, но оставила кольцо. Он это знает и на что угодно пойдет — лишь бы вернуться.

— Хорошо бы, — Амиан закусывает и отпускает все еще ноющую губу, — тебе оказаться правым.

"И никогда не оказаться у него на пути," — добавляет он про себя.

Глава 15, или Беглецы

625 год от Прибытия на Материк

Едва ли в любой иной день Ада сочла бы немноголюдную таверну на самом отшибе города уютным местом. Но именно сегодня в ней остается еще меньше от изнеженной высокородной девочки, чем когда-либо прежде. К моменту их возвращения в город солнце все еще не покинуло небосвода, но из желания как можно скорее оставить Транос позади остаток дня был потрачен на закупку всего необходимого для завтрашней дороги.

В приоткрытое окно влетает далекий шум прибоя — волн, разбивающихся о скалы парой десятков ярдов ниже их стоящего неподалеку от обрыва пристанища, — и крики последних кружащих над берегом чаек. Все эти звуки сплетаются с треском поленьев в очаге, легко обнимают плечи ощущением спокойствия и безопасности. Ада обнимает свои колени и кладет на них подбородок, стараясь не провалиться в сон, согретая теплом огня и горячим супом из рыбы, что, по пламенным заверениям трактирщика, еще этим утром безмятежно плавала в водах Неспящего моря. Заслышав об этом, Коннор невесело буркнул что-то о тех, кто начал этот день схожим образом.

Сейчас все случившееся кажется не больше чем дурным сном. Настоящее безумие, что в один и тот же день с ней могло приключиться столькое, а теперь Ада, как и все ее спутники, сидит в тепле, далеко от ледяной морской воды, готовой в любую секунду поглотить с головой и больше никогда не выпустить из своего чрева, далеко от жаждущих наживы пиратов и их кораблей, далеко от обезумевших полукровок и древних, рушащихся прямо над их головами, пещер. На несколько мгновений Аде даже удается убедить себя, что все это и впрямь было плодом ее разыгравшегося воображения.

Об обратном ей напоминает сидящий рядом на полу, у самого огня, Блез.

Пергамент в его руках все еще чуть влажный, но, ко всеобщему облегчению, записей на нем вода повредить не успела. Изучающий их уже никак не меньше получаса наемник выглядит непривычно задумчивым. Через не снятую даже в помещении перчатку он закусывает кончик большого пальца — чуть оттягивает вниз мягкую нижнюю губу. Другая рука немного поворачивается, чтобы дать огню лучше осветить записи, пока Ада с любопытством рассматривает открывшееся ей предплечье: длинный, обвитый скалящейся змеей кинжал, острием почти касающийся оголенного над перчаткой запястья, а навершием тянущийся к по локоть закатанному рукаву рубашки.

Позади них небольшую комнату своими нетерпеливыми шагами измеряет сир Ричард.

— Как думаете, — наконец не выдерживает затянувшегося молчания Ада, — найдет кто-нибудь ту плиту?

— Орден найдет, — судя по звуку, сидящий за ее спиной Коннор усмехается. — За ними не встанет. Но время себе мы выиграли. Хорошо бы ее там получше раскрошило — дольше провозятся, пока под водой все разроют.

— Готов поспорить, — Блез не отводит глаз от записей, — ради такого не погнушатся и из резервации кого подходящего притащить.

Он тянется к сохнущей в отдалении карте и подтаскивает ее к себе. Скрип половиц под ногами рыцаря смолкает.

— Я с тобой спорить не буду, так они и сделают, ублюдки, — Ада разворачивается к карте и сидящему со сложенными на спинке стула руками Коннору. Тот с неприязнью кривится, прежде чем продолжить: — Ради Дракона они про все свои принципы сраные враз забудут. Тут уж все средства хороши.

Ричард присаживается рядом с ними на корточки, пока пальцы Блеза безуспешно пытаются разгладить сморщившуюся от воды береговую линию Неспящего моря.

— Хер с ним, — сдается наемник и пристраивает списанную с плиты загадку поверх чернильной россыпи островов так, чтобы на нее упал свет. — Слушайте, — он склоняет голову. — Герой и камень, и соль миновал, а ныне же послан во тьму золотую, коей солнечный свет отродясь не видал. Пройдет по следам блудных сынов, отвергших отца, — Коннор дергается, будто уже догадавшись до чего-то, но сдерживает себя, лишь нетерпеливо ерзает на стуле, — отыщет уснувшего под черным крылом… смертных душ жнеца.

— Гномы! — выпаливает Коннор, прежде чем ехидно заметить: — Над ритмом еще поработай, а в следующий раз, глядишь, стихами запоешь так, что хер их написавший в гробу вертеться перестанет.

— Пошел ты, рыжий, — Блез ухмыляется, на миг подняв глаза от карты. — Гномы, верно.

— Почему гномы? — опережает Аду Ричард.

— Золотая тьма, блудные сыновья, отвергшие отца... — Коннор загибает пальцы.

— Гномы из коренных жителей Материка. Не приблуды, вроде людей. Вы, имперцы, и впрямь не знаете ни о ком, кроме себя, а, сир? Слышал ты о том, почему гномы живут под горами? — несколько секунд Блез, не скрывая самодовольства, наблюдает за лицом рыцаря, а затем проводит ладонью по карте. — Разумную жизнь создали четверо из Первых богов. Терра создала эльфов, Миленис русалок, Верта полуросликов, ну а Беленус — гномов.

— Я слышала, что Беленус создал драконов, а не гномов, — украдкой замечает Ада. — Поэтому они и дышат огнем.

— Если снова встретишь того, кто тебе это рассказал — скажи ему больше не вытаскивать язык из задницы, принцесса. Драконы служат Беленусу…

— Как жрецы, что ли? — растерянно перебивает она.

— Нет. Они — вроде его послов. Доносят его волю, говорят от его лица, иногда незаметно вмешиваются в события на Материке, чтобы не дать нам ко всем херам друг друга перерезать. Благодаря силе Беленуса они летают, колдуют, и любого могут зажарить до хруста, но пришли они из другого мира, вместе со всеми чудовищами, — Блез отворачивается от Ады и вновь обращается к карте. — Первые виды жили по всему Материку, а боги жили среди них, пока не наступила Страшная Ночь. Как насчет нее, сир?

— В этот мир проникли темные силы, — с заметным усилием сдерживая неприязнь, отзывается Ричард. — Никто до сих пор не знает, почему. Боги отвергли смертные тела, чтобы обрести прежнее могущество и изгнать тьму, а для защиты от ее остатков подарили часть своих сил эльфам. Так они и получили магию.

— Верно, — наемник кивает. — Они решили, что эльфы распорядятся ею лучше других, ну а гномам это не понравилось. Они всегда считали себя куда лучше прочих, вот и сказали Беленусу, что он с богинями может и дальше вылизывать задницы любимчикам, а они богам служить больше не станут, да и жить под их надзором — тоже. Ну а Беленус видит лишь то, что освещает солнце.

— Так они прятались от него? — уточняет Ада. — От своего создателя?

— Именно, принцесса.

— Но это все еще не ответ, — Коннор спускается со стула на пол, ближе к карте. — После своего исхода гномы основали четыре королевства и все в разных частях Материка. Золотая тьма? Золото добывают в двух из них, да и то если не считать скопившихся во всех четырех сокровищниц.

— Но не в обоих побывал Блэкфир... — выдыхает стихший было Ричард и взволнованно оглядывает остальных. — Ведь есть легенда, что он почти на десять лет подчинил себе Двинтилий и изгнал оттуда гномов! Туда нам и нужно!

— Это лишь легенда. Когда империя стала набирать силу, гномы Двинтилия пришли с ней к Малькольму — хотели стать его первыми союзниками, назвавшись такими же жертвами Блэкфира, какими были люд...

— Если это и выдумки, рыжий, то на славу разошедшиеся по Материку, — перебивает Блез. — В Теллоне все знают историю о жадных гномах и драконе, изгнавшем их из-под горы. Кто-то говорит, что в то время он сам еще не предал Беленуса и наказал их по его приказу, кто-то и о том, что он попросту позарился на гномьи сокровища. Хер с ним, как именно все по правде было, но Блэкфир там был. А если тебе и про сраного жнеца душ есть что сказать, сир, — валяй. Не хочу еще одного сюрприза.

— Самый быстрый путь, — Ричард пропускает его последние слова мимо ушей и пальцем прочерчивает на карте ломаную линию от Траноса до Двинтилия, — это найти корабль до Венерсборга, а уже оттуда двинуться по тракту, которым к гномам добираются купцы и...

— Мы не поплывем в Венерсборг, сир.

— Что? — он поднимает глаза на наемника. Широко распахнутые и горящие. Не от ленивого огня в камине, играющего на его лице и чуть приоткрывшихся губах, а от пламени несдерживаемого восторга. Будто едва узнав, куда им следует двигаться дальше, он тут же позабыл о том, что только сегодня едва не погиб в первом тайнике, будто он уже готов был выбежать на улицу, оседлать коня и умчаться в темноту ночи — лишь бы не задержаться в пути ни единой секунды.

Ада переводит взгляд с наемника на рыцаря и обратно. Чьи-то тяжелые, но нетвердые шаги проходят мимо их закрытой двери. Сквозь стену доносятся приглушенный стук и удаляющаяся ругань, с которыми невидимый человек не вписывается в резкий поворот коридора.

— Мы. Не поплывем. В Венерсборг. Сир, — спокойно повторяет Блез, выделяя каждое слово, и продолжает приглушенным голосом: — Путь самый быстрый, правда твоя, вот только поблизости от Венерсборга не только Двинтилий, но и Цитадель кассаторов, — складка, залегшая было меж бровей Ричарда, вмиг разглаживается, а лицо Коннора становится мрачнее тучи. — Ты здесь столичный, так скажи мне, в каком из имперских городов даже сейчас, после всех вестей о Драконе, кассаторов больше всего, а?

Костяшки на сжатых кулаках Коннора белеют, а на скулах начинают ходить желваки, но Ричард даже не смотрит в его сторону, лишь быстро кивает, без споров и недовольства принимая сложившиеся обстоятельства:

— Что предлагаешь?

— Сделаем крюк, — Блез ставит палец на отметку Траноса и ведет вверх, — дойдем до реки у границ Стеллунгфера, там сплавимся на одном из торговых суден, которые идут к Жемчужному морю, сойдем на берегу Сибора, а оттуда к Двинтилию по суше. Трактов добротных там нет, быстро не доберемся, но... — губы наемника растягивает самодовольная улыбка. — Время у нас есть — пока эти выродки не докопались до плиты. Как оно тебе, сир? — он склоняет голову, пристально заглядывает рыцарю в лицо, не позволяя отвернуться. — До сих пор считаешь, что трогать там ничего не стоило?

— Тебе повезло, — Ричард мотает головой, — только и всего. И я клянусь тебе, еще раз хоть кто-то окажется в опасности из-за тебя — мы разойдемся.

— Какой ты грозный, аж отлить захотелось, — с издевкой бросает наемник, прежде чем подняться на ноги.

Ада дожидается, пока дверь захлопнется позади него, и скрип половиц стихнет вдали, прежде чем обратится складывающему больше не нужную карту рыцарю:

— Сир Ричард, — собственный голос кажется ей слишком смущенным, и она торопливо прочищает горло, — в моей комнате есть вторая кровать, вам совсем не обязательно…

— Нет! — вспыхнувшего на его щеках румянца не скрывает даже лежащий на лице свет пламени. Он будто и сам удивляется собственной реакции и спешно извиняется: — Я… Кхм… Прошу прощения за резкость.

Ада бросает быстрый взгляд на Коннора, вновь занявшего стул сбоку от них и теперь молча наблюдающего за всем со стороны, но тот лишь пожимает плечами.

— Я уже говорил, — меж тем продолжает Ричард, — я не могу позволить девушке спать в одной комнате с мужчиной, кем бы он ни был…

— А я не могу позволить вам спать на полу из-за меня, — с упрямством возражает Ада. — У меня двое старших братьев, сир, я не привередлива.

— Это лишь одна ночь, мона. Ее можно пережить. А я, как рыцарь Делориана, не поставлю своего удобства выше вашей чести.

Коннор позади него усмехается и качает головой.

Ада беззвучно вздыхает и отворачивается к стене, будто висящая на ней рыболовная сеть с приделанными к ней старыми крючками захватывает все ее внимание. Наружу рвутся слова о том, как же это чудовищно несправедливо — обращаться с ней, как с нежной и хрупкой девицей, даже несмотря на все то, что она успела пережить со дня их встречи. Все то, что уж действительно нежным и хрупким девицам даже и не снилось. Живя дома, Ада покорно мирилась с нуждой скрывать ото всех собственные поездки на охоту с братьями или то, что ни один из них и близко не мог потягаться с нею в верховой езде, и уж тем более то, что в седле она держалась исключительно по-мужски, а уже в одиннадцать лет до смерти перепугала братьев кровью, вдруг проступившей на ее светлых штанах после излишне резкого прыжка на лошади. Всю жизнь она прятала то, что не полагалось благородным служителям Тары — тем, кого высший свет желал видеть в каждой девушке и каждом юноше, готовящимся к браку с кем-то знатнее себя, тем, кто должен был следить за порядком внутри семьи и дома, но никак не жить по-настоящему, подобно их супругам. Едва спустившись с седла, она бежала к уже ждавшей ее ванне, чтобы смыть с себя лошадиный и собственный пот — последние улики ее преступлений против высшего общества, а после вновь облачиться в шелк и бархат, по сдержанной имперской моде пустить по шее нить мелкого жемчуга, самой Аде казавшейся много хуже удавки.

Но сейчас, в прогретой комнате на втором этаже таверны, за много миль от родного дома и в окружении тех, кого еще совсем недавно она не знала вовсе, а теперь чувствует себя в безопасности от одного лишь их присутствия рядом, она больше не та, кем была прежде. Не благородная юная мона, готовящаяся стать женой благородному же незнакомцу и скрывающая свои неподобающие, но такие незначительные проделки. Теперь она — искатель приключений, путешествующий среди опасностей в самой странной компании, какую Ада только могла себе представить, беглянка, нашедшая способ хоть на время скрыться от навязанной судьбы и, наконец, взять собственную жизнь в свои руки. Еще этим утром она могла быть убита одним из чудовищ, о существовании которых прежде знала лишь с чужих слов. Так неужели, даже несмотря на это, она, Лодур подери, не может позволить себе отойти от придуманных далекой от этого места знатью правил приличия и провести всего ночь на соседней с мужчиной кровати, раз уж свободны здесь оказались лишь двухместные комнаты?

— Ада, — выдавливает она из себя вместо всего этого, рвущегося, словно обозленная собака на цепи.

— Что? — вновь занявшийся уже немало пережившей картой Ричард поднимает глаза.

— Не “мона”. Просто Ада. Прошу.

Он растерянно кивает, а она вновь было разворачивается к камину, когда они слышат голос Коннора:

— Я уж потеснюсь. Если посреди ночи обниматься полезу — это чтобы на пол не свалиться, так и знай.

Ада невольно прыскает, вновь обращая к догорающему огню спину, и краем глаза успевает заметить промелькнувшую на прежде неизменно серьезном лице рыцаря улыбку — впервые за все время их знакомства.

***

Ночь не приносит с собой сна. Ада ворочается в постели, скидывает с себя одеяло, когда становится слишком жарко, и вновь натягивает его до самого носа, едва почувствовав холод. К полуночи все звуки, прежде долетавшие до нее с первого этажа, смолкают. Последним исчезает нестройное, а местами и откровенно фальшивое пение нескольких голосов, начавшееся, как только кем-то была обнаружена старая расстроенная лютня. Из того, что Аде все же удалось разобрать, она услышала несколько уже известных ей баллад весьма пристойного содержания, а следом, когда языки поющих стали заплетаться еще сильнее, узнала и о любви между благородной имперской дамой и юным конюхом, протекавшей прямо в конюшне, под осуждающими взглядами живших в ней лошадей; о золотоволосой деве-воительнице Сесилии, пожелавшей выйти лишь за того, кто сумеет одолеть ее в бою, а по итогу сделавшейся женой вербера, в своем зверином облике одолевшего ее не только на ристалище, но и в первую ночь их брака, — все это неизменно с забытыми словами, пропущенными или перепутанными строчками и даже целыми куплетами, о которых певцы спорили, не прекращая подыгрывать себе на лютне. Следующая баллада рассказывала о славных похождениях одного из сыновей Сесилии и оборотня, но припомнить поющие сумели лишь ту ее часть, где юный герой берет себе в жены разом пятерых дев, а ночь все они — в многочисленных подробностях — проводят на одной огромной кровати. Когда же, в конце концов, репертуар невидимых певцов иссякает, они разбредаются по комнатам, оставляя Аду в мертвой тишине, через которую пробивается лишь сильно приглушенный шум моря.

Она переворачивается на другой бок и подкладывает под голову согнутую руку, глядя на пустующую соседнюю кровать. Где-то в глубине груди вновь просыпается мерзкое чувство обиды, которое Ада торопливо затаптывает, будто тлеющий уголек, грозящий разрастись в целый пожар, если оставить его без надзора.

Он вовсе не хотел ее обидеть. А она сама для него никакая не аристократка, жаждущая свободы всей своей душой, и, возможно, чем-то даже похожая на него самого, а всего лишь обычная безродная служанка. Не обремененная долгом перед собственной семьей и договорным браком с нелюбимым. Он не знает, какие чувства пробуждают в ней его слова, лишь хочет быть галантным с девушкой, как истинный рыцарь.

На потолке, когда Ада укладывается на спину, привыкшие к темноте глаза различают неровные пятна плесени.

Когда она шла на все это, когда впервые выдала себя за кого-то другого, ей вовсе не думалось, что будет столь трудно поддерживать собственную легенду. Не потому, что она не могла прикинуться кем-то другим — она всю жизнь делала именно это, а сейчас лишь открывала настоящую себя. Дело было вовсе не в этом. Трудно ей было вмиг скрыть, безжалостно, раз и навсегда затоптать в себе чинную барышню, которую она создавала и взращивала всю свою жизнь под тщательным присмотром матери. Ада опускает веки и слышит, как под чьими-то шагами тихо скрипят половицы в коридоре. Вся ее жизнь — настоящая череда лжи, в которой она могла быть собой лишь короткие счастливые мгновения, большую часть времени послушно нося требуемую маску. Но она всегда считала ее чем-то отдельным от себя, тем, что всегда можно снять разом и целиком, отбросить в сторону. Теперь же она начинает понимать правду. То, как подло чужая личина стала срастаться с ней настоящей, даже отброшенная в сторону она не сдавалась, оставила часть своих корней, как самый отвратительный сорняк, чтобы возвратиться вновь и задушить, навсегда лишить шанса даже на временную свободу. Рано или поздно Ада вернется обратно в золотую клетку — она понимает, что этого не избежать. Станет женой тому, за кого была сосватана еще до своего рождения и кого видела лишь на одном единственном портрете, станет носить его фамилию и станет матерью его детей — наследников его рода, а не ее. О том, где она была рождена в действительности, будут знать немногие в столице, там она станет тенью мужа, придатком, который словно и не существовал до встречи с ним. И она готова вернуться, смириться и принять свою судьбу. Позже, но только не сейчас, только не когда она лишь начинает открывать для себя этот пугающий и опасный, но завораживающе прекрасный мир, не когда…

Ада резко подскакивает и садится на кровати от грохота и крика за стеной. В первые мгновения она наивно пытается убедить саму себя в том, что кто-то все же свалился с кровати во сне, но спешно отметает подобные мысли, когда возникшую в соседней комнате возню прерывает звук удара и новый крик:

— Не убивай его! Нет! Нет!

Еще ничего не понимая, Ада оказывается на ногах, второпях натягивает штаны и бросается в соседнюю комнату как была, босиком. Из-за чуть приоткрытой двери на пол падает полоса голубоватого света, а прочие постояльцы один за другим высыпаются в узкий коридор, сквозь зевки вызнавая друг у друга о случившемся.

— Какого Лодура вы тут устроили, выродки поганые?  — громко негодует один из них, перекрикивая все прочие голоса. — Морды бить решили, пока честные люди уж третий сон видят?

— Да трахались поди, — кто-то пьяно хихикает. — Кровати-то соплями сколочены. Р-раз! — и развалилась!

— А я говорю дрались они, дубина! Чего б им иначе орать, что убивают, а?

— Так его самого небось бабы как видят — и не такое орут!

— Ты кого дубиной назвал, а? А ну повтори, ты… Ты...

Не дожидаясь продолжения Ада врывается в комнату первой, громко захлопывает дверь перед самым носом прибежавшего на шум хозяина таверны и, недолго думая, подпирает ручку валяющимся у входа стулом. Через створки слышатся звуки разгорающейся между спорщиками потасовки.

— Ты мне нос сломал! — выкрикивает по эту сторону двери незнакомый голос с теллонским акцентом, лишь самую малость меньшим, чем у Блеза. — Сломал, урод!

На полу, у самого порога, брошен плотный кожаный мешок и два выкатившихся из него камня, колдовской свет которых и видела прежде Ада. Теперь же он дает ей как следует осмотреть происходящее, пока хозяина таверны в коридоре отвлекают разъяренные вопли и грохот тел.

В дальнем углу, растрепанных и помятых, она видит Коннора и Ричарда. Их ничего не понимающие взгляды задерживаются на ней лишь на миг, прежде чем вновь обратиться к центру комнаты, где незнакомый Аде парень, брыкаясь и плюясь стекающей в рот кровью, пытается выбраться из-под сидящего на его спине Блеза. Лицо наемника, стоит ему откинуть назад несобранные кудри, зловеще озаряет тусклый неестественный свет, в котором его нечеловеческие глаза выглядят по-настоящему пугающими. Коленями Адан прижимает чужие руки и за светлые волосы оттягивает голову назад, удерживая лишь в нескольких дюймах от пола.

— Это станет наименьшей из твоих проблем, — цедит он холодно, но Аде слышатся дрожащие нотки ярости в его голосе, — когда я вскрою твою гнилую глотку, мелкий ты уебок.

Свет камней прокатывается по лезвию прижатого к горлу кинжала и исчезает, словно сорвавшаяся вниз капля. Прижатый к полу парнишка чувствует холодное прикосновение стали и замирает, пока струйка крови из разбитого носа перетекает на подбородок через дрожащие губы.

— Не надо, прошу!

Ада поворачивается на уже знакомый ей голос и лишь сейчас замечает во мраке, куда едва дотягивается свет, второго незнакомца, с круглыми от ужаса глазами жмущегося к стене между двух затворенных окон. Она не может как следует рассмотреть лица парня, но даже тьма не в силах скрыть того, как мелкая дрожь бьет его тело.

— Кто дал тебе этот кинжал? — едва слышно спрашивает Блез в повисшей за криком тишине.

— Отпусти его! Пожалуйста, отпусти!

На дверь обрушивается град ударов. Лишь сейчас Ада замечает, что шум драки снаружи утих.

— Кто дал тебе этот сраный кинжал?! — голос наемника почти срывается на крик, и сердце Ады подпрыгивает к самому горлу. — Кто научил тебя, маленького обсоска, как вскрыть им горло и не вымазаться в крови, будто ты ссаный мясник?!

— Ты! — выкрикивает парень, с шеи которого уже срываются первые алые капли. — Ты!

— И им же ты думал меня прирезать? Стоило заколоть тебя еще тогда, а не вкладывать в твою предательскую...

— Нам пришлось, Блез! Мавр не дал нам выбора, когда ты сбежал!

Пальцы наемника разжимаются, и от неожиданности парень падает щекой в собственные кровавые плевки. Лишь чудом его горло не напарывается на кинжал. Второй расценивает это как разрешение продолжить и спешно тараторит:

— Я говорил Рагну, что мы не должны подчиняться Мавру, что мы должны найти тебя и предупредить обо всем, а не идти против…

— Ты забыл уже, что Мавр с Киллианом на инициации сотворил?! — его товарищ зло дергается под молчащим Блезом. — Он в нужник сам сходить не может и не сможет уже никогда! Всех, кто к нему заходит, покуда он в сознании, убить себя просит, а ему восемнадцать только стукнуло, всего на год тебя и меня старше! И ты себе такого хочешь?!

Ада неотрывно смотрит на Блеза, будто все ее тело вдруг окаменело, словно вокруг нет больше никого. От ярости, охватившей его едва ли минуту назад, не остается и следа. Его лицо замирает, будто посмертная маска, а невидящий взгляд упирается в одну точку. Ада ничего не понимает и Ада боится. Боится до ужаса, как будто невидимая рука вдруг сталкивает ее с обрыва в темную пучину липкого страха, обволакивающего все тело, заползающего в нос, уши и рот, не дающего сделать ни единого вздоха. Ада хочет сорваться, вцепиться в его рубашку, встряхнуть и накричать, чтобы он пришел в себя, снова стал прежним. Таким, к которому она успела привыкнуть: холодным, расчетливым, тем, кто, как ей казалось, всегда знает решение, всегда находит способ справиться со всем, с кем рядом она могла не бояться.

Остальные были теми же, кем была и она сама, — крохотными рыбками, впервые заплывшими в огромное море, но именно Блез был их проводником сквозь тьму и неизвестность, надежным светом, за которым можно было следовать, и рукой, за которую можно было держаться, если тьма все же укрывала их с головой.

Ада не может вспомнить, чтобы хоть что-то прежде наполняло ее большим ужасом, чем вид его остекленевшего взгляда и побледневшего — даже в неестественном голубоватом свете — лица.

— Блез! — вместо нее срывается второй парнишка.

Наемник вздрагивает и проводит ладонью по лицу, трет глаза и нервными пальцами заглаживает назад распущенные волосы, тут же спадающие обратно.

— Мавр не посылал вас меня убивать, безмозглый ты говнюк, Рагн, — он с явным трудом ухмыляется. Почти болезненно. — Кого? Двух только заклейменных молокососов?..

— Как он там сказал сейчас? — вдруг обрывает его Коннор. — Когда ты… сбежал?

Блез поднимает на него лицо. С таким неправильным, таким потерянным, таким не сходящимся с ним прежним, привычным Аде Блезом, взглядом.

— Ты не понял... — вмиг охрипшим и будто бы не своим голосом отзывается Адан и запинается.

— Отлично я все понял, лживый мудила, — Коннор угрожающе делает шаг к нему. — Мавру ты, видать, забыл рассказать о новом контракте, а? Да и треть от сокровищ тебе не для него нужна, так ведь? Все правильно я понял? Чего молчишь?

— Какой еще контракт? — парень, только что моливший о пощаде для друга, вмиг изменяется. Он делает шаг вперед, в круг света, и будто бы становится чуть выше ростом. Лицо у него оказывается еще более веснушчатым, чем у самой Ады, а в его голосе ей слышатся разом и трепет, и снисхождение: — Он — Правый Угол Триады, рука с мечом, избранная Вершиной. Кто ты такой, чтобы он заключал с тобой контракты?

— Правый Угол Триады, — с издевательским почтением повторяет за ним Коннор, в упор глядя на напряженно молчащего Блеза. — Рука с мечом. Так значит, мы можем гордиться. Нас развел не просто лживый урод. Нас развел лживый урод, который обучал новых головорезов для самого Мавра!

— Это ведь неправда, — дрожащим голосом бормочет Ада, — скажи ему, что это неправда!

— Прости, принцесса, — Блез печально усмехается. Словно и вправду стыдится.

Внутри у нее что-то болезненно обрывается, а в горле встает ком.

— Блез… — тихо окликает его веснушчатый парнишка и облизывает губы. — Что нам делать?

В его голосе — растерянность потерянного ребенка, среди творящегося вокруг него хаоса наконец отыскавшего того, кто должен помочь. Наемник сдвигает ноги и названный Рагном парень давит почти вырвавшийся всхлип, пока пытается шевельнуть занемевшими руками.

— Почему Мавр узнал так быстро? Я оставил лошадь и почти все вещи в Гренне, не сказал никому, кроме…

— Он получил письмо. Отсюда, из Траноса, — не сказал от кого, но тут же отправил нас за тобой. Кто-то в этом городе сдал тебя, Блез.

— Выродок, который знал, что мы здесь задержимся. И не погнушался связаться с Триадой… — медленно бормочет Адан. Он зарывает пальцы в волосы лежащего под ним парня, перебирает пряди почти ласково, прежде чем резко сжать их в кулак и приложить того щекой об пол.

— Ты совсем двинулся?! — на уже перепачканных губах юного наемника выступает свежая кровь, а на глаза наворачиваются слезы. — Ты мне зуб чуть не выбил! Твою мать! Я не хотел тебя убивать, я сам подыхать не хотел! Уж ты-то должен понять!

Блез поднимается с него и, нисколько не меняясь в лице, с силой пинает в бок. Заставляет скрючиться от боли, заскулить, будто несправедливо побитая собака. Ада закрывает рот рукой, не в силах отвести взгляд.

— Сломайте мне там хоть что-то, уроды, и я лично ваши бошки на вертелы насажу, усекли? — гремит за дверью взволнованный трактирщик.

— Думал, ты в безопасности, раз спас свою жопу от Мавра? — перекрикивает его Блез, отходя в сторону. Обеими руками он хватается за край стола и с грохотом опрокидывает на пол, брызги стекла и холодного масла из разбитой лампы разлетаются по комнате — Ада вздрагивает, когда чувствует холодную каплю, стекающую по босой ноге. — Думал, что сможешь мне горло во сне вскрыть? И теперь думаешь, что я дам тебе уйти живым?

Блез подходит к попытавшемуся было забиться в угол парню и, взяв за грудки, заставляет подняться на ноги. В его круглых голубых глазах — неподдельный, звериный ужас.

— Прошу, — шепчет он темными от сохнущей крови губами, когда в чужой руке сверкает сталь кинжала. — Прошу, Блез, я не хочу умирать…

— Меня тошнит от тебя, — холодно и безжалостно цедит наемник, заставляя того вжаться в стену спиной. — Пять лет я растил из тебя безупречного убийцу, я учил тебя всему, что знал, а ты не смог даже зарезать спящего? Замешкался, упустил свой шанс. Ты — позор, Рагналис. Я сдохну от стыда, если хоть кто-то еще узнает, что это я обучал тебя.

Ада с мольбой смотрит на напрягшегося Коннора, на Ричарда, так и не проронившего ни слова, так и не сделавшего ни единого шага из угла, где застали его неожиданные вести, но не сводящего тяжелого взгляда со спины наемника. Позади слышится судорожный всхлип Рагна.

— Я не смог. Я не могу убить тебя… Блез, я… — по его щеке скатывается первая слеза, — я не знаю, о чем я вообще думал… Сеймус говорил мне, говорил, правда говорил, но я его не послушал, я… Я боюсь его, Мавра, и думал, что… что так он не тронет нас, но я не могу… Не могу… Только не тебя, понимаешь?..

Рагн жмурится, заметив движение руки с кинжалом. Удары в дверь становятся сильнее.

— А ну откройте, пока я кого за городской стражей не послал! Слышите вы?!

Гробовую тишину комнаты, в которой, кажется, перестают дышать разом все, прорезает испуганный вскрик.

Блез зажимает парню рот и крепко держит его запястье, не позволяет перевернуть рассеченную лезвием ладонь, пока по ней стекает кровь. Боящаяся вздохнуть Ада следит за тем, как чужой окровавленной рукой Адан пятнает стены, как грубо встряхивает ее, орошая каплями доски пола.

— О боги! — вдруг отмирает второй парнишка. — Ты что, правда убил его? Ты убил его, проклятый мясник! — в его руке появляется собственный кинжал, которым он не поморщившись взрезает ладонь до самого запястья. — Мы верили тебе! Рагн верил тебе! Ты чудовище, Блез! Чудов… — он с шумом падает на пол и изо всех сил сжимает руку в кулак, беспорядочно размазывает стекающую кровь по доскам.

— Что ты наделал? — неожиданно даже для самой себя взвизгивает Ада. — Что ты наделал?!

— Всего лишь вывел крыс, — наемник отступает назад и дрожащий Рагн сползает по стене на пол.

Тишину за дверью разрушают грузные шаги, торопливо удаляющиеся в сторону лестницы.

Выждав, пока они стихнут совсем, Блез распахивает ставни на одном из окон и на миг высовывается наружу. В комнату врывается холодный ночной воздух.

— Снимайте кошели, быстро, — вполголоса командует Адан. — Времени мало. Мечи можете оставить, кинжалы — мне.

Без единого возражения оба начинают возиться с притороченными к поясам кошелями, пачкая их стекающей по пальцам кровью, пока сам Блез ищет что-то в собственном вещевом мешке.

— Отлично, — он кивает брошенным ему под ноги вещам. — Трактирщику скажу, что сбросил трупы в море с обрыва. На кровь приплывают русалки, искать никто не станет. Мелочь ваша — ему за молчание, кинжалы пусть на стену повесит, покрасуется богатством, они здесь это любят.

— Он не станет молчать, — затравленно шепчет веснушчатый Сеймус. — Особенно, если спросит Мавр, да и кинжалы наши он враз признает.

— На это я и надеюсь. Если притащится сюда, то пусть послушает, как я разделал вас обоих, и посмотрит на ваши пожитки — Блез фыркает. — На улицу выберетесь через окно, там пока никого. Лошадей своих не брать, по дороге до города не идти, никому на глаза не попадаться и внимания не привлекать. Рагн, умоешься, как найдешь где, — тот кивает, безуспешно растирая по лицу подсыхающую кровь, прорезанную дорожками слезинок, и шмыгает носом. — В городе найдете Тритона, ему скажете что от меня, объясните, что и как. Наедине, ему верить можно, кому попало в его команде — нет. Разошлись мы с ним дерьмово, но вот это его задобрит.

Наемник разворачивает прежде зажатую в кулаке тряпицу и протягивает руку Сеймусу.

— Это что, настоящая? — выдыхает тот, а Ада приподнимается на носочки, чтобы рассмотреть отливающий золотом предмет. — Брошь Правого Угла?

— Такая же настоящая, как и я Правый Угол, — Блез вновь заворачивает маленькую золотую триаду и всовывает в чужую руку. На миг его собственная ладонь разворачивается к Аде тыльной стороной, где линии черной татуировки один в один повторяют узор броши. — Бери живо, пока не передумал. Таких всего три на Материке, Тритону хватит, чтобы его сраная гордость угомонилась. Кроме него ничего никому не говорить, пусть вас на борт возьмет, как обычную криворукую матросню, а на Островах сойдете. Руки отрубленные вы, по правде, больше заслужили, но у него в команде есть умельцы, — наемник невольно бросает взгляд на собственную метку, — намалюют вам чего поверх. Усекли? Валите теперь. Живо!

Оба срываются с места и бросаются к распахнутому окну, но резко останавливаются.

— Там кусты, — веснушчатый Сеймус смотрит с непониманием. — Шиповник.

— Именно он.

— Но мы ведь…

— Трупам без разницы, куда их выкинут и откуда потащат к обрыву.

— А если мы глаза себе выколем? — не выдерживает Рагн.

— Очень на это надеюсь, — Блез морщится, — но вряд ли. Прыгай, неженка, пока я тебе не подсобил. И тихо там, никто вас услышать не должен.

Парень переминается с ноги на ногу, прежде чем задержать дыхание, будто бы он вот-вот нырнет в воду, и перемахнуть через подоконник. Снизу слышатся треск веток и сдавленный стон.

Стоящий у окна Сеймус выглядывает наружу, силясь рассмотреть происходящее и не свалиться другу прямиком на голову. Он нервно облизывает пересохшие губы и вдруг прижимается к Блезу, скрещивает руки на его спине, прячет лицо на плече. Ада не видит лица наемника, лишь замечает, как одной рукой он чуть хлопает парня между лопаток, прежде чем тот срывается и вслед за другом исчезает во тьме ночи.

***

Блез покидает их второпях, не сказав ни слова и не дав времени обратиться к себе. С его уходом комната погружается в тишину, странную и неестественную после всего, что в ней случилось. На какой-то миг Аде даже начинает казаться, что это и вправду было лишь правдоподобным сном, и стоит ей проснуться — все образумится, станет как прежде. Украдкой она щипает собственное запястье, но ничего не меняется. На своих местах остаются неровные пятна крови, уже впитавшиеся в древесину, перевернутая мебель и воспоминания, излишне яркие даже для самого красочного сна.

Чуть помявшись у стены, Ада с осторожностью проходит к пустующей кровати и присаживается на самый край. Напротив нее молчащий Ричард опускается на кровать рядом с Коннором, но в дальней части комнаты Ада замечает его перетащенные на пол постельные принадлежности, смятые и разбросанные от неожиданного пробуждения.

По ощущениям Ады, в неловком молчании они проводят ничуть не меньше часа, на деле же — едва ли пятнадцать минут. Никто так и не возвращается к их двери, словно бы все уже успели позабыть о них, даже разгневанный трактирщик не торопится сунуться к ним вновь. Коннор нетерпеливо ерзает на месте, то и дело поглядывая на угрюмого друга, но поняв, что разговора от того не дождется, берется за наведение порядка.

Перевернутый стол возвращается на прежнее место, а в камине, после недолгих раздумий, вновь разводится огонь, наконец освещающий все теплым живым светом. Когда бывший кассатор тянется к позабытым на полу светильным камням, Ада не выдерживает и, соскользнув с кровати, присаживается рядом с ним на корточки.

— Что это такое? — спрашивает она тихо, одними губами. Спрашивает вовсе не о том, что сейчас волнует ее в действительности.

— Штолцервальдские светляки, — так же тихо отвечает Коннор и протягивает ей один.

— Никогда такого не видела, — камень перекатывается по сложенным вместе ладоням, играет колдовским светом по коже, окрашивая ее в мертвенно-голубой.

— Я тоже, слышал только. На поверхности они диковинка, слишком дорогие, чтобы заменить обычные светильники. Тепла от них нет, да и свет больно мерзкий, но в гномьих королевствах только их и используют.

— Почему не огонь? — Ада возвращает светляка в его раскрытую ладонь и украдкой оглядывается на не двигающегося с места рыцаря, пока Коннор завязывает мешочек с камнями.

— Считают, через огонь Беленус их отыскать может, — он пожимает плечами. — Не знаю, как оно у них в самом деле, но скоро все и сами увидим.

Они оба вздрагивают от скрипа дверных петель. Ричард оказывается на ногах, стоит лишь Блезу перешагнуть порог.

— Слушай, — Адан устало прикрывает глаза и заглаживает так и не собранные волосы назад. — Знаю, что ты скажешь, дай сперва…

Ада не успевает заметить, как все происходит, собственный вскрик доносится до нее будто бы издалека. В один миг потерявший бдительность наемник оказывается на полу. Между бледных пальцев, взметнувшихся к лицу, проступает кровь.

Тяжестью собственного тела Ричард вжимает менее крупного противника в пол. Его кулак проезжает по чужой скуле.

— Знаешь, что я скажу, лживый выродок?! — зло срывается рыцарь. — Что мне еще не доводилось видеть ублюдка хуже тебя! Что я проклинаю день, когда Лодур свел нас с тобой! Вот что я скажу! — за грудки он подтягивает к себе опешившего наемника и с силой встряхивает. — Ты врал мне! С самого начала врал!

Подорвавшийся разнять их Коннор останавливается рядом, готовый оттащить друга в любую минуту.

— Потому что мне пришлось, твою мать! — Блез цепляется за его руки, пытаясь высвободиться. — Ты бы не взял с собой беглого раба!

— Я не взял бы с собой и ублюдка, лгущего и дышащего одинаково часто! Зачем ты остался с нами? Не боишься бежать от самого опасного человека в Гренне, но боишься запрета покидать город в одиночку?!

— Нет такого запрета! Нет! — кровь из разбитых губ стекает по щеке наемника, но он словно не замечает ее. Он говорит торопливо, наконец завладев вниманием Ричарда: — С меткой Триады можно отправиться в любую часть империи. Я соврал, но мне нужны были спутники!

— Чтобы, если нас догонят люди Мавра, ты бы смог сбежать, пока нас будут резать?! — удар вновь приходится по той же скуле, съезжает вбок.

— Хватит уже! — не выдерживает Коннор. — Отпусти его!

— Чтобы добраться до тайников! — из-за наклоненной головы алая струйка сбегает из носа вбок. — Ты уже был в одном, ты сам видел, что в одиночку там не выжить!

Ричард разжимает руки, отбрасывая Блеза от себя, и встает с пола, пока наемник тыльной стороной ладони пытается обтереть кровь с лица. Красные мазки пятнают черный треугольник Триады.

— Зачем на самом деле тебе в тайники? — рыцарь отходит в сторону, и Ада осмеливается выдохнуть.

— Чтобы бежать в Теллону, — вместо него отвечает Коннор и в сердцах сплевывает в сторону.

— Твой дружок догадливее тебя, — Блез нервно усмехается, садясь на полу.

— Пошел ты. Будь я и вправду догадливым — давно бы понял, какой же ты гнилой.

— Ты думаешь, — Ричард качает головой, вновь приближаясь к наемнику, — что кто-то вроде тебя достоин получить хоть монету из этих сокровищ? Кто-то, готовый оставить за собой след из трупов, лишь бы уцелеть самому?

Только сейчас Ада, как и сам Блез, замечает подхваченные им из собственных вещей ножны. Позабыв о гордости, безоружный наемник поджимается, пытается отползти назад. Шипение клинка заглушает глухой удар его спины о стену.

— Ты — проклятое отродье Лодура, — острие меча смотрит ему в лицо. — Твоя жизнь не стоит чужих страданий и смертей. Чего бы ты не желал — ты этого не заслуживаешь.

Мгновение назад нервно метавшийся в поисках спасения взгляд Блеза замирает, а в голос, стоит ему заговорить, возвращается былой угрожающий лед:

— Не тебе судить меня, высокородный мальчишка. Я делал только то, что следовало, чтобы выжить. Ты не можешь винить меня за то, что я хочу жить.

— У меня нет власти судить тебя, — клинок останавливается в паре дюймов от беззащитного горла. — Но, если только ты не сумеешь сбежать отсюда, тебя быстро отыщет тот, у кого есть. А я отдам тебя городской страже и сделаю так, чтобы ты не сумел.

Подскочившая на ноги Ада видит, как расширяются зрачки наемника, заполняют собой глаза, лишают их обычного нечеловеческого вида. Холодность, было вернувшаяся к нему лишь пару мгновений назад, тает, будто настоящий лед над огнем.

— Ты этого не сделаешь…

— Это то, чего ты заслуживаешь.

— Никто не заслуживает попасть в лапы Мавра! Никто! Ты не знаешь его! Ты не знаешь, на что он способен!

В его глазах уже не простой страх, в них — настоящий ужас.

— Никто не заслуживает умереть за тебя, — жестко припечатывает Ричард. — Мне плевать, что будет с тобой, как и тебе было плевать на нас. Я — рыцарь Делориана и я совершу свой подвиг без помощи лживого ублюдка. Ты не стоишь того, чтобы позабыть о чести. Едва ли ты вообще хоть чего-то стоишь.

— Никакой ты не рыцарь, если отдашь меня ему! — Адан мотает головой. — Мавр никогда не убьет меня, смерть — самый надежный побег от него, а он такого не допустит! Пять лет он превращал мою жизнь в кошмар, он отобрал у меня все, что мог, но тогда я еще был наемником Триады! Если я вернусь туда как беглец, я развяжу ему руки! Ты и представить не можешь, что он готовит для меня, я сам не могу!

— С чего такая честь? — Коннор делает шаг ближе, с опаской глядя на меч у дергающегося кадыка. — Почему из всех наемников Триады именно ты?

— Потому что… — его губы чуть дергаются. — Потому что я убил его брата.

Коннор оторопело присвистывает, а складка между бровей Ричарда становится чуть глубже.

— Я не хотел этого! — срывается Блез. — Он не был чудовищем вроде Мавра, я не хотел убивать его, мне пришлось, чтобы выжить самому! Двурукий отдал меня ему на инициации, думал, мое убийство закончит его обучение. Они все так думали! Сунули меня под меч, будто кусок мяса, но это я убил его. Убил, чтобы он не убил меня, а не потому, что хотел этого! Я бы отдал все, лишь бы тогда мне выпал другой брат!

— И Мавр сделал тебя своим Правым Углом? Поставил убийцу брата готовить новых наемников, преданных тебе сильнее, чем ему?

— Он сделал меня Углом не ради этого, — Блез горько усмехается, и на миг отблеск пламени странно отражается в его глазах. — Он поставил меня учить этих детей — все пять лет — чтобы в конце концов мне пришлось выбрать тех, кому придется умереть. Чтобы именно я был тем, кто пошлет их на убой, как послали меня, — он поднимает взгляд на Ричарда и тот едва заметно вздрагивает. — Ты думаешь, он послал этих двоих просто так? У него полно первоклассных убийц, а он выбрал двух сопливых малолеток? Он хотел, чтобы я выбрал, между их жизнью и своей, хотел, чтобы я лично убил их обоих, — никто не перебивает, и он продолжает: — Тот парень, Киллиан. Он победил, но Мавр вышел против него сам, по своей прихоти. Он одним ударом перебил ему позвоночник, а я даже помешать не успел. Я не дал добить его, и что теперь? Я не спас его и только сильнее обозлил Мавра. Киллиан был лучшим из них, а теперь он даже ходить не может, он мечтает о смерти, и все это из-за меня! Не будь меня — он был бы цел. Все только потому, что я сам не захотел умереть еще тогда. Двурукий сдерживал Мавра, пока был у власти, но Двурукого больше нет, и этот сраный клад — мой единственный шанс.

Ада чувствует, как болезненно сжимается сердце. Она смотрит на него, загнанного в угол, разбитого, вымазанного в собственной крови, никому не нужного, и сама не понимает, как могла быть столь слепа прежде. Как она могла смотреть и ничего — совершенно ничего — не видеть? Как могла не понимать, что что-то не так?

— Хорошо, — вдруг пугающе спокойно заговаривает наемник и облизывает пересохшие губы. — Должно быть, ты прав, сир. Прав, что я не заслуживаю жизни, — Ада видит усилия, с которыми Ричард не позволяет себе отвести взгляд. — Но, раз уж твой приговор таков, сир рыцарь Делориана, то исполни его сам. Одари отродье Лодура милостью воина Тара.

— Ты совсем двинулся? — Коннор переводит взволнованный взгляд с одного на другого и невольно делает шаг к другу, все никак не опускающему меч.

— Окажи мне честь, сир Ричард, — не обращая на него внимания продолжает Блез, и Аде становится холодно, несмотря на горящий в камине огонь. — Я долго обманывал смерть, но, если уж мое время пришло, дай мне принять ее быстро. Дай мне умереть от твоего меча, а не захлебнуться своей кровью в подвалах Мавра. Пусть сам Герес снизойдет до моей души, павшей от меча троебожца, и проводит ее в мир мертвых, как душу воина.

Клинок мелко дрожит, вместе с рукой рыцаря, но не двигается с места.

— Давай уже! — не выдерживает наемник. — Убей меня сам, если по-твоему я этого заслуживаю!

— Не делай этого! — Коннор пытается схватить друга за плечо, но тот грубо стряхивает его руку.

— Убей меня, благородный сир! Очисти свою гнилую империю от скверны, которую она сама и породила! Давай!

Монд сжимает меч крепче, пытаясь скрыть дрожь рук, но Ада видит, как вздрагивают его губы. Острие не сдвигается к горлу.

— Кишка тонка убить меня, а? Вот на что ты способен? Ездить по чужим ушам титулом, который тебе достался благодаря папаше, а грязную работу оставлять другим?! — собственные слова злят его еще сильнее. По-прежнему сидя на полу Блез чуть приподнимается, почти касаясь клинка горлом. — Ты слишком хорош для этого или просто штаны намочил? Убей меня, сраный слабак! Скольких теллонцев на войне убил твой папаша?! Двух? Трех? Пару десятков? А может, ни одного? Это в него ты такой бесхребетный трус?! Убей меня наконец и напиши ему об этом! Напиши, что ты сам приговорил меня к смерти! За то, что он и его высокородные дружки-ублюдки разрушили Ферран, за то, что я пережил осаду, потому что моя мамаша раздвигала ноги за еду, и за то, что меня выкупили работорговцы, когда ей нечем было оплатить ваши подати! Из-за выродков вроде твоего отца я сейчас здесь, так закончи его дело и убей меня наконец, пусть он гордится тобой! Пусть рассказывает прочим благородным выродкам, как его сын убил поганого теллонца! Давай уже, будь ты проклят!

— Нет, сир, прошу! — Ада выскакивает перед замершим Ричардом, уловив, как чуть шевелится его рука, и судорожно прижимается к тяжело дышащему Блезу, пытается заслонить его собой. Невольно рыцарь отдергивает руку назад, чтобы не задеть ее. — Не убивайте его! Пощады! Пощады!

— Думаешь, отдашь меня Мавру и заживешь дальше? — тихо продолжает наемник. прочистив горло и даже не глядя на Аду. — Найдешь свой сраный меч и станешь героем, пока я буду медленно подыхать, забыв собственное имя? Так вы делаете это здесь, в империи? Этому учит своих воинов Тар?

Ричард поджимает дрожащие губы и в сердцах отшвыривает меч к стене, будто ядовитую змею. Ада вздрагивает от испуга и жмется к Блезу плотнее, чувствует, как его сердце колотится о ребра, будто пытается вырваться наружу. С силой она стискивает его холодную, испачканную в крови ладонь, чтобы успокоиться самой, и чувствует, как пальцы чуть сжимаются в ответ.

Сбоку от них громко хлопает дверь.

***

В свою комнату Ада возвращается, лишь раздобыв миску холодной кипяченой воды у заспанной и на удивление неразговорчивой жены трактирщика. Та смотрит странно, будто бы с подозрением, но и словом не поминает хоть что-то из случившегося, словно ничего и правда не было. В темных коридорах, пробираться по которым приходится на ощупь, нет ни души, словно весь постоялый дом разом вымер, из-за закрытых дверей не доносится даже храпа. Едва ли удивительно, что после вестей о закончившемся убийствами мордобое все предпочли запереться в комнатах и до самого утра не подавать признаков жизни.

Немного помявшись у собственного вещевого мешка, среди прочих вещей Ада все же находит чистую прокипяченную ткань, для сохранности завернутую в тряпицу, и, краснея, вытаскивает ее наружу.

Блез сидит на второй кровати молча и недвижимо, так же, как она и оставила его, уходя. Свет масляной лампы скользит по неровным стенам и его равнодушному лицу, придавая ему обманчиво теплый и живой вид, сейчас кажущийся злой шуткой. Когда Ада устраивается рядом, он легко позволяет ей развернуть к себе его лицо — жуткое под маской сохнущей крови. Чистая вода в миске быстро становится розовой, а лицом наемник все больше напоминает себя прежнего, не считая лишь безразличия ко всему и следов от ударов. Ада видит, как ее собственная рука дрожит от волнения, когда черед доходит до разбитого уголка губ, и с горящим лицом молится, чтобы Блез не поднял на нее глаз.

Она и сама не знает, чего сейчас в ней больше. Смущения от происходящего, своего колена, упирающегося в чужое бедро, и напряженного молчания, делающего все лишь хуже? Или, все же, стыда, пробужденного словами наемника? Ада может лишь догадываться о том, какова была роль отца Ричарда в падении Феррана, но она прекрасно знает, что делал для этого ее собственный, и то, чем девятнадцать лет гордилась вся ее семья, сейчас давит на плечи неподъемным грузом вины.

— Наклони голову, — она чуть давит на чужой затылок. — Вот так. Нос не сломан, кровь скоро остановится.

— А ты, похоже, опытная, принцесса, — чуть хрипло замечает Блез и заставляет ее вздрогнуть от неожиданности. — Часто благородным девочкам разбивают носы?

— Ни разу, — все никак не прекращающей дрожать рукой Ада заправляет ему за ухо упавшие на лицо волосы, пропускает между пальцев непослушную кудрявую прядь. — У меня двое старших братьев, двойняшки, в детстве они часто дрались. Мне пришлось научиться всему, чтобы они не получали за это от мамы, она очень строгая, знаешь, — Ада на миг замолкает, в смущении покусывает губу. — Он похож на одного из них, на старшего. Такой же рыцарь, мнящий себя героем...

Блез отстраняется от ее руки, и неосознанно она хватается за его плечо, не давая встать.

— Погоди! Рано двигаться, еще немного, — Ада чувствует, как его плечо расслабляется, а давление на ее руку исчезает, и прочищает горло. — Я знаю, что сейчас ты злишься, но хочу сказать, может… Может, он все же не такой плохой, как тебе кажется? Просто… другой, — наемник не отвечает, но и не пытается вырваться, и она воодушевленно продолжает: — Знаешь, наши родители не рассказывают об ужасах войны. С их слов она — великие завоевания и геройство, а смерть на ней — это либо смерть мерзких кровожадных еретиков, либо славная гибель во имя империи, настоящая честь для воина. Они рассказывают это именно так, чтобы мы не считали их злодеями или просто убийцами. Может, только ради нас, а, может, они и сами начинают верить себе и так им чуть легче жить дальше. Они думают о том, что убили безжалостного врага, а не отца трех маленьких детей, и о том, что принесли пользу империи, а не разорили чужие земли, — Ада выжимает ткань над миской и оттирает попавшую на руку кровь. — Да и… Не все хотели воевать, но если тебя зовет император Дедрик — ты не отказываешься, — влажная тряпица ложится на покрасневшую переносицу. — Мы с самого детства считали папу героем, а мой брат… Он будто другим человеком стал, как только попал в оруженосцы. Как мог пытался показать себя перед папой, будто только и жил, чтобы доказывать, что достоин однажды семью возглавить, защищать всех нас вечно, даже если и не от чего было. Походы императора Дедрика давно уже закончились, на поле боя им свое благородство не проявить, вот и пытаются иначе, кто во что горазд. Спасают слабых, ищут мечи, или врагов в ком угодно мало-мальски подходящем, лишь бы отважный герой мог противостоять злодею.

— Так выходит, я злодей, принцесса? — он усмехается, наконец вновь глядя ей прямо в лицо, и от этого на душе у Ады вдруг становится теплее.

— Нет, нет, я так не думаю, — она торопливо мотает головой. — И это не так. Просто он этого пока не понял.

— А ты, как он, не считаешь, будто я вас всех держу за живой щит? После всего? — Блез удивленно приподнимает бровь. — Я бы считал, будь я тобой.

— Не считаю, — Ада не отводит глаз. — Никто не пострадал и не погиб, а ты верно поступил, что отпустил их. Те, кто ради себя идет по чужим головам, подобного не делают, а сир… Он просто испугался, я думаю, вот и наговорил лишнего в сердцах.

— Испугался за тебя, принцесса, — спокойно отмечает Блез, а лицо Ады становится еще горячее, чем мгновение назад.

— Неправда.

— Правда.Ты не слепая.

— Я здесь не одна, — упрямится она.

— Но только ты похожа на его возможную даму сердца, — наемник усмехается. — И только на тебя он украдкой таращится, как грустный щенок, — Ада отворачивается и старательно смывает с пальцев остатки крови, пока он продолжает: — И как щенок тебя защищает — не всегда как следует, но старается как может. Вот и меня рядом с тобой не хочет видеть, раз уж я приманка для опасностей.

— Мне не нужна защита! И я сама выбираю, с кем мне иметь дело, если хочу.

Блез чуть приподнимает брови, удивленный ее резкими словами, но почти в тот же миг его губы расползаются в кривой ухмылке — осторожно, чтобы не надорвать свежую корку крови. Чуть растерянно и нервно Ада улыбается в ответ.

Он — олицетворение того, что было запретно для нее всю жизнь, и того, чего прежде она даже не знала. Тот, кто, казалось бы, никогда не мог появиться в ее жизни, даже в короткие моменты бунтарств и бросания вызовов всему высшему свету, но, все же, появился. Именно в тот миг, когда она принимала самое важное решение в своей жизни. Пусть даже пробывший запертым большую часть своей жизни, Блез видится ей олицетворением обретенной свободы — тем, кого она никогда не повстречала бы, не решись она покинуть собственной клетки. Теперь она знает, что он такой же беглец, как и она сама, хоть и куда более приспособленный и подготовленный к подобному. Втайне страшащийся быть обнаруженным, но все более уверенно пробующий на вкус прежде незнакомую и запретную жизнь.

Пусть его тайна больше не тайна, зато ее — из всех людей — известна лишь ему. Внутреннее предчувствие не дает ей бояться этого, заставляет доверяться, ведь кому, как не ему, все понимать.

Ада шумно сглатывает. Всю жизнь она была уверена, что в нужный момент вдруг поймет все, резко и безоговорочно. Чувства, загадочные внутренние инстинкты, дадут ей подсказку, которую она никак не сумеет упустить, жесткой рукой толкнут ее прямиком в неизведанную пропасть, и она полетит. С радостью и без всякого страха, зная, что ждет ее внизу — ведь там могло быть лишь одно.

Ада чувствует бесплотные, невидимые руки, с поразительной силой толкающие вперед, и легко им поддается. Губами, дрожащими в такт бьющегося у самого горла сердца, она осторожно, словно на пробу, жмется к чужому рту. Боясь вздохнуть целует чуть приоткрытые губы, старается не причинить боли, едва касаясь гладит по щеке и, наконец, зарывается в густые темные кудри. Будто атласные ленты, они скользят между ее пальцев, боящихся сжаться и притянуть к себе лишь физической силой.

Целовать его — словно пробовать собственную свободу. Выходит неловко, совсем по-детски, но пьянит не хуже самого крепкого вина из отцовских погребов.

Ей страшно отстраниться, страшно взглянуть Блезу в лицо и сгореть от стыда, страшно отступить после уже начатого.

Его губы чуть двигаются навстречу, и Ада торопливо льнет к наемнику всем телом, скользит бедрами вверх по его ноге и тихо вздыхает, прижавшись к ней плотнее сквозь ткань штанов. Рука ложится на ее бедро, словно бы неуверенно, но тягучему жару внизу живота достаточно и этого, чтобы скрутиться до боли. Он кружит голову, требует большего, требует немедленно унять себя.

Ада накрывает чужую руку своей, сплетая пальцы, и заводит под полу рубашки. Тело вспыхивает мурашками, трепещет, словно крохотная свеча перед лицом урагана. Губы ловят тепло его губ, пока прохладные пальцы пересчитывают ее ребра, больше не сокрытые от них одеждой — лишь голой кожей.

Затвердевшие соски трутся о ткань рубашки, в одно мгновение ставшей слишком грубой, и Ада давит несдержанный стон — оглушительный в ночной тишине — накрывая и сжимая грудь чужой ладонью.

Она отпускает его руку, вновь тянется к губам, когда юркой змеей Блез выворачивается из-под нее и оказывается на ногах. На миг оторопевшая, Ада заливается краской хлынувшей к лицу крови.

— Не стоит тебе этого делать… — хрипло, растерянно, выдавливает наемник и прочищает горло прежде, чем договорить: — … принцесса.

— Прости, — от жара на глаза наворачиваются слезы, — я тороплюсь, да? Все делаю не так? Я раньше… не была с мужчинами, я не знаю, как следует…

— Ты не поняла. Я был с мужчинами. Только с ними, — Ада запинается, глядя на Блеза во все глаза, пока он чуть неуклюже усмехается и продолжает: — Я не тот, кто тебе нужен для этого.

Мысли путаются в еще пару мгновений назад занятой лишь всепоглощающим желанием голове, будто сотни нитей. Они вышвыривают из своего хаотичного клубка вопросы и пожеванные обрывки воспоминаний о минувших днях. Она и вправду услышала все верно, а он говорит правду? Как могло все оказаться именно так? Как могла она не заметить хоть чего-то, ни на минуту не усомниться в верности всех сделанных выводов? Как могла столь подло опутать саму себя паутиной заблуждений и столь же бездумно ей поддаться? Ее столь сильно влекли исходящие от него опасность, неизвестность, уверенность, и даже на миг она не сомневалась, бесстыдно льстила себе убежденностью, что его отношение к ней продиктовано ничем иным, как ответным интересом. Жестокая правда, представшая перед Адой в худший из возможных моментов, обжигает горечью желчи, неприятно щиплет в носу и глазах.

— Не принимай на свой счет, — заметивший ее смятение даже в слабом свете, Блез садится обратно на кровать, и матрас вновь прогибается под их общим весом. — Ты мне нравишься, но спать мы будем раздельно.

Аде кажется, что если коснуться ее горящих щек — и в самом деле можно обжечься. Доводилось ли ей хоть раз прежде оказываться в более неловком положении? Ада никак не может вспомнить.

— А они? — выдавливает она из себя не подумав, лишь бы заполнить наступившую неудобную тишину, и ойкает. — О боги… Я не должна такое… — от стыда она прячет лицо в ладонях и мотает головой, признавая поражение: — Я не знаю, что сказать, я просто ужасна, понимаешь… Я увидела во всем то, что сама хотела увидеть, и поступила так отвратительно… И сейчас мне не стоило спрашивать, конечно не стоило, просто раньше я никогда не встречала…

— Встречала, — Ада невольно поднимает на него глаза, услышав короткий смешок. — Как там у вас, имперцев, заключают браки? Между служителем Тара и служителем Тары, которые могут заделать ребенка? Знатные лицемеры никогда не сознаются, что трахали, трахают или хотят трахать кого-то не того. Ну, а что до меня, — он в очередной раз приглаживает волосы, то и дело лезущие в лицо, и притихшим голосом обращается к светильнику. — Пока мы с Мавром живы и оба топчем землю империи — мне никто не нужен так близко. Бери себе любого, если хочешь, мешать не стану, — Блез невольно усмехается, но тут же вновь серьезнеет. — Сир прав, никто не заслуживает страдать и умирать из-за меня. И больше я никому этого не позволю.

В один миг все вдруг выстраивается в единый ряд, столь безупречный, что от пришедшей догадки у Ады перехватывает дыхание. На свои места встают все прежде непонятные ей части картинки, а пустующие места заполняются будто по мановению руки чародея.

— Так этот парень… Киллиан? Поэтому именно его…

Наемник поворачивается к ней немного ссутулившейся спиной, и Аде становится совестно за собственные любопытство и несдержанность. Она закусывает уже начинающую побаливать губу и пытается подобрать слова, когда он протягивает руку к светильнику, и комната захлебывается во мраке, прорезанном лишь слабым светом луны.

— Сделай мне одолжение и ложись спать, принцесса, — устало просит тьма голосом Блеза.

Глава 16, или Времена и нравы

1150 год от Прибытия на Материк

— Позвольте же мне подытожить все то, что я сказал прежде. Я уверен, что за мои слова кто-то быстро попытается обвинить меня в жестокости, бессердечности, трусости и только боги знают чем еще, но я этого не боюсь. Я искренне хочу донести до людей — до людей, я подчеркиваю, — что мы могли перестараться со своей добротой и желанием угодить всем и вся. Я прошу всех вас задуматься о том, что, не введи парламент и императрица Сиглинда мораторий на смертную казнь для абаддонов, по крайней мере один из них мог бы сдержать соблазн применить свои силы, а по крайней мере двое людей сейчас были бы живы. Задумайтесь, стоит ли давать поблажки одним во вред другим? Во вред вам и вашим детям?

Стоящий за трибуной мужчина умолкает и, не скрывая самодовольства, окидывает взглядом своего оппонента, так и не проронившего ни слова за всю получасовую речь, не перебившего даже звуком, хоть и — Каллен был абсолютно уверен, что глаза его не подводили — несколько раз до побелевших костяшек сжимавшего кулак. В помещении уже становится душно из-за всех собравшихся людей и небольшого, плохо вентилируемого пространства, страшно было даже подумать о том, что может начаться здесь, когда спор не только вспыхнет, но и в считанные мгновения станет жарче.

Небольшую сцену в самом низу одно за другим обхватывают полукольца зрительских мест, сперва идущие вровень друг за другом — для самых важных гостей, а затем начинающие уходить наверх, под высокий потолок. Где-то посреди них свое место нашла и сокрытая от всех лишних глаз императорская ложа. Увидеть ее было невозможно ни с одной из верхних трибун для зрителей, но, стоило герольду перед началом дебатов звучным голосом объявить о прибытии императрицы, все они разом поднялись со своих мест приветствуя ее, пусть и невидимые для ее глаз.

Умостившийся в последнем ряду, как можно ближе к выходу, Каллен прислоняет затылок к стене позади себя и оглядывается по сторонам, пока люди вокруг него перешептываются, а кто-то из важных шишек у сцены сыпет вопросами.

Внутренности Императорского театра Венерсборга самым разительным образом не соответствовали его внешнему облику: светлому камню и традиционным цветным витражам в позолоченной оправе рам. Здесь, внутри, со всех сторон, куда ни глянь, зрителей окружала неизменная троица из черноты бархата, серости серебра и белизны мрамора, присущая большинству зданий, созданных в первую очередь для императорского рода, словно из целого зала кто-то разом вытянул все краски. Не помогали и официальные наряды собравшихся мужчин и женщин: закрытые черные платья и удлиненные камзолы, покрытые паутиной всевозможной серебряной вышивки, единственно помогающей хоть как-то различаться между собой и являвшейся причиной множества негласных соревнований между знатными столичными модниками. Швеи, умевшие создать нечто уникальное и неповторимое, при этом имея в своем распоряжении лишь серебряную нить, ценились дороже золота и вполне заслуженно — едва ли можно было отыскать идею, еще никем не воплощенную за все столетия существования официального наряда. Каллен невольно прослеживает филигранный узор листвы на собственном рукаве и украдкой расстегивает верхнюю пуговицу рубашки под камзолом, когда всех окружающих наконец-то отвлекает голос второго мужчины со сцены:

— Скажу вам честно, достопочтенные мессиры и моны, слушая мессира Рагнемарда и его поистине феноменальное умение окрашивать факты в нужные ему цвета, — Каллен невольно усмехается, — легко забыть, какая именно причина собрала здесь всех нас, и я позволю себе напомнить вам о ней.

Он выглядит совсем юным, с непослушными светлыми волосами, так и не покорившимися укладке, и пухлыми губами, растягивающимися в улыбке куда как чаще чем у прочих когда-либо выступавших с речью в этом зале. Рядом со своим пожилым оппонентом, его сетью морщин и темно-рыжими с проседью волосами, зачесанными так, чтобы скрыть намечающуюся лысину, он кажется и вовсе мальчишкой. И все же, судя по тому, что Каллену доводилось слышать об Амрихе Вите, от роду ему было никак не меньше пяти веков.

— Мессир Рагнемард призывает вас задуматься о том, как обезопасить себя и своих детей, — тем временем продолжает заметно посерьезневший Вит, — он говорит о двух погибших от руки абаддона, но кем были они и кем был этот абаддон? Два насильника, напавших на одинокую девушку поздно вечером. Видели ли вы эту девушку, мессиры и моны? Вряд ли, сейчас она под стражей, но я расскажу вам. Ей шестнадцать лет — по настоящему шестнадцать, она уже родилась абаддоном от двух переродившихся родителей, в ней пять футов роста и едва ли девяносто фунтов веса. Они выбрали ее, потому что приняли за человека, легкую добычу, и не думали получить отпора. Примите во внимание вот что, прежде чем вы можете сделать ложные выводы, мессиры и моны: я настаиваю, что любая жизнь ценна, кому бы она ни принадлежала, и я не оспариваю, что отнявший ее должен понести за это наказание, но наказание это должно опираться на само преступление и те обстоятельства, что преступлению сопутствовали, но никак не на вид, к которому принадлежит преступник. По примеру несомненно уважаемого мною мессира Рагнемарда, — он кивает тому с деланным почтением, и губы старика поджимаются так сильно, что полностью пропадают из вида, — я попрошу вас задуматься вот о чем. Кто был бы опаснее для вас и ваших детей, мессиры и моны, на пустынной улице в темноте или в любое другое время и в любом другом месте: шестнадцатилетняя девушка, обучавшаяся в смешанной школе и имевшая оттуда лишь положительные характеристики, или двое мужчин, посчитавшие приемлемым изнасиловать беззащитную на их взгляд женщину? Ее имя — Сибилла Даллум, запомните его. Она не чудовище и не сумасшедшая убийца, она девушка, которая родилась и выросла среди вас, которая испугалась и хотела всего лишь защитить себя, когда никто не пришел ей на помощь. Ее действия не хладнокровное убийство, ее действия — превышение самообороны, для которой она использовала то орудие, что было ей доступно. И именно эту девушку мессир Рагнемард хочет поднять на знамя, под которым он станет членом парламента и продолжит добиваться снятия моратория на смертную казнь для абаддонов.

Его стихший голос оставляет за собой неестественную тишину, в которой он внимательно оглядывает собравшихся. Кто-то совсем рядом с Калленом кряхтит, пытаясь сдержать рвущийся наружу кашель.

Случившая чуть больше недели назад история уже успела основательно всколыхнуть общественность. Люди, прослышавшие о ней, вдруг ощущали себя в опасности, несмотря на годы мира, и высыпались на улицы, требуя наказать убийцу по всей возможной строгости. Так, чтобы впредь никому из абаддонов и в голову бы не пришло тронуть человека хоть пальцем. Вслед за этим на улицах оказались и сами абаддоны вместе с теми, кто не принадлежал к ним, но в этом вопросе оказался на их стороне. Их требования, само собой, оказались зеркально противоположны, а за пару дней демонстраций к ним одно за другим стали прибавляться все новые, уже не столь относящиеся к делу Сибиллы Даллум. Они наслаждались лучами внимания, наконец обращенными в их сторону и позволившими открыто выразить недовольство собственным положением, и не собирались упустить хоть одну возможность сделать это. Не только ради своих потомков, но и для спокойствия собственных долгих жизней.

Итогом этому стало то, что, по личному распоряжению императрицы, начавшей не на шутку беспокоиться о мире не только в столице, но и в остальных городах империи, решено было устроить публичную встречу представителей двух противопоставленных друг другу лагерей. Уникальный случай, когда до подобного был допущен абаддон — один из основателей и нынешний глава Фонда, защищающего права абаддонов. Свое именное приглашение Каллен, весьма неожиданно для себя, обнаружил в ящике для почты, а пропустить подобное событие ему едва ли позволила бы совесть.

Вигланд Рагнемард прочищает горло, прежде чем недобро усмехнуться.

— Я хотел бы услышать ваше мнение, мессир Вит, как ярого поборника равенства между нашими видами, вот о чем, — он дожидается, пока тот кивнет, прежде чем продолжить: — Если человека, совершившего преступление, отправить в тюрьму, скажем, на двадцать пять лет, это будет третью его жизни. Третью жизни, отнятой у него в наказание за совершенное. Это устрашает, это сдерживает.  Но если за то же самое преступление и на тот же самый срок в тюрьму угодит абаддон — это ничто. Он окажется на воле и проживет еще несколько веков, таким же молодым и здоровым. Так скажите, должно ли наказание для людей и абаддонов быть равным, если оно не несет равного результата? Абаддона не запугаешь жалкими двадцатью годами в неволе, когда впереди у него века свободы, так не должны ли мы иначе наказывать вас, — Каллен морщится от того, сколь отчетливо тот выделяет это, — если сами вы иначе относитесь к нашим наказаниям?

Вит невольно сжимает край своей трибуны пальцами и как-то странно, не мигая, смотрит перед собой, словно ничего не видит. Всего пару секунд, но этого хватает, чтобы над головами пробежали шепотки.

— Если мне позволят, — он медленно отодвигает прочь от себя тонкую стопку листов и поднимает глаза на зал, — я расскажу вам кое о чем, что не люблю вспоминать. То, с чем я знаком не понаслышке, а вы имеете огромное счастье не знать вовсе. Что значит быть гонимым. Презираемым и ненавидимым. Да, положение абаддонов не идеально и по сей день, мы не имеем высоких постов, мы редко позволяем себе связи за пределами своего вида, а люди редко относятся к нам, как в полной мере равным, мы вольны делать многое, но за нами всегда пристально следят, нас никогда не упускают из вида со всеми отметками о нашем передвижении и контролем за тем, какими силами мы обладаем и как ими распоряжаемся. Но, все же, это совсем не то, мессиры и моны, — он облизывает пересохшие губы и сдвигается к краю трибуны так, что полы его черного камзола становятся видны не только сидящим сбоку. — Я редко говорю об этом, и все же, в этом году мне исполнится уже пятьсот тридцать четыре года, — по залу вновь разносятся оживленные шепотки, и Вит усмехается. — Я сказал об этом не чтобы восхитить кого-то тем, как славно я сохранился для подобной развалины. Я сказал об этом в подтверждение того, что я уже был перерожден в то время, когда в Делориане вспыхнул последний Бунт.

— Считать ли нам это признанием в вашей причастности к нему? — перебивает его Рагнемард, в этом состязании явно ощущающий угрозу своему лидерству.

— Орден Кассатора сейчас, разумеется, уже не тот, что прежде, и занимается он уже давно не тем, но не оскорбляйте память их павших и выживших во время Бунта предшественников и судебную систему Делориана, — на лице Вита не дергается ни единый мускул, но голос становится едва заметно жестче. — Все мы знаем, что и сами организаторы Бунта, и все причастные так или иначе поплатились за свои преступления и были казнены, — он старательно поправляет манжеты на обоих рукавах, прежде чем продолжить: — Вы оказали мне небольшую услугу тем, что подвели разговор к Ордену.

Каллен невольно смотрит в дальний угол зала, где, среди безликих черных мундиров солдат гарнизона, прибывших с императрицей, в свете ламп то и дело блестят лучи солнца, вышитые на мундирах кассаторов золотой нитью. Он не знает, должны ли они присутствовать на всяком собрании, посещаемом императрицей и иными важными лицами империи, или же были приглашены по особому случаю, но никак не может отделаться от ощущения, что те будто хищные птицы с самого начала не сводят глаз с единственного абаддона в зале.

Его выступление перед практически полным составом важнейших людей государства и вправду было событием первым в своем роде и потому вполне достойным звания исторического, но едва ли все было столь безоблачно, чтобы абаддона оставили без охраны наедине с ними.

— Прежде всего я скажу, что заключение преступника под стражу, на мой взгляд, не должно совершаться лишь с целью лишить его лет жизни, которые он уже никогда не сможет вернуть обратно, своей целью оно должно ставить его исправление, помощь в становлении добропорядочным гражданином империи после своего освобождения. Ваше же заявление о том, что нам, — он с вызовом смотрит на оппонента, передразнивая его манеру, — не страшно никакое заключение — слова того, кто никогда не знал и не стремился узнать, как мы жили прежде. Мы можем жить почти бесконечно, и тогда это было проклятием куда большим, чем сейчас. В нашем распоряжении было бессчетное число дней и каждый из них мы проводили в попытках сбежать или спрятаться. Мы не помнили, что значит жизнь без страха и постоянного ожидания конца, не помнили, что значит безопасность для нас самих и наших близких. Я знал тех, чьих близких, людей, без всякой жалости казнили лишь за то, что они хотели помочь и укрыть, и еще знал тех, от кого отвернулись все, чтобы избежать подобной участи. Мы уже не помнили, каково это — жить и не думать о том, как по пятам следует Орден. Люди думали, мы живем в резервациях как простые заключенные в камерах или, того лучше, как обычные жители крохотной лесной деревеньки, спокойно и беззаботно. Многие и вовсе не хотели думать о нас, предпочитали прикидываться, что нас не существует. Но хотите ли вы знать, что может сделать с десятью даже самыми благородными людьми скука, отдаленность прочей цивилизации и пять бессмертных заключенных в их полной власти? — он дает собравшимся несколько секунд, за которые чуть переводит дыхание, но никто так и не осмеливается нарушить тягучего и удушливого молчания. — Нас морили голодом, порой выгоняли на улицу в мороз, насиловали, калечили всеми возможными способами и делали многое другое. Где-то было лучше, где-то хуже, но, так или иначе, насилия над собой не избегали заключенные ни одной из резерваций. Потому что… кому было какое дело? — по спине у Каллена проносятся непрошенные мурашки. —  Нас было не убить без стрел, а стрел для всего этого никогда не использовали. Не все они были плохими людьми, разумеется, но достаточно было и одному из десяти оказаться ублюдком, чтобы жизнь стала мучением. В школе вам о подобном не рассказывают, верно?

Вит печально усмехается и прочищает горло в полной тишине. Затесавшийся поблизости от Каллена бедолага с кашлем зажимает рот платком и почти ложится животом на собственные колени, сотрясаясь будто в припадке. В ряду перед ними седоусый мужчина наклоняется к уху своей спутницы и едва различимо шепчет:

— Старина Вигланд, похоже, благодарит богов, что абаддонам все еще не позволили избираться в парламент, этот полумертвец быстро бы его обскакал.

В ответ она лишь беззвучно жмет палец с крупным перстнем к губам, привлеченная вновь зазвучавшим со сцены голосом.

— Так что же, мессир Рагнемард, по-вашему, абаддоны не боятся заключения?

Тот не отвечает, лишь вновь поджимает губы.

— Мы боимся заключения едва ли не больше смерти, — видя бессилие своего противника, многие на его месте вряд ли сдержали бы злорадство, но Амрих Вит предельно серьезен, — потому что мы все помним и передаем тем, кто пришел после нас, потому что все это — часть нашего наследия и нашего пути вперед. В нашей истории мы, порой, творили ужасные вещи, под гнетом ли обстоятельств или по своему желанию, и мы не отвергаем их, не вымарываем неугодные страницы белым, чтобы поскорее забыть самим и заставить забыть других. Я не защищаю никого из преступников прошлого, не оправдываю их действий и сожалею о всех, кто погиб по их вине, но, мессиры и моны, ведь именно Бунт стал тем, что заставило ваших предков наконец-то услышать наши голоса и прислушаться к ним. Мы сожалеем о тех из нас, кто пал на пути к этому, но помним, что их тела прокладывали нам этот самый путь, благодаря ним мы живы и мы знаем, что их смерти не были напрасны. Все они вели нас к тому, что наши жизни изменились и продолжали меняться вплоть до сегодняшнего дня, мораторий на смертную казнь для абаддонов стал нашим последним достижением, и мы не позволим обществу сделать шаг назад, перечеркнув то, для чего мы работали так долго и отдавали так много. И мы продолжим устраивать демонстрации в защиту девочки, которую мессир Рагнемард и ему подобные столь яростно желают казнить во имя возвращения к прошлому строю. Мы не позволим нашему миру вернуться к временам, когда люди могли убивать нас и делать что им вздумается лишь из-за того, кто мы есть, а мы не видели иного выхода для защиты, кроме как вредить им в ответ. И мы желаем, чтобы вы не просто позволяли нам говорить, пока сами вы принимаете окончательные решения, но и чтобы вы слушали нас, позволяли нам самим решать за себя.

Амрих Вит выходит из-за своей трибуны и подходит к краю сцены. На его раскрасневшемся лице, в свете многочисленных ламп, блестит пот.

— Я получил это лишь в порядке исключения для абаддона — вас, важнейших людей и простых людей Делориана, слушающих и слышащих меня, я получил даже честь выступить перед самой императрицей, и, ради всех подобных мне, живых и уже погибших, я хочу сказать следующее. Вы долго сопротивлялись, но, все же, после появления парламента, позволили служителям Тары не только отдавать свои голоса, но и самим избираться в него наравне с теми, кто служит Тару. Вы перестали считать, что им нечего сказать в политике и их призвание в чем-то ином, вы перестали столь рьяно ограничивать их жизни. Вы уже позволили голосовать и нам, но голосовать лишь за тех, кто вместо нас принимает решения, касающиеся наших жизней, но кто не является одним из нас, кто никогда не жил подобно нам. Нашим голосом не должны говорить те, кого желаете видеть говорящими вы, нашим голосом можем и должны говорить только мы сами, и этот голос должны слушать, потому что мы — это те, кто рождается и живет в Делориане, среди вас, мы работаем на ваших работах и платим налоги в казну, потому что Делориан — это и наша страна, в которой мы желаем жить, как все прочие. Поэтому я смею просить у вас, Ваше Императорское Величество, сколь долго ваш голос — главный голос нашей империи, разрешения выдвинуть свою кандидатуру на грядущих выборах в парламент мне и прочим абаддонам. Будьте верной последовательницей того, что начал император Рихард, позвольте восторжествовать справедливости и позвольте нам, наконец, стать теми гражданами, которыми мы и должны быть.

* * *

Каллен пробирается в сторону выхода вдоль стены приемного зала, куда его вынесла толпа, разом сорвавшаяся со своих мест, стоило только выступавшим покинуть сцену. Он уклоняется от уже сбившихся в кучки людей и тех, кто был для него особенно опасен — одиночек, выискивающих, с кем бы поскорее обсудить все услышанное и увиденное. Совсем молодая девушка, будто в клетку запертая между двумя громко и до крайности эмоционально дискутирующими людьми заметно старше себя — женщиной, держащей ее под руку, и мужчиной с проседью в густых волосах — робко улыбается ему, словно надеется, что, как доблестный рыцарь, он спасет ее из столь незавидного положения, но он лишь чуть рассеянно улыбается ей в ответ и проходит дальше.

На улице уже стемнело, и от света многочисленных ламп, горящих разом, в первые секунды после полутьмы слезятся глаза. Зал покидают последние зрители, перетекая в новое место сбора, и помещение, еще совсем недавно казавшееся весьма просторным, окончательно утопает в людях и тяжелой мешанине из пыли и всех возможных видов духов.

Проскальзывая между облаченными в парчу и бархат фигурами, Каллен не удерживается от того, чтобы не оставить без внимания картины, расположившиеся между огромными витражными окнами. Конечно же, никаких подлинников, тщательно охранявшихся в куда лучше предназначенных для этого местах, но на качественные репродукции, не всегда легко отличимые от бесценных оригиналов, императорский род не скупился. Пожар, в свое время погубивший старый дворец вместе с без особой защиты выставленными там произведениями искусства, научил их многому. Каллен останавливается перед портретом еще совсем молодой женщины, за спиной которой художник с любовной тщательностью выписал крупное серое знамя с черным драконом на нем, а еще раньше него рука швеи — тонкие серебряные языки пламени по краю рукавов и ворота платья, полностью закрывающего шею. Из-за трагедии, подробности которой никогда не разглашались, еще в детстве императрица Ленора получила жуткие ожоги, покрывавшие, по слухам, почти треть тела и навсегда лишившие ее шанса обнажить на людях не только часть груди или спины, но и шею. После того же случая двигать левой рукой ей было куда как труднее чем здоровой правой. Даже на этом портрете смоляные локоны императрицы, обрезанные выше плеч, глубоко зачесаны на пострадавшую сторону, чтобы скрыть то, чего уже не мог спрятать никакой воротник. Помимо своих политических заслуг, для истории она запомнилась и введением в делорианскую моду именно такого фасона платья и именно такой длины волос, после ее восхождения на трон спешно подхваченных столичными модницами, прежде отращивавшими косы до пояса и выставлявшими на показ свои лебединые шеи.

В этот самый момент, перед портретом императрицы, чье кроткое лицо с мягкой улыбкой не успели еще омрачить годы жизни и забот об империи, равно как и четверо рожденных детей, собственное любопытство играет с ним злую шутку. На плечо с размаху опускается чья-то тяжелая ладонь:

— Ты уже знаком с моим племянником, Тадред?

Каллен медленно оборачивается, давая себе время стереть с лица выражение скорби и разочарования, и видит того же усатого мужчину, что прежде сидел перед ним в зале. В этот раз видит не в профиль, а смотрящим прямо на него. Спутницы при нем уже нет, но ее место успел занять сам мессир Вигланд Рагнемард. Вблизи без труда можно увидеть, как пульсирует вена у него на лбу, воротник белой рубашки под его камзолом расстегнут, а стакан воды в руке оказывается уже почти пуст. Каллен давит из себя кривую улыбку, будто всего минуту назад и не надеялся поскорее сбежать именно от него.

— Так это и есть Гардрад? — брови усатого Тадреда ползут вверх. — Я представлял его… старше. Самую малость. Тадред Пилмунд.

Его сухая ладонь вытягивается вперед.

— Гардрад мой старший брат, — сообщает Каллен, прежде чем пожать ее. — Каллен Рагнемард.

— В этом семействе редко случаются меньше чем двое детей, — дядя хлопает его по спине так, что едва удается устоять на месте от неожиданности. — Он адвокат. Пока только начинает, но уж можешь мне поверить, раз в нас течет одна кровь, лет через пять люди из этого зала будут к нему в очереди выстраиваться! Рад, что ты пришел, — добавляет он, наконец обратившись к самому Каллену.

— Мама достала приглашение для меня. Не мог такое пропустить, — он признается совершенно искренне. — Вокруг этой девочки подняли столько шума, даже абаддону позволили выступить перед императрицей и парламентом. На деле вышло даже интереснее, чем я думал. Мир вокруг меняется, похоже.

Губы дяди сжимаются в нитку, а следом и вовсе исчезают, и мысленно Каллен уже корит себя за то, что даже не попытался выдумать себе срочное дело и сбежать, когда еще мог это сделать.

— Этот щенок слишком много о себе возомнил. Императрица может и обещала ему подумать над этим, но на деле она никогда не даст разрешения ни ему, ни еще кому-то из них.

— А даже если и даст, — Тадред пожимает плечами, — у Делориана все еще есть действующий парламент, который тоже должен дать свое согласие на подобное.

— Ему бы радоваться, что он может спокойно заправлять своим фондом в этой стране, но им всем вечно мало. Дай им палец и они отхватят не только руку, но и голову в придачу, ненасытные твари, — Вигланд одним махом осушает стакан до дна и ставит на ближайший к ним стол с таким звоном, что оборачиваются оказавшиеся рядом люди. — К Лодуру этого выскочку. Насчет той девчонки, Каллен?

— Да?

— Не слышал, кто взялся за ее защиту?

— Нет, — Каллен мотает головой, — но не думаю, что Фонд поскупится на достойного...

— Ни один достойный на это не согласится, — не терпящим возражений тоном перебивает его дядя, и Каллен устало прикрывает глаза, чувствуя, как от духоты, людского галдежа, запахов сотен цветов и других растений под черепом начинает пульсировать боль, — потому что поймет, что это гиблое дело. Никому не захочется, чтобы его имя намертво приклеилось к чему-то настолько громкому и настолько провальному.

— Разве только найдутся неопытные мальчишки, еще не утратившие юношеского максимализма, — равнодушно отмечает Тадред Пилмунд и с поразительной ловкостью цепляет широкий бокал с подноса проходящего мимо слуги, — которые поверят, что им одним под силу его вытащить.

Его взгляд не касается лица Каллена, и все же, тот в один миг ощущает себя еще неуютнее, чем прежде, хотя, казалось бы, это было уже невозможно. Лучше бы на его месте и вправду было оказаться Гардраду. Гардрад ориентировался в светской жизни Венерсборга как рыба в воде. Как обаятельная акула, способная в считанные секунды понравиться всем вокруг себя и ко всякому отыскать свой подход, и все же всегда имеющая при себе пару сотен смертоносных зубов, которыми без труда может отхватить чужую голову. Каллен и близко не подобен ему и, должно быть, отец не устает радоваться тому, кто именно из них двоих оказался его старшим ребенком и наследником, а кто — нет.

— Хвала богам, — ладонь дяди вновь с силой бьет по спине, — что Каллен не такой, верно же я говорю, племянник? У нас это в крови — точно знать, какая игра стоит свеч, а какая...

Он умолкает столь резко, что Каллен не понимает, что же именно произошло, пока не слышит, как с излишне наигранной радостью дядя восклицает “Гая!”

На ней такое же платье, как и на других собравшихся в зале женщинах, вот только совсем без вышивки, поверх него — мужской кафтан без застежек, но с обшитыми прорезями для рук посреди рукавов, на удивление почти не скрывающий высокой и худощавой фигуры.

— Вигланд, надо же, я так долго смотрела на тебя на этой сцене и все еще рада видеть. Тадред! Очень рада, уже повстречала твою супругу по пути сюда. Мы ужасно мало виделись за последний год, это стоит исправить.

Обмениваясь мало что значащими приветствиями она дает им обоим по очереди поцеловать воздух возле небольших жемчужин в ее мочках и, наконец, поворачивается к Каллену. Чуть надменный, вполне подошедший бы настоящей императрице, ее взгляд становится мягче, а морщинки в уголках глаз — заметнее.

— Здравствуй, дорогой.

Прежде, чем он успевает сказать хоть слово, она протягивает к нему руку и приглаживает невидимые пряди, выбившиеся из его гладко зачесанных волос. Волос, с которыми он провозился едва ли не час, доводя до совершенства, к которому не смогла бы придраться даже она. Мысленно Каллен вздыхает.

— Здравствуй, мама.

Он прочищает горло и, опомнившись, она отдергивает руки, которыми уже начала разглаживать несуществующие складки камзола у него на груди. Прежде чем отстраниться, мать заговорщицки шепчет ему на ухо:

— Здесь барон и баронесса Моргран с дочерью, — ее кивок указывает на девушку, прежде так вероломно оставленную им на растерзание родителям. — Хочу познакомить вас сегодня, она просто чудес...

— Гая, — голос дяди совершенно неожиданно спасает Каллена от новой напасти, — что думает парламент по поводу выходки этого выскочки Вита?

— Поверь мне, Вигланд, для всех нас это было точно такой же неожиданностью, как и для тебя. Ты и сам знаешь, быстро подобное не решается, но, если императрица Сиглинда все же даст свое согласие, мы обязаны будем рассмотреть эту поправку.

— Этот выродок…

— Воспользовался сложившейся ситуацией для собственной выгоды, прямо как ты, — мать не сдерживает смешка, — и ты не можешь ему этого простить? Что ж, как по мне, так он поступил весьма умно.

— Надеюсь, — цедит дядя, — ты не поддерживаешь его идею? Это будет полной чушью, если парламент даст свое согласие на подобное…

— Парламент состоит не из одной меня, Вигланд, в этом и заключается его суть, — ледяная маска ее спокойствия безупречна, как и всегда. — Но, если тебе интересно мое личное мнение, то почему бы и нет? Мы уже очень близки к завершению процесса, начатого императором Рихардом, на минуту, почти пять веков назад. Столько поколений наблюдали за этими изменениями. Подумай только, когда мы с тобой были молоды, абаддоны еще не могли голосовать, а суд мог свободно приговорить их к смертной казни. Все движется и все меняется. Но неужели мы так трусливы, что в последний момент не позволим всему этому, наконец-то, завершиться? Мы прошли через целую пустыню не ради того, чтобы развернуться обратно за шаг до полного воды колодца, так ведь?

Дядя багровеет так, что его будущая лысина загорается красным пятном посреди рыжих волос, а лицо Тадреда принимает заинтересованное выражение.

— Так именно это ты и собираешься сказать на заседании? — уточняет он.

— По содержанию, — мать кивает и отпивает из собственного бокала. — Над подачей стоит основательно поработать, это и правда застало меня врасплох, — след ее помады пятнает стекло, — и прошу, Вигланд, не принимай на свой счет, меньше всего мне хочется омрачать семейные отношения политикой.

Прежде, чем тот ответит хоть что-то, Каллен спешно прощается со всеми, оставив их разбираться во всем без его участия, и, едва не переходя на бег, торопится к выходу. Мать в растерянности кивает ему на несчастную баронскую дочь, по-прежнему томящуюся с родителями, к которым уже присоединились по крайней мере трое собеседников, но он предпочитает сделать вид, будто ничего не видел. Уже на выходе из зала Каллен слышит, как дядя и Тадред в сопровождении супруг оказываются приглашены на ужин в доме родителей, и мысленно отмечает себе не соваться туда ни под каким предлогом. Пусть в этот раз они получат Гардрада.

На улице он жадно глотает прохладный, но вместе с тем опьяняюще свежий воздух, прислонившись к стене театра подальше от главного входа, когда получает короткое, но крайне интригующее сообщение от Ирвина:

“Я знаю, чем ты займешься сегодня вечером”

Уже в следующий миг перед его глазами появляется текст, и во рту резко пересыхает, пока ладони, напротив, намокают

<i>«Я обещал рассказывать эту историю целиком и без утайки, не обеляя в ней даже самого себя, как бы мне порой этого не хотелось, и я сдержу это обещание. Пусть вся эта история и не обо мне, мне лишь повезло и одновременно не повезло стать ее частью и свидетелем, в этот раз я позволю себе отдалиться от событий государственной важности, чтобы дать своим читателям чуть более полную картину того, как в мое время существовали те части имперской жизни, о которых в мое время никогда не напишут в учебниках истории и никогда не расскажут вслух. Я хочу верить, что там, где мои записи будут обнаружены, люди поймут и не осудят того, что я делал, но если эта надежда не оправдается, я готов смириться с этим уже сейчас, ведь стыжусь я вовсе не этого. Я стыжусь лишь того, чего я так и не сделал. Как бы сам я того ни желал, я так и не смог быть полностью и безоговорочно верным человеку, который дал мне все то, что я имел и имею сейчас. Тому, без кого я погиб бы бесславным и одиноким пьянчугой где-то на задворках империи. Моему императору.»</i>

* * *

640 год от Прибытия на Материк

Несмотря на высоту потолка и просторность самого главного зала, от курящихся тут и там благовоний жаркий воздух кажется густым, будто в легкие затекает вовсе не он, а жидкий поток всех существующих в мире запахов. Но так куда лучше, чем вовсе без них, успешно маскирующих тяжелый запах пота и иных характерных для подобного места выделений, естественных и не вполне.

Сегодня здесь оказывается людно — еще более людно, чем он привык видеть, и Дитриху приходится сгорбиться сильнее и дальше натянуть капюшон на лицо, когда краем наметанного глаза он замечает среди собравшихся нескольких знатных знакомцев. На их лицах совершенно одинаковые черные маски без всяческих узоров и украшений, скрывающие их от лба до верхней губы, а застежка его плаща, известная любому беспризорнику на всех трех островах Венерсборга, упрятана как можно дальше и заменена совсем неприметной. И все же, рисковать ему не хочется. Достаточно одного взгляда или звука голоса, одного характерного жеста — как привычка едва заметно дирижировать рукой в такт музыке, которую он подмечает у младшего сына имперского казначея, сидящего в нему знакомой чуть сутулой спиной. Всего одна неосторожность — и ты раскрыт.

Пока он, стараясь не покидать тени, пересекает зал, в теплом свете многочисленных свечей на главном пьедестале, приподнятом над остальным полом для лучшего обзора, в танце изгибается девушка. Весь ее наряд — тонкие золотые цепочки на груди и поясе, показывающие куда больше, чем скрывающие. Ее лицо спрятано под маской, в отличие от масок посетителей — единственной в своем роде в этих стенах. За деревом, выкрашенным черной краской и расписанным золотом, нельзя разглядеть даже ее подбородка, лишь в прорезях блестят глаза, а вокруг — мягкими волнами от каждого движения взлетают светлые волосы.

Дитрих минует и пьедестал, и многочисленные огороженные от основного зала закутки со всеми их звуками, двигаясь вдоль стены, расписанной черным, багрянцем и золотом. На ней, посреди филигранных завитков и причудливых узоров, умелой рукой художника вписаны многочисленные обнаженные тела в самых разнообразных положениях — словно разъяснение пришедшим сюда, что же и как им следует делать.

На лестнице, укрытой за тяжелым бархатным занавесом, дышать становится чуть легче, а со всех сторон его окружает блаженная темнота, не прорезанная приглушенным и дурманящим свечным светом. Дитрих скидывает капюшон и приглаживает растрепавшиеся под ним волосы, с осторожностью поднимаясь по невидимым ступеням до тускло освещенного коридора второго этажа. Нужная ему дверь оказывается затворена не до конца, и все же он коротко стучит и дожидается приглашения, прежде чем войти внутрь. Позади себя он закрывает створку и для верности поворачивает оставленный в замочной скважине ключ.

— Комендант.

Во всем будуаре воздух пахнет мылом и розовым маслом, а свет горит лишь на туалетном столике. Исходящий от двух масляных ламп, он любовно обрисовывает силуэт сидящей перед ним женщины. Она не поворачивает к пришедшему головы все то время, что он возится с дверью и проходит к ней в глубь комнаты, но внимательно следит за каждым его движением в огромном, оправленном в золото зеркале. Золотой пояс стягивает ее платье из полупрозрачной темной ткани, витые браслеты обхватывают плечи и предплечья, а тонкие золотые цепочки вплетены в густые косы, из которых собрана прическа. Даже низ ее бледного лица — та его часть, что не будет чуть позже прикрыта маской, покрыт узорами золотой краски. Еще слишком слабо, когда она закончит, непросто будет отыскать хоть пятнышко чистой кожи.

— Хорошо выглядишь, Лактис, — Дитрих присаживается на самый край стоящей рядом кровати вслед за ее приглашающим жестом.

— Оставь комплименты для женщин, которые могут стареть, — невольно усмехаясь, она вновь берет в руки отложенную было в сторону кисть. Она уже переходит к рабочему таинственному шепоту, за которым становится трудно узнать истинный звук ее голоса. — Ты не навещаешь меня просто так, Дитрих, тебе нужно, чтобы я что-то разузнала? Скажи, что и у кого. Служить нуждам империи — честь для меня.

Он пропускает мимо ушей отзвук издевки в ее словах.

— Пока что я здесь только чтобы предупредить, — взгляд Лактис в отражении перемещается от ее лица к нему. — Мы до сих пор надеемся, что это лишь пустые опасения и все еще образуется, но всегда нужно быть готовыми к худшему. Есть вероятность, что скоро вспыхнет новый Бунт.

— В чем дело? — она проводит золотую линию посередине губ, поверх высохшей черной помады. — Крестьяне из пригорода бунтуют против налогов и перестанут поставлять продовольствие в Венерсборг? Они, наконец, забыли, как жили при Дедрике, и вновь недовольны?

— Я говорю о Бунте полукровок.

Кисть выскальзывает из ее пальцев и падает на темную столешницу, пятная ее золотом.

— Проклятье… — шипит Лактис и пытается вытереть все тыльной стороной мелко дрожащей ладони, но лишь размазывает еще сильнее, заставляя весь стол сверкать под двумя лампами.

Дитрих подает оставленное ею на кровати полотенце, еще чуть влажное, и терпеливо дожидается, пока она приведет стол и собственные руки в порядок.

— Что именно там происходит? — две части золотой полосы на губах все никак не смыкаются вместе ровно из-за дрожи.

— У них объявилась новая предводительница. Зовет себя Гидрой, — Лактис невольно фыркает, едва услышав это, — раньше с ней были шестеро, как там сейчас — понятия не имею. Знаю, что они разрушили одну из резерваций и освободили заключенных. Почти всех кассаторов в ней убили, одного оставили, чтобы донес послание императору.

Она прячет лицо в руках, не заботясь о сохранности уже нанесенного на него узора, и и трясет головой:

— Боги, смилуйтесь над нами…

— Пока что это скрывают от народа, Орден охотится только за Гидрой и ее приспешниками, официального никакого Бунта все еще нет. Но это только пока.

Руки Лактис отнимаются от лица, перемазанные разводами краски, но сама она так и остается сидеть с поникшими плечами. Обнаженными плечами — то, чего не мог позволить себе ни один служитель и ни одна служительница Тара или Тары, и что помогало куртизанкам резко выделяться среди них, если только те не пытались скрыть собственный род занятий. Лактис не пыталась, а особенно в стенах собственного борделя.

Скрывала она, равно как и все ее работники, лишь собственную личность, лицо и даже голос. Так, чтобы годами оставаться неузнанной и в спокойствии жить в самом сердце Делориана, не срываясь в поисках нового безопасного места.

Комендант поднимается с кровати и присаживается перед ней на одно колено.

— Послушай, — она поворачивается за звук его голоса, — ты должна выслать свою дочь из страны, как можно скорее. Вот что сейчас важно.

— Дочь? — Лактис в растерянности смаргивает. — Но ведь она не абаддон, она даже не полукровка. Ее отец был человеком, и она тоже человек. У нее нет никаких способностей, поверь мне!

— Я знаю, что нет, — насколько возможно спокойно шепчет он и с осторожностью отодвигает руку, вцепившуюся ему в плечо. На черном плаще остаются пятна краски, повторяющие очертания женской ладони. — Я знаю, что дети женщин-абаддонов от людей рождаются людьми. Но она человеческая девочка, которая всю свою жизнь прожила среди абаддонов, и была воспитана ими, она знает о вас все, Лактис. Если кассаторы схватят ее и промоют мозги — поверь мне, это они умеют, — а потом отправят на обучение, то получат бесценного следопыта. Она сможет не только находить одиночек, но и раскрывать целые гнезда вроде вашего. Посмотри на меня, — он берет ее перепачканные ладони в свои и дожидается, пока их глаза встретятся, — ты столько лет помогала таким, как ты. Теперь пришло время помочь всем и, в первую очередь, твоему ребенку. Отправь ее в Теллону, пока не слишком поздно. Даже если Орден как-то о ней узнает, оттуда им ее никто не выдаст.

— Но у меня никого нет в Теллоне, — Лактис качает головой и свет, отражающийся от золота в ее волосах, играет на стенах. — Куда я могу ее отправить?

— Моя мать сейчас живет в Клермоне. Ей приходилось иметь дело только с мальчишками, думаю, она будет рада девочке. Я могу сделать проездную грамоту на поддельное имя и другие документы, так она сможет проехать напрямик через Штолцервальд и не делать крюк через Гренну и Ферран. Довези ее до границы сама, или поручи тому, кому доверяешь, а там посади на купеческий караван до Клермона, они ходят часто. Вот только, боюсь, — он в задумчивости трет щетину на подбородке, — чтобы избежать вопросов, ей придется выдать себя за мою внебрачную дочь.

Несколько мгновений Лактис смотрит на него в растерянности, прежде чем коротко прыснуть в руку.

— О, боги… Не могу понять, завидовать твоей жене или, все же, сочувствовать? — ее лицо вновь становится серьезным. — Ей всего десять, моей малышке, а я должна отправить ее туда одну, в незнакомую страну? Я думала, что смогу быть ей хорошей матерью, что за столько лет жизни я успела подготовиться, но, выходит, я испортила ее жизнь уже тем, что родила ее?

— Посмотри на меня. Не отворачивайся. Ты хорошая мать, Лактис, и ты спасешь от выродков из Ордена свою дочь и всех тех, кого они могли бы схватить с ее помощью. А как только все успокоится, она вернется к тебе. Я клянусь. Клянусь, слышишь?

Лактис кивает, приоткрывает рот, но тут же закрывает вновь. Дитриху прекрасно известно, она хочет спросить — как долго? — но она не хочет знать ответ. Куда лучше продлить блаженное неведение, в котором возможен любой исход и можно вообразить себе, будто он хорош.

Ее руки трут обнаженные плечи, словно, несмотря на духоту помещения, ей вдруг стало очень холодно.

— Ты столько лет покрываешь нас и помогаешь прятаться, а я так до сих пор и не спросила… — она заминается, смотрит на ровно горящие огоньки в лампах, зубами снимает чуть золотой краски с нижней губы, но договаривает: — Что будет с тобой, если все это раскроется?

Он поднимается с пола и садится обратно на кровать, упирает невидящий взгляд в расписную ширму, притаившуюся в темном углу.

— Я предпочитаю об этом не думать.

— Тебя обвинят в государственной измене и казнят. И даже император не сможет помочь. Ведь я права?

— Он не захочет мне помочь, — Дитрих и сам слышит излишнюю резкость своего голоса, но ничего не может с этим поделать, — потому что доверяет мне, больше, чем любому другому человеку в империи, а я сделал все это за его спиной. А если и захочет, я не приму его помощи по той же причине.

— Я знаю, что ты не хочешь говорить обо всем этом, и обычно я потакаю тебе, но мне больно видеть тебя бичующим себя, хотя я знаю, что мы все еще живы только благодаря тебе.

—  Я поклялся защищать жителей империи и помогать им, а вы — одни из них. А теперь, — комендант все же поворачивается к ней, — я буду признателен, если ты… Продолжишь потакать мне, и больше мы не станем говорить об этом. Я подготовлю документы для девочки за пару дней, а ты пока объясни ей, что к чему, но постарайся не напугать.

В неуютной тишине он встает со своего места.

— Сколько у тебя самого детей, Дитрих? — вдруг спрашивает Лактис, подняв на него глаза.

— Трое.

— Ты и без меня знаешь, что во время Бунта и других волнений абаддонов власть Ордена растет как паршивая опухоль на теле Делориана. Никто не защитит твоих детей, если тебя казнят как изменника.

Он чувствует ее взгляд на своей спине, когда вновь берется за ключ.

— Подумай и о них. И просто береги себя, ладно? — шепчет она своим настоящим низковатым голосом, без всякой куртизанской фальши. — Ты хороший человек, комендант Дитрих, и ты нужен всем нам, но не сгорай ради других.

Глава 17, или Дорога Стали

Дорога Стали — одна из двух великих рек, берущих свое начало в горах Стеллунгфера и используемых гномами царства для водного сообщения с Империей. В отличие от Узкой реки, пролегающей через многие сельскохозяйственные угодья и обыкновенно служащей гномьим купцам, закупающим продовольствие на поверхности, Дорога Стали используется гномьими мастерами-кузнецами, свозящими свои особенно высоко ценимые имперцами произведения на продажу в Венерсборг и иные крупные города, лежащие на пути в столицу.

Историческая справка из архивов библиотеки города Венерсборга, столицы славной империи Делориан.

***

625 год от Прибытия на Материк

Пущенный галопом, конь вылетает на широкую площадку и пускает облака каменной пыли из-под копыт, едва успев остановиться у самого края. Ладони, еще мгновение назад стискивавшие и тянувшие назад поводья, невольно разжимаются, позволяя им выскользнуть прочь, и Ада привстает на стременах. Меж конских ушей — неистово дергающихся в попытках отогнать назойливых мух — и взъерошенной гривы, в самом низу, куда словно бы приглашают природные ступени, рыча и бушуя хищным зверем мчится река. Противоположный берег лежит столь далеко, что его с трудом удается различить за поднимающимся от воды туманом, но и там нет ни единой души и ни единого дерева, чьи корни сумели бы пробиться сквозь толстый щит горной породы.

Он простилается на многие мили по обеим сторонам, а исток берет от тех же гор, что и река — огромных и далеких, мутной синей тенью стоящих на линии горизонта. Отсюда кажется, что некогда эту величественную борозду со всеми ее чудными изгибами и рваными краями в камне проделала огромная морская змея, оставившая позади себя водяной след. Можно подумать, что с тех пор он так и стремится угнаться за ней, отправившейся дальше, к морю, неутомимо мчится вот уже многие тысячелетия, но все никак не отыщет и не встретится с ней вновь, вместо того в конце своего пути сливаясь с бескрайним морем и навеки становясь его частью.

Ада глубоко вдыхает сырой прохладный воздух и задерживает его в легких, с упрямством разделяет, вылавливает отдельные частицы, и вспоминает запах Неспящего моря, пытается разыскать все сходства и различия. Река и ее неутомимое быстроходное течение видятся ей намного более живыми, чем взрезаемые носом корабля волны моря, и все же куда менее опасными, сколь долго она могла кое-как разглядеть один берег с другого и войти в эти воды, не став заложницей простирающейся намного дальше горизонта бесконечности.

Бросив последний взгляд на шипящую и пенящуюся воду далеко под копытами коня, Ада заставляет того развернуться и побрести обратно к тропинке.

Сколь бы сильно обрамившие реку каменные стены не напоминали ступени, едва ли даже налегке по ним действительно можно было сойти вниз и не переломать все кости, что уж было говорить о конных путниках. Безопасный спуск, о котором им довелось узнать, лежал в нескольких милях на восток, возле деревушки неподалеку от границы империи и стального гномьего царства — Стеллунфера.

В давние времена, когда гномы покинули земли Первых богов, основатели Стеллунгфера отыскали конец своего пути в горах, лежавших у Неспящего моря и, как оказалось чуть позже, сказочно богатых железной рудой. Непрестанно оттачивая свое мастерство, кузнецы Стеллунгфера вскоре уже не имели себе равных в создании прочных и вместе с тем долговечных мечей и доспехов. За все минувшие тысячелетия они так и не утратили своего первенства в этом деле, все секреты древнего мастерства передавали от отца к сыну и совершенствовали из поколения в поколение. До пришествия в эти земли людей и становления их основными покупателями гномьих творений, стеллунгферцы продавали их собратьям из других царств и иным разумным созданиям, способным заплатить — всем, кроме эльфов, а следом за ними и теллонцев. Острее всех прочих они ощущали горечь предательства от доставшейся эльфам, а затем и их потомкам-смескам, милости богов и части самой их божественной сути — магии. Гномы не только не желали иметь с ними никаких дел, но и считали самих эльфов и их неумение обращаться с доверенной силой виновниками всех возможных бед Материка, будь то заслуженно или нет. Нисколько не помогло делу и то, что эльфийские мастера сами взялись за работу со сталью, в помощь себе, словно в издевку над гномами, призывая магию. На протяжение долгих лет эта вражда служила основанием для огромного пласта культуры на удивление суеверных стеллунгферцев — великого множества плохих знамений и примет, связанных едва ли не с каждым действием столь ненавистного им народа.

— Например? — Ада поворачивается к едущему с ней бок о бок по узкой тропинке Коннору, и тот задумчиво морщит нос.

— Думают, — наконец продолжает он, — если кузнец какой сторгуется с эльфом и продаст ему что из своего, ну или еще как оно у эльфа окажется, десять лет ему ничего достойного не выковать. Доспех тут же заржавеет, меч — переломится.

— А если другой кто перепродаст? Что же, так всю жизнь и трясутся, что попадет не в те руки?

— Все одно. А проклятье минует только если до эльфа вещь пройдет через четыре пары рук. Ну и любят же они все к четырем сводить, по числу своих царств... И давно еще, когда с эльфами в открытую воевали, оружия у павших врагов никогда не забирали. Для них такое в дом принести — все равно что на смерть и себя, и всю семью свою обречь. А если перековать что эльфийское — и того хуже.

Коннор стихает, и вместе с ним Ада тоскливо смотрит вперед, силясь разглядеть хоть что-то, знаменующее конец пути. Далеко перед ними, смутная из-за поднявшегося еще выше от воды тумана, виднеется фигура уехавшего далеко вперед рыцаря. И, разумеется, никаких признаков приграничного поселения, где они и надеялись отыскать идущее из Стеллунгфера купеческое судно.

Глаза бывшего кассатора, когда Ада украдкой смотрит на него, внимательно следят за мерно покачивающейся точкой, пока он не прикрывает их и не вздыхает. Беззвучно, но от Ады это не укрывается.

У нее нет сомнений, что его мысли за все время пути были до крайности схожи с ее собственными, а за возможность рассказать несведущей девушке пару историй о гномьем быте он ухватился столь поспешно лишь чтобы занять голову чем-то иным. Точно так же, как и она ухватилась за возможность слышать хоть чей-то голос в этой тяжелой могильной тишине, с каждой минутой становившейся все хуже и невыносимее.

За весь прошедший день ей так и не довелось увидеть лица Ричарда. Во второй занятой ими комнате уже не обнаружилось его вещей, а в стойле — коня. Чтобы избежать встречи с кем-то из них, он проснулся и собрался еще засветло, а чтобы скоротать время вдалеке от общества людей — вместе с конем обошел, похоже, весь редкий лесок у дороги. Оттуда он и показался уже верхом, стоило ему заслышать приближение остальных. Издалека Ада наблюдала за Коннором, в самом начале их пути поравнявшимся и попытавшимся перекинуться с ним парой слов, а следом вернувшимся смурнее тучи, когда вместо разговора рыцарь лишь пустил коня вперед.

— Ты останешься, — бросил Коннор наемнику, пытаясь не смотреть на следы ночных происшествий, цветущие синяком на его скуле и коркой запекшейся крови на губе, но быстро поправился: — Если хочешь.

Всю дорогу Блез ехал позади них, держался на расстоянии, словно в любой миг он готов был сорваться и пустить лошадь прочь, расставшись с ними навсегда. Это не было пустым волнением, после всего, что приключилось с ним этой ночью, подобное стало бы естественным порывом, за который его невозможно было осудить. Именно потому от малейшего звука, что издавала кобыла наемника, внутри у Ады все сжималось от страха и волнения. Лишенная возможности незаметно смотреть на него, она ерзала в седле и могла лишь гадать, насколько паршиво все складывалось. Уверена она была лишь в одном — все было паршиво, по ее догадкам — паршивее некуда.

И все же, немного сильнее ее волновало и заботило другое. Сегодня она так ни разу и не слышала его голоса.

— Постой, — Ада не выдерживает и вновь обращается к Коннору, когда мысли начинают обращаться к тому, что ночью натворила она сама. — Но как они могут быть кузнецами, если даже огня не разжигают в своем царстве?

— Иногда разжигают, — их сапоги почти соприкасаются, когда лошади вновь равняются друг с другом, — но мудрено. Нельзя в кузне окна делать, да и двери открытыми держать, пока огонь горит. И кто попало его разжигать не может, да и кузнецом быть. Только мастер, семье которого свое разрешение еще первый царь выдал. У них с этим строго, сам ты не выбираешь, кем становиться, с кем свадьбу играть и тому подобное…

— Будто здесь это иначе… — она успевает отвернуться прежде, чем он с удивлением смотрит на нее, и делает вид, будто ее привлекло что-то на поверхности реки. — Ну, то есть…

— Гляди, — Коннор усмехается, — мы вон с тобой выбрали против того, что за нас другие решали. Я теперь от Ордена похлеще абаддона мыкаюсь, а ты что? Станет кто тебя искать хоть?

— Нет, — не моргнув, врет Ада. — У родителей и другие заботы есть, не я одна. Узнают, что жива, да и успокоятся… Не принцесса ведь в самом деле, чтобы с собаками разыскивать, — она вздрагивает от неожиданной боли и лишь тогда замечает, как сильно сжала кулак. На бледной ладони остаются красноватые лунки от ногтей.

— Плохо. Для нас-то хорошо, вернее, — поправляется он, — но паршиво, когда можешь взять и исчезнуть, а о тебе и не побеспокоится никто. Неважно, принцесса ты или служанка...

Ада сглатывает и чувствует непрошенный горький ком, вставший в горле.

— Я их так и не видела никогда, — через силу она улыбается. — Еще когда в Венерсборг ехали, думали на корабле гномьем добраться. Только не по этой реке, а по той, второй, которая на севере. Мы на постоялом дворе остались, а сир Авил пошел с капитанами договариваться, — Ада тихо прыскает, уже по-настоящему, — а вернулся злой такой, весь красный как рак. Разругался со всеми там, решил, что они нас ободрать хотят, а потом еще глотки во сне перерезать, ну и остальное добро прибрать. Настоящий северный упрямец. Вот так мы по суше и поехали… Расскажи еще, — просит она, — про гномов.

Ада видит, с каким напряжением он пытается вспомнить хоть что-то, лишь бы вновь нарушить гнетущую тишину, и едва не прыскает при виде чуть порозовевшего от стараний лица. Осечься ее заставляет воспоминание о положении, в котором они оказались. Впереди фигура рыцаря все сильнее блекнет за стеной молочного тумана, своими сырыми пальцами забирающегося под одежду, на коже оставляющего следы из мурашек.

— Если девушку эльф поцелует, — меж тем вспоминает Коннор, — замуж ей уже не выйти. Все женихи, какие есть, перемрут как мухи.

— Всего-то от поцелуя?

Лишь слыша собственный голос Ада понимает, что же именно говорит, но уже не успевает сдержать слов. Дыхание перехватывает, а губы горят жарче, чем щеки, и она яро просит богов, чтобы каким-то чудом Блез не слышал ее слов.

— Всего-то? — переспрашивает Коннор, к облегчению Ады, не глядя на нее. — Удивительно еще, что по их мнению эльфы хоть дышат без убийственных последствий...

— Главное забыл.

Будто нарочно именно сейчас, сзади слышится хрипловатый от долгого молчания голос. Коннор поворачивается через плечо и, лишь следом за ним, Ада позволяет себе то же.

— Это что же?

— Если эльф попадет в гномье царство, — выбившаяся прядь волос падает прямиком ему на лицо, но Блез не заправляет ее обратно, позволяет немного прикрыть разбитую скулу, — то сами гномы побегут наперегонки занимать свои места в фамильных склепах. Это для них значит, что вот-вот свод обрушится им на головы.

— Так значит, — Коннор приподнимает бровь и оборачивается к нему всем корпусом, — эльфов у них там за столько лет так и не побывало?

— Разумеется. Раз уж великие царства целы, — Блез ухмыляется и тут же чуть морщится, потянув разбитый уголок губы. — Нет ведь у тебя поводов сомневаться в правдивости гномьих выдумок, рыжий?

Тот тихо прыскает:

— Если все как ты говоришь, я бы лучше послушал, как ты сам думаешь пробираться в Двинтилий, когда до него доберемся?

— Надеялся на своих ногах, но там уж поглядим, как с сиром отношения сложатся. Не захочется ли ему мне их переломать или еще что.

— Перед царской стражей тоже язвить начнешь, а она и не заметит, что ты сраный метис?

— Я квартерон, а не полукровка, — Блез запрокидывает голову набок и убирает волосы. Когда он заговаривает вновь, кадык на не сокрытом одеждой горле плавно движется под кожей. — Борода хоть и не растет, но, сам посмотри, уши круглые, — наемник вновь выпрямляется и встряхивает головой. — Эльфов в гномьих царствах тысячелетиями никто не видел. Хорошо если чистокровного признают, а смески на Материке только после Прибытия и появились.

— Твоя правда.

Коннор разворачивается обратно и тут же привстает в седле, сощурив глаза:

— Лодур бы побрал этот туман… Добрались!

К тому времени, как они въезжают в деревню, туман становится столь густым, что за ним едва выходит рассмотреть нестройные ряды домов. Вблизи они оказываются уже старыми, но еще вполне крепкими, у большинства из них предусмотрительные хозяева даже вывесили и зажгли масляные фонари. Словно рой светлячков среди этого молочного варева, они обрамляют дорогу, заботливо указывают путь вперед, к пограничным докам. Никого из местных не видно поблизости, а ставни уже плотно затворены. На какое-то мгновение даже кажется, что место это полностью вымерло, а воздух здесь наполнен вовсе не водяным паром от реки, а сотнями бесплотных душ, покинувших свои тела и устроивших пляски на пустынных улицах. В холодном дуновении ветра чудится чье-то мертвое дыхание, а в пробежавших по спине мурашках — легкое прикосновение призрачной руки.

К облегчению Ады, когда ей становится особенно не по себе, со стороны реки доносятся перекрикивания нескольких голосов, а сквозь туманную вуаль проступают очертания стоящего на якоре судна.

Коннор и Блез не рискуют сунуться под нос к солдатам и останавливаются чуть поодаль, укрывшись от берега старым амбаром, Ада же, не долго думая, спрыгивает со спины коня и, бросив поводья кому-то из них, спешит вслед уже спешившемуся Ричарду.

— Сир!

Он вздрагивает от неожиданности и замирает, давая ей время поравняться с собой.

— Могу я пойти с вами? — Ада в который раз едва сдерживает желание присесть в реверансе и подать руку для поцелуя. Ну а следом — хлопнуть себя по лбу.

Глаза у него растерянные и грустные. До той минуты Ада ожидала увидеть в них многое, злость или раздражение — в первую очередь, но, когда рыцарь действительно поворачивается к ней, оказавшись на расстоянии вытянутой руки, мысли замирают в растерянности. Из его глаз почти исчезает былой отлив безоблачного неба, морозного утра и изящной аквамариновой подвески, когда-то преподнесенной отцом на день рождения. Вместо него, среди этого густого тумана, под пасмурным делорианским небом, в них — отражение серых туч, обремененных тяжестью не пролитого дождя.

— Коннор просил? — Ричард отворачивается, и Ада заминается, осознав неудобную пристальность своего взгляда.

— Совсем нет, — выпаливает она и идет следом, когда он продолжает свой путь среди обернутых туманом домов. — Просто вчера все так скверно закончилось…

Он молчит и приходится продолжать самой:

— Хотела узнать, все ли в порядке.

Дома сменяются деревьями, а впереди все явнее виднеется судно и движущиеся фигуры — обычные, людские, и другие, мельче и коренастее, но даже они почти не отвлекают ее. Ада смотрит на рыцаря краем глаза, пытается не слишком смущать вниманием, и видит, как хмурятся его брови, а само лицо становится серьезнее. И все же, даже так с него окончательно не исчезает обычное выражение: немного детское, по-своему очаровательно невинное. Его пальцы невольно теребят свисающий конец ремня, словно он тщательно обдумывает что-то важное, но все никак не решается сказать.

— Могу я спросить? — наконец выдавливает рыцарь и замирает посреди дороги.

— Конечно.

Ада видит, как тяжело он сглатывает, как в нерешительности и смущении трет затылок рукой, но не торопит.

— Как по-ваш… То есть… — Ричард все же поднимает на нее глаза, грустные и потерянные, и сердце в груди невольно сжимается. — По-твоему, я плохой человек?

— Нет, — она в растерянности смаргивает, никак не ожидав подобного вопроса. — Нет, конечно. С чего мне считать иначе?

— Потому что вчера тебе пришлось защищать его… — голос рыцаря едва заметно меняется, — от меня.

Он вновь заминается, кусает себя за нижнюю губу и переминается с ноги на ногу, но все же продолжает через силу:

— Я хочу поступать хорошо и верно, но это сложно и не всегда понятно… Вчера я был отвратителен, даже себе, а когда ты ушла с ним, я подумал, что… и тебе тоже.

— Но я ушла не поэтому, — почти шепчет она. — И вмешалась не только чтобы защитить его.

— Зачем еще?

— Чтобы защитить вас обоих. Друг от друга, — Ада слышит собственные слова будто со стороны, будто объясняет все и самой себе, наконец начинающей вспоминать и понимать собственные мотивы и мысли. — Вы вели себя так, словно забыли, что все это — настоящее, а если кого-то убьют, то этого уже не никак не исправишь. Я не хотела, чтобы он умер, и еще не хотела, чтобы вы отнимали чью-то жизнь, сир.

Меж ними повисают бесконечные секунды тишины. Со стороны реки гремят тяжелые деревянные ящики, вскрываемые недовольными гномами раньше предполагавшегося срока. Ричард облизывает пересохшие губы, чуть взволнованно, а следом вдруг улыбается. Неловко, но искренне.

— Не обязательно, — прерывает он затянувшееся молчание, — называть меня так. Прошу. Не сир, просто…

— … просто Ричард? — заканчивает она со смешком, припоминая собственные слова накануне. Дождавшись смущенного кивка, Ада с изяществом подхватывает воображаемые юбки, отводит ногу назад, шаркнув сапогом по сухой дорожной грязи, и присаживается в глубоком реверансе. Таком, какой еще никогда не выходил ни при одной официальной встрече и к какому никогда не сумела бы придраться даже мама. — Рада нашему знакомству.

***

Вытянутое в длину купеческое судно качается под силой течения, рвущегося подхватить, унести прочь, без всякой нежности бросить на берег или острые камни. На палубе не видно никого, кроме пары людей и четверки снующих туда-сюда гномов, а весь остальной экипаж оказывается уже рассыпан по берегу. Кто-то из них неспешно бродит вдоль кромки воды, кто-то кряхтит и растирает затекшие за время долгой гребли части тела, кто-то сбивается в кучки и тихо переговаривается. Какой-то бедолага, не видимый, зато отлично слышимый, возвращает обратно все прежде съеденное даже сейчас, сойдя на сушу.

Во все глаза, позабыв обо всяких приличиях, Ада смотрит на двоих из них, устроившихся на скамье из грубо отесанного древесного ствола у протоптанной к причалу дороги. Их макушки, если бы те вдруг встали при ее появлении, едва дотянули бы ей до плеча, спины же их были куда как шире и крепче, чем у идущего рядом Ричарда, очевидно привычного носить на себе одежды не только из парчи и льна, но и доброй стали. Волосы гномов обстрижены почти под корень, а вот бороды спадают на грудь, тщательно причесанные, умасленные, величаво поблескивающие вплетенными в них стальными бусинами. Ада пытается рассмотреть и их облачение, пока те не обращают на нее никакого внимания и медленно жуют что-то сушеное из маленьких кожаных мешочков, но их тела надежно закутаны в темные плащи. Снаружи виднеются лишь четыре здоровенные голые руки, одной из которых без труда можно было бы сломать чью-то шею — все в стальных браслетах и кольцах.

— Гномы Стеллунгфера признают драгоценным всего один металл, — шепчет Ричард, когда замечает ее интерес, — а золото и серебро — только как деньги. Пойдем дальше, не стоит им мешать.

— Почему? — Ада следует за ним, но не отрывает взгляда от удивительной для нее парочки. Один из них наклоняется и, придерживая холеную бороду, звучно сплевывает на землю что-то желтое и вязкое. — Нам ведь нужно попасть на их корабль. Или как это принято у гномов? Они возят с собой потомственного распорядителя?

— Конечно нет, — Ричард невольно прыскает, но тут же оглядывается со смущением, словно проверяет, не слышал ли этого кто из них. Так ничего и не заметив, он кивает на кожаные мешочки в руках гномов: — Корона подземелий. Гриб. Навроде табака, но, говорят, чуть сильнее и забросить невозможно. Тут, на поверхности, ее толкут и трубки набивают, но гномы даже такого огня не разожгут. Жуют так, потом выплевывают.

— Так они вроде как… пьяны?

— Похоже на это, — он совсем понижает голос, — а еще пахнет изо ртов сильно и скверно.

Вместе они обходят несколько старых лодок вытащенных на берег, похоже, для починки, да так и брошенных тут гнить и скалиться пробитыми днищами. На слух Ада начинает различать обрывки из оживленного спора на корабле — попытки купца отстоять и оставить не вскрытыми хоть пару ящиков.

— Ага, — солдат фыркает и звучно сплевывает за борт, — а мне, стал быть, не трогать те, в которых у вас контрабанда запрятана, да? А ну открыть!

Кто-то из оказавшихся поблизости моряков что-то зло шипит и, привлеченная звуком незнакомого языка, Ада едва не сталкивается с совсем еще юным гномом, на какой-то миг принятым ею за обычного человеческого ребенка. Капюшон его плаща сброшен, а всклокоченные волосы на голове выглядят куда как солиднее светлого пушка на круглых щеках — такого легкого и мягкого, что тот даже не попытался вплести в него хоть одно украшение по примеру старших товарищей. Неловко замявшись перед ней, парень кланяется.

— Прошу прощения, госпожа, — бормочет он торопливо, не поднимая глаз от собственных ботинок.

— Да крепка будет рука великого владыки, — не задумываясь выпаливает рыцарь, — царя из рода Арджилиусов, хозяина Срединных Гор.

— Пусть всегда будет остер меч, что бережет его, — тут же отвечает гном, — и пусть всегда будет остер тот меч, что бережет тебя, добрый человек, — он прижимает правую ладонь к сердцу и склоняет голову. Следом за ним то же делают Ричард и чуть замешкавшаяся Ада. — Могу я чем-то помочь вам?

— Мы едем на запад. Ищем судно, которое довезло бы нас до берега Сибора.

— Мы держим путь в Венерсборг, но прежде встанем на якорь в Эрде, — парень трет глаза, с непривычки слезящиеся от дневного света даже в непогоду, и оглядывается на судно за своей спиной. С него, сперва тихо переговариваясь между собой, а затем громогласно хохоча, как раз сходят трое солдат в форме Делориана, особенно высокорослых в сравнении с гномьим экипажем. — Они там уже закончили, похоже. Судна из Стеллунгфера здесь не часто проходят, в основном местные плавают, а их не досмотришь, так что большую часть года им тут скучно живется, вот и отводят душу как шанс выпадет. Отец меня уже третий год с собой берет, и третий год все одно. Идите за мной, отведу вас к нему. Корабль это не наш собственный, а вот товар на нем — отцовский, так что и он здесь сейчас за главного. Его слово — камень.

Не успев удивиться тому, как легко все складывается, Ада любопытствует:

— Возите товары на чужих кораблях?

— Вовсе он не чужой, имперская госпожа, — шагающий впереди гном оглядывается на нее, — это корабль Стеллунгфера.

— Гномы ведут торговлю не как имперцы, — вполголоса объясняет Ричард.

— Верно так. Стеллунгферцы кузнецы, а не мореходы. Неужто прежде вы совсем никогда с гномами не встречались?

— Совсем никогда, — Ада весело мотает головой и вновь чувствует покалывающий в кончиках пальцев восторг.

— У Стеллунгфера есть несколько суден, общих, — растолковывает ей гном. — А мастера-кузнецы, которые с империей торговать желают, уж в конце каждого года собираются у царя, а там и решают, кто, когда и на какой срок их в будущем году для этого получит.

Они минуют пирс. Совсем небольшой, но даже отсюда уже почти не разобрать оставшихся позади и канувших в белое варево домов, за одним из которых остались Коннор и Блез. Ада ставит ногу на скрипучий деревянный трап и оказывается в совершенно ином мире, странном и крошечном. Мире, где есть один лишь корабль, окутанный туманом, способным скрывать собою что угодно или же вовсе ничего, а под кистью воображения становившимся безупречным холстом. Можно было без всякого труда позабыть о покосившихся домах рыбаков и прогнившей лодке, виденной неподалеку, а вместо этого вообразить себе миры и существ еще более диковинных, чем смела создать любая сказка.

Оба ее спутника спрыгивают на доски палубы. Ричард оборачивается и подает руку жестом столь естественным и непроизвольным, что, принимая помощь, Ада в который раз задумывается о власти собственных замашек.

На судно медленно стекаются сошедшие на берег матросы, а те, что не покидали его, уже заколачивают вскрытые ящики обратно.

— Отец! — окликает кого-то юный гном.

На звук его голоса оборачивается самый старый из оставшихся. Одним лишь видом своих густой седой бороды, целиком скрывающей грудь, и царственной осанки в одно мгновение создающий потребность почтительно поклониться. До их прибытия он не принимал участия в восстановлении порядка, лишь наблюдал за остальными, скрестив руки на груди и указывая, что еще тем следует сделать. Они с сыном обмениваются парой фраз, пока взгляд старика неотрывно следит за каждым движением пришельцев.

Не дав Аде как следует ощутить всю неуютность своего положения, тот вдруг в несколько размашистых шагов оказывается перед ними и заговаривает голосом столь теплым, что, наслышавшаяся его былых перебранок с солдатами, она даже вздрагивает.

— Пусть крепка будет твоя рука, юноша, и остры мечи, что хранят вас обоих, — гном чуть склоняет голову, заставляя колыхнуться свою внушительную бороду, и дожидается ответного приветствия, прежде чем продолжить: — Я — мастер-кузнец Иол Гладор Пятый из Стеллунгфера, сын Иола Гладора Четвертого, нынешний глава своего славного рода и прямой потомок Квента Гладора Первого, его великого основателя.

— Ричард, — выдавливает растерявшийся рыцарь. — Сир Ричард.

— Ричард? — протягивает гном и выжидающе поднимает кустистые брови.

— Сир Ричард Монд из Венерсборга, господин, — тот прочищает горло и поправляется. — Сын сира Вигланда Монда, императорской волей нынешнего коменданта Венерсборга. Наследник своего рода.

— Сколько тебе лет, сир Ричард? — вдруг ухмыляется старик.

— Девятнадцать, господин. Исполнилось в этом месяце.

— Выходит, я знал твоего отца, когда тебя еще и в помине не было, — гном внимательно оглядывает его с головы до ног, особенно долго задержав взгляд на ножнах. — Может даже таким, как ты сейчас, уже и не упомню наверняка. Храбрый малый, настоящий воин. Я горд рассказывать, что это мои доспехи защищали его от подлых эльфьих мечей в тот день, когда он со своими бойцами пробился в ворота Феррана. Говорят, от его меча тогда полегло не меньше сотни, а сам он вернулся без единой царапины. ”Серебряный жнец Драакдала”, так его потом назвали эльфы. Ну да ты, верно, и сам все знаешь!

На лице Ричарда, когда удивленная подобными открытиями Ада поворачивается к нему, нет и крошечной капли гордости — той же, что патокой сочилась из слов кузнеца. Под ее взглядом он и вовсе вдруг густо краснеет и отводит глаза. Не со смущением, как уже не раз бывало прежде, а с настоящим жгучим стыдом, который он всеми силами хочет сокрыть. Еще яснее ей вдруг становится то, что она видела этой ночью. То, что сделали с ним слова Блеза.

— Сын сказал, вам нужно добраться до Эрда, — продолжает ничего не заметивший гном, — Стеллунгфер всегда рад помочь добрым делорианцам и их сыновьям. Для меня будет честью принять на этом корабле тебя, сир Ричард, сын Вигланда, и твою спутницу…

— Ада, — представляется она. — Просто Ада. Дочь тех, о ком никогда не слышали в Стеллунгфере. Мы пришли просить вашей помощи вдвоем, но путешествуем мы вчетвером.

— Если это не слишком стеснит вас, — тут же добавляет Ричард, — я готов заплатить за неудобство столько, сколько скажете.

— И не думай! — Иол Гладор трясет головой едва ли не с негодованием. — Денег я с вас не возьму и буду рад назвать своими гостями. Путь до Эрда короткий, если гребцы поднажмут, то доберемся к завтрашнему полудню, а уж с корабля не убудет. Через час мы снимемся с якоря, так что идите-ка поторопите своих друзей, раз уж и они желают плыть с нами.

***

Когда судно вновь отдает себя во власть течения, сквозь начавший рассеиваться туман проступают лучи оранжевого солнца. Ада встречает закат на палубе одна, обнимая за шею и ласково перебирая гриву взволнованного коня. Гномы-матросы снуют мимо, порой подолгу глядя на них — то ли на непривычное им животное, то ли на не менее непривычную человеческую девушку, для них, должно быть, еще более нескладную, чем для своих сородичей. Прежде чем окончательно исчезнуть, солнце окрашивает кожу ее рук в мягкий розовый и россыпью драгоценных бликов играет на воде, гномы же, как один, угрюмо ссутуливают плечи и натягивают капюшоны до самого носа.

С наступлением темноты на палубе появляются стеклянные сосуды в стальной оплетке, сильно напоминающие обычные лампы, вот только вместо горящего жира внутри у них — камни вроде тех, что ей довелось увидеть у мальчишек-наемников. Штолцервальдские светляки, вспоминает она слова Коннора.

Светильники, никак не способные вызвать пожара, развешивают по предназначенным для них креплениям, сами гномы дружно скидывают капюшоны, а кто-то и плащи. Мертвенно-бледный свет озаряет палубу и воды реки по бортам судна, и от подобного вида Аде нестерпимо хочется протереть глаза и отвернуться куда-то, где к ней вернутся такие привычные и уютные луна и звезды. Но небо, когда она поднимает на него взгляд, оказывается затянуто плотным покрывалом облаков, не выпускающим наружу ни единого лучика.

К ее радости, уже вскоре после отплытия, через посланного наверх сына, сам мастер-кузнец приглашает всех их в свою каюту, чтобы разделить с ним ужин. В удивительно просторном, хоть и ужасно низком помещении, куда они спускаются по трапу, расставлены те же холодные светильники, но светляки в них чуть желтоватые и, хоть в действительности и не дающие жара, кажущиеся теплыми. Несколько из них выставлено посреди блюд на широком, но непривычно низком столе, первым же бросающимся в глаза среди прочего натюрморта из жизни путешествующего стеллунгферца. На стенах здесь висят щиты, поверх которых рука художника с любовной точностью нанесла изображения одинаковых шлемов без забрал, а под каждым из трех щитов свою сталь скрещивают по два настоящих меча, на свет появившихся уже стараниями мозолистой руки кузнеца, — заметно старые, но безупречно вычищенные.

Ада проходит ближе к столу и замирает, с удивлением и интересом оглядывая прежде не виденные угощения: в большинстве своем более привычные ей на вид салаты и несколько кувшинов, но меж них виднеется и что-то совсем диковинное и непонятное. Самым же странным кажется ей то, что она не видит совсем никакого мяса. Заметивший ее растерянность хозяин, меж тем, истолковывает ее по-своему:

— Не смущайтесь, юная госпожа. В Стеллунгфере даже старики не занимают мест вперед женщин. Окажите мне честь, будьте украшением вечера.

С невольно порозовевшими щеками Ада занимает отодвинутый для нее стул — такой низкий, что ей едва удается скрестить ноги, чтобы вместить их под стол. Вся посуда перед ней, вплоть до тарелок — чистая сталь. Пока мужчины занимают остальные места, с еще большим чем она неудобством устраиваясь за низким столом, Ада изучает кованные узоры по кайме тарелки и кубка, такие тонкие и изящные, что в сравнение с ними не шел даже расписанный краской фарфор, который она привыкла видеть дома.

По настоянию хозяина, смущенный подобным вниманием к себе Ричард оказывается подле него, по другую же руку скромно присаживается тихий сын, так и не назвавший своего имени. Ада невольно прыскает в руку, наблюдая как напротив нее свое место со сдержанным сопением пытается занять Коннор — самый высокий среди собравшихся, и наконец стягивает с головы капюшон, прикрывавший волосы. Не от солнца, как делали гномы, а от них самих.

Рядом с ней, у дальнего от прочих края стола, устраивается Блез. Молчаливый, чтобы не выдать неугодного акцента, и большей частью смотрящий себе под ноги с прикрытыми глазами — своим главным эльфийским наследием. Оставшись наедине лишь с теми двумя гномами, что едва бывали на поверхности и наверняка не забирались по ней достаточно далеко, он чуть расслабляется и даже шепотом сообщает Аде:

— Что может быть глупее, чем принимать приглашение в место, где даже вилку красть без проку?

— Боюсь, нас не успели представить в этой суматохе, — сидящий во главе стола хозяин обращает на него внимание и гордо повторяет: — Мастер-кузнец Иол Гладор Пятый из Стеллунгфера, сын Иола Гладора Четвертого, нынешний глава своего славного рода и прямой потомок Квента Гладора Первого, его великого основателя. А это мой сын, — он кивает на потупившегося юношу, — ученик-кузнец Квент Гладор Тринадцатый из Стеллунгфера, мой наследник и…

— Блез Адан, — не выдерживает наемник, брови которого понемногу приподнимались с каждым новым титулом хозяев, — и сам был бы не прочь узнать, чей сын.

Ричард нервно кусает себя за нижнюю губу, а морщины на лбу старого гнома в один миг становятся еще заметнее:

— Неужели ваш отец вам не известен? Он погиб до вашего рождения?

— Возможно.

Ада подтягивает к себе блюдо с салатом, на вид показавшимся ей достаточно безопасным для начала трапезы. Среди неизвестной ей нарезанной листвы виднеется обычный размоченный нут и белые куски мягкого сыра. Изображая крайний интерес лишь к еде, из-под ресниц она украдкой наблюдает то за совершенно спокойным Блезом, то за крайне озадаченным гномом.

— Ну а ваша мать, — выдавливает тот, — она — достойная женщина?

— Ее я тоже не знаю, — не моргнув, сообщает наемник, а брови не видимого хозяину Коннора иронично выгибаются. — Кажется, ее унесла лихорадка во время эпидемии, да обретет ее бессмертная душа покой, но такова была воля наших богов. Я вырос в сиротском приюте при храме Тары и Тара, с тех самых пор они великодушно указывают мне мой путь в этом мире. И да хранят они вас в вашем путешествии от злого и завистливого взгляда Первых, добрый господин.

Ричард наливает себе воды прежде, чем радушный хозяин, уже потянувшийся к вину, сам наполнит его кубок, и залпом выпивает половину. Выбранный Адой салат стремительно исчезает с тарелки: листва оказывается чуть кислой, а сыр на удивление сладковатым.

— Ваши добрые боги уже помогают мне, спуская из своих чертогов этот туман, они знают, что гномы Стеллунгфера верные союзники их имперских служителей, — кузнец довольно кивает. — У вас интересный акцент, мне еще не доводилось такого слышать. Откуда же вы родом?

— С юга, — Блез принюхивается к содержимому ближайшего кувшина и убедившись, что там не вода, наливает себе. — Из Гренны.

На противоположной стороне стола Коннор не выдерживает и тихо фыркает, прикрывшись кубком.

— Гренны? — недоверчиво переспрашивает гном. — Не бывал там лично, но ходят слухи, будто каждый третий там подлый головорез, а каждый второй — гнусный вор.

— Вздор, — пожимает плечами Блез, а отставленный было Коннором кубок вновь оказывается у лица. — В жизни не встречал ни первых, ни вторых. Впрочем, верным служителям Тара и не пристало общаться с кем-то подобным, — он смиренно прикрывает глаза и проговаривает: — “Ибо вы есть меткие стрелы в колчане Моем, крепкий лук и несломимое копье в руках Моих, верный меч в златых Моих ножнах”.

Прежде державшийся Ричард, едва заслышав от него строки из священного писания Троебожия, прикрывает нижнюю половину лица рукой, с которой он так и не снял перчатку, и упирает невидящий взгляд в свою все еще чистую тарелку.

— На корабле ведь больше гостей, — Ада сжаливается над ними со стариком-хозяином и пытается перевести тему. Она укладывает на свою тарелку несколько кусков того же сладкого сыра, но уже завернутого в цельные кисловатые листки, и интересуется: — Капитан и кто-нибудь из команды разве не присоединятся к нам?

— Разумеется, нет, — гном доливает себе вина и удивленно вскидывает брови. — Вы — наши гости, а матросы и близко не стояли с родом Гладоров. Мы одна из немногих семей, которую первый царь Стеллунгфера наделил особым правом — разводить огонь, чтобы мы могли создавать свои творения и ими прославлять наше царство, мы передаем его от отца к сыну, от одного главы рода к следующему вот уже больше шести тысячелетий! По стеллунгферским обычаям, нам не пристало делить стол с кем-то столь низкого происхождения, как эти матросы, выходцами из Нижнего города.

От Ады не укрывается, как с задавленными ухмылками Коннор и Блез переглядываются через стол и одновременно подтягивают к себе по блюду.

— Мастер Гладор, — Ада с настороженностью кладет себе немного грибов в густом сметанном соусе. — А кому еще вы ковали доспехи?

Тот откидывается на спинку своего стула и важно поглаживает бороду, искрящую золотом при свете холодных гномьих ламп.

— Моя семья уж сколько поколений кует лучшие боевые доспехи на Материке, величайших воинов империи именно мы облачали в самые их славные битвы, — он отпивает вина и кивает на один из щитов на стене. Отблеск пробегает по стальным бусинам в бороде. — Герб моего рода, клеймо с таким внутри каждого нашего доспеха. Проходимцам каким его не подделать, тонкостей всех покамест даже сын мой не знает. А тридцать лет назад, значит, заказал у меня доспех сам император Имгард. Не себе, но подарил он их не абы кому, а сиру Рихарду де Буру, его-то все вы наверняка знаете. Меч Запада, Венерсборгский Колосс, — кузнец оглядывается и усмехается, заметив понимание и интерес в глазах слушателей, но все же поясняет, чтобы уж точно нисколько не преуменьшить своих заслуг: — Когда захватчики с Юга вошли в Жемчужное море и двинулись к Венерсборгу, только его командирскими стараниями город не пал под варварским натиском. Лучшего генерала армия империи еще не знала! А росту в нем было ровно семь фунтов, мне уж поверить можете. Пока мерки с него снимали, то мне приходилось на лестницу взбираться, то ему на колени вставать. Просил, покамест жив он, никому о том не рассказывать. Рыцарь Делориана, говорил, колени преклоняет либо перед господином своим императором, либо для того, чтобы уж никогда боле с них не подняться, перед вратами загробного мира.

Он замолкает с теплой улыбкой и в задумчивости крутит усы, словно воспоминания о былых годах укрывают его с головой, — так и рвущиеся наружу, чтобы поскорее стать историями, но слишком важные и личные, чтобы выпустить их так запросто. Ада со смущением вздрагивает, заметив свой чуть приоткрывшийся рот, но похоже, что остальные оказываются слишком увлечены ожиданием продолжения, чтобы обратить на это внимание.

Притихший же Блез уверенно уничтожает запас хозяйского вина — то ли от простого желания насолить, то ли чтобы примириться с нуждой помалкивать и выдавать себя за одного из презираемых имперцев, то ли чтобы забыться… Ада мотает головой. Думать о последнем ей уж точно нисколечко не хочется.

— И сир Ода Моргенштерн в доспехах моих нынче ходит, — к ее радости вновь заговаривает гном, — младшая сестра императора Дедрика. От всяческих притязаний на трон его она еще в юности отказалась, но доспех себе хотела такой, чтобы уже за милю враги знали — перед ними потомок Малькольма и прочих великих делорианский правителей. На груди у него мерзкий тот дракон нанесен, а наплечники будто крылья нетопыриные топорщатся. Говорят даже, однажды в бою она человека погубила, когда глазом его на один из шипов этих насадила…

За рассказами старого кузнеца, вспоминающего каждого облаченного им в латы рыцаря с теплотой гордого родителя, время течет незаметно. Сперва Ада еще чуть мнется в нерешительности, но все же позволяет вместо воды долить в свой кубок немного терпкого сладкого вина. Двое молчаливых слуг, серыми тенями появившиеся словно из ниоткуда, меняют блюда на столе. Там появляются несколько тарелок разного сыра, а перед Адой — мисочка сладкого творожного крема с кислыми ягодами и, несмотря на уже полный живот, она отправляет в рот одну ложку за другой.

— Ну а что же насчет тебя, юноша? — словно бы спохватывается гном, едва закончив очередную историю. — Есть у тебя доспех для славного боя?

— Только парадный, господин, — мотает головой Ричард.

— Это славно, — кузнец кивает и вновь поглаживает бороду, — я бы, пожалуй, оскорбился, скажи ты, что твой отец позабыл старика Гладора и его доспехи.

— Пока в них не было нужды, — тот словно бы смущается. — Нам повезло жить в мирное для империи время.

— И то верно. Меня кормят ваши войны, им я служу, — кузнец невесело усмехается в усы. — Но такова судьба, для которой на совете первого царя меня еще до рождения избрали духи моих предков, ей я не смею противиться и ей не смею изменять.

— Значит, — Ада облизывает ложку, — вы куете одни только боевые доспехи? И ничего иного? Даже если очень захочется?

— И ничего иного. Именно для этого меня наделили Правом Огня, и ни для чего иного. Я следую за многими поколениями своей семьи и делаю то, что делали они. Ровно так же, как делают главы всех прочих стеллунгферских родов. Я храню древние секреты Гладоров и кую лучшие боевые доспехи на Материке, но это не значит, что я не отличу славную работу мастера-мечника от гнусной подделки обманщиков, — гном вновь обращается к Ричарду: — Дай-ка мне свой меч.

На миг тот растерянно замирает, но быстро откладывает в сторону ложку, которой прежде тоскливо ковырял в тарелке, и тянется к своим ножнам.

— Довелось мне слышать, — наблюдая за ним вспоминает кузнец, — кое-где вооруженными воинов и на порог не пускают. В Стеллунгфере все иначе. Сталь дарует нам жизнь, а не несет смерть, чем больше стали в доме — тем оно лучше. Благодарю, — он принимает меч у рыцаря и внимательно осматривает, взвешивает в руках, поворачивает под светом. — Определенно добрая гномья вещь. Мечников в Стеллунгфере больше, чем прочих мастеров, а этот сделан… Да, стариком Тезуром.

— Верно, — Ричард удивленно смаргивает, — мастером Тезуром. Как вы поняли?

— Погляди-ка на завитки у основания клинка, — они оба склоняются над мечом и гном указывает на что-то, чего Аде никак не разобрать со своего места. — Мечники свою работу подписать не могут как следует, вот и помечают кто во что горазд. Если навершием вверх меч поставить, тут литера “Т” и выйдет. Видишь?

— Вижу.

— Хороший он мастер, среди мечников даже лучший, пожалуй, — мастер Гладор кивает на своего молчаливого сына, — а с дочерью его Квент мой обручен, свадьбу отыграем, как только ей двадцать годков стукнет. Девушка она славная и скромная, да и красавица известная к тому же, а вот отец ее совсем возгордился. Сперва как императору меч выковал, но тогда еще стерпеть можно было, а уж как и сын его, кронпринц, свой меч от Тезура получил, так тот вовсе невозможным стал. Возомнил себя выше прочих, раз императорский род Делориана его своим мечником избрал, нос уж так задрал, что едва дорогу перед собой видеть может. У нас говорят, если и следующий делорианский наследник его меч себе пожелает, придется старику нанимать слугу, чтобы за руку его всюду водил, — он возвращает меч Ричарду, — но дело свое он хорошо знает, этого у него никак не отнимешь.

Чуть позже, уже распрощавшись с сердобольным хозяином и вслед за одним из слуг отправившись к выделенным им спальным местам, Ада вновь оказывается рядом с Блезом. Ричард и Коннор уходят вперед, наконец-то вновь разговаривая друг с другом, и сперва она лишь украдкой смотрит на наемника — его привычное, совсем как прежде, если бы только не следы драки, лицо — а затем тихо признается:

— Я и не думала, что ты читал “Писание Трех”.

В полумраке, едва нарушаемом светом лампы, они осторожно минуют несколько ступеней.

— Так по-твоему, принцесса, я не выгляжу как тот, кто смог бы его прочесть? — он слабо усмехается, словно дразнится, и ей вдруг становится разом тепло и чуть неловко.

— Считай я так, вышло бы ужасно лицемерно, — щеки чуть горят, но Ада больше не позволяет себе молчать с ним. — Я и сама осилила его всего раз. Да и тот потому, что мама заставила. Так было нужно, образованные девушки не могут не знать священного писания и все прочее, и все подобное… Просто… Удивилась, что в Теллоне водятся книги о чужих богах.

— Тогда ты удивишься еще сильнее, но только она там на Всеобщем и нашлась, — Блез зачесывает волосы назад, вновь открывая разбитую скулу, и объясняет: — Отчим был имперцем. Женился на матери, когда мне три едва стукнуло, от него и брат мой.

— Твой брат имперец?!

— Теллонец, — вслед за своими спутниками они входят в устроенный для них закуток в трюме. — Не важно, кем отец был, у нас судят по матери. Отчиму я нравился больше, чем ей, пока жив был, пытался меня Всеобщему научить, как знал, что понадобится… А еще тому, как в драке не отхватить. Самому ему это, по правде, не помогло… да и мне тоже, — он ухмыляется, невольно касаясь своих губ. — Тут уж либо из него учитель был херовый, либо из меня ученик.

Блез замолкает, оказавшись к остальным достаточно близко, чтобы быть услышанным, и одной рукой зарывается в свой вещевой мешок. Со всех сторон вокруг них оказываются лишь грубые деревянные стены, балки и тяжелые ящики, все залитые холодным огнем штолцервальдских светляков. Из-за одной из стен доносятся приглушенный голос командующего и скрип многочисленных весел. Три лежанки оставлены тут же, а вот четвертая огорожена от них импровизированными ширмами из палок и ковров, сооруженных слугами, по-видимому, за время ужина. Прежде чем со вздохом войти в свою хоть и крошечную, но насколько возможно приторно дамскую спаленку, Ада вдруг хитро улыбается и шепчет, чтобы не услышали остальные:

— А знаешь, я ужасно объелась. Благородная делорианская девушка никогда бы не позволила себе того же, что позволяю себе я.

***

Ровно как и обещал им кузнец, очертания города появляются впереди раньше, чем солнце, стоящее высоко в небе и не дающее экипажу расставаться с их натянутыми до самого носа капюшонами, начинает медленно катиться вниз. Воодушевленные близостью долгожданного отдыха, уютной тени крыш и твердой земли, гребцы налегают на весла с удвоенной силой, пока остальные в суматохе готовятся швартоваться, а сам мастер-кузнец в очередной раз дотошно изучает собственный груз, проверяет, правильно ли помечены товары, предназначавшиеся для Эрда, и не перепутались ли они с теми, что должны были продолжить путь в столицу. Аде крайне сложно представить, что же столь непоправимое могло произойти, окажись у благородного венерсборгского воина шлем, предназначенный на продажу благородному же воину Эрда, но беспрестанно листающий свою толстую книгу и гоняющий туда-сюда уже порядком запыхавшегося сына мастер выглядел так, словно бы подобная неприятность могла стоить чести пары десятков былых поколений его семьи, и еще сотен поколений грядущих.

Когда судно наконец останавливается, спустившаяся в трюм чтобы не мешать экипажу Ада оказывается на палубе первой и в растерянности замирает, оглядываясь по сторонам.

— Пусть падет священный камень Срединных Гор на мою голову, — громогласно удивляется поднявшийся следом за ней кузнец, — как это понимать?!

Их судно, вопреки ожиданиям, оказывается почти за четверть мили от причала, задержанное у самого входа в бухту без всякой разумной возможности войти в нее. Впереди, перегораживая вход и выход прочим судам, высится корабль. Размерами своими почти вдвое превышающий тот, на котором плыли они, он возвышается над ними будто башня, всей своей громадой заслоняет от все еще жаркого сентябрьского солнца. Пока остальные щурятся, силясь рассмотреть происходящее на его палубе, сам мастер Гладор оказывается в носу стеллунгферского судна и, сложив ладони рупором, кричит:

— Пусть крепка будет рука великого императора из рода Моргенштернов и остры будут мечи, что хранят вас, добрые воины Делориана! Мое судно прибыло из самого Стеллунгфера для торговли в этом славном городе, позвольте же нам, наконец, причалить и встать на якорь!

Пару минут ничего не происходит, и старик уже было вновь подносит ладони к лицу, чтобы повторить сказанное, когда с борта свешивается облаченная в солдатскую форму фигура, черная и неразборчивая под плащом из солнечного света, сияющим за ее спиной, и женский голос кричит в ответ.

— Пусть остер будет меч, что хранит вас, мастер из Стеллунгфера! — она коротко оглядывается назад и продолжает: — Я — сир Герда Тран, волей императора Дедрика Третьего Моргенштерна, властителя Делорианской империи, комендант гарнизона Эрда. Это судно и все прочие покидающие наш город суда должны быть тщательно досмотрены нами прежде, чем мы позволим им продолжить путь к столице. Таков приказ! Вам придется ждать здесь, пока мы не закончим.

— Я много лет плавал сюда, сир, каждый год без исключения, но никогда прежде не видел подобного.

— Сожалею о неудобствах, господин! Нынче мы должны досматривать и проверять всех, кто покидает наш город, по суше и по воде, без исключений.

— В чем же дело? — не сдается гном. — Что за напасть случилась в городе?

— Пока никакой, господин, и мы всеми силами стремимся ее предотвратить. До нас дошли вести об опасных существах, которые укрывались в Эрде и планировали недоброе дело против Империи и простых людей, но не беспокойтесь, совсем скоро они будут пойманы, и все успокоится. Сегодня на рассвете в город прибыли двадцать рыцарей Ордена, под их защитой Эрд и его гости будут в безопасности!

Ада невольно облизывает пересохшие губы и осторожно, чтобы не привлечь ненужного внимания, поворачивается к побледневшему Коннору.

Глава 18, или Те, кто таятся во тьме

625 год от Прибытия на Материк

Берега они достигают в полном безмолвии. Скрипя веслами над гладью озера, гномий корабль прибывает к первой цели своего пути с опозданием на добрых два часа, когда так ничего и не обнаружившие кассаторы и городская стража сходят с досмотренного судна и дозволяют ему покинуть бухту. Медленно и грузно, прежде вынужденное в спешке прервать свой путь, оно приходит в движение, скользит по воде, прочь от себя отсылает волны, ничуть не уступающие морским.

Пальцы Коннора немеют — то ли от холода, то ли от страха, когда медленно ползущей к эшафоту телегой их корабль подходит все ближе к причалу. В ушах обезумевшим молотом стучит кровь. Стучит так яростно и громко, что за нею не разобрать ни единого звука, лишь суетящиеся матросы широко и беззвучно открывают рты.

Спускаясь по трапу, краем глаза Коннор видит, как все никак не отпустит от себя Ричарда старый кузнец. Требует ли он на будущий год непременно наведаться к нему под гору для съема мерок к ненужному доспеху (ведь война не всегда предупреждает о себе загодя, сир!), справляется ли об отце или же просто скромно просит весь род в лице его наследника не забывать о мастерстве семейства Гладоров — Коннор не имеет ни малейшего представления. Он едва чувствует собственные ноги и, хоть исправно их переставляет, не может отделаться от ощущения, что они обернулись неподъемными каменными колоннами.

Кажется, гномы из экипажа галдят и перекрикиваются, а мимо него пробегает парочка портовых ротозеев, надеющихся за пару звонких монет (которых у гномов с собой, конечно же, должно быть никак не меньше десяти сундуков и одного бочонка в придачу) помочь с разгрузкой корабля. Коннор медленно бредет прочь, сам не зная куда, с зияющей пустотой в мыслях и там, откуда рухнуло вниз и уже не вернулось обратно его сердце.

Это место станет концом его пути, безжалостным приговором твердят мысли, уйти от судьбы ему было не суждено. Город, куда он отправился, чтобы не повстречать кассаторов, стал огромной ловушкой, в которую он загнал и запер себя сам и из которой уже нет пути на волю.

Ему чудится, что кто-то окликает его сзади, чтобы он остановился и обернулся — или он и вправду слышит это, но столь тихое, задушенное собравшимися в городе кассаторами, что принимает этот шепот за собственное воображение. Все становится яснее, когда чужая рука хватает его за плечо и заставляет замереть.

— Прикройся, идиот, — одними губами повторяет наконец-то слышимый Блез. Не дождавшись реакции, он сам хватает и натягивает до самого носа съехавший с приметных рыжих волос капюшон.

Густая и вязкая тишина отступает из головы, а вместо нее начинают пробиваться звуки: громкие голоса, стук вновь заколоченных ящиков и металлическое бряцанье внутри них, топот многочисленных ног и крики странных озерных чаек, кружащих над выгруженным рыбаками уловом. Все такое оглушающее, такое резкое, что на короткий миг даже становится дурно.

— Бестолку. Нужно пойти к ним… сдаться самому, может, так и не казнят…

Коннор удивляется этим словам и лишь затем понимает, что голос, произносящий их — его собственный, только отвратительно подрагивающий.

— Заткнись и успокойся, пока сир с девчонкой не подошли, — шипит наемник. — Я успокаивать не мастак, но по роже дать могу, чтобы прочухался. Дать тебе по роже, рыжий?

Коннор чувствует, как его голова отрицательно качается из стороны в сторону на деревянной шее.

— Ну и славно, хоть оправдываться не придется, — Блез коротко оглядывается на Ричарда, спускающего по трапу своего коня, и шепчет, точно один заговорщик другому: — Я сбежал от лучших убийц империи, думаешь, кучка девственников с луками — без обид — труднее будет? Уже завтра мы уберемся из города, можешь не сомневаться.

Кивнуть выходит с большим трудом, но отчего-то сомнений в его словах и правда не возникает ни на секунду. Хоть и свежа еще в памяти встреча с парочкой юнцов, отправленных им вслед Мавром, что-то заставляет его верить наемнику. Сам Коннор надеется, что дело тут во внутреннем чутье, а не одном лишь глупом желании ухватиться за любую надежду, какую ему только предложат. Сжавшийся было в животе комок льда начинает таять и становится даже чуть совестно за собственную несдержанность и такую нелепую детскую пугливость, которых не сумели полностью вытравить даже годы, когда он готовился стать хладнокровным убийцей на страже человечества. Даже этой услуги Орден был не в силах ему оказать.

Орден отнимал у него самое дорогое, а взамен прививал одну лишь ненависть, слепую, жгучую и всепоглощающую, отучал ценить чужую жизнь, чтобы при первом звуке приказа отнимать ее без единого укола совести. И Орден не прощал, если, подобно Коннору, дары его смели отвергать.

Мысль эта заставляет злость всколыхнуться, напоминает о том, как без его собственного желания смел Орден изуродовать его судьбу, а затем, уже когда увенчанные солнцем Кассатора оковы были сброшены, упрямо, будто охотничий пес, гнался за ним и дальше, не давал Коннору в полной мере узнать украденную у него жизнь — странную и чуть нелепую, но между тем свободную и прекрасную. Злость вздымается над ним, как огромная волна на беспокойном море, но вмиг исчезает, стоит ему увидеть подошедшего к нему рыцаря.

“Мне так жаль,” —  читает Коннор в его глазах. “Ты был бы уже далеко (далеко и с деньгами за ту стрелу), если бы не я”. И Коннор подбирается, давит из себя чуть кривую ухмылку, когда их взгляды встречаются — только бы и на миг не показать ему своих слабостей и отчаяния.

Коннору думается, что это солнце выбралось из-за облаков, когда он чувствует странное тепло в теле, но сидит оно у него внутри, это он понимает быстро. Как бы там ни старалась родня, как бы ни старался проклятый Орден — даже спустя столько лет, даже вместе, они так и не смогли лишить его брата.

Он дергается и со смущением — словно кто-то мог прознать, о чем он думает — трет кончик носа. Еще никогда прежде, даже наедине с собой и в безопасности собственных мыслей, Коннор не осмеливался называть его так.

— Капюшон не снимай, но спину ровно держи, — проходя мимо Блез без нежностей хлопает его ладонью между лопаток. — Ладно кассатор беглый, таким забитым ты для них и за абаддона мыкающегося сойдешь, — он оглядывается по сторонам, будто что-то обдумывает, а затем сообщает: — Лошадей в конюшню отведем, а дальше пойдем раздельно. Я вперед, вы втроем за мной, но из виду не теряйте.

— Приманкой для них будешь? — Коннор невесело хмыкает. — Героем стать решил?

— Приманкой? — нос Ады морщится пока она смотрит то на одного, то на другого.

— Если в городе ищут абаддонов, проверять будут не только уезжающих. Кассаторы станут и по улицам в гражданском шляться, а там уж будут подозрительные рожи высматривать и проверять. Ну а подозрительный для них всякий, кто с эльфами в родстве, — Коннор смотрит на воодушевляюще спокойное лицо наемника, запекшуюся кровь в углу его губ, уже посиневший след удара на разбитой скуле и, дольше всего, на его нечеловеческие глаза. — То, что у него эльфы среди бабок-дедов затесались, разве только слепой не увидит. Вот только не поможет это все.

— Это почему же, рыжий?

— Кое-что ты об их приемах, может, и разнюхал, но всего не знаешь. Когда людей проверяют, — он приподнимает рукав для наглядности, — берут руку и ножом надрезают. Смотрят, начнет ли затягиваться. Мелкой царапине на абаддоне много времени не надо, за минуту-две может совсем исчезнуть, а по твоей побитой роже сразу видно, что это не про тебя.

Уголком глаза он замечает, как при этих словах Ричард отводит взгляд в противоположную от них сторону.

— Только вот это ты все знаешь, а они — нет. По моей роже видно, что оно затягиваться начинает, — Блез выгибает бровь, — а уж когда мне в морду дали, два дня или две минуты назад в подворотне — им почем знать? — он выжидает несколько секунд и, не услышав возражений, продолжает: — Делаем, как я сказал. Увидишь, что меня остановили — двигай оттуда, но осторожно. Ты по ту сторону сам был, не мне тебе объяснять, за что заподозрить могут. Время я выиграю, но немного, за решетку ради тебя себя бросать не дам. Все ясно?

***

Похоже было, что вести о творящемся в городе не на шутку переполошили местный люд, заставив его запереться в домах и не совать носа на улицу без крайней нужды, что, должно быть, казалось крайне правильным решением им самим, но нисколько не облегчало жизни Коннору. Проходя мимо пустых прилавков вблизи рыночной площади, он и на миг не переставал чувствовать нити холодного пота, разматывающиеся вдоль его спины. Лук и ремень от колчана давили на плечи и грудь неподъемным грузом, но он был благодарен всем, кому только можно, что добротное кассаторское оружие, расстаться с которым было бы труднее всего, не украшали ничем, что помешало бы при необходимости скрываться с ним на виду у врагов. И Коннор скрывается от своих, идет по занятому ими городу, стиснув чуть дрожащие пальцы на простом черном ремне колчана, когда-то полученном от них же.

Прохожие, попадающиеся им на пути, редки и малочисленны, идущему впереди Блезу приходится держаться далеко, чтобы не выдать их строя. Коннору видно, как он пытается придать собственным движениям нетвердости, чтобы сойти за только что избитого, и от этого все внутри сжимается с новой силой — даже Блез, куда более опытный в том, что касалось скрытности, не был уверен, наблюдают кассаторы за ним в эту секунду или же нет. Поначалу их натянутые луки и хищные взгляды приметивших жертву охотников чудятся Коннору за каждым поворотом и из каждой щели, но, чем ближе оказываются они к центральной части города, тем больше отпускает его будто тетива тугое напряжение, словно прежде оттягивавшая ее рука начала уставать и сдавалась.

Откуда кассаторам знать, что он может быть в Эрде? Разве мог любой другой человек в здравом уме после дезертирства из Ордена укрыться здесь, на берегу Сибора, а не в излюбленной преступниками всех мастей Гренне? Быть может, он и был заперт ими в далекой резервации с тех пор, как стал полноправным членом Ордена, но он еще не успел окончательно одичать и позабыть, как была устроена жизнь в реальном мире, и это, изучившие его вдоль и поперек не хуже любого заключенного, они должны были понимать.

Шум от немногочисленных прохожих, встречающихся им на пути, не заглушает главного украшения города — фонтанов всех размеров и форм, какие только мог вообразить себе человеческий ум. Они неизменно украшали улицы, площади и даже внешние стены самых богатых домов Эрда — о том же, что крылось внутри самих зданий и на их задних дворах, можно было гадать бесконечно.

Они добираются до рыночной площади, с которой медленно и боязливо, но между тем будто бы неохотно расползаются последние торговцы. Коннор не успевает удивиться, прежде чем его взгляд натыкается на одно из многочисленных объявлений украшенных солнцем Ордена, наследием его эльфийский истоков: “С сего дня, в связи с установлением в городе особого положения, открытая торговля разрешена только на сей площади, два часа после полудня, когда будет установлен за площадью надзор рыцарей Священного Ордена имени Венсана Кассатора и городского гарнизона Эрда. Тот, кто осмелится указ сей нарушить, должен будет за то уплатить штраф в городскую казну, дабы деньги те пошли на благо Империи. Подписано: рыцарь-командор Фармедард Орт, бургомистр…”

Посреди площади перед ними предстает то, из-за чего все когда-либо побывавшие в городе чужеземцы должны были до слез потешаться над имперцами — Коннор видит, как на короткий миг замедляется идущий впереди Блез, а следом чуть дергаются его плечи, будто от старательно задавленного смешка. Фонтан, что своими размерами, должно быть, в разы превышающий некоторые бедняцкие дома на окраине города, тянется к небу столь усердно, будто желает оцарапать его своей верхушкой. За нижним каменным ярусом, и без того дотягивающим Коннору до пояса, поднимается еще один, а на его вершине, взмахивая огромными крыльями, а вместо огня выпуская из пасти поток вод Сибора, возвышается самое презираемое и меж тем самое часто изображаемое существо в империи — сам Блэкфир. Едва ли Коннор удивился бы, скажи ему кто-то, что статуя твари куда как больше, чем сам дракон при жизни. Крылья его сгибаются, будто скульптор поймал его в момент взлета, а с пьедесталом, как оказывается при приближении, целую каменную махину соединяет лишь одна лапа, словно бы готовая вот-вот оторваться от земли вслед за остальной тушей. Безупречный баланс, созданный мастером-каменщиком. У основания шеи дракон оказывается оседлан крохотным в сравнении с ним человеком, над головой своей гордо воздевшим каменный меч.

Рядом Ада вдыхает чуть громче нужного, словно перед этим задерживала дыхание. Пальцами Ричард, сам того не осознавая, касается центра лба, а затем прижимает всю ладонь к сердцу — жест верного троебожника, являющего свое почтение тому, кого сам чтит он выше себя.

Весьма быстро они минуют богатые районы, где большинство домов от улиц скрывают не только высокие кованые изгороди, но и густые зеленые насаждения, и людей вдруг становится значительно больше. Ограды, причудливые фонтаны и прочие водные композиции исчезают, наряды вокруг становятся беднее и старше, а в ноздри грубо забиваются запахи всеми возможными способами готовящейся капусты и подтухающей без погреба озерной рыбы. Ничем не примечательный бедняцкий район имперского города.

Ричард озирается по сторонам, и Коннор уже было собирается хоть немного разрядить обстановку, подразнив благородного рыцаря империи нуждой раз за разом скрываться среди преступников и бедняков, вместо равной ему знати, но запинается, едва увидев непонимание и странное смущение на лице друга.

— Все эти люди... — говорит он едва слышно, словно обращается сам к себе, а не к кому-то из них. — Гренна город преступников, трущобы Траноса стали такими после пожара, но в Эрде не было ничего подобного, почему тогда эти люди так бедны? — он оглядывается на ветхие дома с прохудившимися крышами и едва успевает увернуться от худого и дурно пахнущего прохожего. — Здесь не было войн, почему у них такие плохие дома? Эрд стоит на берегу Сибора, они могут позволить себе фонтаны у каждого дома в центре города, тогда почему эти люди не могут просто помыться? У них есть хотя бы питьевая вода? Как может все это происходить посреди великой империи? Неужели… все города Делориана такие?

Коннор прочищает горло и отводит глаза в сторону, застанный врасплох и даже не представляющий, что на это и ответить.

— Я уже был здесь прежде, — продолжает рыцарь и в его голосе слышится стыд. — Отец брал меня на рыцарский турнир в прошлом году. Второй по величине после столичного, в стенах великого озерного города. Но я и шагу сюда не сделал… Пять дней проходил по улицам с фонтанами и богатым садам, среди знати, а сюда, к простым людям, никто меня не отвел. А я и сам не рвался, не просился, даже не думал о том, что мог бы прийти и посмотреть, как они живут, — он сглатывает, и голос его звучит еще более растерянно и беспомощно: — Коннор, я не был в Нижнем Венерсборге с тех пор, как мы в последний раз сбегали посмотреть на турнир вместе. Мне было… тринадцать?

— Это не твоя вина.

— Сколькие еще люди слышали это от других или говорили сами себе чтобы успокоить совесть? — он дергает плечами. — Кто виноват в моей слепоте, если не я сам? Я ведь… должен этим людям. Вся империя должна. Они — наши люди, родились на этой земле, трудятся и платят налоги, на которые мы ведем войны и живем в замках. Разве не заслуживают они большего в ответ?

— Но теперь ты все это видишь, — неожиданно для Коннора вступается Ада. — И понимаешь, что так оно быть не должно. У тебя будет время сделать все возможное, когда вернешься в столицу и особенно если вернешься в нее с Драконом. Верно ведь?

— Ты слишком добра. Твоя семья ведь тоже из...

Он запинается, когда впереди них Блез коротко оборачивается через плечо прежде чем исчезнуть за одной из выходящих на улицу дверей. Коннор нетерпеливо прибавляет шагу, только бы скорее укрыться от лишних глаз.

— Намочил штаны? — учтиво интересуется наемник, когда он нагоняет того в душном, но совершенно пустом зале таверны.

— Был в городе раньше? — своим вопросом отвечает Коннор.

— Не приходилось.

— А знаешь кого тут?

— О, — Блез тихо хмыкает, — надеюсь, что нет.

— Так почему это место? Думаешь, тут безопасно?

— Смотря что по-твоему безопасность, — они останавливаются у одного из пустых столов, давая Ричарду и Аде поравняться с собой. — От клопов ты здесь точно не спасешься, парочка тараканов может в пиве с горя утопиться, но кассаторы сюда случайно не заглянут. Лучшее пристанище для сирых и убогих на эту ночь, можешь поверить моему чутью. Да к тому же, — он оглядывает пустой зал, — приезжий люд из города убирается, а здесь не похоже, чтобы хоть кто-то еще остался. Можешь хоть голым ночью по коридорам гулять, никто о тебе не донесет.

Коннор невольно кивает и оглядывается, словно убеждаясь, что в зале и правда нет никого кроме них и пары мух, с яростным жужжанием кружащих у окна. Только снаружи слышатся приглушенные звуки непрекращающейся городской жизни — рев младенца и чья-то ссора, а из глубин таверны доносятся шорохи и звон посуды, означающие, что по крайней мере хозяева еще не покинули этого места. Из-за приоткрытой кухонной двери слабо тянет чесноком и специями, а до ушей долетает чужой голос, становящийся все громче с приближением говорящего:

— Да посмотрю я, посмотрю! Но чудится тебе это все, нет там никого. Кто ж сюда сунется-то теп… — шагнувший через порог гном замирает, с непониманием оглядывает пришельцев, и выдавливает: — Дня доброго. Заблудились?

— Разве только у вас все комнаты под завязку забиты и придется мне лезть в кровать к вонючему рыбаку, который на ночь даже сапог не снимает, — Блез прислоняется к стойке с противоположной от гнома стороны. — Если нет, то мы там, где нам и надо.

— Ну, комнаты-то пустые стоят, вчера еще почти все пришлые от нас убрались как узнали, что кассаторы вот-вот в город прибудут. Парочка не успела до заката досмотр у ворот пройти, пришлось им до утра здесь остаться и с кассаторами дело иметь, а не с гарнизоном, но и тех уж нет. Кому ж охота торчать в городе, где абаддоны по углам прячутся, а кассаторы всюду рыскают и заходят, не спросясь, как домой к себе? — он подходит ближе к ним. — Сегодня вон утром только... Да часу еще не прошло! В двух домах отсюда, — гном кивает бородатым подбородком в стену, словно сквозь нее они могут увидеть нужное место, — вломились в дом, всех из него выволокли, кто в чем был, и увели. Говорят, на допрос, дескать могли абаддонов укрывать или знать, где они сейчас мыкаются. Эльфы там жили вроде как. Ну эти, не чистые, смески. Таких сейчас в первую очередь хватают. Этих только увели, а уж слухи разные ходят…

— Ты с кем трещишь? — из-за той же двери, на ходу обтирая руки полотенцем, появляется второй гном. — Говорил же тебе, пришел кто-то!

— Про кассаторов господам рассказываю, сам что ли не слышал? — первый трактирщик недовольно потирает короткую черную бороду под его ехидным взглядом. — А, да чтоб меня… и не представился ведь даже! Норбан Стеллунгферский, к вашим услугам.

— Гардас, — представляется второй, по виду младший из них, но, быть может, это лишь видимость, созданная светлыми волосами и многочисленными вплетенными в бороду бусинами, куда менее аскетичными, чем те, что носил на себе почтенный гном из царства.

— Блез Адан, — с совершенным спокойствием сообщает взявший на себя обязанности парламентера наемник. Он слабо морщится, окинув взглядом стойку перед собой, и отодвигается от нее подальше.

Коннор переминается с ноги на ногу и чувствует, как неприятно липнут подошвы к залитому пивом полу. Хоть за окном и стоит день, небольшие окна плотно закрыты ставнями, а мрак помещения нарушают лишь две масляные лампы, оставленные по обоим краям стойки — огонь в них живой, неровно скачущий туда-сюда, не в пример отвратительному на его вкус свету камней-светляков.

— Не местные ведь? Угораздило же вас, — отмечает Гардас и качает головой. — На вашем месте, брал бы пожитки и двигал отсюда. Солнце еще высоко, до комендантского часа есть время, может, и успеете выйти сегодня. Лучше уж в лесу на муравейнике каком ночевать, чем в этом гадюшнике. Как вас только занесло-то сюда?

— Кораблем, — усмехается Блез. — Послал бы нам кто навстречу голубя с вестями, может и выпрыгнули бы с него загодя, но никто не удосужился.

— Так что же, на ночь останетесь?

— Останемся, но сперва знать хочу, что именно в городе происходит?

— Дело нехитрое, — Норбан прочищает горло, предвкушая рассказ. — Посреди Сибора островок есть, Рагнадад. Совсем крохотный пятачок, каменистый, а на нем резервация у кассаторов уже, почитай, лет сорок стоит. Рагнададом они ее сами и кличут. Из Эрда к ним время от времени на лодке плавают, припасы возят и всякое по нужде, больше никого туда и не пускают.

— Местные говорят, опасных там тварей держат, — вмешивается Гардас.

— Ну а кого б еще стали посреди озера держать? У кассаторов там даже лодок своих нет — мало ли что? Если надо, отправляют птицу в Эрд, чтобы прислали им. Так вот, в последний раз, как с припасами к ним отсюда поплыли, кто-то сбежать умудрился. Кассаторы с лодочником как раз проверяли, что им там навезли, да и не доглядели видать.

— Да у абаддона того давно все спланировано было! Слышал, от клетки своей он влет освободился, да и спер лодку, пока никого рядом не было. Они там не сразу и спохватились, а как заметили — гнаться-то за ним не на чем было.

— Но в городе они что забыли? — не выдерживает Коннор. — Да еще и шум такой подняли?

— С городом все позже завертелось, — Гардас трогает стойку ладонью и, скривившись, исчезает за дверью кухни напоследок бросив: — Ты им про город расскажи!

— Ну, сперва-то да, они сообщение в Цитадель свою отправили и по округам рыскать стали, — продолжает за ним Норбан, — пока подмога к ним добиралась, но за это время в Эрде труп нашелся. Мужик какой-то, в жизни его не видел и не слышал, да и к телу никого не подпускали. Теперь так и вовсе отбрехиваются, мол и не убивали никого, но, говорят, убили его в самом деле и убили мудрено, похоже на дело рук того самого хмыря, что из резервации деру дал, вот и приперлись сюда господа кассаторы — он пропускает на свое место у стойки вернувшегося с мокрой тряпкой Гардаса, но не прерывает рассказа: — Я-то как думаю, если он свое дело и сделал тут, так и сбежал сразу. Да и кассаторы сами по округам рыскать не прекратили, но город они после такого оставить не могли — мало ли что там?

— Почем тебе знать, что сбежал из города? Гарнизон-то заранее знал, что заключенный с Рагнадада сбежал, они как труп нашли, так ворота сразу и закрыли до приезда кассаторов, сами досматривать стали тех, кто уехать хотел. Слышал, мужик тот еще теплый был, абаддон мог и не успеть за ворота уйти. Да и не один он тут был, кассаторы думают, где-то тут стая целая прячется, вот и перерывают город, а людей на допросы таскают. С чего б им еще такое ради одного устраивать, с допросами и обысками? Не успел бы он так хорошо здесь обжиться-то за день-два. Надеюсь только, уберутся они отсюда раньше, чем мы совсем разоримся…

— Но сюда, к вам, они не сунутся, верно? — Блез наконец опирается о стойку рукой там, где по ней уже прошлась тряпка.

— А с чего бы им соваться? — Норбан пожимает плечами. — Мы гномы оба, как видите. С эльфами и абаддонами не в родстве. Если и сунутся к нам, то уж только если совсем отчаятся. А вам оно… — он вдруг смолкает, пристально глядя наемнику в глаза, и невольно делает шаг назад.

— Спокойно, стеллунгферский мессир, — Блез успокаивающе поднимает ладонь и усмехается, — я не из тех. Можем хоть все при тебе руки порезать, чтобы не переживал так, но стойку тебе кровью марать не хочется.

— Не нужно этого, не нужно, — Гардас чуть смущенно кивает на лицо наемника, — и так все видим. Вы его простите, шибко мнительный. Из Стеллунгфера уж столько лет как ушел, а все туда же, в каждом эльфийском смеске абаддон видится. За мной идите, комнаты покажу…

— Им покажете, а у меня еще дела в городе есть. Только сперва, — Блез выпрямляется и вдруг оказывается прямо перед вышедшим к ним в зал гномом, чуть более высоким и загорелым, чем все те, кого Коннору когда-либо доводилось видеть прежде, — друг твой из Стеллунгфера, ну а сам-то ты ведь с поверхности? В Эрде родился?

— Именно так, — Гардас подбоченяется, — из Стеллунгфера еще дед мой ушел, отец мой уже тут родился и я за ним. Оседлые мы.

Норбан фыркает в усы и выходит из-за стойки, маня остальных за собой в сторону лестницы. Покидая зал, Коннор слышит затихающий голос наемника:

— Значит, и порядки местные знаешь? Тогда скажи-ка, — он почти шепчет, хоть и некому их подслушивать, а тон его становится странно заговорщицким, — есть у вас здесь архивариус какой? Где мне его найти?

***

К ним Блез возвращается лишь через несколько часов, когда скатывающееся вниз по небосклону солнце сквозь распахнутые ставни окрашивает комнату в рыжий. За это время Ричард успевает по крайней мере трижды начистить не только меч, но и ножны, а решительно не желавшая отправляться в свою отдельную комнату раньше, чем придет время для сна, Ада освобождает волосы из объятий шнурка и со скуки принимается заплетать их в крохотные косы, что тут же распадаются вновь, стоит ей оставить их в покое. У Коннора же, впервые за целый день, выходит хоть немного успокоиться, когда разум отбрасывает от себя воспоминания о бывших сослуживцах в городе и позволяет сосредоточиться на том, что здесь и сейчас он в полной безопасности. Он принимает это с благодарностью, сидя на застеленной кровати с закрытыми глазами прижимается к стене затылком и со стороны, наверняка, выглядит просто спящим. По крайней мере, вплоть до возвращения наемника никто из присутствующих тактично не издает ни звука, чтобы не потревожить его и, хоть он и смущается сказать это вслух, изнутри его переполняет искренняя благодарность за их понимание.

— Я вообще хочу знать, чем ты занимаешься всякий раз, как мы не рядом? — беззлобно интересуется Коннор, наблюдая за тем, как тот проходит вглубь комнаты.

— Разным занимаюсь, рыжий, — Блез как-то странно, словно бы даже с грустью, протягивает его прозвище и опускает на стол звенящий стеклом сверток. Коннор садится на кровати ровнее и наблюдает, как кинжалом он перерезает бечевку на хрусткой бумаге. — В этот вот раз устраивал все так, чтобы протащить твою задницу мимо кассаторов незаметно. Между делом съел пару имперских младенцев, так что, если ждали меня к ужину — зря.

Он стягивает и вешает на стул куртку, оставаясь в одной рубашке, и закатывает рукава выше локтей. На столе появляются две склянки: побольше, с темным порошком, и поменьше, внутри которой от малейшего движения задорно плещется что-то мутновато-белое.

Несколько секунд Ричард кусает себя за нижнюю губу, прежде чем все же спросить:

— Кто такие эти архивариусы? Здесь.

Спрашивает у Коннора, настойчиво вперив в него взгляд, не у Блеза, с которым так ни разу и не заговаривал после того самого случая, воспоминания о котором все так же цветут на лице наемника, а на щеках рыцаря то и дело вспыхивают неровными пятнами румянца. И, пусть Блез и не видит этого, все так же стоя к ним спиной, отвечать ему он и не собирается.

— Обычные городские архивариусы и есть, — про себя Коннор тяжело вздыхает, глядя на этих двоих, и в коротком взгляде Ады ловит понимание, — но ценнее прочих тот, который документы умерших разбирает. Может какие на время придерживать, а саму смерть нигде не отмечать, а оттуда где она уже помечена — подтирать. Если нужны тебе поддельные документы, чтобы из города там незаметно выбраться по ним, когда его кассаторы стерегут… Например. Идешь ты к архивариусу этому и покупаешь себе какие лучше подойдут. Ну, чтобы не стать вдруг почтенной моной лет шестидесяти, — он слабо хмыкает и поворачивается к Блезу: — И сколько же мне стоило стать покойником?

— Да нисколько, — в маленькую неглубокую миску из того же свертка наемник высыпает и выливает содержимое склянок, — залез к нему и меч к горлу приставил. Отдал что надо, хоть и ныл, как ему не с руки подставляться в такие-то времена. Пообещал, что стану кошмаром похуже кассаторов, если обманет или еще что провернет. Настоящие они, со всеми печатями, я уже проверил. Недели две назад парень спьяну в канаву навернулся и шею сломал. На пару лет тебя постарше будет, но сомневаюсь, что кассаторы станут тебя распиливать и кольца считать.

Со своего места Коннор видит лишь то, как быстро движется его локоть, что-то перемешивая, а от миски по комнате ползет терпкий запах сена и травяного настоя, слишком густой и резкий.

— А это еще что? — Коннор хмурится, не предчувствуя ничего хорошего для себя.

— Документы документами, но уж больно ты приметный, рыжий. Даже если живьем они тебя и не видели, то наверняка про дезертира уже знают, — последней из свертка появляется странная жесткая кисть, которую Блез, все так же не снимая перчаток, заинтересованно пробует пальцем. — И грамоты разыскные на тебя у них уже быть должны. Можно было б тебя обрить вместе с бровями, но как-то это… бесчеловечно? Да и подозрительно к тому же.

Густая темная каша с тихим шлепком падает с кисти обратно в миску, и Коннора невольно передергивает.

— И что со мной станет?

— Потемнеешь немного и хватит с тебя, чтобы за имперца сойти, — наемник фыркает и поворачивается к нему, — а чего ты еще ждешь? Что член отсохнет, а сиськи отрастут? Это б их точно с толку сбило, но уж чем богаты, — он кивает на стул перед собой. — До штанов раздевайся, я этого раньше не делал, могу и на тебя половину вывалить ненароком.

Молча Коннор стягивает одежду, а Ада, хоть и тактично отводит взгляд в сторону, попыток смутиться и выйти из комнаты не предпринимает. Сам же он даже не сразу задумывается о том, что для нее это может быть странно и неприлично — с пятнадцати лет в Ордене женщины были вокруг него ровно так же, как и мужчины и, хоть и спали отдельно, немало времени проводили вместе. Куда больше, чем было привычно тем, кто никогда не бывал на службе. Коннор вдруг ощущает странное неудобство перед ней и самим собой. Может, это только самому ему кажется, что он вовсе и не одичал за это время, в действительности же, перед людьми иного воспитания, он выглядит настоящим дикарем?

— А дальше-то у нас что? — слышит он ее ровный голос, и собственное смущение чуть унимается. — Когда из города уже выберемся?

— Через реку перейдем, принцесса, мост здесь неподалеку, — первый шматок холодной травяной каши падает на самую макушку, и Коннора невольно передергивает. — Не дергайся, если лицо тебе измажу, то еще пару дней это дерьмо не сойдет. Хочешь здесь дольше проторчать?

Он стискивает губы и глубоко вдыхает через нос, чувствуя, как руки, спину и грудь покрывает гусиная кожа. Никаких зеркал в комнате нет, и Коннор не может видеть себя со стороны, но и без того отлично чувствует, как под кистью в руке наемника его уже покрытые дрянью волосы липнут друг к другу, превращаясь в склизкий шлем.

— Надеюсь, — давит из себя Коннор, — убийца из тебя получше чем цирюльник.

— Хочешь и это на себе опробовать? — Блез хмыкает у него за спиной и зарывает пальцы в волосы, чтобы загладить их на сторону и добраться до чистой части головы. К его чести, отмечает Коннор, делает он это хоть и уверенно, но без грубости. — На кой хер я тогда стараюсь?

— А как же ты сам выберешься из города? — вновь отмирает Ада, уже забравшаяся на кровать с ногами. — У тебя… — она вдруг пунцовеет, жмется, но все же заканчивает: — есть документы?

Угрюмо сидящий как можно дальше от них с того самого момента, как вернулся наемник, Ричард на секунду поднимает глаза. Коннор и сам подбирается, ожидая его ответа на вопрос, что, хоть и был действительно важен, на фоне прочего не приходил в голову ему самому.

Прежде ему не доводилось в действительности общаться с рабами. Среди знати Делориана, что окружала его с самого рождения, особенно почитались те, кто мог позволить себе держать в доме нанятых, а не купленных слуг, и все же он знал, что рабы в империи не имели документов — привилегии имперских граждан. Их получали лишь те, кому удавалось выкупить себя у хозяев или обрести свободу иным способом — и вовсе не тем, которым воспользовался Блез.

— Только поводок и кожаный ошейник, — тот встает сбоку от стула и становится виден неподвижному Коннору хотя бы краем глаза, — когда остаюсь один, я натягиваю их и тоскую по Мавру, — одной рукой он сжимает голову под подбородком и заставляет чуть запрокинуть ее, пока кисть осторожно касается висков. Голос его становится серьезнее: — У меня есть клеймо Триады, принцесса, это единственные мои документы, по ним я могу разъезжать по всей империи.

— Но ведь если покажешь метку — Мавр узнает, где ты сейчас?

— На это я и надеюсь. Думает небось, я сразу в Теллону собрался, а в Транос двинул, чтобы пиратской помощью против него заручиться. Искатели Дракона скоро про Двинтилий узнают, ну и до него слухи дойдут, а ему между делом кто доложит, что меня в другой стороне видел. Сюда бы ни один дурак не сунулся, ищи он Дракона, вот и Мавр пусть не думает, что я этим промышляю. И ищет меня в стороне от тайников, мне не жалко.

— Так это что, — подает голос Коннор, — тебя и в самом деле из города выпустят по одной только метке? И даже без бумаги, где имя твое и куча печатей?

— Представь себе, — совершенно спокойный наемник оказывается перед ним. — А в последний раз мое имя на имперской бумажке с печатями писали, когда Триаде продавали.

— Интересно, — Коннор щурится от мельтешащей перед лицом руки в короткой перчатке, — настоящее писали или то уже, которое ты себе придумал?

— Настоящее. Это я придумал уже в Триаде.

За спиной наемника Коннор улавливает движение, с которым Ада придвигается к ним на кровати.

— Почти все теллонцы, кого здесь встречал, себе что новое придумывают, чтобы среди других не выделяться. А у тебя вон как, — он подбородком указывает на провисший ворот чужой рубашки, под которым становится видна кожа ниже ключиц, — вижу, Сердце Терры на груди себе наколол. Куда уж больший символ Теллоны, чем ее герб и знак Первых богов? Да и акцент какой остался за столько-то лет в империи. Восемнадцать? Могу поспорить, у большинства тех, кто из Клермона в жизни не выезжал, и то слабее.

— К чему клонишь, почти не рыжий?

— Понять не могу, с именем-то тебе чего скрытничать?

— Для заказчиков имперских, — наемник выпрямляется, выгибая затекшую спину и осматривая работу со всей критичностью. — Брови тоже надо, а то совсем на идиота похож.

— А давно заказчики стали убийц в Триаде нанимать не по заслугам, а по именам? Разве только у тебя случай совсем особый…

Коннор испуганно дергается, когда на сидение прямо между его разведенных ног со стуком опускается носок чужого сапога. Одной рукой Блез для устойчивости опирается о свое согнутое колено и оказывается так неудобно близко, что Коннор может сосчитать каждую его ресницу.

— Ты не стесняйся, — подбадривает наемник с издевкой в голосе и сдвигает сапог еще ближе, заставляя Коннора всем телом вжаться в спинку стула, — расскажи-ка про мой случай, умник.

Пока он кажется полностью увлеченным кистью, мелкими мазками скрывающей рыжие брови под слоем травяной каши, Коннор невольно бросает взгляд за его спину. Из-под пальцев Ады выскальзывают новые пряди ее собственных волос, и несостоявшаяся коса падает на грудь, а глаза у нее становятся совсем круглыми, будто плошки. Даже Ричард на миг отбрасывает все напускное безразличие и хмурится — смущенно и недоумевающе.

— Могу вспомнить разве только одно теллонское имя, которое б так оскорбляло имперцев и было похоже на то, каким ты называешься, — Коннор стоически держится и не показывает смущения, даже когда напоследок, прежде, чем Блез отстраняется, прямо по его лицу проскальзывает по обыкновению не удержавшаяся под шнурком прядь чужих волос.

— Да не тяни ты, — наемник отходит и ухмыляется. — Хоть так помяни Первых богов, имперский цветочек.

— Беленус. Так ведь тебя мать твоя назвала?

— Больно набожная была, — наемник стягивает перчатки, — из тех, для кого коверкать божье имя почти что преступление. Раньше, в Ферране, даже сокращать его при себе не давала. Хотел бы я посмотреть на ее лицо, узнай она, что я с ним теперь делаю. Вот и подумай, кто бы из троебожников стал свое дело Беленусу доверять? Времени у тебя как раз с полчаса, а потом голову мыть вали.

Уже позже, наедине с собой в темной и холодной ванной комнате, Коннор вспоминает что-то странное, едва уловимое, изменившееся во взгляде и голосе наемника в тот самый момент, как он услышал вопрос о матери. И странным оно было вовсе не само по себе, скорее от того, что, сколько бы раз прежде не упоминал он сам свою продажу матерью работорговцам, даже в те мгновения Коннор не замечал за ним того же, что заметил сейчас, спросив всего лишь про имя. И сейчас, столько времени спустя, он все еще набит тайнами и неясностями больше, чем старый матрас клопами, и это не дает Коннору покоя. Стоит ему лишь подумать, что все начинает проясняться, как Блез ухитряется вывернуть что-то совсем новое, чего Коннор никак не ожидал от него, и он ощущает собственное бессилие. Он никак не может прочитать и окончательно понять его. Блез рос совсем не там и совсем не так, как сам Коннор и все, кого он знал прежде, с ним приходится думать о том, о чем он едва ли должен был думать прежде, приходится ожидать чего угодно и, хоть отчасти это и вызывает раздражение, вместе с тем Коннор чувствует и легкий охотничий азарт.

Он ежится и шипит от холода под струей пахнущей озером воды, помогает ей руками, чтобы скорее вымыть остатки кое-где присохшей к волосам травяной каши. Сперва прозрачная, она стекает вниз по дрожащему телу грязными потоками размывшего дорогу дождя, но, даже когда вода становится чище, до тошноты надоевший запах сухой травы так никуда и не исчезает.

Мечтая лишь о том, как бы скорее согреться, Коннор и не думает поискать вокруг зеркало, только впопыхах натягивает на плохо обтертое тело одежду и трясущимися руками растирает себе плечи. В комнату он возвращается все еще не попадая зубом на зуб. Чтобы хоть как-то скрыть это, давит из себя усмешку — слишком кривую даже по ощущениям — и интересуется:

— Ну как?

Блез не мигая смотрит на него несколько секунд и вдруг отводит глаза, едва слышно прочищает горло. Все это как-то… (Коннор все никак не может подобрать слова для увиденного) сконфуженно? Взгляд Ады оказывается куда красноречивее: она смотрит на него, затем на (хвала богам!) не замечающего этого Ричарда, а следом снова на него. Коннору вдруг становится ужасно холодно не только снаружи, но и внутри.

Он был благодарен богам, подарившим ему рыжие волосы матери. Слишком приметные, нарочито эльфийские и всегда приковывающие взгляды тех, кому остро хотелось кого-то ненавидеть, как ни удивительно, именно они помогали ему скрываться, пока он жил в Венерсборге. Он знал, что те же боги дали ему отцовские глаза, квадратную челюсть и даже форму носа — почти те же, что достались и Ричарду. И, хоть любопытные сплетники быстро сложили все в уме, иные не старались углядеть черт высокородного отца в рыжем сыне теллонской служанки, гораздо легче и охотнее находили они их в его законном наследнике, таком же статном и темноволосом. В один миг ставший таким же, Коннор чувствует себя шпионом, с которого вдруг сорвали все его старательно продуманное прикрытие, все до последней крупицы и безо всякой жалости.

— Все, хватит вам, — совершенно неожиданно приходит на помощь наемник, очевидно осознающий собственный просчет. — Спать все валите, нам завтра с самого утра кассаторов дурить. Лампу давай забирай, принцесса, — он впихивает ее девушке, собой заслоняя свет от молча переминающегося с ноги на ногу Коннора, — а то потеряешься еще, давай-давай, иди отсюда.

***

— Сожмешь задницу еще сильнее, и она такой навсегда и останется, — вполголоса замечает Блез, когда после очередного поворота вдали наконец показываются единственные на время особого положения открытые ворота.

Коннор не находит в себе ни сил, ни желания отвечать после короткой бессонной ночи, которую он проворочался на чужой кровати. Вид городских ворот вновь наполняет его мысли одним — мечтами о том, чтобы все это закончилось для него как можно скорее. Коннор не хочет думать о том, что это лишь первый из череды разов, когда он окажется нос к носу со своими преследователями, дрожащий и зашуганный, как заяц перед стаей голодных волков; у него никак не выходит осознать и принять, что гонимые Орденом абаддоны ухитрялись жить так годами и не сдаваться. Совсем не хочется ему думать и о том, что сам он и подписал себе этот приговор, сам отринул сперва все шансы на честную жизнь на службе, а затем и на благополучный побег из империи. Чем ближе он оказывается к распахнутым воротам, чем отчетливее в лучах рассветного солнца сияют кассаторские доспехи проверяющих, тем более яростно Коннор твердит про себя, что это было правильно, было необходимо. Не ради него самого, не ради его спокойствия, но ради других — тех, чьим палачом ему не придется стать, и тех, кого он сможет защитить.

Несмотря на ранний час, перед воротами уже успела собраться небольшая толпа, все никак не сдвигающаяся вперед из-за телеги с чьими-то пожитками, досматривать которую приходится сразу троим. Даже на расстоянии слышен недовольный гул, тут же поднятый остальными ждущими.

Взгляд Коннора ловит блеск, так знакомо скользящий по лучам позолоченного кассаторского солнца на груди, и сердце стучит где-то в самом горле, мешая сглотнуть. Здесь, внизу, их четверо, по двое на каждую людскую колонну, пятый и шестой стоят вдали, у самих ворот, вместе с солдатами гарнизона. Коннор не знает, что стоит делать: прятать ли глаза или рискнуть и убедиться, что все они ему незнакомы. На щеке вдруг начинает саднить царапина, которую он оставил этим утром старательно соскребая с лица рыжую щетину — по тонкой еще корочке крови проезжается соленая капля пота.

Он думает о том, что, конечно же, никого он в действительности не спас своим побегом. Пусть ушел он, и его рука больше не принесет смерти ни одному абаддону (он с горечью вспоминает о пещере у берегов Траноса и трясет головой), на его место тут же пришел кто-то новый, наверняка куда более сговорчивый и готовый исполнять любую волю командующих, каждое слово кассаторских уставов до последней точки. Коннор лишь угодил собственной совести, только самого себя избавил от страданий, а заодно и чувства вины за то, чего он уже никак не совершит. Он знает, что его место в резервации уже занято и, быть может, тот уже успел упокоить еще одного заключенного, в этот раз навсегда. А, быть может, он и вовсе оказался насильником, достойным преемником ублюдка сира Свена, или даже хуже, чем был тот, хоть сейчас Коннору все никак и не удается представить, кто же может быть хуже…

— Эй, — в этот раз Блез толкает его локтем, чтобы уж точно привлечь к себе внимание, — можешь не храбриться, ты ж у нас теперь простолюдин, который хвост между ног зажал и от абаддонов удирает, но хоть сделай вид, что не из-за кассаторов ты штаны мочишь.

Коннор кивает и невольно смотрит в сторону, на собственный лук, для надежности вместе с колчаном притороченный к седлу Ады. Самому себе без привычного ремня на груди и тяжести за спиной он кажется почти что голым. Ада же, заметив его взгляд, чуть улыбается — коротко и ободряюще, хоть он и видит, как дрожат ее стискивающие поводья пальцы. Она храбрая. Намного храбрее, чем сама о себе думает и чем казалась ему прежде, и Коннору вдруг, как и накануне вечером, становится тоскливо от непонимания — а знает ли он людей вообще? Действительно ли понимает их, свободных и не совсем, столько лет пробыв запертым не хуже абаддона, или же ему попросту нравится тешить себя этой надеждой? Очередным самообманом...

Он вздрагивает, когда рука наемника ложится ему поперек груди и заставляет остановиться. Прямо перед ними оказываются спины тех, кто еще отделяет их от кассаторов и долгожданного выхода из города.

— Первым пойду, — шепчет Блез, — после меня ты, как ни старайся, подозрительнее для них не станешь.

Угрюмая сонная очередь, в которой они оказываются все вместе, становится все короче, а холод в животе все отчетливее. Взгляд Коннора различает все тот же блеск, золотой каплей падающий на один из выпуклых лучей и прокатывающийся по нему от малейшего движения, но в этот раз он привлекает его внимание сверху, с самой вершины городской стены. Не поднимая самой головы, Коннор поднимает глаза и среди зубьев венчающего стену гребня видит кажущуюся крошечной фигуру, в руках у которой зажат столь привычный ему длинный лук. В собственной руке он невольно ощущает его тяжесть, слегка шероховатую поверхность дерева и по привычке сжимает — крепко, но бережно.

— Мессир, — коротко буркает кто-то совсем рядом и по спине у Коннора сходит дрожь, — покажите ваши бумаги.

— Их нет.

Украдкой Коннор изучает лицо кассатора, пока, медленно и сонно моргая, тот сверлит наемника взглядом, и едва сдерживает громкий вздох облегчения — лицо, хоть и вполне молодое, оказывается ему не знакомо. Рыцарь, покинувший Цитадель до прибытия в нее Коннора и других детей из того же набора.

— Я не могу выпустить вас из города без бумаг, мессир, вы знаете?

— Твоя империя не позаботилась о том, чтобы дать мне ваших бумаг, — передразнивая его монотонную интонацию отвечает наемник и одним движением стягивает перчатку с правой руки, — сир кассатор. Вот все мои документы.

Он выставляет ладонь вперед, будто сам император, ожидающий, что простолюдин прильнет губами к невидимому перстню, и шевелит пальцами, вместе с ними заставляя двигаться и татуированную кожу.

— Ваше имя?

— Блез Адан.

— В городе было совершено преступление, знаете? — голос кассатора становится тише и напряженнее, а весь сон с его лица исчезает в один единственный миг. — И если вы хоть как-то…

— На меня все повесить хочешь? — нарочито громко переспрашивает Блез, и по образовавшейся за ними толпе проносятся шепотки. — Чтобы можно было на других все скинуть, а самому обратно в Цитадель сбежать? Я-то думал, Орден людей от абаддонов защищает, а не вешает на них абаддонские дела за то, что они с эльфами в родстве, расист ты херов.

— Сир Огард, — устало окликает второй кассатор, уже ждущий досмотренных с кинжалом в руке, — прав он, мы здесь затем, чтобы абаддонов за хвост ловить, а Триада и прочие выродки — не наша забота. Отпускай его.

— С какой целью прибыли в Эрд? — упрямо интересуется рыцарь, хоть Коннор и видит, как багровеют его уши.

— Проездом занесло, — Блез пожимает плечами, — с севера ехал, решил фонтанами полюбоваться.

— Что делали на севере?

— Уж не абаддонам с планами помогал.

— Отвечайте на вопрос… мессир.

— Матушку навещал.

— Теллона на юге. Как давно ваша матушка живет на севере Делориана?

— Нет, благородный сир, вашу матушку, — ухмыляется Адан, подметивший северный говор собеседника.

Красные пятна стремительно расползаются по лицу и шее сира Огарда, пока второй кассатор прикрывает рот рукой и сквозь сдавленный кашель подзывает наемника к себе.

Следующим перед шумно сопящим рыцарем оказывается Ричард и протягивает собственные бумаги раньше, чем тот успевает спросить о них. Глаза кассатора быстро скользят по печатям и строчкам, а лицо немного проясняется.

— Сир Ричард, — он кивает. — А комендант Вигланд Монд вам?..

— Отец.

— До Эрдского турнира еще далеко. Как мне известно, столичные рыцари редко заезжают сюда в это время. Я безмерно уважаю вашего отца, но должен спросить, с какой целью вы прибыли в город именно сейчас?

Тот открывает было рот, но тут же растерянно замирает, не находя что ответить. Между лопаток у Коннора рубашка прилипает к коже, но он старательно не меняется в лице.

— Вы позволите мне, сир? — сбоку от Ричарда вдруг вырастает Ада, а в ее голосе Коннор с удивлением слышит прежде не проскальзывавшие нотки северного говора. Слабее, чем у кассатора, и все же достаточные, чтобы их заметили. — Сир Ричард хотел показать мне Эрд, раньше мне не доводилось здесь бывать. Мы были неподалеку и решили заехать, сожалею, что время оказалось неудачное, но мы никак не могли этого предвидеть.

— В этом нет вашей вины, мона. Могу я увидеть ваши бумаги? — уже куда мягче интересуется тот, и с осторожностью наблюдающий за ними Блез хмыкает, пока второй кассатор изучает свежий порез чуть ниже его запястья. Документы Ричарда возвращаются к нему, но тот не двигается с места. — Где вы были до вашего прибытия в Эрд?

— У гномов, — не запнувшись, сообщает она, — стеллунгферских. Сир Ричард хотел, чтобы его меч выковал их лучший мечник, масте-ер… — Ада оборачивается к рыцарю за подсказкой.

— Мастер Тезур, — выжимает он потупившись. — Он ковал меч и для моего отца.

— Позвольте узнать, мона, — кассатор возвращает ей бумаги, — кому из богов вы служите?

— Таре, сир. Поэтому меня и сопровождает сир Ричард, как служитель Тара.

— На каком праве?

— Он... — Ада запинается, прочищает горло и вновь заговаривает уже заметно тише: — Мы обручены.

В этот раз наступает черед Ричарда вдруг залиться багрянцем, но он находит в себе силы кивнуть, наконец удовлетворяя интерес кассатора. Только сейчас Коннор замечает, что своей рукой Ада осторожно и даже как-то целомудренно держит рыцаря за руку — без показушности, но это едва ли можно оставить без внимания. Хитрая маленькая лиса.

— Бумаги, мессир, — обращается кассатор к Коннору. Не глядя на его лицо, лишь на документы, которые тот нервно теребит в руках. — Решили покинуть город?

— Времена сейчас… кхм… Простите. Времена сейчас неспокойные, сир, — Коннор сжимает и разжимает кулаки, пряча дрожь. Оглядывается на город, словно проверяет, не гонится ли за ним какое из кровожадных чудовищ. — Лучше уж переждать, если есть где, чем на рожон лезть.

— Верно. Налегке отправляетесь?

— А к чему весь дом с собой волочить, сир, коня зря мучить.

— Проходите, — тот кивает и возвращает бумаги, — доброй дороги.

— Спасибо, сир, — выдавливает Коннор онемевшими губами и идет туда, где, задержав дыхание, на него смотрят Ричард и Ада. Чуть поодаль Блез старательно изображает, что ремни на его седле недостаточно затянуты.

Отмытый от чужой крови кинжал выпускает наружу тонкую полосу крови, раскрыв занавес бледной кожи, и вместе с подступающей эйфорией Коннор чувствует, как кто-то подходит к нему сзади.

— Давай подменю, сир Танкред. Вы тут, верно, всю ночь с гарнизоном ворота сторожили? — тонкая, но мозолистая и удивительно сильная, женская ладонь перехватывает его руку у державшего ее кассатора раньше, чем Коннор успевает что-то понять. — Я тут закончу, ты иди.

— С тобой постою до следующего.

Теплая капля крови скатывается из пореза вниз, прямо на ее холодные пальцы, и оказавшаяся перед ним девушка поднимает лицо:

— Ничего страшного, мессир, еще немного и можете идти… — время словно замедляется, когда он смотрит в ее глаза. Один карий, другой голубой. Двуликая, девушка, которую не забудешь, как ни старайся, сперва просто Октавия, а следом сир Октавия Вард. Ее пальцы невольно стискиваются на его руке, будто кандалы, сильные пальцы превосходной лучницы, а вмиг высохшие губы испуганно и неверяще шепчут: — К-коннор? Ты же ведь… У нас грамота розыскная на тебя лежит, — каждое ее слово как камень на его кургане. Она мотает головой, словно хочет развеять наваждение: — Как ты мог? Как ты мог это сделать, Коннор?.. Сир Коннор? Ты же со мной рядом клялся, перед богами, всей империи клялся ее защищать! А теперь ты с ними… с тварями?

Никто не находит сил шевельнуться. Над местом, где стоят они, вдруг смолкают даже птицы.

Коннор никак не может вспомнить, как же нужно говорить, как оторвать язык от высохшего неба и выжать хоть звук из сжавшегося горла, только не мигая смотрит в разные глаза Октавии, ставшие влажными. В глаза неминуемого возмездия, от которого он так мечтал сбежать. В глаза своей смерти, которая сама и оплакивает его. На какую-то секунду ему вдруг становится по-настоящему спокойно, впервые за минувший месяц.

Глава 19, или И до последнего моего вздоха (часть первая)

625 год от Прибытия на Материк

Позабывший обо всем прикрытии, рванувшийся было следом за кассаторами Ричард и вцепившийся в него Блез становятся последним, что Коннор видит на разом опустевшей площадке перед воротами. Он не знает, замечает ли наемник его благодарный кивок, но подозревает, что тот все понимает и без этого. Никому не нужно увязать в этом же болоте следом, а особенно его брату.

Пока чужие руки тащат его по мощеным улицам Эрда, Коннор радуется тому, что все случится здесь, а не в Венерсборге, где это могла бы увидеть мать. Спускаясь по неровным каменным ступеням в темноту, он надеется, что и остальные не придут посмотреть на то, как все закончится для него. Ему не страшно в свои последние минуты остаться одиноким перед толпой незнакомцев, ему страшно умирать, глядя в знакомые глаза, в которых он увидит вину и бессилие — за решения, которые принимал только сам Коннор, и виноват в которых был только он, он один.

Его вталкивают в темноту камеры молча и грубо, ему едва удается устоять на ногах, пока позади решетка чудовищно лязгает ржавыми петлями, гремят ключи и защелкивается замок. Вот к чему в конце концов привела его жалость к заключенным, что были вверены ему, — он сам стал заключенным для других, но уже не на долгие годы.

Коннор стоит неподвижно, вперив взгляд в глухую стену перед собой, и ждет, пока глаза привыкнут к темноте, оставленной забравшими единственный факел кассаторами. Некстати вспоминается, что, еще проходя поверху, он видел движущиеся над городом тучи, а сейчас, должно быть, пропускает последний в своей жизни дождь. Впрочем, что-то подсказывает ему, что едва ли сырая темница, расположенная ниже уровня земли, не даст ему ощутить все прелести сырой и чуть подтопленной каменной клетки.

— Ты как, красавчик, так и собрался там торчать?

От неожиданности Коннор вздрагивает, словно его окатили ледяной водой, и на голос оборачивается к черноте дальней части камеры. Там кто-то коротко шевелится, и вдруг снова становится хоть и тускло, но светло — из темноты, разгоняя ее в стороны, появляется один единственный штолцервальдский светляк. Еще ни разу прежде этот неестественный, мертвый и холодный свет гномьего камня не приносил Коннору столько радости.

— К кормежке ты припозднился, но уж присядь с нами, если не брезгуешь.

Он смотрит на женщину, что и прежде говорила с ним: она шмыгает забитым носом и кивает на пустое место среди сидящих вокруг камня. Одежда на ней сильно заношенная и уже несвежая, как и сальные светлые волосы заплетенные в косу, и в уме Коннор пытается прикинуть, сколько уже дней могла она безвылазно провести в камере, и сколько предстояло провести ему самому. Возле камня с ней оказывается еще один заключенный, мужчина, вторую же женщину Коннор замечает далеко не сразу — та сидит поодаль от остальных, вжавшись в угол и обняв колени руками, а ее остекленевший взгляд смотрит куда-то в пустоту, к новоприбывшему он не обращается и на миг.

— Кассаторы тебя привели? — продолжает первая. — Слышала, как охрана вчера шепталась, что своих они в другие клетки отводят. Неужто за день уже все забили и на нашу перешли? — она как-то странно хмыкает. — Чего натворил-то? В самом деле выродкам помогал, или под шумок загребли?

— Империю предал, — мрачно отвечает Коннор, подсаживаясь к ним.

— А-а, — мужчина щерится, показывая два недостающих передних зуба, — ну так это мы тут все такие. Предали империю, а она нам в ответ… — рукой у шеи он изображает затягивающуюся петлю и сдавленно хрипит. — Редкая баба такое за измену провернет.

— Я это, — глядя на Коннора, женщина снова громко шмыгает и пинает мужчину ногой, — Вария. Ты тоже назовись, хмырь!

— Отмар я, — бурчит тот.

— Коннор. Где светляка достали?

— Наследство это наше, — Вария ухмыляется. — От тех, кто до нас здесь портки протирал. Уж не знаем, кто и как протащил сюда, но забирать потом уж ни к чему было, сам понимаешь.

Хоть раньше он и ждал этого, а сам себя считал готовым к своей неминуемой участи, Коннор вдруг чувствует противный холод в животе. Вот куда его привели, без малейших разбирательств. В камеру смертников.

Хотя стоило ли удивляться этому в городе, где самими кассаторами было объявлено особое положение, их в его стенах наделявшее едва ли не безграничной властью?

— А с ним вот чего еще было, глянь, — Отмар трясет небольшой стакан, под которым они прежде и прятали светляка. — Мы ими в покер играем, чтоб хоть как время скоротать. Ну и судьбу предсказываем.

— Не дури, — Вария трет плечи, чтобы хоть немного согреться. От пола и стен здесь уже тянет сыростью, а одежда на ней едва ли помогает сохранять тепло.

— Это кто дурит? — обижается он и вновь обращается к Коннору: — Ты слушай что скажу. Как новый кто в камеру приходит, играют тут с ним все остальные партию. Кто в первой пуще других проиграется — того из них первым и казнят. Я тут дольше всех, уж десятый день кукую, ни разу еще кости не обманывали!

— Так разве не разом все казнят, кто в камере? Нас здесь не сотня собралась, чего делить.

— Э, не! Бургомистр наш порешил так: казнят помаленьку, но регулярно, каждые пять дней кого-то отсюда вытаскивают и увозят. Сейчас вон с последнего раза аккурат четвертый день идет.

— Так то до кассаторов было, — Вария на пробу встряхивает кости в стакане, но не высыпает. — Лодур разберет, что они в особое положение учудят. Тут теперь кассаторы главными станут, срать они хотели на бургомистра.

— Ну а мы бургомистровы пленники, не кассаторские! Хотя, если ради абаддонских приспешников бургомистр наши казни отложить вздумает, то я только рад буду… Ты уж без обид, парень. Сам расклад понимаешь...

— А я рада не буду, — мрачнеет Вария, ковыряя уже и без того покоцанный край стакана, — лучше уж петля поскорее, чем похлебка эта из очистков. Дерьмо крысиное на вкус и то получше небось будет…

Словно различив упоминание о себе в их разговоре, вдоль решетки с писком проносится что-то мелкое, клацающее когтями по каменному полу. Оба заключенных оборачиваются туда с тоской, слыша в этом, по-видимому, звуки сбегающего мяса, Коннору же вдруг становится еще больше не по себе, но он держит себя в руках.

— А она что? — рискует поинтересоваться он и кивает на все так же молчащую женщину в углу.

— Она? — Отмар поворачивается в ее сторону, словно проверяет, действительно ли с ними есть кто-то еще. — Вчера приволокли, так и молчит. Немая может, хер ее разберет. Мужик ее здесь раньше побывал вроде как, ну и… Да сам понимаешь! Вышел. А она помогала ему или вроде того, но смыкалась от гарнизона по первости, ну а теперь вот, попалась.

— Ты на нее внимания не обращай, — Вария машет рукой, — меня саму от нее жуть берет как посмотрю, но она вроде тихая, мирная. Ночью все боялась, она нам глотки прямо зубами перегрызет, но обошлось, как видишь. А до нее здесь и похлеще были, — ее сломанный и неправильно сросшийся нос шмыгает еще сильнее прежнего и морщится, — выблядки теллонские.

Коннор растерянно смаргивает, глядя на нее во все глаза, прежде чем невольно потянуться рукой к своим свежевыкрашенным волосам и пригладить их.

В детстве мать рассказывала ему, что тысячелетиями до Прибытия огненные волосы пользовались среди эльфов большим почетом. По легенде, когда три Первые богини — Миленис, Верта и Терра — одарили эльфов магией, они оставили в них частицы самих себя, чтобы из поколения в поколение передавались они потомкам первых чародеев, а богини, что бы ни случилось с ними самими, жили до тех пор, пока жив хоть кто-то из вверенного им народа, и могла каждая из них вновь взрастить себя из крохотной частицы. Воздушная Верта и Водная Миленис существовали незримо для простого глаза, Земляная же Терра расцветала в большинстве потомков первых чародеев словно цветы, росшие на ее плодородных землях. Говорили, что есть те, в ком Терра прячется, наружу выглядывая лишь через их диковинные глаза, а есть те, на ком она танцует — эльфы, а следом и их смески с ярко-рыжими волосами.

До Прибытия эти волосы носили с гордостью, никому и в голову не могло прийти прятать их от посторонних глаз, а уж тем более перекрывать иным цветом. Сейчас же Коннору вдруг становится горько от осознания — как бы по-детски глупо это ни было в его нынешнем положении — что эти люди приняли к себе и говорили вовсе не с ним. Они приняли такого же как они сами имперца: темноволосого, с простыми серо-голубыми глазами и правильным столичным говором. Ему даже не нужно было быть подобным Блезу, хватило бы и того, чтобы войти сюда таким, каким он и был рожден, чтобы эти люди не позволили ему даже сесть рядом с ними.

— Слыхали? — Вария настороженно дергается, вырывая его из раздумий. — Опять кто сюда прется что ли? Не будет нам покоя с этими кассаторами сраными…

Они снова укрывают камень под стаканом для костей и оказываются в темноте, но не надолго — чьи-то шаги становятся отчетливее, а дрожащий желтый свет настоящего огня скатывается вниз по неровным ступенькам до самой решетки — грубой и местами заржавевшей. Едва различив сходящего вниз человека, Коннор сам поспешно поднимается на ноги и торопится к двери, оставляя новых знакомых с недоумением следить за происходящим. Стоящая по ту сторону Октавия поправляет надвинутый на приметные глаза капюшон, бросает неровный взгляд на остальных заключенных и просит его:

— Отойдем подальше.

— Исповеди моей хочешь? — невесело спрашивает Коннор, вместе с ней сдвигаясь к дальнему краю решетки. — Как, зачем и почему все это?

— Помочь хочу, — шепчет она так тихо, что он и сам едва может разобрать.

— Не нужно мне помощи. Себя не подставляй.

— Я не могла иначе, Коннор, — Октавия нервно облизывает пересохшие губы. — Я рыцарь Ордена, я клялась ему служить и клятвы для меня — не пустые слова…

— Знаю, — обрывает он, — Вот и не нарушай своих клятв, мне все равно не сбежать. Выберусь из камеры, так на выходе из города снова схватят.

— Я не побег тебе предлагаю, — ее разные глаза вновь обращаются к с притворным равнодушием сидящим во тьме заключенным, и Коннор прижимается лбом к холодным прутьям, вдыхает запах металла и лицом чувствует тепло принесенного Октавией факела. — Слушай, я прямо скажу, не время сейчас юлить… У нас такое не обсуждали, сам знаешь, но мы ведь все всегда понимали, кто твой отец…

— Понятно мне все.

Он разворачивается и уже было делает шаг обратно, когда рука Октавии просовывается сквозь прутья и хватает его за рукав.

— Послушай ты меня! — ее голос на миг становится громче, но тут же снова падает до едва различимого шепота: — Не знаю я, чем он так тебе насолил, но стоит твое упрямство того, чтобы умереть из-за него? Послушай! — пальцы на рукаве сжимаются сильнее, когда Коннор пытается вырваться. — Письма сейчас из города слать нельзя, все голубятни закрыты и под охраной, кроме той, что у бургомистра, его личная. Ею сейчас он может пользоваться, знать местная, кому он сам дозволит, и наш командующий. Голубя оттуда можно прямо в императорскую голубятню отправить, письмо оттуда вмиг куда надо в Венерсборге доставят, — он отмечает, как она избегает поминать его отца хоть немного конкретнее, опасаясь доверить это знание лишним ушам. — Напиши отцу, Коннор, попроси вступиться за тебя! Я тебе что надо для письма принесу и печать нашу у командующего достану, чтобы на конверт поставить, даже на голубятню проберусь, ты только напиши ему, письмо я за тебя подделывать не стану. Пусть хоть в изгнание тебя из империи отправят, но не в петлю.

— Даже если бы и написал, они говорят, — Коннор кивает ей на Варию и Отмара, — новая казнь завтра уже. Если какой голубь и успеет до Венерсборга за день добраться, до ответа я могу не дожить. Если и будет ответ вообще…

— Я командующему скажу, — не сдается Октавия, — когда отправлю все, попрошу отложить казнь до ответа, — взгляд ее вновь опасливо обращается в угол камеры, а губы почти беззвучно говорят: — Не захочет он на себя и на всех нас гнев твоего отца накликать.

— Гнев? — у Коннора вырывается непрошеный смешок. — Я это не всерьез все, забудь. Никакого письма ему от меня не будет, но спасибо тебе, что предложила.

— Да почему же ты упертый такой?! — она с негодованием трясет его за плечо. — Это все шутки по-твоему? Думаешь, никто тебя не казнит в самом деле, так, пугают просто?

— Можете меня перед этим хоть голым на площадь выволочь и кнутом перед толпой отхлестать, это и то не такой позор, как у отца мне подачек просить. Он в жизни и не заговорил со мной ни разу, не то что сыном признать, хоть и знали все вокруг об этом. Плевать он хотел, как я и когда помру. Ему и хорошо даже, если вот так, рано и подальше от столицы. А ты дай мне хоть какую честь напоследок сохранить, я все же… тоже рыцарем был.

— Нет никакой чести на виселице сгинуть, — ее кулак с бессильной яростью бьет по решетке. — Тебе и могилы своей не дадут, бросят в одну кучу с преступниками и бродягами, да сожгут. Коннор, он заботился ведь о тебе, хоть и не показывал. Ты среди нашего набора одним из лучших был, таких на передовую отправляли, абаддонов ловить, а тебя в резервацию в глуши заслали. Понятно ведь, кто постарался, чтобы подальше от опасностей тебя упрятать и от беды уберечь.

— Постарался, — Коннор горько усмехается, — чтобы лишние глаза меня не видели, его собственные в том числе. Он и из столицы меня в Цитадель отправил, чтобы не мешался ему там. А ты не стой здесь со мной, все равно не разубедишь, а тебя искать скоро станут.

Несколько секунд она в смятении топчется на месте, собираясь с мыслями, прежде чем сказать:

— Я пойду, а ты подумай пока. Передумаешь — попроси стражника, который еду принесет, меня кликнуть.

— Постой! — спохватившись Коннор вновь оказывается у решетки, а двинувшаяся было прочь девушка застывает на месте. — Я тебя прощаю.

Октавия смотрит в его глаза, долго и странно. Хмурится, слишком сильно и натужно, поджимает губы и не сразу находит силы снова заговорить:

— Не за что тебе меня прощать. Я сделала, что должна была.

— И я так думаю, — бросает он вслед, пока она спешно удаляется от его камеры, — а вот ты сама — нет.

Когда он садится обратно к Варии и Отмару, те на удивление тактично и словом не поминают ничего из услышанного. Только позже, когда чуть в сторону отставляется светляк, а на расчищенное под кости место Коннор выбрасывает две единицы, столько же двоек и едва не укатившуюся прочь в темноту тройку, Отмар собирает кости в стакан и тяжко вздыхает:

— Ну и дурак же ты, парень…

***

— Ты права не имел мне мешать! Я мог бы вмешаться, за каким Лодуром ты ко мне полез?! Если сам ничего не мог, хоть бы мне не мешал!

— В чем я тебе помешал, идиот? Угодить в соседнюю с ним камеру? Ну ты уж прости, раз так, со всем рыцарским великодушием, твою мать!

Блез зло сплевывает себе под ноги и приглаживает волосы, пока раскрасневшийся Ричард открывает и вновь закрывает рот, от одолевшего его возмущения не находя слов. В глухой проулок, где оказываются они, не выходят окна домов, а ворота и собравшаяся у них кассаторская братия оказываются достаточно далеко, чтобы для обоих отпала нужда скрывать чувства. Ада боязливо держится чуть поодаль от них, сжимая в руках сиротливо висящий на ее плече лук, у ворот так и оставленный притороченным к седлу ее коня. Слишком длинный и неудобный из-за большой разницы в росте между ней и тем, по чьим меркам он был сделан, он путается в ее ногах при ходьбе, но Ада и словом не думает пожаловаться на это. В голове у нее никак не может уложиться, что все случилось на самом деле, а не было всего навсего глупой шуткой, которая вот-вот прекратится и вернет все как было. Стискивая лук в пальцах, она слышит голос вновь отмершего Ричарда:

— Я мог бы все им объяснить.

— Что объяснить? Что он хороший парень, потому что друг твой? Разуй ты глаза, на него не чужое преступление повесили, он сам дезертировал и сам стрелу у кассаторов спер. За такое в империи казнят.

Ричард отворачивается в сторону, больше не способный держаться перед ними, трет лицо дрожащими руками, выдыхает — громко и судорожно. Аде хочется сделать для него хоть что-то, хотя бы глупо пообещать, что все образумится, но горло вдруг спирает, а ноги отказываются слушаться и подходить хоть на шаг ближе. Где-то вдалеке небо глухо громыхает, будто сам Тар изо всех сил бьет мечом по своему щиту, и лишь тогда она замечает, что мир вокруг и правда помрачнел от собирающихся над ними туч, и то было вовсе не причудой ее воображения.

— Я не знаю, что делать... — признается Ричард. С откровенным отчаянием, которое больше не пытается таить за злостью. — Но не может быть так, чтобы мы ничего не могли. Так не должно быть…

— Именно так оно и случается, сир. В реальном мире.

Залетевший в проулок ветер пробирает до самых костей, а на камни у ног Ады падает первая капля, оставляет за собой темную влажную полосу и смывает осевшую пыль.

— Но ты ведь можешь его вытащить? — озаренный внезапной надеждой, Ричард вновь оборачивается к наемнику. — Может, ты и подлый лжец…

— Спасибо, — Блез усмехается.

— … из-за которого мы могли погибнуть, но мы с тобой оба тот договор кровью подписывали, — продолжает рыцарь, делая шаг к нему. Ада видит, как от пришедшей идеи отступает прежде охватившее его отчаяние и самой ей вдруг становится чуть легче. — Я все еще твой наниматель, а ты обязался защищать мою жизнь и делать то, что я скажу.

— Если это касается Дракона.

— Это касается Дракона, потому что без Коннора и шага за ним больше не сделаю. И ты тоже.

Блез смотрит на него долго и пристально. Так долго, что у Ады перехватывает дыхание от волнения, а Ричард добавляет:

— Вытащи его и можешь забрать все сокровища, которые найдем, не только треть. Я и слова против не скажу.

— Что, даже Дракона?

— Когда я найду его, — он хочет звучать уверенно, но губы у него чуть вздрагивают, как и голос, — забирай.

Брови наемника приподнимаются от удивления, но он качает головой:

— Смело, вот только за своими героическими жестами ты забыл, что из тюрьмы-то его вытащить пустяк, а вот из города — едва ли возможно, даже для меня. Будь сейчас хотя бы время простое, было бы о чем говорить, ну а мимо кассаторов, которые теперь весь город держат, и все про дружка твоего знают, мы его уже не протащим.

— А Триада что же, всю Гренну не держала? А ты смотри как далеко от нее забрался, смог от Мавра сбежать. Был бы это ты сам — способ бы вмиг нашелся.

— Я в Гренне восемнадцать лет прожил, — Блез не меняется в лице. — И планировал все не один день. А твой план годится разве только на то, чтобы я рыжему компанию на эшафоте составил. Тебе бы хотелось, чтобы я его место занял, я и не сомневаюсь, но пока все только так и складывается.

— Так придумай что-нибудь! — срывается Ричард. — Зачем ты мне нужен, если от тебя одни беды и никакого толку?! Дважды! — он в сердцах бьет кулаком по стене. — Дважды мы могли погибнуть из-за тебя, а тебе хоть бы что! Даже прикинуться сейчас не можешь, что тебе не плевать! Ты его уже похоронил, чтобы скорее дальше за золотом ехать! А если бы не Коннор, тебя бы здесь и не было… И знаешь что? — он переводит дыхание в попытке успокоиться и, понизив голос, жестоко договариваривает: — Так было бы и лучше для нас всех.

Сердце Ады бьется где-то у самого горла, а новые капли падают на мощеную улицу одна за другой, закатываются в стыки между булыжниками. Несколько секунд Блез смотрит на него, не мигая, и в глубине души Ада еще лелеет надежду, что сейчас все успокоится, он по своему обыкновению подденет разошедшегося рыцаря в ответ и, наконец, скажет, что им делать со всем этим, но ничего подобного не происходит. Блез пожимает губами и невольно, не чтобы показать им, а вспоминая, касается собственной разбитой скулы. Аде становится ужасно холодно, хоть она не чувствует ветра, и не слышит его завываний в узком стыке между домов.

— А может, ты и прав, я тебе ни к чему, — заговаривает наемник совершенно серьезно, не глядя рыцарю в лицо, будто размышляет о своем. — Ты все и сам можешь. Пойди да скажи бургомистру или кому из кассаторов, что твой папаша Венерсборгский комендант, герой имперский, один из тех, кто Ферран взял. Может, они и отпустят твоего дружка сразу, мне-то почем вас, имперцев, знать? А еще лучше знаешь что? — он поднимает глаза, и Ада видит, как Ричард невольно сжимается. — Пообещай, что к своему папаше его отвезешь, а уж он сам его и убьет. Они-то должны знать, что в убийстве теллонцев ему равных нет, — он бросает на Аду короткий, непонятный ей самой взгляд, и разворачивается к выходу из проулка. — Я вчера узнал случайно, казни они здесь устраивают каждые пять дней, сегодня по их счету как раз четвертый. Времени у тебя до завтрашнего вечера. Бывайте.

Ада видит в глазах Ричарда отзвук раскаяния за сказанное, но кроме этого видит и горделивое упрямство, что не дает ему отступиться и признать неправильную жестокость собственных слов. Некстати ей вспоминается и то, что, несмотря на былой стыд за собственное поведение, в котором Ричард признался ей, смелости сказать об этом и Блезу он так и не нашел. Он и вовсе ничего не говорил тому с той самой ночи.

С неверием Ада смотрит на то, как мимо нее наемник выходит из проулка, но не находит сил шевельнуться. Он не говорит, когда они встретятся снова, где они смогут найти его или где стоит ждать, пока он сам не найдет их. Ей ужасно хочется проснуться и увидеть вокруг себя настоящий мир, в котором не будет всей этой невозможной чепухи, а они спокойно выберутся из города и продолжат путь так, как это и планировали: перейдут реку через мост, о котором говорил ей Блез, а следом отправятся в Двинтилий, где, в конце концов, Ада сможет увидеть, как же живут подземные царства. К ее глазам подступают мерзкие непрошенные слезы. Не может быть так, чтобы происходящее вокруг и было реальностью, ей лишь надо проснуться, чтобы все наладилось. И пусть лучше каждый из этих двоих и дальше делает вид, будто другого не существует, погрязая в своих глупых детских обидах и упрямстве, чем они вновь заговорят друг с другом лишь для того, чтобы все обернулось вот так.

Она вздрагивает, вырываясь из капкана мыслей, и чувствует, как вместе с каплями дождя с ее ресниц срывается слеза. Ричард приваливается спиной к стене и сползает по ней вниз, держась за голову и невидящим взглядом смотря на дорогу перед собой. В проулке, под все усиливающимся дождем, их остается двое.

***

Уже знакомые гномы, в этот раз вдвоем оказывающиеся прямо в зале таверны, смотрят на них так, будто увидели призраков кого-то из собственных предков. Ставни здесь все так же наглухо закрыты, а в самом помещении стоит уютный полумрак. Ричард стягивает и осторожно встряхивает свой плащ, под которым им с Адой пришлось бежать последнюю часть пути, когда дождь окончательно обернулся ливнем, и Гардас, наконец, отмирает:

— Мы уж и не ждали вас снова увидеть. Неужто город совсем закрыли и не выпустили вас? А остальные ваши где?

Вопросы из него сыпятся, словно горох из порванного мешка, пока жестами он указывает рыцарю, как лучше расположить плащ у горящего в камине огня.

— Мы теперь вдвоем, — рассеяно бросает Ричард и опускается по другую сторону стола, за которым уже успела устроиться Ада. Она смотрит на него сквозь полутьму слабо освещенного зала и пытается придумать, что могла бы сказать ему во всей этой ситуации.

Пожалуй, из всей четверки они двое были худшим вариантом, чтобы остаться самим по себе даже в обычное время, сейчас же они, будто два холеных ягненка, вдруг брошенных пастухами, оказались наедине с бушующим ураганом, который во что бы то ни стало должны были остановить. Коннор был сообразителен и изворотлив, умел легко приспособиться практически ко всему и практически из всего отыскать выход… до этого момента. Блез, в придачу к тем же качествам, обладал хитростью и завидной беспринципностью. И их обоих теперь нет рядом, остались лишь два ребенка, взрощенных в богатых домах родителями, чьими стараниями никакие беды прежде не доходили до них, а жизнь была легка и беззаботна.

После холодной улицы Ада согревается в натопленном помещении, но нервная дрожь никуда не исчезает, и, зябко ежась, она обнимает собственные плечи. Ей не хочется никого винить, не хочется раз за разом бередить чужие раны и уже и без того ноющую совесть: она может понять чувства Ричарда, но не может винить Блеза за то, что он ушел. Она старалась понять их обоих, разобраться в том, каким они видят мир, и, как казалось ей самой, у нее даже начало получаться. Беда была в том, что сами они все никак не пытались сделать того же по отношению друг к другу, вместо этого упрямясь и препираясь, но Ада не могла их в том винить, слишком уж велики оказались различия между ними. И все же, совершенно неожиданно заставить ее и Ричарда разбираться со всем совершенно одних, было сродни бросанию не умеющего плавать ребенка в воду, только еще более жестоко и с куда меньшими шансами на благополучный исход.

Ада чувствует острую нужду сделать хоть что-нибудь, но ничего так и не приходит в голову. Первая казнь, которую ей довелось увидеть своими глазами, случилась в Траносе, и сейчас, вперив взгляд в столешницу, Ада раз за разом вспоминает ее, прогоняет перед глазами все, что видела и слышала там, в надежде на внезапное озарение.

Как именно заводили на эшафот осужденных? Как зачитывали их имена, преступления и приговоры? Был ли шанс вытащить их из темницы до казни и спасти от нее? Как вообще устроена тюрьма, как можно попасть в нее и, тем более, вывести из нее заключенного? Был ли шанс спасти кого-то из них по пути на площадь? Как их везли туда, когда, какими улицами и откуда все это можно было разузнать заранее? Мог ли хоть кто-то вмешаться в происходящее уже на самой казни и остановить готовую затянуться на шее петлю? Была ли хоть у кого-то подобная власть и, если да, почему он не воспользовался ею? Ада не знает ответов ни на что из этого. Она и представить себе не может, как возможно им помочь Коннору хоть самую малость, и осознание собственной бесполезности и бестолковости разрывает ее изнутри. Украдкой она смотрит на Ричарда и понимает — глубоко внутри он сейчас чувствует что-то очень похожее.

— Друга вашего схватили что ли? Правильно понял?

Между ними на стол опускается уже наполовину сгоревшая свеча, а следом по правую руку от Ады садится и сам Гардас. Крохотный огонек задорно пляшет на фитиле, своим теплым светом играя на лицах сидящих.

— С чего вы взяли? — Ричард заметно напрягается, хоть и старается не показать этого.

— Да брось ты, — гном машет рукой. — Вчера вы у меня вон про архивариуса вызнавали, а сегодня с утра друг ваш, который рыжим вчера пришел, ушел уже чернявым. Тут бы и ребенок докумекал, что неспроста это все. Чего он наворотил-то? Или случайно это все вышло? В жизни-то оно всякое бывает.

— От кассаторов сбежал, — отвечает Ада и, не обращая внимания на округлившиеся глаза Ричарда, поясняет: — Не заключенным был, сам служил.

— Дезертир кассаторский? — присвистывает больше не скрывающий интереса Норбан и придвигает к их столу еще один стул для себя. — Бывает же такое невезение, чтобы ему в Эрд именно в такое время угодить… А второй тот где? Ну, который…

— Больше не с нами, — отрезает Ричард и его поспешность больно режет Аде по сердцу.

— А вы не знаете случаем, — рискует поинтересоваться она, — можем мы хоть как-то ему помочь? Чтобы не казнили его хотя бы. Вы ведь давно в городе, правильно? Может, бывало тут что-то подобное?

— Бывать-то что угодно могло, город большой, да и стоит долго, — вздыхает Гардас, — только вот кассаторов здесь раньше не было. Он ведь их заключенным выходит, а не Эрдского бургомистра. Одни боги знают, что и как эти порешат… Вы только это, не горячитесь и выкрасть его не пытайтесь — бед потом не оберетесь, хорошо это не закончится, я вам точно говорю…

— Есть у вас на чем письмо написать? — вдруг перебивает рыцарь, резко оживившийся от пришедшей ему идеи. — И чем?

— Найдется, — Гардас кивает и быстро выбирается из-за стола. — Только вот из Эрда письмо не отправить теперь, гарнизон все голубятни закрыл и сторожит… — его голос стихает, когда сам он скрывается за дверью.

— От бургомистра можно отправить, — добавляет Норбан, видя смятение на лице Ричарда, — если личное его разрешение получить. Ты парень знатный вроде как, может и выбьешь, но я бы только на это не надеялся.

— Кому ты писать собрался? — с удивлением интересуется Ада.

— Отцу моему. Может, хоть он что сделать сможет… Но если не выйдет с письмом… что еще предлагаете? — его взгляд на секунду обращается к зашедшему обратно в зал Гардасу и возвращается к лицу Норбана. — Знаете ведь что-то?

Тот отстраняется, давая поставить на стол чернильницу с пером и чистый лист бумаги, задумчиво почесывает бороду:

— Ну, здесь, в империи, я о таком не слыхал кажется, а вот в Стеллунгфере есть обычай. Суд поединком, к нему любой преступник на казнь осужденный может обратиться. Если победит, то его, соответственно, не казнят, просто на поверхность изгонят… — он запинается, когда рука Ричарда вдруг замирает над только выведенной строчкой, и машет ладонью: — Ты не думай ничего такого, я сам здесь не так оказался. Да и не обо мне разговор! Так вот, вы небось и сами знаете, что сталь в Стеллунгфере священна, через нее с нами якобы предки говорят и все такое. И если сталь тебе победить дает, значит жизнь твою предки отнимать не велят. Вот если есть что подобное в империи…

— Есть! — от неожиданности Ричард хлопает ладонью по столу, да так, что подпрыгивает чернильница, а темная капля с пера падает прямо на письмо, и прочищает горло, смущенный собственной эмоциональностью. — Старый очень обычай, “Судом Тара” еще называется. Осужденный может потребовать поединка на любом оружии каким лучше владеет, да хоть на кулаках, и, если победит, то его должны освободить… Только вот ни эту, ни другие формы божественного суда, много лет уже никто не использует. Они только по легендам до нас и дошли…

— Почему же не используют? — удивляется Гардас. — Неужто все боятся удачи попытать, если все равно помирать уготовано? Суд Тара… Да я и не слышал о таком, сколько живу!

— Удачи попытать раньше мало кто боялся, редкая казнь без этого обходилась, — рыцарь откладывает перо, давая нескольким написанным строчкам подсохнуть. — Но есть загвоздка в этом всем. Суд Тара потому так и называют, что он только служителям Тара полагается, если они захотят. Но преступники-то любые, по законам Церкви, все — служители Лодура, кому бы до преступления ни служили. Как только кто-то это понял, так и перестали допускать на казнях такое. Вот и вышло, что право на правосудие богов есть, только вот воспользоваться им некому.

— Да уж, дела… — кисло замечает Гардас и отходит к окну, пока Ричард сворачивает бумагу и, капнув на нее воском прямо из горящей свечи, запечатывает своим перстнем, прежде будто амулет висевшим на шее. — Вы смотрите, и дождь закончился уже! Как раз время к рыночным часам подходит, вот уж свезло… А вы идите к бургомистру скорее, может и успеете еще. Вдруг он и казнь до ответа придержит, уж он-то с кассаторами сейчас на короткой ноге… Эй! Плащ не забудьте!

— Спасибо, — Ричард застегивает фибулу обратно, впопыхах едва не проколов палец, и кивает обоим гномам.

— Зайдите хоть расскажите потом, если вытащите! — прикрикивает им вдогонку Норбан и, уже снаружи, Аде чудится, что он едва слышно добавляет: — А не вытащите, мы и сами все узнаем…

Они бегут по улицам, едва не сталкиваясь с горожанами, высыпавшимися наружу в преддверии отпущенного им рыночного времени. Дыхание у Ады сбивается, а поспевать за кем-то с ногами куда длиннее ее собственных выходит с большим трудом, но она не жалуется. Сам же рыцарь в запале даже не замечает этого, обернувшись и проверив, не отстала ли она, лишь пару раз за всю дорогу. Отдыхать они смогут позже, когда уже сделают все, от них зависевшее, сейчас же, когда на счету каждая минута, это — слишком большая роскошь. Когда поток людей растет, пробираться сквозь них становится сложнее, но это дает Аде хоть немного перевести дух и почувствовать, как от переизбытка заглатываемого воздуха кругом идет голова. Ей кажется, что голос уже начинает охрипать от извининений к моменту, как она ненароком задевает щуплую старушку с корзинкой в руках.

Бежать по размокшим дорогам в бедных кварталах просто ужасно, со всей чавкающей под ногами грязью и многочисленными лужами, бежать по мокрым булыжникам в кварталах побогаче — чуть лучше, хоть в один момент Ада подскальзывается и едва не падает прямиком на них. Отыскать же дом бургомистра оказывается совсем не трудно даже среди прочих богатых домов знати — он не только заметно больше прочих, чтобы было видно еще издалека, но и имеет диковинную форму восьмиугольника. Две из трех обращенных к пришедшим стен оказываются и не стенами вовсе, а водными каскадами, среди элементов декора которых умело затесываются и окна. При виде подобной вопиющей роскоши, и не снившейся ей, девушке из знатной и богатой имперской семьи, Ада вдруг думать забывает о том, как же мерзко колет в боку и том, как немеют ноги. Ричард же словно бы и не замечает ничего необычного, движется дальше столь уверенно и непоколебимо, что на миг Аде даже думается, что, может, и зря она отказалась от идеи продолжить путь в Венерсборг.

— Мессир, — совсем не аристократично хрипит рыцарь, так же как и она задыхающийся после долгого и неровного бега. — Я хотел бы попасть к бургомистру. Немедленно.

— Он вас ждет? — стоящий у ворот одинокий стражник окидывает их, взмокших и растрепанных, оценивающим взглядом и вскидывает брови.

— Нет, но дело срочное. Жизни и смерти. Я должен отослать письмо в Венерсборг… Вот это.

— Бургомистр не позволяет кому попало слать письма из Эрда в такое время, поэтому все голубятни, кроме его личной, и были закрыты, мессир, придется вам…

— Сир, — без своей обычной скромности перебивает Ричард. — Сир Ричард Монд, сын Вигланда Монда, коменданта Венерсборга. Доложите бургомистру обо мне, прошу, мне он не откажет.

— Если дело и впрямь срочное, — тот в растерянности оглядывается на ворота позади себя, — я должен узнать, дозволено ли вам будет дождаться его внутри.

— Дождаться? — короткая улыбка, с которой рыцарь поворачивается было к Аде, вмиг сползает с его лица. — Он не здесь?

— На главной площади казнь вот-вот начнется, — стражник пожимает плечами, — Мы и сами не ожидали, вот его и вызвали что-то там поуладить. С бумагами или еще с чем.

— Казнь? Но мне сказали, что казнить преступников будут только завтра вечером…

— Верно вам все сказали, сир. Только ведь это все до кассаторов и особого положения установлено было. Казни вот теперь проводить можно только в рыночные часы и на рыночной площади. А от тех выродков, что уже казни ждали, господа кассаторы вчера вечером повелели избавиться при первой возможности, чтобы место лишнее в темнице не занимали и было где абаддонских прихвостней держать. Пока допрашивают их, стало быть. Ну и, слышал, сегодня как раз уже кого-то из кассаторских арестантов вздернут. Не из наших, эрдских, поймали они там кого-то что ли… Заочно осужденного, кажется, вот и провернули все так быстро. Я не особо разобрал, да и ни к чему мне оно… Эй, сир? Вы сами-то в порядке? Вон, побледнели весь. Я что не так сказал?

Глава 20, или И до последнего моего вздоха (часть вторая)

625 год от Прибытия на Материк

Хоть хмурые темные тучи по-прежнему ползут над городом, грозясь обернуться новым ливнем, еще сильнее прошлого, улицы вблизи рыночной площади заполняются людьми скорее, чем сточные канавы водой в близящийся сезон гроз. Стянувшийся сюда гарнизон пытается хоть как-то уследить за бурным людским потоком, родители отчаянно цепляются за прихваченных с собою детей и собственные кошели. Кто-то, еще даже не успев добраться до самой площади, уже не находит своего на положенном ему месте и поднимает крик прямо посреди толпы, но та слишком увлечена грядущим зрелищем и необходимостью успеть скупить все нужное в кратчайшие сроки. Безразличная к чужому горю человеческая волна подхватывает крикуна и несет его дальше, сквозь плотно сбившихся людей не удается пробиться даже парочке подорвавшихся на помощь солдат — тех выбрасывает обратно, к стенам обрамивших улицу домов.

Еще только готовясь нырнуть в эту пучину, Ада без слов и всякого стеснения находит руку рыцаря своей. Ладонь у него чуть влажная и дрожит, как и у нее самой, но сейчас им обоим это не важно. Важно только не потерять хотя бы друг друга, последних, кто у них остался.

Уже среди людей Аде думается, что, вздумай она сейчас поднять обе ноги — все равно не упала бы, надежно удерживаемая прижатыми друг к другу телами. Рубашка быстро намокает, неприятно липнет к телу, но сейчас ей не до собственного удобства. Перед высоким вооруженным юношей толпа расступается заметно легче, чем перед самой Адой, и за руку он тянет ее вперед, пробуривая путь для них обоих. Они не говорят друг с другом — едва ли вообще можно было услышать чужой голос посреди этого бурлящего котла — просто оба вдруг понимают, куда им нужно идти. И что сейчас это единственное, что они только могут поделать.

Толпа с их улицы, будто река в море, впадает в рыночную площадь. Кажется, здесь собрался разом весь город, сперва показавшийся им едва ли не заброшенным. Жители-призраки вновь наводняют улицы.

Люди на противоположной стороне площади вдруг начинают расступаться, давая дорогу повозке — той, что из раза в раз возила и в самом деле готовящихся стать мертвецами. Расступаются они медленно и даже чуть неохотно, поначалу Ада и вовсе не понимает, что это именно телега таранит себе проезд к притаившемуся за величественным фонтатом эшафоту. Рука Ричарда сжимается сильнее.

Они вновь врываются в толпу, уже не находя времени на приличия и извинения, врубаются грубо, как топор в древесину, расталкивают зевак, не обращая внимания на гневные оклики. Телега исчезает из виду, когда им приходится огибать фонтан: каменный Блэкфир щерит клыкастую пасть над головами горожан, словно именно он, а не петля, приведет в исполнение все смертные приговоры, но Аде некогда смотреть на него с прежним трепетом и страхом. Страх и без того стискивает ее сердце стальными пальцами от одной лишь мысли, что они не успеют пробиться к эшафоту вовремя. Она не знает “вовремя” для чего, что именно они станут делать и смогут ли сделать хоть что-то вообще. Сейчас важно лишь оказаться прямо перед окружающими виселицу кассаторами, а что будет потом — они поймут потом.

Расстояние между фонтаном и эшафотом совсем крошечное, и все же едва преодолимое сквозь массу человеческих тел, почти что слипшихся в единое целое первыми рядами. Перед главной сценой сегодняшнего дня они оказываются резко и неожиданно, когда кто-то из зрителей спереди вдруг решает прорваться обратно и Ричарда с Адой засасывает на образовавшееся место. Так близко, что можно рассмотреть блеск глаз за темными прорезями колпака палача, а до лиц стоящих за ограждением кассаторов — без труда дотянуться рукой.

В этот самый миг Коннор делает свой первый шаг на эшафот. Кое-где запятнанный старой кровью и скрипучий, но скрип этот тонет в поднявшемся людском гуле. Над толпой их возвышается четверо: осужденный, один из кассаторов, важный и уже немолодой, палач и глашатай, спешно разворачивающий небольшой свиток.

— Жители славного Эрда! — звучно возвещает он, перекрикивая шум от собравшихся. — Мы собрались здесь сегодня, чтобы властью, данной нам нашим милостивым императором Дедриком Третьим из рода Моргенштернов, потомком великого императора Малькольма, — взгляд его невольно обращается к вершине фонтана, — привести в исполнение приговор за страшные и отвратительные преступления против самой нашей Империи и всего населяющего Материк человечества.

В этот самый момент их глаза встречаются. Ада смотрит, как медленно, словно шея его вдруг одеревенела, Коннор поворачивается к стоящему возле нее Ричарду, и вся завидная хладнокровность исчезает с его лица, будто ее срывает налетевший холодный ветер.

— Сир Конхобар Норт, также известный как сир Коннор, — меж тем продолжает глашатай, даже не думая почему-либо остановиться, неумолимо двигая все к страшной, но логичной развязке, — прежде служитель Священного Ордена имени Венсана Кассатора, признан виновным в гнусном дезертирстве со своего священного поста защитника человечества от угрозы абаддонов, проявлении преступной трусости и нарушении данных им клятв, — у Коннора едва заметно вздрагивают губы, но на глашатая он и не смотрит, будто того и вовсе нет. — Помимо этого, в корыстных целях сиром Конхобаром была украдена одна из величайших ценностей, дарованных человечеству ради его защиты — Черная стрела, созданная лично Венсаном Кассатором. За все это, именем империи Делориан, он приговаривается к немедленному умерщвлению через повешение за шею, а следом, под контролем Ордена, будет уничтожено всякое сохранившееся упоминание об этом человеке.

Притихшая было толпа взрывается одобрительными криками, через которые, оглушенная шумом и ужасом, Ада едва разбирает крик Ричарда:

— Стойте! Постойте, прошу!

— Вам есть что сказать, мессир? — вдруг отмирает стоящий на эшафоте кассатор и делает шаг к центру эшафота и Коннору, лишь чудом еще держащемуся на подкосившихся ногах.

— Я требую суда поединком для сира Конхобара! Требую Суда Тара!

— Суда Тара? — со смехом и растерянностью переспрашивает кассатор. — Мальчик мой, мы с вами в реальном мире, а не в сказ…

— Я рыцарь Делориана, а не мальчик, — перебивает Ричард и, чуть замявшись, добавляет: — Простите мою грубость, сир. Я рыцарь Делориана, как и сир Конхобар, он слуга Тара и может…

— Он подлый дезертир и прислужник Лодура. Он не заслуживает чести обращаться к нашему богу.

— Прошу, мессир, — в этот раз Ричард обращается к в растерянности мнущемуся сверху глашатаю. — Зачитайте приговор еще раз.

— Еще раз?

— Да. Слово в слово, как в первый раз. С самого начала.

Тот хмурится, осторожно поворачивается к кассатору, словно спрашивает разрешения, и, получив короткий кивок, прочищает горло. Ада замечает, как едва заметно Ричард кивает Коннору, смотрящему на него потеряно и непонимающе.

— Мы собрались здесь сегодня, — вновь начинает глашатай, то и дело поглядывающего на рыцаря поверх пергамента, — чтобы властью, дарованной нам нашим милостивым императором Дедриком Третьим из рода Моргенштернов, потомком великого императора Малькольма, привести в исполнение приговор за страшные и отвратительные преступления против самой нашей Империи и всего населяющего Материк человечества…

— Дальше, мессир.

— Сир Конхобар Норт…

— Постойте! Сейчас вы прочитали именно то, что было написано?

— Да, сир.

— Это официальная бумага? Чьи подписи на ней стоят?

— Нашего господина бургомистра, — он перечисляет медленно, осторожно, все еще не понимая цели происходящего и насколько чревато последствиями было его участие в этом. — Верховного судьи Эрда. Сира Олфрика, командующего прибывших в Эрд кассаторов, — стоящий по правую от него руку мужчина чинно кивает, услышав собственное имя. — Также, с собой у господ кассаторов была копия приказа рыцаря-командора Орта о казни этого человека, поэтому и его подпись можно счесть поставленной под…

— Благодарю, вы сказали нам достаточно.

Ричард поднимает руку, привлекая к себе внимание, и вокруг смолкают даже малейшие шепотки. Ада вдруг вспоминает, что вокруг них и вправду никак не меньше пары тысяч человек. Так много, что не все могут услышать слова говорящего у самого эшафота рыцаря, и после каждой его фразы прежде можно было услышать, как эхом передавали сказанное задним рядам. Сейчас же смолкают даже они, и Аде думается, что в этой пронзительной тишине люди рядом могут услышать ее бешено колотящееся сердце.

— В своем же официальном приговоре, — начинает Ричард чуть медленнее нужного, стараясь не выдать волнения дрожью в голосе, — вы назвали его сиром Конхобаром, вы не рискнули лишить его титула, дарованного самим Таром. Рыцарем Делориана может стать лишь тот, кто служит Тару, иными словами — является его служителем и никого иного. Мы слышали слова, написанные в официальном приговоре, подписанном уважаемыми жителями империи и такими же служителями Тара, и эти слова говорят, что этот человек все еще служит Тару.

— Вы цепляетесь к словам, сир, — холодно цедит командующий. — Этот человек вор и дезертир, и никакие слова этого не исправят.

— Под этим приговором стоит и ваша подпись, сир Олфрик. Вы сами же станете говорить, что это ничего не значит, а ваше собственное слово — пустой звук? Вы рыцарь Делориана, наша рыцарская честь — не пустяк, о который можно вытереть ноги!

— И все же именно это и сделал сир Конхобар, совершив свои преступления.

— Но вы признали его служителем Тара, и я смею требовать для него того, что и положено служителю Тара. Суд Тара, сир!

Несколько секунд требуется его призыву, чтобы достигнуть каждого уголка площади и вернуться обратно к эшафоту ревом толпы, почуявшей куда более занятное и необычное зрелище:

— Суд Тара! Суд Тара!

Сир Олфрик опускает веки, на миг теряя контроль над собой и позволяя собственной усталости показаться наружу. В этот момент Аде впервые становятся видны темные мешки, залегшие под его льдисто-голубыми глазами. Он трет их, на мгновение скрывая лицо, смотрит на кого-то или что-то сбоку от эшафота и делает странный жест, будто вежливо пытается удержать кого-то от вмешательства.

— Что ж, — он поднимает руку под взволнованным взглядом палача, почуявшего, что его вот-вот могут лишить работы на сегодня, — раз так, я возьму на себя ответственность от имени Ордена и позволю осужденному обратиться к Суду Тара. Если только он сам этого пожелает.

Ада невольно вскрикивает от радости и жмет ладони ко рту.

— Получилось! — восторженно шепчет она замершему от неожиданности Ричарду и едва сдерживается от того, чтобы броситься ему на шею. — У тебя получилось!

— Но сперва смею напомнить всем вам, — сир Олфрик с непоколебимым спокойствием закладывает руки за спину, — что решение, принятое Таром в его Суде, уже не может обжаловать ни одна живая душа, будь то даже сам император, да хранят его боги. Сир Конхобар лучник, а значит и в качестве состязания он должен сойтись на стрельбище с лучником со стороны обвинения. Лучшим лучником из прибывших со мной рыцарей Ордена. Разумеется, если Тар сочтет его достойным, — на лице его появляется улыбка, не сулящая ничего хорошего, — то дарует победу несмотря ни на что, так ведь?

— Боги… — одними губами шепчет Ричард. — Что я наделал?..

— Вы желаете Суда Тара, сир Конхобар? — учтиво интересуется командующий, впервые обращаясь к нему самому. С такой очевидной издевкой, что на просиявшие было глаза Ады снова наворачиваются слезы.

Неужели это все, к чему они могли прийти? Оттянуть время лишь для того, чтобы в итоге обрезать Коннору все иные пути, оставив лишь заведомо и неумолимо ведущий к смерти. Нужно было сделать что-то еще, ведь должно же быть еще хоть что-то, что они могут, он не может умереть сегодня…

— Стойте! — срывается Ричард, едва не переваливаясь через хлипкое ограждение. — Дайте мне поговорить с бургомистром, прошу!

— Это становится утомительно, сир, — морщится командующий. — У нас есть только два часа, перестаньте отнимать время у нас и честных горожан. Суд Тара или петля немедленно, сир Конхобар! У вас было время подумать.

Коннор в растерянности приоткрывает рот и невольно бросает взгляд на рыцаря, тщетно пытающегося прорваться к нему. Суть выбора для него звучит совсем иначе: неизбежная смерть лишь через пару часов или прямо сейчас, но со слабой надеждой, что каким-то чудом все еще может перемениться?

— Да повесьте ж вы его наконец к Лодуру! — не выдерживает кто-то из первых рядов, и остальные поддерживают его тут же поднятым шумом. — Мы тут так до утра стоять будем!

Ада чувствует, как от страха ее начинает подташнивать. Не от страха перед гремящей со всех сторон толпой, которая может легко раздавить их будто букашек, а от одного единственного взгляда на покачнувшуюся на ветру петлю, только и ждущую шанса впиться в чью-то шею. В шею Коннора.

— Вешайте!

— Сир! — перекрикивая гром толпы, молит Ричард, и рука его невольно тянется туда, где одежда скрывает кольцо на цепочке. — Вы не понимаете, мне нужно поговорить с бургомистром! Поверьте мне! Дайте мне минуту с ним, и я смогу все уладить! Пусть приедет сюда!

— Надеетесь украсть у меня преступника? — тот снисходительно усмехается. — Вы можете просидеть с бургомистром хоть целый вечер. Как только я повешу дезертира. Мастер, накидывайте петлю!

— Да послушайте вы! Я… Я…

— Милость Тары! — Ада бросается вперед, к нему. — Суд Тара не единственная форма правосудия богов для троебожников, мы просим Милости Тары!

— Милая мона, — вздыхает сир Олфрик, — прошу, не делайте это представление еще дольше и мучительнее для всех нас. Мастер…

— Вы допустили Суд Тара! — упрямо перебивает она, и подорвавшийся было палач с интересом замирает, так и не донеся петлю до шеи боящегося вздохнуть Коннора. — Почему отказываете в Милости Тары? Наши боги равноправны, но богиня и ее служители недостаточно хороши для вас, сир?

— Я этого не говорил.

— Тогда допустите Милость Тары! Позвольте богине оказать ее через любую из своих служительниц!

— Как верно подметил ваш спутник, мона, — на его лице вновь проступает печальная усталость, — мы признали сира Конхобара рыцарем, а слова, и, тем более клятвы рыцаря — не пустяк, о который можно вытереть ноги, — внимательно слушающий его Ричард невольно стискивает губы. — Став рыцарем Ордена, сир Конхобар, как и все мы, поклялся не брать себе жены, а, стало быть, сама суть обряда Милости Тары не может быть им исполнена.

— Разве не может Тар освободить его всего от одной единственной клятвы? Если Тара одарит его своей божественной Милостью?

— С какой стати Тару делать исключение для подобного человека?

— Быть может с той стати, что, пока вы в Цитадели тряслись над своими бесценными стрелами, он одной украденной пришил выродка-абаддона, о котором вы даже не знали, и спас хер знает сколько людей?

У Ады перехватывает дыхание, а слезы в очередной раз за этот бесконечный день подступают к глазам, пока она оборачивается на этот голос и ищет в толпе его. Блез не заставляет ее долго мучиться поисками: толпа странно шевелится возле фонтана, а следом наемник вдруг выныривает из нее, когда без лишней скромности взбирается на пьедестал у фонтана. Каменное крыло Блэкфира нависает прямо над ним, и на какую-то секунду даже можно решить, что с извращенной заботой чудовища тот предлагает укрытие от вновь собирающегося дождя.

— Вам тоже есть что сказать, мессир?  — на лбу сира Олфрика, когда Ада вновь оборачивается к эшафоту, начинает едва заметно пульсировать вена. — Надеюсь, вы, — он невольно усмехается своим мыслям, — пришли не спорить с нами о законах наших богов?

— Я о многом бы поспорил с вашими богами, сир кассатор. В первую очередь, о праве отбирать земли и людей у моих, — Блез выпрямляется во весь рост, и они с командующим оказываются на одном уровне, разделенные вновь зашумевшей толпой. — Но в этот раз все именно так. Я пришел спорить с вами и спорить о законах ваших богов.

— Это смешно и недопустимо, — цедит сир Олфрик. Его лицо и тон даже не пытаются скрывать презрения за маской рыцарской вежливости. — Мастер, прошу вас в последний раз…

— Сир Олфрик! Погодите!

На эшафот позади кассатора поднимается еще один мужчина, прежде невидимый для Ады. Не слишком старый и едва начавший седеть, но уже крепко опирающийся на скромную и вместе с тем богато выглядящую трость. Одеяние на нем лишено всяческий украшений и сплошь черное: и длинный камзол, и штаны, и даже сапоги, только поверх всего накинута снежно-белая накидка без рукавов и застежек, на груди же у него переливается золотой треугольник, перевернутый вершиной вниз. Внешний вид, что с первого взгляда ни единого сомнения не оставлял в роде его занятий.

— И я хотел бы получить слово в этом споре, — продолжает мужчина, — ведь вы не станете оспаривать моего права на это, сир Олфрик?

— Ваше Святейшество, — тот сдержанно кивает. — Сожалею, что вам пришлось ждать так долго, но я настаиваю, дело не стоит вмешательства. Преступник будет вздернут, и палач тут же явится за вашим отпущением. Не стоит уважаемым имперцам потакать детям и еретикам.

— И все же, я настаиваю, сир Олфрик, — жрец подходит к неподвижному Коннору, лоб которого, невзирая на холод, уже блестит от пота. — Я услышал все верно, юноша? Вы украли у Ордена стрелу, чтобы ею убить опасное чудовище?

— Нет, Ваше Святейшество, — кадык на его горле дергается, а голос звучит чуждо, — я украл ее, чтобы продать…

От рева толпы у Ады едва не закладывает уши. Притихшая было и с интересом внимавшая всему происходящему, она вдруг вновь взрывается, разгневанная его словами пуще прежнего.

— Да повесьте ж вы его! — различает Ада среди прочих криков. — Ворье поганое!

— Тише, добрые люди, тише! — пытается приглушить их гром спокойный, будто камень, жрец. Тростью он с силой стучит по доскам под собой. — Тише, прошу. Вы ведь не желаете смерти достойного человека? Так дайте же мне понять, он перед нами или нет, ибо меня Тар избрал одним из своих голосов среди вас!

— При всем уважении, Ваше Святейшество, о каком достоинстве может идти речь, если мы с вами и сами видим перед собой наглого еретика, который пытается выгораживать преступника? Достойный человек не изберет общества слуг Лодура...

— При всем уважении, сир Олфрик, — все с тем же спокойствием перебивает жрец и оборачивается к Коннору, — я хочу услышать, что есть сказать ему самому.

— Я не молю о пощаде и не стану лгать, чтобы спастись, — Коннор уверенно вскидывает голову, хоть без труда и видно, что у него зуб на зуб не попадает. — Я не имею достойного происхождения, но, если уж мне суждено умереть сегодня, то я хочу, — он смотрит Ричарду прямо в глаза, не позволяя себе даже моргнуть, — умереть с достоинством, а не на коленях. Пусть меня запомнят таким.

— Очень трогательно! — не выдерживает Блез. — Я бы расплакался даже, честное слово, но только вот времени у нас не шибко много. А про него я скажу, если еретику и слуге Лодура тут позволят: может, он и спер стрелу, чтобы хорошенько на ней навариться, но, когда пришлось выбирать между золотом и человеческой жизнью, он выбрал второе и даже не задумался. Может, он и натворил дел похлеще других детишек в его возрасте, но он остался стражем человечества, когда это было его собственным выбором, а не приказом Ордена или каким-то там обетом. Разве не этому учит своих служителей Тар? “Запомните главное Мое слово и оружие, какое бы ни держали руки ваши, поднимите вы в защиту слабого…”

— “... лишь тогда нареку Я вас детьми своими и служителями”, — несколько оторопело заканчивает за ним жрец и хмыкает: — Верно. Но чем вы можете доказать правдивость этой истории, мессир?

— Если позволите, — с поспешностью выпаливает Ричард, — я был там и готов поклясться своей жизнью и честью, перед вами и самим Таром в храме, что именно так все и было.'

— И я могу, Ваше Святейшество, — присоединяет свой голос к его Ада. — Перед Таром или Тарой, как вам будет угодно.

— Ну а я же могу поклясться, что этот человек трус и вор, — зло вмешивается сир Олфрик. — Мы не нашли при нем стрелы, чем еще он может доказать, что оставил ее в сердце абаддона, а не продал, как и собирался?

— Он ничем не станет это подтверждать, — Блез спрыгивает вниз с пьедестала, и заинтригованная толпа послушно расступается перед ним на пути к эшафоту, своим движением едва не утащив прочь Аду и Ричарда. — Это ты сам сейчас все подтвердишь, сир кассатор. Тебе ведь доводилось хоть раз видеть, как умирают абаддоны?

— Это оскорбительно и возмутительно… мессир.

Ряд кассаторов смыкается плотнее, стоит наемнику подойти прямо к ним, хоть на их лицах и можно уловить едва различимый налет растерянности и интереса. Жрец машет им ладонью:

— Дайте ему пройти, сиры.

Первой, как подмечает боящаяся вздохнуть Ада, в сторону тут же отступает девушка, что этим утром и сорвала их почти удавшийся побег из города.

Ступая на запятнанные кровью доски, Блез чуть замедляет шаг, качает головой и невесело замечает оказавшемуся прямо перед ним Коннору:

— Я в жизни ни ради одного мужика на виселице не оказывался, ты уж постарайся потом не разочаровать. Мессиры, моны, сиры кассаторы, — он притворно раскланивается, подходя к самому краю эшафота, где уже стоят командующий и жрец. Лишь сейчас, глядя на него вблизи и в полный рост, Ада замечает в его руке что-то небольшое, обернутое потасканной тряпицей. Коннор тоже видит это, невольно поддается вперед и шумно выдыхает. — Позвольте же показать вам, а следом возвратить Ордену — со всем почтением! — его бесценное сокровище. Увы, — он разворачивает тряпицу перед неисчислимым количеством следящих за каждым его движением глаз, — больше не пригодное для использования, попорченное кровью двинутого драконьего ублюдка и разломанного лично мною — виноват — чтобы удобнее было забрать с собой.

Под шелест толпы Блез поднимает над головой две половины переломленной стрелы. Даже ее наконечник, прежде единственное не черное место, теперь почти полностью почернел от засохшей на нем крови. Часть ее все же смазалась и осталась на ткани жесткой коркой.

— Ну что, сир кассатор? — интересуется он с ухмылкой, передавая обломки поджавшему губы командующему. — Это настоящая стрела, которая лишилась сил после убийства абаддона? Вы ведь не станете лгать, благородный имперский сир, когда ваши боги вовсю следят за этой площадью?

Тот вертит стрелу в руках, мрачнея все сильнее с каждой секундой, Аде кажущейся бесконечностью, прежде чем что-то беззвучно, но очень зло прошипеть себе под нос.

— Это “да” или что-то о моей почтенной матери?

— Не знаю, где вы ее достали…

— Это “да”! — перебивает его наемник.

Толпа, еще совсем недавно жаждавшая увидеть Коннора болтающимся в петле, взрывается овациями, Ада же испытывает нестерпимое желание убраться отсюда как можно скорее и дальше. Неровен час, одно только лишнее слово, и их вовсе могут разорвать на клочки.

— Это не все, почтенные горожане! — трость жреца грозится проделать в досках дыру. — Этот юноша все еще является преступником, приговоренным к смерти. Но я беру на себя смелость, от лица могучего Тара, которому я верно служу много лет, дать ему шанс спастись от смерти Милостью нашей доброй Тары. Она наполняет наши сердца теплом и любовью, не дает им очерстветь. Сейчас я обращаюсь ко всем собравшимся здесь сегодня девам, которые служат Таре и еще не стали женами мужьям. Есть ли среди вас хоть одна, готовая одарить этого юношу Милостью и стать ему женой немедленно и до скончания своих дней?

В вязком и нервирующем молчании, опустившемся на площадь, Ада слышит позади себя:

— Как он тебе?

— Красивый…

— И высокий еще. Это ж не только на эшафоте так кажется?

— А может мне и…

— Совсем сдурели? Вы на командующего гляньте! Совсем как бык на тряпье красное смотрит…

— Да? Ой… И правда ведь...

— Они сейчас в городе главные и уходить не собираются. Согласится кто из вас, а уже завтра половину родни в помощи абаддонам обвинят и уведут. Не глупите! Пусть уж лучше его...

— Жалко его, красивый такой… Но мамку с папкой-то жальче будет…

Ада встречается взглядом со слышавшим все то же самое Ричардом, напуганным еще больше, чем она сама. Глаза у него такие круглые, такие потерянные и переполненные отчаянием. И прежде все никак не желавшим отпустить, теперь же и вовсе, будто огромное крыло каменного дракона, нависшим прямо над их головами. Небо роняет первую каплю рыцарю прямо на лицо, и он вздрагивает.

Сама Ада больше не находит в себе сил снова посмотреть на эшафот, только слышит приглушенный — то ли в самом деле, то ли от стучащей у нее в ушах крови — голос Блеза:

— Да вы тут все никак издеваетесь…

Перед ее собственными глазами стоит, все не желая растаять, портрет пухловатого и розовощекого мальчишки, для встречи с художником, а затем и со своей будущей женой, втиснутого в неудобный парадный камзол.

— Да у них же там девки с парнями вместе служат, — слышит она уже с другой стороны от себя, — что им эти их клятвы, когда все вместе каждый день, моются да спят вместе? Вот мне и говорил кто, что им там… Ну, это… отрезают. Вообще все.

— Правда?! Поближе бы подобраться глянуть…

— Да правда!

— Юные моны, — вновь заговаривает жрец. — Готова ли хоть одна из вас дать свое согласие? Свершится ли сегодня с таким трудом выпрошенная Милость Тары?

— Довольно, — доносится голос командующего. — Больше мы не можем ждать. Никто здесь не желает забирать этого преступника и правильно поступает, а теперь мы исполним приговор…

— Я желаю… — шепчет Ада осипшим голосом, едва слышным даже ей самой, прочищает горло и повторяет снова, отчетливее: — Я желаю забрать его!

Розовощекое лицо парнишки плывет и тает, будто дымка.

Она родилась обещанной ему и никому иному, прожила с этим знанием почти восемнадцать лет и покинула дом, чтобы стать его навеки. Договор, с большим трудом заключенный ее семьей, служивший предметом их великой гордости и поводом для всех возложенных на Аду надежд. Он руководил всей ее жизнью: предписывал, как должно ее воспитывать, когда сама она еще даже не понимала этого, следом как самой ей следует жить каждый свой день, как вести себя, как выглядеть, к кому из двух богов пойти в услужение и многое другое...

И, чтобы раз и навсегда разрушить все это многолетнее сооружение, ей понадобились всего пара секунд и четыре слова.

***

Аде кажется, что все это происходит совсем не с ней. Слишком быстро, слишком нереально.

Все люди, прежде окружавшие ее с трех сторон, вдруг исчезают из виду, а на их месте, куда ни посмотри, оказываются вооруженные луками рыцари. Она не может различить ни одного знакомого лица возле себя, только смутно вспоминает Ричарда, попытавшегося прорваться следом за ней, но без всякого почтения к благородному происхождению оставленного снаружи кассаторского круга. Нигде не видно даже Коннора, только хромой жрец, вблизи оказывающийся по-воински широкоплечим и высоким, вдруг оказывается прямо перед ней. Он оборачивается и заговорщицки шепчет, с явным восторгом от происходящего и предвкушением грядущего:

— Мои поздравления, юная мона.

Ада отнюдь не сразу понимает, с чем именно ее поздравляют.

Толпа снаружи ее живого щита кипит, лишенная долгожданного зрелища, и пытается было потечь с площади вслед за процессией, напрочь позабыв об истекающем рыночном времени. Разом с нескольких сторон доносятся шипение клинков и повышенные голоса, когда непрошеных зрителей отгоняют с дороги. Высокий шпиль уже где-то так близко, что его не увидеть, пока не задерешь голову.

Ада прикрывает глаза, перед которыми уже начинают свою пляску темные точки, а когда находит силы разомкнуть веки, видит перед собой и огромные резные ворота храма. Кто-то крепко держит ее под руку — Ада не может вспомнить, когда именно ее схватили — и чуть встряхивает.

— Ты не падай… Хотя бы пока, — с деланной беззаботностью, сквозь которую без труда сквозила тревога, просит ее та самая разноглазая девушка. Ее пальцы сжимают предплечье Ады чуть сильнее, грозясь оставить на нем пару синяков. — В порядке? Я решила, ты в обморок заваливаешься. Ну, как настоящая служительница Тары из благородных.

У нее нет сил возмутиться в ответ или, по уже выработавшейся привычке, сообщить, что она всего лишь служанка. К горлу подступает нервная тошнота, когда все происходящее вновь обретает четкость и краски, становится одной отчетливой и недвусмысленной картиной. Пропахший благовониями зал, разделенный на две выкрашенные разными цветами половины, в дальнем его конце — огромное витражное окно, изображающее все тот же перевернутый треугольник. В верхних его углах стоят двое. Мужчина и женщина. Воин и его хранительница, бледными тенями которых и должно было становиться всем служителям. Внизу почерневшая вершина теряется в языках стеклянного пламени. Павший бог, в одиночку не совладавший с доверенным ему могуществом и, обезумев, погрузивший былой дом человечества в ужас и хаос.

Некстати Аде думается, не из символики ли Троебожия одолжила свою метку Триада, едва ли состоящая из богобоязненных людей, а не иноверцев и богохульников.

Ровно под изображениями своих богов стоят и они, их земные голоса, — каждый на своей половине храма. Уже знакомый Аде жрец и будто легкое облако выплывшая из закрытых для посторонних помещений женщина. Одета она зеркально противоположно мужчине: в длинное и безупречно белое платье, поверх которого та же накидка, что и у него, но черного цвета, на ее шее поблескивает тот же золотой треугольник, что и у жреца. Знак высших жрецов храма, единственное украшение, что могли когда-либо надеть на себя те, кто оставил мирскую жизнь.

Шепотом жрицу посвящают в курс дела, пока ее глаза, удивленные и растерянные, смотрят только на Аду.

— Мессир! — слышит она за своей спиной. — Вы не можете сюда войти! Это запрещено!

— Я не помню такой песни в “Писании Трех”, — огрызается Блез, — есть оно у вас здесь? Давай-ка может вместе там поищем? Или просто дашь мне пройти, а?

— Вы не можете пройти… мессир. Это священное место, не для иноверцев…

— Блез, не надо. Прошу…

У Ады сжимается горло, когда она слышит голос подоспевшего Ричарда, но сил обернуться к нему она не находит. Голос кажется ей спокойным, сдержанным. Она не хочет ломать себе иллюзию, заботливо созданную им, посмотреть в его глаза и увидеть совсем не то. Лучше она будет думать, что излишняя тихость его голоса ей лишь послышалась, эгоистично позволит себе не обращать внимания на других хотя бы сейчас, чтобы держаться самой. Он хочет казаться ей сильным, лучше и она сделает то же, вместо выискивания его слабости и раскрытия собственной.

— Конечно, сир. Пес с радостью подождет имперских господ за порогом.

— Я не то…

— Иди давай, пока они не передумали его отпускать. Ты уж только дверь до конца не закрывай, будь добр. Дай хоть одним глазом посмотреть.

Ада слышит торопливые шаги. Нервные. За проведенное вместе время она научилась разбираться в его походках.

Она все еще не смотрит ни на рыцаря, ни на кого-то другого вокруг себя, только на носки собственных сапог. Все в подсохших брызгах мокрой грязи. Какой позор, именно сейчас…

Разноглазая девушка не позволяет себе вместе с Адой зайти на белую половину Тары, равно как и Ричард. Она остается здесь как никогда одинокая, наедине с несколькими тихими жрицами, призванными помогать с церемонией. И пусть от остальных собравшихся, стоящих на черной половине, ее ничто не отделяет, Аде кажется, будто между ними непреодолимая стена. Как бы сильно хотелось ей перебраться через нее, но крепкие невидимые цепи всю жизнь держали слишком надежно, не оставляли ни единого шанса на побег. Сейчас же они и вовсе грозились подняться выше, обвить и сжать ее горло, а она сама шла им навстречу, хоть и убеждала себя в обратном. Она могла сбежать от семьи и одного мужчины, но от своей судьбы — нет. Похоже, и вправду боги распорядились ее жизнью задолго до рождения, ведь не зря еще в материнской утробе она уже была обещана отцом в жены знатному младенцу. На что только она, крохотный и никчемный в масштабах целого мира человек, надеялась, пытаясь спорить с ними?

Девушки шуршат своими белоснежными платьями и осторожно, словно зная о ее богохульных помыслах и боясь коснуться, подводят ее к сошедшим вниз по лестнице верховным жрецам. К самому стыку, где встречаются черный пол половины Тара и белый — половины Тары. Хоть издали тот и правда казался ей таковым, сейчас Ада видит, что на деле он уже слегка желтоват. Местами на нем и вовсе отпечатались застарелые следы ног в попытках оттереть которые какая-то несчастная послушница, должно быть, провела не одну ночь.

Может, в этом и была вся суть тех, кого отдавали Таре, не интересуясь их собственным желанием. Они сопротивлялись, мыслями или действиями, потом ломались и покорялись, но в глубине души так до конца и не смирялись. Пусть издалека они казались праведными, сойдясь с ними ближе можно было понять, сколь неправедные мысли их обуревают. Так никогда и не дают сделаться истинными служителями богини, покориться служителям бога, в чью власть они были вручены.

— Можете начинать, — торжественно кивает хромой жрец и свободной от трости рукой прижимает к груди “Писание Трех”. — Боги слушают вас!

Ада глубоко вздыхает и прикрывает глаза, вспоминая слова, выученные еще раньше, чем она научилась читать. Самые важные слова в ее жизни, как не уставала повторять мама, и ей выпадет великая честь произносить их не где-то, а в главном храме Венерсборга и всей империи, перед всей столичной знатью. Как жестоко порой шутит жизнь…

Кто-то из собравшихся нервно откашливается. За раскрытыми дверьми нарастает шум дождя, заполняет собой повисшую в храме тишину.

— Юноша, — учтиво обращается к Коннору жрец. — Вы разве не желаете вступать в брак? Мы все ждем, особенно юная мона. От рыночного времени осталось чуть меньше часа, вас еще вполне успеют повесить сегодня.

— Я… — выдавливает тот словно не своим голосом. — Ваше Святейшество, я просто…

— Разумеется, это неожиданно, но сложившаяся ситуация оставляет вам весьма скудный выбор. Скуднее, чем у иных мужчин, которых мне довелось здесь женить, а их было не мало.

— Но и выбрать ответ куда проще, когда есть лишь верный и неверный, — мягко добавляет жрица.

— Что я должен сказать?

— Клятву, дорогой. Всем, кто ступает в этот храм, боги дали всего одну. И бедным, и богатым.

— Ваши Святейшества, — Коннор прочищает горло, — я не знаю слов.

— Не знаете слов брачной клятвы?! — кустистые брови жреца поднимаются, а сам он невольно переглядывается со жрицей.

Аде начинает казаться, что сейчас она сама позабудет все слова, а следом рухнет на пол без чувств.

— Я не предполагал когда-нибудь жениться… Еще примерно пятнадцать минут назад.

Вытирая вспотевшие ладони о штаны, краем глаза Ада смотрит на черную половину храма. Одного только Коннора она обходит вниманием — ей думается, всего один единственный взгляд и бьющееся уже прямо в горле сердце выскочит наружу, а сама она предстанет перед богами лично, без посредничества их жрецов.

Кассаторы в растерянности переглядываются и перешептываются между собой, хладнокровное спокойствие хранит лишь их стоящий поодаль командующий, но в глазах его она видит злорадное торжество.

Несколько мгновений в этом волнении Ричард переминается с ноги на ногу, а затем одним широким шагом оказывается прямо возле Коннора.

— Если Ваши Святейшества допустят, — бормочет он глухо, — я знаю клятву и могу подсказать…

Ада втягивает воздух. Ужасно шумно.

— Ничего не поделаешь, — жрец качает головой. — Но как можно тише, прошу. Чтобы боги не услышали этих слов от вас, сир.

Ей больно не только смотреть на всех них, но и самой находиться здесь, стоять перед жрецами в грязной и помявшейся одежде, вдыхать тяжелый запах благовоний и даже просто слышать слова религиозных клятв, не то что произносить их. Ада никогда не мечтала о своей свадьбе, не представляла какой она будет, не строила планов и не имела мечтаний на этот счет. И все же, сейчас все это было так… неправильно.

Несмотря на их первую встречу, Коннор ей нравился. С ним было легко, как-то просто и не страшно быть собой, таить лишь собственное происхождение, но не саму себя. И все же, сейчас ей кажется, что через нее проходят сотни крохотных молний.

Даже больше сейчас на его месте она была бы готова увидеть преданного ею жениха, никогда не виденного живьем. Она даже не задумывалась о Конноре как о мужчине. Единственном из всех троих.

— Перед богами и людьми, я пришел к тебе один… — его голос проседает вместе с сердцем Ады. — Чтобы уйти единым с тобою…

— Перед богами и людьми, — ей приходится откашляться, — я пришла к тебе одна, чтобы уйти единой с тобою.

— В этот день и во все дни, что грядут за ним, — он умолкает, давая Ричарду нашептать следующие слова, — буду я твердостью меча… острием копья и верностью щита… что хранят тебя от всех бед.

— В этот день и во все дни, что грядут за ним, — ее пальцы впиваются в выбившийся из штанов край рубашки, — буду я теплом огня, прохладой воды и крепкими стенами, что хранят тебя от всех бед.

— По моей доброй воле, без страха и принуждения, — позади кто-то отчетливо хмыкает, — отдаю себя тебе душою и телом… Отныне буду я лишь твоим, а ты — моей… до последнего моего заката… и до последнего моего вздоха.

— … и до последнего моего вздоха, — полушепотом вторит ему Ада. Каждый звук падает с ее губ тяжелым камнем.

— И как боги связали вас воедино, — безупречно отточенным дуэтом отвечают им жрецы, — так сохранят едиными до конца ваших дней, и им лишь одним должно решать, когда разорвать ту связь и одну из единых душ призвать в небесные чертоги. Отныне, перед их ликами и всеми людьми, вы — муж и жена, и проклят как богохульник будет тот, кто осмелится оспорить это.

— Обычно этого не дозволяется, — снова заговаривает жрица, и на губах ее играет теплая материнская улыбка, — но в этот раз случай исключительный. Сегодня Тара одарила своей милостью этого юношу, пусть он и служит Тару, поэтому богиня дозволяет ему предстать перед ней. Войди на ее половину, — она благосклонно кивает мнущемуся Коннору и обращается к Аде: — Подай ему руки, дочь Тары. Ты — его мост к ней.

Ладони у него влажные не меньше чем у нее самой, а шаги маленькие, как у ребенка, едва научившегося ходить. Носок его сапога едва касается белой части пола и в нерешительности замирает. Как важно ощущается это для них и как, должно быть, нелепо выглядит для наблюдающего за ними Блеза…

С трудом Ада заставляет себя взглянуть Коннору в лицо. Таким она видит его впервые. Не спокойным, как раньше, и не храбрящимся ради них через силу как весь прошлый день или еще тогда, в морской пещере… Если бы не ее руки, все еще держащие его, он бы наверняка не знал куда их и деть. Сейчас она впервые отчетливо видит его слабости, честно и откровенно. И то, как же ужасно он сейчас похож на Ричарда…

На какое-то мгновение ей даже начинает хотеться сказать ему что-нибудь, успокоить насколько это возможно. Прежде, чем Ада понимает, что главная причина его беспокойства — она сама.

— Можете скрепить свой брак, — вежливо напоминает жрец.

Коннор удивленно оглядывается на него, потом на Ричарда и лишь после него — на Аду. Словно ждет разъяснений хоть от кого-то из них. В глаза ей он смотрит совсем недолго, почти тут же сконфуженно отводит взгляд, как будто сделал что-то ужасно неподобающее.

Он очень высокий, особенно так близко. Ее макушка дотягивает ему только до плеча. Ада глубоко вдыхает, отпускает его руки, а свои поднимает вверх по его предплечьям, чтобы сжать одежду и осторожно дернуть вниз. Коннор непонимающе хмурится, и от неловкости ситуации у Ады начинает кружиться голова.

— Наклонись, — одними губами просит она, а ее щеки горят жгучим драконьим огнем.

Теперь он догадывается.

Ада поднимает голову и опускает веки, лишь по движению воздуха она понимает, что его лицо оказывается прямо перед ее.

Все совсем не так, как было с Блезом. Ей так безумно неловко и стыдно, что к глазам подступают слезы. Она чувствует на себе прожигающие взгляды сразу всех, кто собрался сегодня в храме, но едва чувствует, как ее губ касаются чужие. Тут же, будто ошпаренный, Коннор отшатывается прочь.

— Мои поздравления! — доносится до Ады, но сквозь стучащую в ушах кровь она не может даже узнать хозяина голоса.

***

В сравнении с первой половиной дня, тянувшейся будто густая и уже начавшая застывать смола, его остаток пролетает почти незаметно. Не позволившие себе оскорблять место встречи со своими богами, кассаторы отправились в дом верховного жреца, столь услужливо предложенный им самим для улаживания всех вопросов. Коннору пришлось следовать за ними, чтобы дождаться окончательных распоряжений на свой счет, хоть больше всего ему и мечталось покинуть злосчастный город незамедлительно. Очень желательно — с наказанием никогда больше туда не возвращаться, которое он исполнил бы с превеликим удовольствием.

И все же, пусть и притащили с собой, в кабинет, где обсуждалось произошедшее, писались письма и составлялись бумаги, его так и не впустили. Никто даже не заговаривал с ним после выхода из храма. Совсем одного, до крайности растерянного и окончательно запутавшегося в происходящем и самом себе, его оставили в богатой, но сдержанной гостиной жреческого дома; сами же верховные жрецы вместе с командующим исчезли за другой дверью чуть дальше по коридору. Через некоторое время к ним стали подтягиваться новые люди, каждый раз проходившие мимо двери гостиной, но Коннор опасался лишний раз приближаться к ней и уж тем более пытаться приоткрыть шире, чтобы те обратили на него внимание. Сейчас же он, неловко переминающийся у окна, словно бы и вовсе ни капельки им не интересен, хоть и явились они сюда совершенно точно из-за него.

Аду выводили из храма где-то совсем рядом с ним, хоть и в окружении заслонявших ее молодых жриц, вместе с ним же ее вели и к богатому дому, повидавшему не одну чету жрецов. Но сейчас, как Коннор ни старается, он никак не может вспомнить, когда именно потерял ее из виду и куда ее увели.

Сперва он думает о ней совсем обыденно, как подумал бы еще день или два назад, но память услужливо напоминает, что именно произошло между ними сегодня. То, что меняло все резко и основательно. Невольно Коннор опускается в стоящее у окна кресло, хоть прежде и зарекался делать это, чтобы в случае необходимости предстать перед возможными посетителями стоя, гордо и непоколебимо. Что же они натворили? Как он должен вести себя после этого? С ней? В целом? Что все это значит для них? И… значит ли хоть что-то?

Он проводит по волосам, и на вспотевшей ладони остается смазанный след краски. Коннор не чувствует всепоглощающего облегчения, радости и, уж тем более, торжества по поводу своего внезапного спасения из столь же внезапной беды. Только рвущее изнутри осознание, что теперь все наверняка сделается еще хуже, только затронет уже не только его, но и других людей, искренне желавших помочь. Ему же ответственность за это принесет боль намного сильнее, чем могла бы любая петля. Действительно ли он стоил этого? Коннор не может выжать из себя положительного ответа.

Он вспоминает Ричарда, и сердце больно сжимается внутри — почти так же, как тогда на площади, стоило лишь узнать его среди зрителей казни. Может, между ним и Адой могло быть что-то, что-то настоящее из давних детских мечтаний, но оно бы ни за что не продлилось долго. Самое большее — до неизбежного возвращения в Венерсборг. Как бы отвратительна в понимании Коннора ни была эта причина, ни один закон Делориана, а уж тем более семья, ни за что не дозволили бы простолюдинке стать женой его брата… единственного сына своего отца. Ну а собственная честь никогда бы не позволила ему сделать ее своей любовницей, обманывая пока еще будущую жену и ставя под сомнение достоинство самой девушки. Но то, как он смотрел на нее, было слишком очевидно, даже для слепого…

Пусть они и не могли быть вместе, пусть сам Ричард, в глубине души хорошо это понимая, едва ли нашел бы смелость во всем ей признаться, пусть не по своей воле — Коннор увел женщину у собственного брата, и ничто не могло изменить этого факта. Брата, который ради него готов был в бездну к Лодуру послать поиски столь вожделенного Дракона; который даже тогда, в храме, превозмогая боль сам вызвался помочь с церемонией, лишь бы спасти Коннора от смерти; который делал все это даже не зная об их родстве, делал для того, кого считал другом. Тем, к кому его привязало не кровными узами, редко оставляющими выбор. Пусть перед ликом Тара они и оказались совсем близко, так, чтобы можно было услышать чуть дрожащий голос, Коннор так и не осмелился просто посмотреть на него. Только жалобно, совсем как побитая собака, выдавил: “Спасибо”.

Почему столь жестоко жизнь все продолжала наказывать его? Неужели столь тяжкое преступление он совершил, что должен нести за это вечные наказания? Разбить сердце собственному брату, чтобы сохранить возможность защищать его? Пусть даже сам Коннор заслужил свои мучения, чем заслужил подобное Ричард?..

В дальней части коридора хлопает входная дверь, а бросившаяся к ней служанка что-то растерянно бормочет. Чьи-то быстрые шаги, словно и не обращая на нее никакого внимания, гремят к залу, где оставили Коннора. Его сердце пропускает удар.

— Они что-то сказали тебе? — с порога выпаливает Ричард и со взволнованной торопливостью проходит вглубь комнаты. — Теперь все в порядке? Обвинения сняты? Ты можешь уезжать?

Коннор не может выдавить из себя ничего членораздельного, только в растерянности передергивает плечами и оглядывается на закрытую дверь кабинета, за которой голоса как раз становятся чуть громче.

Вот он, и правда здесь. Сам пришел, чтобы все узнать. И волнуется за него, искренне, даже не пытается выспросить о чем-то лишнем и неудобном, хоть и рассыпается на вопросы…

Коннор сам едва замечает, что делает, пока его грудь не сталкивается с чужой, а руки не сжимают до хруста в ребрах. Свое лицо от Ричарда Коннор прячет за его же плечом, шумно выдыхает:

— Спасибо. За все спасибо…

— Я рад, — его чуть смущенно сжимают в ответ, — что с тобой все хорошо.

С ним не все хорошо, совсем нет, но теперь — уже чуть лучше.

В этот самый момент Коннор клянется самому себе, что никогда не допустит, чтобы его брат разочаровался в нем. Больше не даст ни единого повода, чтобы однажды он отвернулся прочь и уже не смог повернуться обратно. Чего бы это ни стоило.

— Вот ведь жалость. Там, похоже, переженили не тех, кого стоило бы.

Коннор отсраняется прочь, оправляет на себе безнадежно измятую одежду и прочищает горло. Прежде без ложной скромности усевшийся на подлокотник одного из кресел, Блез поднимается и подходит ближе.

— Я был бы рад убраться отсюда поскорее. Что скажешь… рыжий?

Несколько секунд Коннор просто смотрит на него, все никак не решаясь сделать что-нибудь, а потом резко шагает вперед и обнимает наемника. Волосы, промокшие под дождем за время церемонии, касаются щеки.

— Мне жаль, что так вышло. Спасибо. За стрелу.

— Считай подарком на свадьбу. Но за спасение ты мне должен.

— Вот так, да? — беззлобно интересуется Коннор. — А я уж подумал, ты это от чистого сердца.

— Ты бы не обиженного из себя строил, а дослушал, — тот вскидывает брови. — Раз уж ты теперь свободен от своих клятв, да еще и имперец наполовину, а они уж воображением не славятся… Я подумал, выйдет справедливо, если назовешь сына в мою честь.

— У меня нет сына…

— Еще успеешь исправиться. И ты так уж сильно ко мне в другой раз не жмись, — Блез усмехается, — я с женатыми не связываюсь, но я не железный.

Непривычная краска еще даже не успевает залить лицо, когда дверь кабинета распахивается и выпускает наружу всех собравшихся.

Коннор боится вздохнуть слушая, как резко и торопливо шагает первый ушедший, а следом, с шуршанием и неразборчивыми перешептываниями, мимо гостиной проходят остальные. То, что о его присутствии в доме знает и помнит еще хоть кто-то, становится ясно лишь когда по доскам пола свою дробь простукивает трость, а на пороге появляется сам верховный жрец.

— О, — тот окидывает взглядом новых гостей, — славно, что вы пришли сами.

— Мы бы с радостью ушли, если нам это позволено, — в голосе Блеза слышится явный налет неприязни. — Мне бы не хотелось оскорблять ваш чудный дом своим присутствием.

— Сожалею, что так вышло, но традиции писаны не мной, а церковь и так уже достаточно позволила вам сегодня. И разве ваши боги допускают иноверцев в свои святилища? До нас доходят истории, что сами земли Феррана и по сей день противятся имперским переселенцам.

— Захватчикам, — не дрогнувшим голосом поправляет наемник. — В свое время мои боги приняли к себе и впустили в священные земли людей, которые пришли к ним с миром. Созданий ваших богов.

— Что ж, — жрец примиряюще вскидывает руки, — я волен в полной мере распоряжаться лишь собственным домом и его хотел бы предложить всем вам на эту ночь.

— Мы благодарны за вашу доброту, — Ричард чуть склоняет голову, — но мы и правда хотели бы покинуть Эрд немедленно и должны отказаться.

— Боюсь, вы не можете покинуть Эрд, — перебивает жрец и быстро добавляет, кивая на рыцаря и наемника: — разве только вы двое, если уж ваше желание столь велико. Этот юноша и юная мона останутся до утра.

— Зачем? — Коннор словно бы надеется на ответ отличный от того, что первый же пришел ему в голову.

— Церемония отменила ваш приговор и спасла от смерти. Она должна быть завершена сегодня, без каких-либо упущений. Обычно наше участие заканчивается за дверьми храма, но здесь я дал слово лично во всем удостовериться, чтобы избежать обмана и непочтения к законам наших богов. Как бы сказать? Единение Тары и Тара в их служителях должно свершиться сегодня не только на словах.

Рядом Ричард давится воздухом и заходится в приступе кашля, но замерший Коннор даже не смотрит на него. Ему кажется, даже там, на эшафоте, он чувствовал себя уютнее, чем чувствует сейчас. От неловкости и стыда огнем горят щеки и уши, будто он вдруг оказался перед всеми ними в самом унизительно-беспомощном состоянии, в котором только возможно было оказаться.

Да так оно, пожалуй, и было.

Коннор не может сказать, что она не привлекает его как женщина, он слишком хорошо помнит вид ее груди под промокшей в море одеждой, не может он и отрицать собственной симпатии к ее хитрости и местами безрассудной храбрости. Лодур побери, да не будь всех тех взглядов брата в ее сторону, будь сама Ада раскованнее, прояви она хоть крохотную инициативу, хоть какой-то явный намек на свое желание — он бы и минуты думать не стал. Тут же позволил бы оседлать свои бедра, хоть прямо в темноте на полу, хоть посреди опавшей листвы вдалеке от чужих глаз, как угодно — так, как ей этого захочется…

Несмотря на царящую в доме и за окном прохладу, ему становится жарко. И, почти тут же, очень мерзко из-за самого себя.

Оказывается, все вчетвером они уже сидят за столом, но Коннор никак не может вспомнить, как именно они здесь оказались. Кровь стучит в ушах, превращая голоса вокруг в непонятное гудение, а кусок не лезет в горло, хоть за весь прошедший день ему так и не довелось поесть.

Коннору отвратительно, что все они прекрасно понимают, о чем именно он думает. Знают мысли, за которые ему чудовищно стыдно даже наедине с собой. Он не должен думать о ней, пусть это и всего лишь безобидные предположения, ничего общего не имеющие с действительностью. Это неправильно, так нельзя.

Ада дала свое согласие не потому, что между ними что-то было, не потому, что действительно хотела этого, и не потому, что что-то к нему испытывала. Она согласилась из доброты и жалости. Потому что иначе он был бы уже мертв.

Он чувствовал себя последним человеком на Материке уже за то, что посмел поцеловать ее там, в храме, то же, что требовалось от него сейчас, превратит его в настоящего насильника раз и уже навсегда. Если позволит себе подчиниться словам и правилам этих незнакомых людей и притронется к женщине против ее желания — он больше никогда не сможет взглянуть на себя так же, как раньше. Он станет тем, кто пользуется женщиной, у которой в действительности нет выбора, а самого себя успокаивает заверениями в том, что это верно и дозволено.

Он станет таким, как его отец.

***

Неуверенный скрип половиц становится громче, приближаясь к самой двери, и резко смолкает, а унявшееся было сердце вновь принимается истошно колотиться о ребра.

Вот оно. Сейчас все и должно случиться.

Аде ужасно хочется подняться с края кровати и забиться в какой-нибудь угол, чтобы скрыться от собственных решений и их последствий, но она остается на месте. С безупречно прямой спиной, обращенной к двери. Тонкая сорочка, выданная ей на эту ночь, липнет к телу от выступившего пота. Ей никак не может повериться, что это происходит на самом деле, но все вокруг словно кричит об обратном. В первую очередь кровать в гостевой спальне, куда ее привели, — достаточно широкая, чтобы вместить двоих, но слишком узкая, чтобы они смогли отодвинуться друг от друга на безопасное расстояние.

Распаренная кожа приятно ноет после бадьи горячей воды и мочалки, которых как никогда ей не хватало в путешествии, но сейчас даже это не может принести спокойствия. Никто так и не заговорил с ней после выхода из храма, лишь молча привели в надлежащий вид по указанию верховной жрицы… Будто кобылу на продажу.

А ведь такой она и была.

Многие поколения род Ады славился тем, что выращивал лучших лошадей во всей империи, иные из них вполне могли бы обойти даже первоклассных эльфийских скакунов. И все же, хоть имперская знать и считала большим почетом иметь подобную лошадь у себя, их самих они едва ли считали ровней. Аде доводилось слышать, что за глаза ее отца звали не иначе как “лорд-конюх”, но прежде ей не доводилось задумываться, что и сама она — не больше чем одна из его породистых кобыл. Самая ценная, холеная долгие годы, чтобы в конечном счете стать сделкой всей его жизни, когда ее заберет к себе лучший хозяин, о каком только можно было мечтать. Конечно, сам отец не думал о ней так, ей никогда не приходилось сомневаться в своем месте в его сердце, но вся его жизнь не могла не отразиться на нем. Долгие и кропотливые подборы и сведения лошадей, чтобы в конечном счете получить лучшее потомство… с собственной дочерью он делал ровно то же. Ему нужна была новая первосортная кровь в роду, новые значимые связи для семьи. Ады и ее чувств никогда не было в этих планах, она значилась лишь женой нужного человека и будущей матерью его детей. И действительно было время, когда она признавала важность этого для семьи и ничтожность собственной жертвы в сравнении. Она была готова на это. Ровно до момента, как получила первую в своей жизни настоящую возможность избежать этого.

Дверь открывается с протяжным скрипом, но не закрывается. Сколько же он простоял за ней?

Пусть же будет так. Она уже смогла сказать свое слово в собственной жизни, смогла переписать ее часть — хоть и не идеально, но сама. Глупо было верить, что ей подвластно все, но она сделала то, что смогла. И Ада была благодарна себе за это.

Ей не доставляла никакого удовольствия мысль о незнакомом человеке, которому она должна была отдать свое тело в ночь после свадьбы и на долгие годы вперед, но она уже давно заставила себя примириться с ней и принять как необходимое зло. Сейчас же ей, пожалуй, будет куда проще…

Он заслуживает спасения. Не только потому, что прежде спасал и саму Аду, но и просто потому, что он хороший человек. Действительно хороший, даже несмотря на абсолютно заслуженные обвинения в государственной измене. Пожалуй, даже такой, с которым можно было без малейшей опаски связать себя пожизненными узами.

Позади поворачивается ключ в замке. Коннор судорожно прочищает горло, будто вот-вот задохнется, но боится издать лишний звук. Слышатся несколько шагов, нужные чтобы дойти от двери до кровати. Тихо шуршит постельное белье.

Ада оглядывается через плечо. Ей кажется, что украдкой, но Коннор тут же замирает на месте, будто вор, пойманный за руку. Он неловко прижимает к груди одну из двух подушек и отступает к двери.

— И-извини, — бормочет он непривычно растерянно, — я вот тут, — его подбородок указывает на пол у порога, — я ничего такого не собирался, не переживай… Я бы в другую комнату ушел, но не могу, тогда ведь они, ну… Я только на сегодня вот так, потом беспокоить не стану…

Говоря это, он сам действительно опускается на голый пол, неловко мнет подушку руками, прежде чем положить.

— Ляг на кровать, — не выдерживает Ада, глядя как он изо всех сил пытается не ерзать на жестких досках.

— Нет. Она твоя.

— И ты теперь благородным рыцарем стал? Не поставишь своего удобства выше чести дамы?

Он молчит, упрямо глядя в потолок со сложенными на груди руками.

— Ты от могилы спасался, чтобы потом все равно как в гробу лежать?

— Я не спасался, это вы меня спасли. А я сдался как трус.

— Ляг на кровать. Пожалуйста.

— Не лягу.

Совершенно неожиданно для себя, Ада вдруг ощущает искреннее возмущение. Взамен всего того, что она чувствовала и думала прежде. Да что же это такое… Неужто ни один из них не может перестать видеть в ней изнеженный цветок? Что бы она ни делала?

— Ну ладно, — она сдержанно кивает, — оставайся там, если хочешь. Тогда я сама.

Вторая подушка падает на пол, едва не попав в Коннора, и он вздрагивает от неожиданности.

— Ты зачем?..

— К Лодуру кровать. Мы ведь с тобой теперь заодно все решаем? Так к Лодуру кровать. Если тебе так этого хочется, то ляжем на полу. Оба.

Ада жалеет о своем решении, как только сама ложится рядом и больно упирается костьми в жесткие доски, но и не думает отступать. Она чувствует, что рядом с ней Коннор поджимается, но не двигается с места.

— Я хотел… — выдавливает он лишь через минуту неловкого молчания и прочищает горло. Оба они не отрываясь следят за светом от единственной лампы, пятном растекшимся по потолку. — Это, конечно, и близко не равноценно, но в полной мере я отплатить никогда и не смогу… Я хотел поблагодарить, вот, — он замолкает на несколько мгновений, а потом грустно хмыкает. — И правда, совсем по-идиотски звучит, да? Ты жизнь себе сломала, чтобы меня спасти сегодня, а я тебе просто “спасибо” говорю, — он прерывается, что-то тщательно обдумывая, а Ада лежит неподвижно и боится даже вздохнуть, не то что вмешаться. — А еще я хочу пообещать тебе кое-что. Без клятв на крови или перед богами, только тебе, пока мы одни… Я стану достойным этого. Люди такое в другом порядке делают, но, раз у нас все так вышло… Я стану тем, кто действительно заслужил твоего согласия. Настоящего… понимаешь?

— Понимаю, — отвечает она голосом куда более тихим, чем бешеный стук ее собственного сердца. — Но ты этого уже заслужил. Не будь тебя, и я бы уже давно была мертва.

— Замуж выйти по доброй воле не из-за такого соглашаются. Да и делал я это… не потому, что я храбрец какой и защитник юных дев.

Ада слышит, как едва уловимо изменяется его голос в конце фразы, заставляя быстро умолкнуть.

— Комендант ведь и твой отец тоже? — она произносит это и тут же раскаивается в своем любопытстве. — Ты прости, если не в свое дело лезу…

— Настолько все видно? — только и спрашивает он, чуть помолчав.

— Раньше, с рыжими волосами, не особо было. А теперь, как кто из вас повернется как-то, только по подбородку сразу и отличишь. Ну, — Ада невольно касается своего лица, хоть они и не смотрят друг на друга, — у тебя ведь ямки нет такой, как у него. Вот я и подумала, что может вы и вправду… — она замолкает, поняв, что не дождется от него большего. — Жестко здесь… Я одеяло возьму. На кровати оно никому теперь не нужно, а я все же… теплом огня, крепкими стенами и всем прочим быть клялась.

Уже поднимаясь с пола, самым краем глаза она замечает его грустную улыбку.

***

— Ты этот меч маслом натер, как будто его врагам в задницы втыкать собрался, а не между ребер.

Придерживающая лезвие рука дергается от неожиданности, и на ладони расцветает алая полоса не толще волоса.

— Ой, — четко и с равнодушием выговаривает Блез, опускаясь во второе кресло у тлеющего камина.

Отчего-то Ричарду кажется, что он устало прикрывает глаза, но ему не хочется выдавать свой интерес и оборачиваться, чтобы проверить. Осознание, что не он один еще не уснул под этой крышей, нарушает ощущение безопасного одиночества, где можно было спрятаться от любых мыслей, полностью сосредоточившись на блестящем в свете огня металле. Царапина на ладони оказывается слишком тонкой, чтобы кровить, и упрямо он продолжает водить тряпкой по клинку. Лишь бы снова занять руки и придать осмысленности своему нахождению здесь в столь поздний час.

— Надеюсь, я тебя не сильно напрягаю. Потому что я никуда не уйду.

— Тебе целую комнату отвели, — он отвечает так тихо, будто боится звука собственного голоса. — Это лучшее, что было с самой Гренны.

— Против комнаты я ничего не имею. Но только не в этом доме.

Ричард трет слипающиеся глаза и, наконец, украдкой смотрит на него: наемник совершенно спокоен, пожалуй, даже кажется скучающим. Вряд ли нарочно, но к рыцарю оказывается обращена именно левая половина его лица, по-прежнему хранящая следы драки.

— Я не ожидал, что ты вернешься... — только и удается выдавить ему.

— Я не к тебе вернулся, — перебивает Блез резко. — Рыжий от меня такого не заслужил. Был бы ты на его месте, я был бы уже далеко от Эрда и даже не оглянулся бы. Ну а так, как рассветет и ворота снова откроют, я сразу уберусь отсюда как можно дальше. Больше тебе со мной мириться не придется.

— Могу я… — он запинается, а лицу становится ужасно жарко от прилившей крови, но под обратившимся в его сторону взглядом наемника Ричард прочищает горло и сквозь пылающий стыд продолжает: — Могу я сделать что-то, чтобы ты остался?

— Ты? — переспрашивает Блез со смесью веселья и растерянности. — Чтобы я остался?!

— Я не шучу.

— Конечно не шутишь, ты это вряд ли умеешь. Но сложно поверить, что ты это всерьез, — тот подтягивает обе ноги на кресло и откидывается на спинку. — Что с тобой приключилось, сир? В храме сам Тар ниспослал тебе свое откровение? Ты только этим утром жалел, что мы вообще встретились, а еще раньше…

— И я был не прав, — он пытается звучать уверенно, несмотря с трудом ворочающийся язык, но не выдерживает взгляда наемника и отводит глаза в сторону. — Мне жаль, что я сказал тебе все это. И сегодня, и тогда, в Траносе. И я не должен был бить тебя, будто я дикарь, а не рыцарь Делориана. Ты не заслужил этого. Раньше я еще сомневался, но когда ты появился там на площади… Ты… лучше, чем я думал о тебе.

Он поднимает глаза и с удивлением отмечает, что в этот раз лицо отворачивает сам Блез. Ричард ничего не может понять из его сгорбившейся и словно бы окаменевшей фигуры. Они сидят долго. Слишком долго, если бы все это было обычным привалом, но сейчас впереди у них были несколько темных часов до открытия ворот, в которые никто из них двоих не рассчитывал на сон.

— Спасибо за стрелу, — Ричард вновь набирается смелости чтобы заговорить, — и от меня тоже.

Чем дольше и больше он говорит, тем проще даются слова, прежде казавшиеся совершенно невозможными, и легче становится на душе. Прежде ему не доводилось встречать подобных людей, а уж тем более самому общаться с ними. Все было так просто, когда с чистой совестью он мог полностью полагаться на слова отца и больше не думать обо всем этом. И все оказалось так сложно, когда на его глазах подлый теллонский наемник вернулся к ним без всякой выгоды для себя и ради спасения Коннора пожертвовал тем, что еще могло принести ему прибыль. То, что он спас собственных учеников еще ничего не меняло, но его вмешательство в казнь того, с кем он был знаком меньше месяца, уже не было просто совпадением.

Выжидающе он смотрит на Блеза, пока тот жует губу, глядя на крохотный язычок пламени среди угля, и, наконец, отвечает. В глубине души Ричард готовится услышать новую издевку в свою сторону и даже молча стерпеть ее, подтверждая серьезность своих слов, но голос у наемника и удивительно и совсем не привычно серьезный и задумчивый.

— Я вел себя с тобой не так, как положено теллонцу, сир. Знаешь ты или нет, мы не признаем детвору причастной к достижениям и преступлениям родителей. Но я ничего не мог с собой поделать, как понял, что ты пацан Вигланда Монда. Возвышенный, чтоб тебя, гордый за папашку и его сраные подвиги. “Серебряный жнец”, мать его, — Блез невесело хмыкает, явно вспоминая рассказы гномьего кузнеца, — считать это за вражеское уважение все равно что думать, будто “Кровавый король” это почетный титул, — он запрокидывает голову и его волосы полностью открывают совершенно спокойное лицо. — А знаешь, почему его зовут именно так?

— Из-за луны на гербе, — отвечает Ричард почему-то неуверенно, хоть и знает это едва ли не с младенчества. — И потому, что на его счету было больше всего убитых в тот день.

— Вот как, — Блез хмыкает. Не так, как делал это прежде. — В тот день, значит?

— Да.

— Это случилось глухой ночью, сир, мы все еще спали. Они вошли в город, где при доспехах и оружии оказалась только жалкая кучка ночных стражников, которые и умудрились их просмотреть. Почти все настоящие солдаты полегли в первой битве за город, после которой и началась осада. Они набрали новых из горожан, пытались обучить их, но к тому времени еды осталось так мало, что они и мечи с трудом поднимали. Хоть и получали лучшее, в отличие от бедняков.

— А ты?

— А я? — кривая ухмылка прочерчивает его щеку в мягком и тусклом свете огня. — Я отлично умею воровать, сир. Откуда, по-твоему? Так вот… Вигланд Монд вломился в город вперед своих людей, подозреваю, стремлением покрасоваться и подвигов насовершать ты в него пошел. Он той ночью теллонцев выкосил и правда больше, чем любой другой имперец, но все потому, что солдаты к ним из казарм выбегали со спадающими штанами. Той же ночью и дождь прошел, наутро все сточные канавы красными стали, а трупы только к вечеру и убрали. Нам повезло, что выломали северные ворота, а мы у южных жили. Я порой думаю, это отчасти и забавно, — он звучит так спокойно, в то самое время, как внутри рыцаря все сжимается тугим жгутом, все вопит разом и о том, чтобы больше не слушать ни единого его слова, и о том, чтобы узнать все, что он только скажет. — В городе той ночью кровавую баню устроили, а я проснулся только от того, что ферранские же алхимики свою лабораторию вместе с собой и еще парой жилых кварталов взорвали. Боялись, что Дедрик до их секретов доберется и против Теллоны обратит. Все быстро случилось, что-то громыхнуло вдали, а у нас все стекла из окон выбило.

Он приглаживает волосы и тут же зарывается в них пальцами, словно давая себе время на раздумья, и Ричард не осмеливается заговорить первым. Да и нечего ему сказать прямо сейчас. Да и можно ли сказать хоть что-то достойное в ответ на историю о резне, устроенной собственным отцом? Невольно ему думается о том, что ответил бы тот, получи он подобные вопросы в следующем письме от сына. Это правда? Так все было? Ты… врал мне почти восемнадцать лет?

Горло сжимается само по себе. Сильнее, чем в любой другой раз за этот день. Кого из них двоих ему хочется увидеть лжецом сильнее?..

— Ты отца себе не выбирал, — Блез все же поворачивается к нему, спасая от окончательного погружения в болезненные мысли. — Мой наверняка тот еще выродок, но многое бы отдал, чтобы хоть раз его просто встретить. Мне жаль, что я судил тебя по твоему отцу… сир Ричард.

Он чуть сжимает руку и лишь тогда понимает, что держит в ней что-то тихо захрустевшее. Свернутое и залепленное воском письмо, так и не добравшееся сегодня до голубятни бургомистра. Ричард смотрит на него пристально, двигает, заставляя свет заиграть на отпечатавшейся в воске луне.

— Договор, который мы подписывали в Гренне, — снова заговаривает рыцарь, — еще у тебя?

— Цел. В тубе лежит.

— Можно?

Кресло тихо скрипит, когда Блез двигается на нем, шуршит шнуровка вещевого мешка, а затем бумага. Он передает договор молча, без единого вопроса, и в тот же миг, как он оказывается в руках Ричарда, обе бумаги летят в почти затухший камин. Сперва огонь чуть пробует самый угол, а следом спешно разгорается, обхватывая бумагу, скукоживая ее и окрашивая черным, плавя восковую печать на письме отцу.

— Я обещаю перестать издеваться над тобой только как над сынком Монда. Не думай, что мне вдруг станет приходиться по душе все, что ты выкидываешь.

— И все же, я хотел бы, чтобы ты остался, — признается Ричард глухо. — Но не как мой наемник. Если это возможно.

Глава 21, или Рок былых времен

640 год от Прибытия на Материк, через неделю после разрушения резервации Скара

Лишь с очень большим трудом Амиану удавалось не терять счет дням. Холодные и пасмурные, они были до отвращения похожи друг на друга. Они начинались поздно, а заканчивались рано, но и в те недолгие светлые часы, когда показывалось солнце, оно совсем не грело, лишь спешило спрятаться за бледными облаками, затянувшими все небо, будто чего-то боялось. Морозы подкрадывались все отчетливее и грозились вот-вот ударить во всю силу, листва с деревьев уже превратилась в пестрый ковер на земле, и небо сквозь голые ветви можно было увидеть безо всякого труда, но смотреть там было на что, пожалуй, только ночью. Заворачиваться в полученный теплый плащ, все равно чуть дрожа от холода, подкладывать руки под голову и, сквозь срывающиеся с губ облака пара, пристально наблюдать за звездами в отдалении от остальных. Он не думал, что может скучать по ним и скучать так сильно, пока не оказался заперт в своей клетке.

Днями безызменно босоногий Друид вел их через лес, будто бы ему были подвластны тайные знания о том, какая тропа убережет их от коварного болота или голодных хищников, на ночь он же находил им пристанища и, порой, где-то добывал мелкое зверье и съедобные корешки. Амиан не мог понять, что за силы подчинялись ему и позволяли делать подобное, но очень скоро вид будто камень спокойного долинника стал вызывать в нем что-то схожее с восторженным трепетом.

Но сегодня что-то переменилось в их уже ставшем привычным строе. Теперь вместе с Друидом впереди них идет и Видящая, позволяя тому осторожно поддерживать себя за руку, чтобы двигаться чуть быстрее.

Амиан долго не решается начать задавать вопросы, в надежде что кто-то более решительный сделает это за него, но любопытство, в конце концов, побеждает.

— Так куда мы идем?

Оказавшаяся прямо перед ним Гидра за собственными мыслями не сразу разбирает, что его слова были обращены к ней. Она оглядывается через плечо, давая Амиану встретиться с ней глазами и выдержать этот взгляд, прежде чем они сравниваются.

— Я сказала, что мы идем за союзниками. Эти места далеко от Скара, едва ли ты поймешь, даже если я опишу нужное во всех подробностях, — Гидра поправляет съехавший по плечу ремень вещевого мешка. — Да я и сама пока точно не знаю, куда идем. Видишь, — ее подбородок указывает вперед, на спины Друида и Видящей, — мне приходится полагаться на вас. Вы доверяете мне, а я вам, потому что мы заодно, все справедливо. Ну а ты, — она замедляется и дает догнать себя, когда Амиан задерживается среди торчащих высоко над землей корней многовековых дубов, скользких от намерзшего за ночь льда. — Ты только сейчас решился спросить меня об этом? Боишься меня?

— Не боюсь, — он сгибается, чтобы не наткнуться лицом на ветку.

Это чистая правда.

— Это правильно. Мы на одной стороне, пусть боятся те, кому не повезло нас разозлить, потому что им предстоит на своей шкуре узнать нашу злость… У тебя есть кто-то особенный?

— Особенный?

— Тот, кого ты ненавидишь больше, чем их всех. Настолько, чтобы мечтать о том, как он мучительно умирает.

В животе боль крепко переплетается с холодом. Куда худшим, чем стоящий в лесу мороз, сегодня припорошивший опавшую листву первым снегом. Таким холодом, от которого не защитит даже самая теплая одежда и жаркий огонь.

— Был, — давит Амиан глухо.

— Был? Ты убил его?

— Меня бы здесь не было, тронь я надзирателя.

— Но он мертв?

— Да.

— Как это случилось?

— Я не видел. Думаю, ты убила. А может, и здоровяк.

Она не отвечает. Задумчиво кивает в тишине, нарушаемой лишь шелестом листвы под их ногами. Сзади кто-то с хрустом ломает оказавшуюся под сапогом ветку.

— Что за союзники живут в чаще леса? — продолжает выпытывать Амиан в пустой надежде отогнать гнилых призраков прошлого, накинувшихся неожиданно и подло.

— Те, кого искали слишком долго и тщательно, чтобы они могли скрыться среди людей. Мы будем на месте к закату, тогда ты поймешь о чем я.

— Если уж они так скрываются, с чего им подставляться и присоединяться к нам? — не выдерживает он. — И если уж их так искали, стоят ли они риска для нас?

— Они должны согласиться, — в ее голосе столько уверенности, что ему даже становится совестно за собственное маловерие. — И они стоят любого риска. Ты поймешь, о чем я, подожди еще немного.

***

Они встречают первую ловушку задолго до того, как добираются до убежища столь желанных союзников. Худой заяц в ней совсем свежий, кровь на его шерсти уже не теплая, но еще не успела заискриться багровыми кристаллами льда. Его вытаскивают и забирают с собой раньше, чем тушку обнаружит оголодавший хищник.

По тому, как шаги Друида становятся увереннее и четче, легко понять, что они уже близки к своей цели. Видящая же, напротив, словно бы начинает нервничать, то и дело оглядывается назад, мимо Амиана и Гидры, словно и правда что-то может там увидеть.

Еще три капкана разом попадаются им совсем незадолго до того, как среди голых стволов и ветвей проступают очертания дома, видавшего лучшие времена, — все три предназначены очевидно не для животных. Одного Амиан избегает лишь благодаря своевременному предупреждению старшего долинника.

— Гостям здесь точно не рады, — тихо замечает Клык, следом за ним обходя опасное место.

— Смертным гостям, — с ничуть не колыхнувшейся уверенностью отрезает Гидра.

— Ногу эта паскуда оторвала бы и бессмертному.

Вблизи дом оказывается на удивление крепким, хоть и ужасно старым. Даже в стремительно подступающей темноте без особого труда можно различить многочисленные прохудившиеся и позже залатанные места в его стенах. С одной стороны наружу и вовсе почти целиком торчит деревянный фундамент, там, где с небольшого склона осыпалась земля. Будто домишке, когда-то вместе с другими дубами шумевшему листвой в этих лесах, и сейчас хочется хоть чем-то походить на собратьев и, по примеру, он выставляет напоказ свои рукотворные корни.

На какое-то мгновение все разом они замирают, парализованные растерянностью, когда цель их почти недельного пути вдруг оказывается прямо перед ними. Большинство и не догадывается, чего ждать за удивительно крепкой дверью, а те, кто представляют хотя бы примерно, все равно не понимают всего. Они доверчиво шли сюда следом за Гидрой, проводя дни в пути, а ночи на промерзающей земле под хлипкой защитой опавшей листвы и плащей. Амиан был единственным, для кого это оказалось впервые, но уверенность остальных заражала и его. Его нисколько не прельщала жизнь в лесу, а уж особенно когда до наступления настоящих холодов оставались считанные недели, как не прельщали и скудная еда вместе с невозможностью как следует помыться. Но все это чудесным образом менялось от одного лишь осознания, что и остальные делят с ним эти горести. Таково было их место в этот самый миг, такова была их нынешняя жизнь, но они были вместе, наравне друг с другом. И вместе с ними держался и он, даже в мыслях не смея сетовать на подобное.

Гидра отмирает первой, размашистыми шагами проходит мимо затворенных ставней и громко стучит в дверь. Ответа не следует, но густой дым, плывущий из трубы в безоблачное темное небо и нежно пеленающий собой загорающиеся звезды, заставляет ее ударить снова.

Они не слышат ни единого шороха ровно до того момента, как женский голос не отзывается изнутри:

— Кто здесь?

— Мы простые путники, мона, — ничуть не изменившись в лице отвечает Гидра. — Мы увидели дым из вашей трубы и понадеялись, что сможем найти здесь приют на эту ночь. Зима подступает, каждая ночь холоднее предыдущей.

— Я не жду гостей, — голос, вновь зазвучавший после некоторого молчания, становится едва заметно напряженнее, — им здесь не рады. У меня маленький дом, лишним людям не поместиться.

— Впустите хотя бы двоих, мона, они слишком слабы, чтобы пережить ночь снаружи. Место на полу у огня — все, о чем мы просим.

— Уходите. По ночам сюда приходят волки, задержитесь — и эту ночь не переживет никто из вас.

Амиан кожей чувствует, как совсем рядом Клык невольно показывает звериные зубы в ухмылке.

— Вы и сами немногим лучше зверя, если не придете на помощь вам подобным, — спокойно замечает Гидра. — А мне думалось, в вашем роду в большем почете были птицы.

— Зачем ты пришла? — она вдруг спрашивает четко и холодно, без единой эмоции, но та буря, что прямо сейчас бушует за этим притворством, заставляет Амиана как наяву ощутить холодный ветер и влажный воздух вокруг себя.

— Должно быть, я ошиблась, — голос Гидры спокойнее, чем непоколебимые гномьи горы. — Я искала женщину, которую называют Гарпией. Может, вы подскажете, где мне найти ее?

Собственное дыхание вдруг начинает казаться Амиану ужасно громким, когда холодная и вязкая тишина в одно мгновение поглощает все вокруг. Никто не смеет шевельнуться, лишь множество глаз неотрывно смотрят на дверь, отделяющую их от незнакомки. И все же, живой человек не был способен создать подобную тишину. Будто бы она не просто повисает над крохотным двориком (некогда возможно расчищенным, но сейчас уже вновь густо усеянным чахнущей травой), будто бы она жадно всасывает в себя все звуки из окружающего мира. Разом смолкают все живые существа и даже ветер, только что перебиравший голые ветви деревьев. Кладбищенская тишина, как нельзя лучше соответствующая клочку земли, со столпившейся на нем кучкой мертвецов.

Стоит Амиану только подумать об этом, и створка распахивается столь стремительно, что ржавые петли даже не успевают скрипнуть, а Гидра едва уворачивается от удара, только в последний миг круто развернувшись на каблуках. В темноте он совсем не различает выскочившую наружу женщину за молниеносностью ее движений, но слышит крик, с которым она бросается в драку:

— Можешь радоваться, что нашла меня, имперская сука! Но живой ты меня не получишь! И вас всех, ублюдков, я прихвачу с собой!

Кажется, она бьет Гидру под колено и сбивает с ног, но падая та успевает потянуть женщину следом за собой. В темноте никак не разобрать наверняка.

Сцепившись намертво, словно две дикие кошки, вместе они скатываются с небольшого склона. Кто-то из бунтовщиков отмирает и бросается им вслед. Кажется, хоть Амиан и не уверен, это Клык. Словно совсем позабыв о страхе, собственные ноги несут его следом во тьму, откуда доносятся звуки стремительно вспыхнувшей драки.

Бежать при подобных обстоятельствах для него было естественно, Гренна никогда не испытывала недостатка в уличных потасовках, но каждый раз, всю свою жизнь, он бежал прочь от них. Возможно, именно потому он и сумел протянуть в живых так долго, быстрые ноги всегда с лихвой окупали слабые руки и берегли от бед, покуда могли… И все же, сейчас он нисколько не задумывается, вместе с остальными бросаясь в темноту, над которой укрыться поспешила даже растущая луна.

Кто-то из двух женщин яростно вскрикивает, и Амиан замирает в растерянности, когда ярко вспыхнувший факел вдруг освещает происходящее. Они прерываются в тот момент, когда женщина уже оказывается верхом на Гидре, но от удивления чуть ослабляет хватку на ее горле. С запозданием Амиан понимает — никакого факела у них с собой <i>не было</i>. Как не было и фонарей, что быстро стали лишним грузом, как только посреди леса закончилось масло для них.

Он видит ее как днем: странное угловатое лицо, кажущееся ужасно неестественным, хоть он и не может понять почему, светлые волосы, белесые и оттого почти незаметные брови и ресницы. На ней надеты лишь штаны и свободная рубашка, но, когда она двигается, под тканью рисуются очертания поджарого и крепко сбитого тела.

— Какого Лодура?.. — выдыхает она и, проследив за ее замершим взглядом, Амиан оборачивается к безразличной маске Безликого. Ощущает приятное тепло и лишь теперь понимает, в чем же дело. На поднятой вверх ладони больше нет плотной кожаной перчатки, вместо этого, от кончиков пальцев до самого запястья, она объята пламенем.

— Сюда! — хрипло давит Гидра. — Посмотри сюда!

Все еще не убирая одну руку с горла, второй женщина грубо сдирает вниз ее куртку, открывает смуглую ключицу и плечо. В свете драконьего огня, на коже вырисовываются выпуклые бороздки старого клейма.

— И правда думала, что островного смеска допустят до службы в Ордене? — невесело хмыкает Гидра, когда пальцы отпускают ее горло. — Ну и крепкая же у тебя рука для старухи…

— Пошла ты, — женщина не отводит глаз от метки на чужом теле, приглаживает короткие растрепавшиеся волосы. — Ты говоришь совсем как высокородная сука из Верхнего Венерсборга, немудрено спутать, если не видеть. Откуда ты родом?

Гидра, уже успевшая сесть, замирает и невольно смеется. Коротко и совсем не весело.

— Из Верхнего Венерсборга. Я росла среди высокородных сук, пока для меня не нашли лучшего применения, так уж вышло.

— Я могла бы догадаться по этому. Говоришь ты как благородная девка, но дерешься как гладиатор, не кассатор. Будто за тобой даже здесь следит толпа имперских выродков, которых ты должна развлечь.

На миг в глазах Гидры вспыхивает что-то жуткое, пугающее. Такие жгучие ненависть и злоба, каких Амиану не доводилось видеть за всю жизнь, но почти тут же она вновь обретает контроль над собой и принимает поданную женщиной руку, чтобы подняться с земли.

— Так значит, ты и есть Гарпия? — она оправляет одежду, вновь тщательно пряча под ней метку.

— Никакой Гарпии больше нет, забудь это прозвище. Меня зовут Врен.

— Меня называют Гидрой, а это мои союзники. Тот, на которого ты все смотришь не отрываясь — Безликий, он полудракон, ты все верно поняла. А это Друид, Голем…

— Осади. Мне плевать на ваши прозвища. Хотите назваться — так назовите свои имена…

— Это и есть наши имена, — перебивает Гидра. — Все, что у нас остались. По ним нас и запомнят.

— Запомнят за что?

— За то, что мы доведем до конца то, что не сумели вы.

У Амиана перехватывает дыхание, когда разрозненные кусочки в его голове начинают образовывать единую картину.

— Вот как? — тонкие губы Гарпии кривит неприятная, снисходительная улыбка. Из ее взгляда исчезает прежний налет растерянности и настороженности. Она не запуганная жертва, забившаяся в необитаемой глуши лишь бы спастись. Она — истинная хозяйка этого места, хищник намного умнее и опаснее любого волка на сотни миль окрест.

В свете драконьего пламени Гарпия осматривает их одного за другим, будто оценщик на рабском рынке. Самые гнусные выродки, что только могли встретиться Амиану в Гренне — а прежде чем оказался в кассаторской резервации он считал, что и в целом мире. Они смотрели и наверняка знали, сколько стоит твоя жизнь, будь ты сколь угодно свободным человеком в землях империи. Вмиг видели, насколько собьют твою цену неправильно сросшийся нос или хорошо заметный шрам, что для гладиаторского боя тебя не купят из-за хилых рук и не особо выдающегося роста, а вот владельца борделя можно будет хорошенько ободрать, старательно приукрасив далекое родство с эльфами. Как-то, основательно перепив, один из таких подробно рассказал Амиану, так некстати для себя подвернувшемуся под руку, кому смог бы продать его и сколько за это выручить. Приговор его был неутешителен: хоть бы тот и сгодился на потеху богатым господам, цену ему слишком сбивали упрямство и излишняя самовольность. “Устали бы они тебя ловить, как сбежишь. Отдали б солдатам своим: потешиться, да нож между ребер засадить опосля. Но это б если только просто собак голодных по следу не пустили,” — сказал он задолго до того, как судьба предоставила Амиану шанс убедиться в этих словах, забросив его под надзор кассаторов.

Эта женщина оценивает его иначе, для нее он не бездушный товар, а абаддон, воин. И ее взгляд скользит по нему словно бы и не замечая, будто он не больше чем птица, вдруг выпорхнувшая из темноты и оттого на миг привлекшая ее внимание. Чуть дольше она задерживается только на Безликом, словно сквозь маску она пытается заглянуть в его глаза, прочесть в них что-то, понятное лишь ей одной.

— И как это я сразу не поняла? С чего бы еще кому-то вроде вас сбиваться в кучу и забираться в такую глушь лишь бы найти меня? — она тихо хмыкает. — Можете остаться на эту ночь. Совесть не позволяет послать вас на хер прямо сейчас, странное дело. Но как рассветет — убирайтесь и устройте все так, чтобы больше мы никогда не встретились.

— Мы благодарны, — Гидра кивает ей со сдержанным почтением. — Но мы забрались в эту дыру не ради ночлега.

— Я знаю, на что ты рассчитывала, — голос Гарпии чуть повышается, выдавая ее раздражение, но она быстро берет себя в руки. — Не ты первая пришла с этим — не ты и последняя. Мой ответ будет одним для всех вас.

— Я прошу одного разговора. Ты откажешь в этом?

— Мне плохо спится в последнее время. Тут в лесу мне безопасно, но омерзительно скучно. Можешь начать свой разговор, другого развлечения на ночь у меня не будет, — в глазах Гарпии пляшет драконий огонь, горящий все еще ярко, но уже далеко не так ровно, будто Безликому становится тяжело удерживать его, — а я решу, хочу ли его продолжить. Но это все в доме. Мы с вами тут все и без того уж в земле побывали, незачем попусту мерзнуть.

***

В удивительно просторном доме оказывается еще темнее, чем снаружи, но внутри деревянных стен Безликий больше не решается освещать их путь своевольным огнем.

— Лишних кроватей я не держу, но пол у камина — весь ваш, — коротко бросает Гарпия. — Располагайтесь. Ты иди со мной, мона гладиатор, — даже в темноте, по одному лишь слабому движению воздуха, можно ощутить, как невольно сжимаются кулаки Гидры. — И ты, в маске.

— Амиан, — он вздрагивает и удивленно смотрит во тьму, откуда только что донеслось его имя, — ты тоже с нами.

— За доверие спасибо, но я ж ведь… — собственный голос едва слышит даже он сам. — С другим абаддоном мне не управиться…

— И хорошо, — так же тихо откликается Гидра. — Даже не вздумай к ней лезть.

Все то время, что на ощупь они добираются до кухни, Амиан тщетно пытается вспомнить хоть что-то, что он мог слышать об этой женщине. Абаддоны многое успели натворить в землях Материка с тех пор, как человечество прибыло к этим берегам. Имена большинства канули в небытие вместе с ними самими, но многие — куда больше, чем хотелось бы Ордену — все же остались в людской памяти на многие годы. От многократных пересказов их историй, будь то рассказы кассаторского ветерана молодняку или жуткие сказки деревенской бабки, те все больше теряли свои человеческие лица и все плотнее оказывались втиснуты в шкуры диких зверей. В иных случаях и вовсе трудно было поверить, что нечто хоть отдаленно похожее на это и вправду могло случиться. Абаддоны стали неотъемлемой частью имперских легенд, некоторым из них для этого даже не нужно было существовать на самом деле, но никогда прежде, за всю жизнь среди людей и годы под боком у кассаторов, ему не приходилось слышать о Гарпии.

“... мы доведем до конца то, что не сумели вы,” — вспоминает он слова Гидры.

Тут попросту не могло существовать великого множества различных вариантов. Даже со времен второго Бунта минул уже не один век, но все участвовавшие в нем были убиты, а значит…

— Так думаешь, ты и есть тот великий вождь, которого все мы ждали, чтобы воспрянуть из своих нор на последний бой? — с усмешкой в голосе спрашивает Гарпия. Что-то тихо чиркает, и на единственной свече посреди стола распускается огненный бутон. — Ты бы не поверила, скажи я, сколько тебе подобных повидала за свою жизнь. Большинство выглядели явно повнушительнее вас, но, как видишь, ни одного настоящего Бунта так и не случилось после того, как мы были разгромлены. Кассатор давно и мучительно подох, как и следовало подобному выродку, но он победил, раз и навсегда. Этого нам уже не изменить.

Свечной огонек играет на трех живых лицах и одной неподвижной маске. Амиану боязно слишком явно озираться по сторонам перед подобной хозяйкой, но, даже когда это ему удается, он едва может различить хоть что-то дальше стола. Ему остаются лишь причудливые тени и запах, от которого все внутри жалобно сжимается и скулит. Каша. С настоящим мясом, кажется.

— Никогда не поверю, что ты говоришь это и не испытываешь к себе отвращения, — слова Гидры жесткие, будто удары, но голос ее предельно спокоен. — Ты была одной из тех, кто научил нас вставать на свою защиту и бороться с теснящими нас выродками. Вы впервые показали им, чего мы стоим. А что теперь? Ты забилась в вонючей глуши, как трусливый заяц, и просто примирилась с этим? Если так, то, может, ты и права: Гарпии больше нет. Потому что ты не заслуживаешь зваться тем же именем, которым звался великий воин.

— Вот ведь мелкая дрянь, — та невесело ухмыляется. — Ты не видела ничего и близко похожего на то, что видела я.

— А что сказал бы твой брат, увидь он тебя сейчас? Ты ведь знаешь, как считается: им на том свете известно все, что знал любой умерший. Если хоть кто-то из тех, кто знал про твою нынешнюю крысиную жизнь, уже успел умереть…

— Мой брат мертв! — подставка со свечей подпрыгивает с жалобным звоном, когда кулак крепко бьет по столу. На несколько мгновений Гарпия замирает, глядя в пустоту, сжимая и вновь разжимая пальцы. — И, если он и знает — мне насрать. Он никогда не вернется ко мне, чтобы осудить, а я своими руками убила слишком многих, чтобы переживать о мыслях каждого мертвеца.

— Твой брат и другие не сгинули впустую, они проложили дорогу для нас. Мы — абаддоны. Нас боятся столь сильно, что создали целый культ вокруг нашего убийства, в который из страха ссылают собственных детей. Мы — великая сила, которая готова показать се…

— Мой брат вел в бой великую силу, которую нельзя было победить, — перебивает Гарпия и Гидра покорно смолкает. — Мы верили в это, потому что… потому что тогда так оно и было. А потом боги утомились от нашего всесилия, они наслали проклятье на наши головы, щуплого выродка Кассатора. В тот день, когда его поганые стрелы впервые наложили на тетиву, я своими глазами увидела, как величайшая, непобедимая армия бессмертных гибнет в считанные минуты, будто беззащитные дети. И мой Бренн… Он ненавидел, что я продолжала звать его по имени, совсем как ты. А еще ненавидел прозвище, которое ему дали люди, но любил, как при одном его упоминании у них ноги подкашивались от ужаса. Прежде мой Бренн смеялся, когда смертные задевали его в бою, но в тот день, когда стрелы Кассатора превратили его в игольницу, он захлебывался собственной кровью на моих руках и никак не мог понять, как это вышло. Ему, прежде приводившему в ужас, было страшно, он не мог говорить, но смотрел на меня так, будто просил объяснить… помочь ему, а я ничего не могла... В него всадили целую дюжину стрел, раздробили ребра и легкие, но никто из этих криворуких выблядков так и не попал точно в сердце. Мы делили одно чрево, всю жизнь были вместе и вместе погибли… в первый раз. В тот день мне было больно терять каждого, кого мы привели на смерть, но видеть, как мой брат умирает навсегда, а я ничего не могу сделать — невыносимо настолько, что я все еще не могу описать это словами. Да, на мое счастье все хорошо знают Орла и, стараниями Ордена, совсем не знают Гарпию, которая в тот день ушла от них живой, но мы всегда были вместе, от первого дня нашего Бунта и до последней битвы, когда я потеряла его. Можешь считать меня слабой, можешь трусливой — мне плевать, — Гарпия заглаживает назад короткие волосы, опустевшим и словно бы постаревшим взглядом глядя в темноту. — Мы поднялись слишком высоко и упали слишком больно. Многим мы помогли вам? Ты благодарна мне и другим первым бунтовщикам за то, что мы породили стрелы Кассатора и его паршивый Орден? Да, создали их люди, но думаешь, они сделали бы это, не взбунтуйся мы против них? Мы хотели безграничной свободы, но добились только создания резерваций. Это ты хочешь повторить? Для этого просишь помощи у одной из тех, кто устроил это для вас?

— Кассатор давно мертв, — ничуть не дрогнувшим голосом парирует Гидра, в то время как Амиану страшно даже вздохнуть, — как и секрет создания его стрел. Говорят, он создал ровно тысячу. Подозреваю, кто-то все же округлил число для красоты истории, но, как ты думаешь, много ли их осталось за шесть веков и два прошедших Бунта?

— Вполне достаточно для всех в этом доме. Как минимум.

— Ненадолго. Мы уже уничтожили пять, когда разрушили одну из резерваций.

— Вы разрушили резервацию? — светлые брови Гарпии взлетают вверх. — Не слишком-то верится.

По короткому, но очевидному взгляду Гидры Амиан вдруг понимает, для чего именно был нужен ей здесь, в их узком кругу. Единственный узник павшей тюрьмы, примкнувший к бунтовщикам. Первый удавшийся шаг в великом плане по высвобождению новой армии.

— Я был в ней, — подает он голос чуть робко. — В Скара.

— Десяток воинов, — Гидра невольно хмыкает, — вышколенных для борбы с абаддонами, и пять стрел Кассатора, которые у них имелись. Нам не понадобилось и получаса, чтобы уничтожить все это. Люди не готовы снова дать нам отпор, со своими короткими жизнями они уже давно забыли, каково было биться с нами открыто. А у нас есть ты. Та, кто не просто участвовала в первом Бунте, но и устроила его. Говорят, без тебя Орел никогда не зашел бы так далеко. Он был отличным воином и сильным абаддоном, умел разжечь в людях огонь и повести за собой, но это ты была настоящим лидером и стратегом всего восстания.

— Так вот на что ты надеешься, — Гарпия кладет подбородок на переплетенные пальцы, — на то, что у них просто не хватит стрел дать тебе отпор? А мне, стало быть, надо помочь тебе найти пушечное мясо, на которое кассаторы истратят последние запасы, пока основные силы отсидятся в тени?

— Я верю в армию абаддонов, которые не побоятся восстать снова и не повторят ошибок прошлого, в первую очередь. В беззащитность людей — тоже.

— В резервациях они держат по пять заключенных, а ты показываешь мне одного единственного, чтобы в чем-то убедить. Не потому ли, что даже отчаявшимся не верится в успех твоего восстания и больше ты не смогла убедить последовать за собой?

— Поэтому восстанию и нужна не только я, но и настоящий лидер. За тобой они потянутся с куда большей охотой.

— Ты смогла разыскать меня, как бы тщательно я ни скрывалась. Если это правда, то разрушила резервацию. Нашла драконий огонь. Тем, кому нужен настоящий лидер, чтобы следовать за ним, должно хватить и тебя. Так будет даже лучше. Ты, по крайней мере, еще не успела их подвести. Быть может, что-то у тебя даже получится… но без меня, — она замирает, завороженно глядя в прорези на маске Безликого. — Я еще не встречала драконов-полукровок кроме себя и брата. Где она нашла тебя?

— У самой могилы, — вместо него отвечает Гидра. — Несколько недель назад.

— Так за тебя сражаются те, кто еще даже как следует не освоил свою силу? Это все равно, что брать на войну младенца.

— Кто еще мне остается, если настоящие воины предпочитают прятаться от битвы?

— Провоцируй этим других детей вроде вас. Это больше не моя битва и никогда не станет ею вновь.

— Почему? Потому что теперь люди могут дать отпор? Великий воин не сделает и шагу из своей вонючей норы, пока не узнает наверняка, что у людей не осталось ни одной стрелы?

Амиан невольно отшатывается в сторону, когда одним резким движением Гарпия вскакивает на ноги и перегибается через стол, едва не сбросив с него свечу. Они с Гидрой оказываются лицом к лицу, в слишком опасной близости для двух спорящих абаддонов, но та даже не моргает.

— Я бы очень хотела, — шипит Гарпия, — увидеть твое лицо, когда на твоих глазах стрела впервые заберет кого-то из тех, кого ты завлекла в свой Бунт. Ты все верно говоришь, Орел не зашел бы так далеко без Гарпии, потому-то это все — моя вина. Я виновата в смерти каждого, кто пал от сраной стрелы Кассатора, и во времена Бунта, и после него. Ты для этого и притащила ко мне мальчишку на самом деле, так ведь? Перед ним я тоже виновата, все верно, я виновата перед каждым, кто пострадал от рук Ордена и виновата в том, что теперь вас запирают в резервациях и делают с вами, что вздумается. Каждое изнасилование, каждая отрезанная часть тела, что угодно — все моя вина, твою мать! Я рискнула всем, пошла против людей и проиграла, но за мой проигрыш мы платим уже шесть веков. Вы платите, рожденные через столетия после Бунта, потому что я-то смогла скрыться от кассаторов! Я помню об этом каждый день, сколько бы лет ни прошло, я проклята тем, чтобы помнить, что я наделала! Я засыпаю и просыпаюсь, помня об этом, и ты ничем — ничем! — не заставишь меня снова стать частью Бунта!

— Так помоги мне с ним! Помоги привести нас к победе, и ты искупишь свои грехи.

— Я не хочу, чтобы вы помножили мои грехи, когда всех вас перебьют. Если у тебя и получится — ты станешь великой избавительницей, ну а я, что бы я ни делала, навсегда останусь…

— М-мама?

Лицо Гарпии, лишь мгновение назад полыхавшее горькой яростью, бледнеет. Очень медленно, очень смущенно, она оборачивается к двери в дальнем конце кухни. Амиан не может вспомнить, была ли она открыта, когда они вошли, только растерянно смотрит на большие испуганные глаза, выглядывающие из-за створки. Никто из них не находит что сказать, пока хозяйка торопливо кидается в ту сторону, и даже Гидра, готовая, как ему прежде казалось, ко всему, выглядит оторопевшей.

— Я разбудила тебя, солнце мое? — на руках у Гарпии оказывается малыш лет четырех от силы, тут же крепко вцепившийся в ее плечи. — Прости, я не хотела кричать. Не бойся.

— Кто это? — шепчет он, и Амиан физически чувствует, как чужой взгляд ощупывает его лицо, пока сам он никак не может вспомнить, когда же в последний раз ему доводилось видеть ребенка?

— Наши гости. Они переночуют и уйдут завтра утром. Пойдем, я уложу тебя обратно в кровать…

— Они люди? — удаляющийся голос четко слышен, несмотря на закрывшуюся за ними дверь.

— Нет, солнце, люди никогда нас не найдут. Они такие же, как мы с тобой, можешь их не бояться, можешь никого не бояться. Ты ведь знаешь, что мама никому не даст обидеть тебя?..

Втроем они остаются в полной тишине, когда в глубине дома еще одна дверь захлопывается за Гарпией и ее ребенком.

Амиану трудно осознать то, свидетелем чему он только что стал. Это было так странно, так непонятно и все никак упрямо не желало уложиться в его голове. Больше, чем вид ребенка, его озадачивал лишь сам факт его существования. Как дико это было… Сбежать в самую глушь, спасаясь, как и все абаддоны, от Ордена, а потом просто позволить себе произвести на свет новую жизнь, еще до рождения обреченную на ту же судьбу?

Невольно он оглядывается на оставшихся с ним союзников, но видит их в ничуть не меньшей растерянности. Ему кажется, даже Безликий, эмоции которого были надежно укрыты за щитом маски, выглядит чуть иначе, чем раньше. Что Амиан знает о нем? Были ли у него собственные дети? Думает ли он сейчас о них? Все абаддоны, что встречались ему прежде, не осмеливались даже думать о возвращении к семьям, предпочитая изгнание, лишь бы оставить их вдали от опасности и не накликать гнева Ордена и на их головы, не сделать соучастниками собственного преступления, заключавшегося в рождении от неугодных империи родителей. Неужели же и правда были те, кто решался на создание семьи уже после перерождения? Не той семьи, что могли создать двое гонимых, чтобы спасти друг друга от вечного одиночества в и без того сложной жизни, а той обычной и нормальной, где…

— Что ж… — Гидра прочищает горло, обрывая затянувшееся молчание и поток хаотичных мыслей в голове Амиана. Голос ее тише, а речь чуть медленнее обычного, словно она с большим трудом подбирает слова, что было ей совершенно несвойственно. — Коль скоро нам позволили остаться здесь на ночь, мы могли бы провести время с пользой для себя. Я чувствую реку неподалеку отсюда, — она поднимает глаза на Безликого, — прогуляемся до нее вдвоем. Мне понадобится твоя помощь с водой.

***

Амиану так и не удается понять, что именно пришло в голову Гидре, когда вместе с Безликим она покидает дом, а сам он, неловко переминаясь, возвращается к остальным.

— Не спросите? — спрашивает он тихо.

— Мы все и так слышали, — сидящий на полу Друид скрещивает ноги и протягивает руки к теплу огня.

— У нее здесь ребенок…

— У женщин такое случается.

Не найдясь, что на подобное и ответить, Амиан молча садится неподалеку, подтянув колени к себе и вперив взгляд в пол. Теплый свет пламени, разведенного за время их отсутствия, сдергивает полог темноты с убранства комнаты, открывает взгляду маленький незамысловатый диван и потертое кресло, но никто из пришедших не осмеливается занять их. Сложно понять, то ли опасаясь самой хозяйки дома, то ли от того, что долгое время вдали от людского общества стерло из их памяти то, как следовало жить в нем. Как давно твердая холодная земля и собственный вещевой мешок под головой стали им привычнее и приятнее теплой кровати и подушки? Мрачный лес стал уютнее крепкого теплого дома? Когда именно это случилось? Когда именно они так… одичали? Неужели и вправду кому-то удалось забрать что-то человеческое из них? Действительно сделать ближе к тем чудовищам, которыми их так старались выставить ненавистные кассаторы?..

Разгадки отсутствия среди них Гидры и Безликого не приходится ждать очень долго. Все становится предельно ясно, когда, выбравшись наружу на странный шум, бунтовщики застают их за наполнением бочки для мытья. Будто бесконечная прозрачная змея, вода, чуть покачиваясь в воздухе, вытекает из-за деревьев, ведомая рукой заклинательницы, взмывает чуть выше и исчезает в емкости на крыше дома. Незадолго до этого, она проползает меж ладоней Безликого, больше не скрытых перчатками, зло шипит и дымится горячим паром. Язык липнет к небу, когда Амиан осознает смысл увиденного.

Настоящий горячий душ.

Их с матерью дом в Гренне был соединен с городским водопроводом, и прежде ему не доводилось не только пользоваться, но и просто видеть подобных конструкций, требующих наполнения вручную и принадлежавших одному единственному дому, но сейчас и это для него сравни самой щедрой милости, какую только могли послать им боги. Ему все еще не до конца верится в реальность происходящего, даже когда черед доходит до него и, оказавшись в тесной темной ванной с одним единственным окном, он со скрежетом отворачивает кран над своей головой и дает воде обрушиться вниз под собственной тяжестью. Горячие струи окутывают тело, будто одеяло, обжигают и застилают все вокруг облаком пара, но все эти неудобства не имеют никакого значения.

Амиан запрокидывает голову и замирает, чувствуя, как струи просачиваются сквозь волосы, а те тяжелеют и липнут к голове. Когда в последний раз ему доводилось мыться так, а не наспех обтираться мокрой тряпицей? Он и правда не может вспомнить. Кажется, это было еще давнее, чем последний ребенок, которого он встретил до сына Гарпии. Кажется, это было еще в Гренне.

Ощущение времени почти ускользает от него. Вода держит в своих объятиях мягко, но, вместе с тем, выбраться из них он никак не может, да и вовсе не хочет. Пальцами Амиан зачесывает волосы назад, и выжатая из них вода теплой волной сходит вниз по спине к ложбинке под копчиком. Он далеко не сразу понимает, что ощущение прикосновения на пояснице слишком долгое и крепкое, чтобы быть лишь сохраненным кожей следом воды.

Что-то внутри слабо подсказывает, что этого стоило бы испугаться, но тело не слушает. Он чувствует стоящего сзади человека, а чужие пальцы до странного робко, едва касаясь, сквозь кожу считают нижние позвонки, и дыхание предательски учащается. Текущая по лицу вода не дает открыть глаз и оглянуться, но сам он не чувствует никакой угрозы, убаюканный теплом воды и осторожностью прикосновений, даже когда чужой нос утыкается в самую шею и трется, будто собирает запах чистой кожи. Губы едва задевают ухо, и волоски на затылке словно приподнимаются. На пару секунд и внутри становится так же жарко, как снаружи, но ровно до того момента, как крепкая ладонь сдвигается со спины ему на бедро и притягивает назад. Амиану кажется, что горячая вода вдруг становится ледяной.

— Нет! — срывается с губ так резко и громко, что он и сам пугается. — Не надо.

Амиан словно только сейчас осознает собственную наготу и от ужасающего ощущения беззащитности не избавляет даже луна, скрывшаяся за облаком и оставившая их в почти что полной темноте.

— Я что не так сделал? — Клык снова тянет было к нему руку, но осекается и отдергивает ее назад.

— Ты ничего не сделал, — Амиан невольно обнимает себя за плечи, в попытке снова согреться, спрятаться, защититься. — Вот и не надо ничего делать.

— Я бы к тебе не сунулся, если бы думал, что ты сам не хочешь, — лица его никак не рассмотреть, но в голосе звучит обещание не уняться, пока он не поймет всего. — Тогда еще, в первый вечер у костра, двое женщин с нами сидело, а ты меня выбрал. Когда неприятно это все, так не целуют, правда ведь?

Он спрашивает это так странно, кажется даже с надеждой и смущением, совсем не похоже на то, что было прежде, в окружении остальных. Амиан трет лицо мелко дрожащей рукой и приглаживает назад мокрые волосы.

— Мужчины, женщины — мне разницы нет, — давит он из себя.

— Так во мне дело? Обидел тебя? Или у имперцев такого не принято?

— Не в тебе, — внутри сам собой расползается скользкий старый клубок отвращения, который так хочется зарыть поглубже, унести как можно дальше от чужих глаз и никому никогда не показать. — Просто этого мы делать не станем. Я — для любого плохой выбор, ты уж мне поверь и найди кого получше.

За отвращением приходит и паника. Вместе с гулким стуком крови в ушах и болезненной кавалькадой воспоминаний, скачущей перед глазами.

— Свой выбор ты делай, ну а со своим я сам управлюсь. Только скажи как есть, нравлюсь я тебе хоть немного или совсем нет? Ты ко мне то сам тянешься, а потом глядишь все время, как подумаешь что не вижу, то прочь гонишь, как отвечу. И как мне тут тебя понимать? Скажи уж “нет”, я и лезть больше не стану.

— Мой черед закончился, твой теперь, — только и давит из себя Амиан, прежде чем с удивительным проворством броситься прочь за дверь.

И лишь там, добравшись до оставленной одежды и схватив ее в небрежную охапку, он не выдерживает. Тяжело опускается на слабеющих ногах и лбом утыкается в собственные голые колени.

***

Обратно в гостиную, где к тому времени успевают собраться почти все, Амиан прокрадывается как можно более тихо, больше всего опасаясь привлечь к себе лишнее внимание. Он успевает лишь заметить, что, на его удачу, Клык еще не успел вернуться, когда почти вровень с ним в другом проходе появляется Гарпия. Сквозь щели в ставнях в комнату сочится густой свет полной луны и в нем, стоящая слишком далеко от теплого огня камина, она выглядит резко постаревшей, как и должна была бы, останься она человеком, и смертельно уставшей. Со смирением она разводит руками и, кажется, даже сквозь полутьму он видит мелкие морщины у рта, вопреки ее природе впечатанные в это лицо многовековой скорбью.

— Ну, теперь ты все знаешь, дальше мне изворачиваться незачем. И, надеюсь, понимаешь, что к вам я никогда не присоединюсь.

— Понимаю.

Гидра выглядит растерянной. Не злой, не разочарованной. Просто растерянной, и это самое человечное, что Амиану только доводилось видеть на ее лице за все время их знакомства. Она жестоко оступилась. Вложила силу, надежду и бесценное время в шаг, в лучшем случае оказавшийся просто бесполезным телодвижением. В худшем — фатальным шагом прямиком в устланную острыми камнями пропасть для них всех. И все это на глазах у тех, кто доверился ей, заразился ее верой и вверил ей свою нынешнюю жизнь в надежде, что она станет их проводником в лучшую.

— Я чувствовала что-то странное все это время, — вдруг нарушает неловкое молчание Видящая. — Немного похоже на другого абаддона поблизости, как это обычно бывает, но совсем немного не так, как с любым из вас. Я подумала было, может дело в вас, мне прежде не приходилось встречать тех, кто переродился настолько давно, но теперь я понимаю, что это другое. Ваш ребенок… кто он?

— Правильным вопросом тут было бы: кем был его отец? — Гарпия прислоняется к стене у двери, словно и сама вместе с гостями избегает собственной мебели. Создавшая себе дом, но уже слишком одичавшая, как и все они, чувствующая себя неуютно от самого уюта, что дарил ей настоящий недвижимый дом. — А ответом будет: его отец был абаддоном. Как и я.

— Так он родился таким? — Видящая ошеломленно втягивает воздух. — Родился абаддоном?!

— Именно.

— Это возможно? — не выдерживает Амиан. — Полукровки даже старше него не могут пережить своего рождения, потому что их тела еще слишком слабы для пробуждения подобной силы, а он такой с рождения? Я… слышал об этом от кассаторов в резервации.

Гарпия внимательно смотрит на него несколько мучительно долгих мгновений, прежде чем хмыкнуть:

— Нахер кассаторов, они закопались в собственную ложь так, что уже захлебываются ею. А сам ты совсем ничего не знаешь об абаддонах, а?

— Я не подозревал, что стану одним из них, пока это не случилось.

— Это не укор. Уж точно не тебе. Орден хорошо постарался, чтобы уничтожить нашу историю, по крайней мере в землях империи, и сделать так, чтобы даже мы сами не могли передавать ее друг другу. Знаешь, зачем боги создали абаддонов?

Дверь тихо скрипит, выдавая возвращение припозднившегося Клыка и знаменуя, что все пришедшие в одинокий дом посреди леса снова собрались вместе, но Амиан со всем старанием сохраняет спокойствие на лице и не поворачивает головы, будто и вовсе не замечает этого.

— Не знаю, — он пожимает плечами, прекрасно слыша, как где-то сбоку долинник находит себе место на полу у огня. — Раньше думал, мы были их ошибкой.

— Мы были их лучшим творением, — Гарпия прикрывает глаза светлыми ресницами, но из-под них (Амиан в этом ни секунды не сомневается) продолжает изучать сидящих перед ней, пока медленно течет ее рассказ: — Когда Дадерфолд погибал и боги позволили части его чудовищ войти в наш мир и расселиться по нему, они не пустили все на самотек, а позаботились о судьбе и благополучии своих родных детей. Гномы все не желали принять того, что эльфы были избраны хранителями магии и междоусобицы между ними никак не утихали. Чтобы положить этому конец и не допустить впредь, боги и создали абаддонов. Тех эльфийских женщин, предки которых получили магические силы от Терры, она же одарила особой плодородностью — возможностью зачинать жизнеспособных детей от мужчин иных видов, чудовищ Дадерфолда в первую очередь. Они, как и сейчас, рождались неотличимыми от других детей, росли вместе с ними, пока матери берегли тайну их рождения. Ну, а когда они стали достаточно взрослыми, чтобы пережить свое второе рождение, им открыли то, для чего они были рождены…

— Так раньше нас разводили как племенных лошадей?

Гарпия обрывается на полувздохе так резко, что Амиану становится ужасно не по себе, но взять собственные слова назад он уже не может.

— Нас растили как защитников и стражей порядка в нашем мире, прививали это с детства как могли, но тех, кто не был готов принести себя в жертву благополучию взрастившего их народа, никогда ни к чему не принуждали. Местфолд нуждался в защитниках, которые были бы с ними все время вместо ушедших богов, а не в рабах-телохранителях.

Нарушивший свое молчание Друид заставляет его смутиться еще больше. Не столь от самого голоса обычно тихого старшего долинника, сколь от несвойственных ему прежде эмоциональных интонаций, вызванных невежеством самого Амиана. Растерянности и оторопи.

Амиан оборачивается в сторону его голоса и лишь тогда замечает, что впервые на его памяти лицо Друида чисто от темных глиняных узоров. Он выглядит моложе и — подходящее слово очень долго не идет на ум — человечнее. Как тот, кого можно было бы, если бы не странная одежда, повстречать и не заметить посреди оживленной улицы имперского города, и совсем не как тот, кто с топором наперевес мог бы броситься на узкую лесную тропу из засады прямо перед носом имперского всадника.

— В Феровеле и сейчас сохранился ритуал посвящения в воины племени, пошедший со времен, когда абаддоны только появились, — меж тем продолжает тот, приглаживая назад длинные влажные волосы.

— В самом деле? — Гарпия вскидывает брови и скользит спиной вниз по стене, пока не оказывается сидящей на одном уровне с ними. — Имперцы сжигают всякий обрывок текста, какой угодит им в руки и покажется опасным, а потом еще и пепел от него со скалы развеивают. А вам, выходит, дозволяют хранить древние абаддонские традиции и совершать ритуалы?

— Имперцев туда не зовут, — с уже куда большим спокойствием отвечает долинник. — Мы умираем и перерождаемся не буквально, никому не хочется закончить жизнь на имперском эшафоте под крики толпы, будто цирковые звери. Мы волки, а не бешеные псы.

— Так в чем же заключается этот ритуал?

— В древности полукровок Феровела отводили в священные пещеры, а там перерезали горло ритуальным кинжалом — считали, так выходило больше старой, эльфийской, крови и приходило больше новой, крови воина…

— Вы в этой вашей Долине и впрямь дикие, а? — Гарпия хмыкает. — Пока по всему остальному Материку эльфы как могли оттачивали умение убивать одним точным ударом в сердце, вы заставляли своих защитников корчиться и захлебываться собственной кровью?

— Кровь смывает былые грехи лучше воды, — возражает долинник не моргнув глазом. — И к чему дарить легкую и безболезненную смерть тем, кто берет на себя столь великую, но тяжелую ношу?

— Хорош ты о других рассуждать. И как же это тебя самого угораздило родиться, интересно?

— Сгорел заживо.

— Не повезло, — Гарпия пожимает плечами и от равнодушия, с которым оба способны говорить о подобном, Амиану становится еще больше не по себе. — Ну а что за ритуал у вас остался сейчас, когда настоящим абаддоном захочет переродиться разве что полный безумец?

— Тот, кто хочет стать защитником племени, должен провести неделю в священной пещере. Без еды, без воды, без огня, в полном одиночестве и не сходя с каменного пьедестала, на котором его оставят. А перед этим окропить вход в пещеру из своей руки, надрезанной священным кинжалом. Говорят, так, за время в пещере, простую кровь в ней должна заменить кровь воина прежде, чем эта самая рука вновь возьмет оружие, с которым воин отправится исполнять свой священный долг до самой смерти.

— А что же делается с теми, кто проваливается? Не поверю, что таких не бывает.

— Бывают, но редко. До священного ритуала допускают лишь единожды. Не справившиеся никогда не получат права считаться воинами и носить воинские метки на лице, — кончики его пальцев невольно тянутся к собственному чистому лицу, по памяти очерчивают на нем линии, что наносили на него глиной многие годы. — Ну а для своей семьи, — его голос словно бы не меняется, но вдруг начинает звучать так холодно, что кажется, будто упала температура по всей комнате, — они навсегда будут позорным клеймом.

Его глаза не двигаются, а сам он, казалось бы, ни к кому конкретно не обращается, но невольный взгляд, который Амиан вдруг бросает на молчащего Клыка, пускает новый холодок вниз по его спине. Тот сидит неподвижно, на все том же месте, но в его пристально смотрящих на брата глазах пылает ненависть, которой прежде в них не появлялось даже от воспоминаний о собственной жестокой и несправедливой смерти от рук имперцев. На переносице залегает складка, а верхняя губа будто вот-вот по-звериному приподнимется, обнажая крупные нечеловеческие клыки, но, стоит Амиану сморгнуть, хищное выражение уже покидает лицо долинника. Столь стремительно, что, если бы только не его тяжелый взгляд, все еще в упор направленный на брата, Амиану подумалось бы, что воображение играет с ним злую шутку.

— Вы о тех, кто абаддонами рождается, рассказать собирались, — напоминает он, забыв о страхе и почтении, лишь бы увести все подальше от непонятной ему, но явно весьма опасной темы. — Нет разве?

— Верно, — Гарпия кивает. — Напомни-ка, на чем ты меня перебил?

— На том, что первых абаддонов разводили эльфам на защиту?

— Да, точно… Так уж и есть, ты отчасти верно подметил, ничего особо путного в том, чтобы разводить их таким путем, не было. Они никогда не знали своих отцов, а матери скрывали от них правду, растили их внушая как могли любовь к своему народу, все это в надежде, что они смогут со всей искренностью принести себя в жертву ради его защиты. Но так появилось на свет лишь первое поколение абаддонов, все следующие, если они и рождались, должны были быть их потомками. Рожденными среди таких же, как они, родителями, что сами жили бы такой же жизнью. И так оно и было, пока на Материк не высадились люди. Абаддоны жили отдельно от людей, хоть и поблизости от них, сходились между собой и защищали этот мир, как и должны были. Пока… — речь ее становится чуть медленнее, словно она начинает куда более тщательно подбирать слова, пока, наконец, не запинается и не прочищает горло, прежде чем продолжить. — Никто наверняка не знает, как именно это произошло…

— Наверняка не знают, но ты уж точно в курсе, как считает большинство и вряд ли все случилось иначе. Скажи, как есть, — невесело хмыкает Гидра, — люди угрожали самому этому миру и потому в ответ им угрожали эльфийские абаддоны. И, так уж сложилось, что единственным орудием против них, которое оказалось в руках людей, был тот единственный слуга Беленуса, предавший его…

— А ты этим наслаждаешься, как я погляжу? Ну и сука же ты, в самом деле! Ведь наверняка не хуже меня знаешь слухи, что мы с Бренном — его прямые потомки? Хочешь, чтобы именно я сказала, что мой дед разрушил порядок этого мира и по указке человеческого выблядка вырезал всех эльфийских абаддонов? Так слушай, и ты тоже, парень: единственными живыми существами, способными убить абаддона, были драконы, личные слуги Беленуса. И это Блэкфир был тем, кто уничтожил их всех, до последнего ребенка, чтобы спасти от уничтожения людей. Так и начался хаос, в котором чудовища стали без разбора зачинать себе потомков, лишь бы сохранить свою кровь, а матери полукровок и сами не знали, кого носят в себе. Будущие абаддоны не знали о себе до самого своего второго рождения, а узнав, распоряжались новой силой как им только в голову взбредало. И везло, если они решали попросту скрыть ее ото всех. Мир начал погружаться в хаос, который никому уже было не под силу остановить, ну а потом… Потом пришли мы с Бренном.

Гарпия замирает, устремив невидящий взгляд куда-то вдаль, и никто из них не находит что сказать в пустоте, оставленной ее голосом. В камине оглушительно трещит смола, капли которой слизывают с поленьев языки пламени, а Амиан почему-то все никак не может выбросить из головы мысли о крошечном абаддоне, безмятежно спящем в своей кровати и даже не догадывающемся, что весь мир за пределами этого леса с самого рождения заклеймил его кровожадным монстром, которому здесь никогда не найдется места.

— Впрочем, — вдруг снова заговаривает Гарпия едва слышно, одними губами, — кое-чем я все же могу вам помочь. Я никогда не присоединюсь ни к какому восстанию сама, я не изменю себе, но я знаю тех, кто может примкнуть к тебе. И, если мои знания не слишком устарели, знаю где и как их найти. Если ничего так и не выйдет, в чем я больше чем уверена, так и знай, то я хочу остаться настолько далеко от всего этого, насколько вообще возможно. Но, если случится чудо, и у вас выйдет то, что не вышло у нас… Я хочу, чтобы мой сын жил в лучшем мире, чем этот.

Глава 22, или Сердце горы

625 год от Прибытия на Материк

Близость моря вновь неумолимо дает о себе знать. Полоса гор, раскинувшая свои объятия насколько хватало глаз и еще дальше, внушала почтение и трепет, но ни одна из них не была достаточно высока, чтобы спасти земли по эту сторону от холодной влаги Западного моря. Настоящие холода еще не успели прийти на сухие равнинные земли, что пролегли между Эрдом и Западным Хребтом, но, чем ближе становилось море, тем жестче кусал колючий и сильный ветер, пробирающий даже сквозь несколько слоев плотной одежды.

Около часа назад на их пути показался одинокий и потрепанный временем и непогодой стяг с хорошо знакомым черным драконом. Когда-то иссиня черным, сейчас — пепельно-серым.

“Вы оставляете земли Великой Империи Делориан и ступаете во владения гномов Славного Царства Двинтилий”

Уже проехав чуть вперед, Коннор с интересом оборачивается через плечо, чтобы на обратной стороне вбитого в землю знака прочесть ту же надпись, но с поменявшимися местами названиями соседствующих государств. Сперва на Всеобщем, а следом и на лаптанге — языке гномов, давным давно родившимся из Древнего языка, когда те отринули всякое наследие своих богов. Говорили, в начале своего существования, как и положено языку, сотворенному искусственно, он был до крайности прост и незатейлив, вычищенный от большинства трудностей исходного языка, но, чем больше поколений гномов сменялось под тоннами горной породы и чем дольше жили четыре народа вдали друг от друга, тем более сложным становился сам лаптанг и все более различными между собой разрастались четыре его диалекта. Доводилось Коннору слышать и о том, что при встрече гномов из разных царств те с куда большей охотой объяснялись друг с другом на Всеобщем, чем пытались понять то, что говорит их собеседник на странном и неприятном их уху диалекте другого царства.

Поднимающийся от реки густой туман не рассеивался с того самого момента, как они добрались до ее берега и продолжили путь к обители гномов, следуя по нему против течения. По одному лишь имени можно было бы подумать, что Золотой Путь — степенный младший брат Дороги Стали, спокойный и рассудительный, да и занятый ровно тем же, чем и она — доставкой гномьих умельцев с их товарами в земли имперских союзников. На деле же все было совсем не так.

Издалека даже само течение виделось путникам тише, но слишком многие уже успели обмануться хладнокровным спокойствием этих хищных вод, чтобы коварство и подлость Золотого Пути не стали легендами. И все же, самым печальным здесь было вовсе не быстрое течение и уж точно не холодная вода, мгновенным укусом судорог впивающаяся в мышцы. Самым печальным было то, что на Золотом пути и вправду было золото, что манило мелких искателей в лапы смерти к подножию этих гор, пока настоящие богатства этих мест век за веком в своих подземных владениях добывали гномы.

Оказавшийся совсем рядом Блез, похоже, замечает его взгляд, все никак не отрывающийся от поверхности реки, потому как справа от себя Коннор вдруг слышит его спокойный голос:

— Знаешь, что в империи говорят про это место?

— Много чего говорят. Скажи что хотел, а я уж отвечу, знаю или нет.

— Говорят, — тот хмыкает, — что сюда народ отправляется только затем, чтобы быть похороненным в золоте.

Взглядом Коннор встречается с Адой. Уехавшая было по своему обыкновению вперед них, она с интересом оборачивается, наконец заслышав голоса. Коннор прочищает горло, стряхивает крошечные крупинки воды с гривы коня и буркает:

— Слышал.

— Расскажи мне, — Ада заставляет коня убавить шаг, чтобы поравняться с ними, и Коннор ощущает себя донельзя глупо. Глупее было бы только, пожалуй, развернуть собственную лошадь прямо сейчас и умчаться прочь.

Сперва ему думалось, неловкость, зародившаяся в нем той ночью в Эрде, еще целых две недели назад, рассеется быстро. Тогда он ошибался, и даже не подозревал, сколь сильно. Она оказалась столь же густа и непоколебима, сколь и туман над Золотым Путем, что держал в своих холодных молочных объятьях словно бы испокон веков, что появился здесь, казалось, задолго до рождения самого Коннора и не рассеется еще многие сотни лет после его выкупленной из рук кассаторов смерти.

— Тех, кому повезет, — между тем продолжает Блез, словно вовсе не обращая на все это внимания, словно идиотское поведение Коннора, заставлявшее его злиться на самого себя, было в порядке вещей, — и впрямь зароют в гробу на старости лет с нажитыми богатствами. Ну а все прочие так среди золота и потонут.

Когда украдкой, словно неумелый взволнованный вор, Коннор смотрит на нее, она и сама выглядит чуть растерянной и смущенной.

— Неужели правда кого-то оно настолько с ума сводит, что умирать за него готовы?

— Ты уж мне… А, впрочем, без надобности тебе мне верить. Доберемся до Двинтилия — там-то ты своими глазами во всей красе увидишь, как может смертный преклоняться перед золотом.

— Это мне не послышалось сейчас? — Ричард, прежде лишь слушавший, нарушает былое молчание. — Наемник осуждает любовь к золоту?

— Мне не суждено быть идеальным вроде тебя, сир, — Блез иронично выгибает бровь, — к моему счастью — мне оно и не нужно.

Рыцарь чуть приоткрывает рот, словно бы хочет бросить что-то в ответ, но лишь со смущением кусает нижнюю губу и опускает взгляд, так и не решившись. Коннор смотрит на него предельно внимательно. И настолько неосторожно, что чуть было не попадается, когда тот вдруг поднимает голову.

Вокруг них все тихо и спокойно. По левую руку безобидно и убаюкивающе журчит смертельно опасная река, а из-за белоснежного тумана чудится, что они оказались закутаны с холодную перину, но среди всего этого Коннор никак не может найти себе места. Он больше не понимает людей, что оказались возле него, не догадывается ни о единой мысли в их головах. Он больше не понимает, что происходит с ним и не может понять даже самого себя. Тишина и спокойствие должны были бы успокаивать, но его вдруг прошибает холодный пот, а от безнадежности хочется пустить коня во весь опор и умчаться прочь.

Все это время он мог отгородиться ото всех просто держась подальше на дороге и быстро проваливаясь в долгий сон без сновидений на ночных остановках. Сегодня это закончится, а ему придется в полной мере столкнуться с последствиями всего, что он наделал.

Еще две недели назад у него был его друг и брат, безо всякого сомнения. И две недели назад Коннор перестал понимать, осталось ли это так или исчезло навсегда.

Из разницы — одна единственная женщина.

Женщина, что всегда волей или неволей одним своим присутствием дарила странное тепло и уют, а хотела ему только блага. Женщина, взглянуть в глаза которой он, избранный когда-то для защиты всей империи, теперь не находил смелости.

Он прекрасно понимал, что должен объясниться с ней. Она ждала этого, поначалу дала ему время свыкнуться с переменами, но после, утомившись ожиданием, пыталась начать разговор сама. И каждый раз ему удавалось избежать этого. Он должен был ей хотя бы это, всего лишь жалкий разговор за спасение своей жизни, но он трусил. Убегал от нее, будто малолетний хулиган, натворивший что-то и понявший, что уж в этот раз его будет ждать справедливая расплата.

Он не знает какими словами сказать, что она ничего ему не должна, что никто, и сам он в первую очередь, ни к чему и никогда ее не принудит. “Если хочешь к нему — так иди к нему”, — думает он и внутри вдруг становится странно больно.

Тогда, после ночи проведенной на жестком полу в жреческом доме, Ричард не нашел в себе сил взглянуть Коннору в лицо. Сам Коннор не знал как сказать ему, что и пальцем ее не коснулся, так, чтобы не накликать на них беду за обман самих богов, но пары секунд ему хватило для понимания. Сколь бы старательно тот не подавал виду, по обыкновению пряча все в себе, Коннор разбил ему сердце.

Коннор выжил на том эшафоте, но проиграл. Проиграл во всем.

***

Двинтилий предстает перед ними неожиданно и торжественно. Так, что сидящий под горой царь, а заодно и все его почившие предки, наверняка должны были в этот самый момент ощутить неожиданный и необъяснимый укол гордости.

Прямо посреди бесконечной стены горной породы многими сотнями гномьих рук, трудившихся от заката до рассвета, был выбит самый величественный лик гномьего царства, что только являлся внешнему миру. Больше всего он напоминает Коннору храм. Храм из единого черного камня, в подступающих сумерках кажущегося синим. Огромные резные колонны, что сразу же бросаются в глаза своей странной формой, при тщательном рассмотрении оказываются колоссальной величины фигурами четырех гномов, каждый из которых одной могучей рукой держит каменную крышу, но против воли думается, что и целую гору заодно. Высоко над их головами ревущим потоком срывается вниз водопад, прародитель Золотого Пути, а незадолго до гномьего храма — врат в богатейшее из царств — он врезается в каменный выступ. Столь крупный, что за годы он так и не был источен водой и безо всякого труда распарывает могучий водопад на две половины, что с грохотом обрушиваются по обе стороны от прохода в Двинтилий и вновь соединяются уже далеко внизу под вырубленной в скале лестницей.

Уходящим вверх ступеням, кажется, нет конца. К исходу получаса от начала подъема, когда дыхание уже предательски подводит, Коннору думается о том, как же должны были по этому самому пути гномы спускать свои товары, а после и поднимать вверх привезенное их купцами из империи, и на миг ему становится невыносимо плохо.

Вероятнее всего виной тому была все растущая высота и близость бушующего водопада, но даже сам воздух вдруг начинает казаться враждебным. Будто неосязаемый яд, против желания втекающий сквозь рот и ноздри, колющий легкие изнутри сотнями холодных игл и делающий каждый новый вдох сложнее предыдущего. Вопреки здравому смыслу, Коннор дышит все чаще, втягивает его в себя полной грудью, потому что воздуха вдруг начинает чудовищно не хватать.

— Эй.

Этот тихий оклик, едва различимый за грохотом воды, заставляет его вздрогнуть всем телом и едва не споткнуться об очередную ступеньку. От мысли о падении с уже пройденной высоты голова тут же идет кругом.

— Все нормально? — словно и не заметив этого, спрашивает идущий следом Блез.

— Да, — Коннор дергает плечами и в подтверждение своих слов чуть ускоряет шаг. Сил не остается даже на то, чтобы удивиться странной, непривычной интонации в голосе наемника. Словно бы… озабоченности?

Когда он поднимает голову, фигуры Ады и Ричарда оказываются уже далеко впереди, на расстоянии друг от друга замершие на вершине лестницы. Как это вышло? Как он сумел настолько отстать даже от девушки, что никогда не училась воинской выносливости? Неужели именно настолько подкосили его последние месяцы?..

Блез идет вровень за ним до последней ступеньки. Отчасти лишь его компания заставляет Коннора хоть ненадолго почувствовать себя уютнее. И в то же самое время, наемник старше его на добрых десять лет выглядит куда расслабленнее и непринужденнее его, мокрого от пота и с трудом дышащего. Коннор пытается не втягивать разряженный воздух слишком жадно на глазах у остальных, но выходит слишком судорожно и громко. Он почти не обращает внимания на фигуры огромных гномов, проходя между ногами первых Арджилиуса и, судя по очертаниям богатой короны в вытянутой руке, Додрагерра.

В давящем молчании их шаги выстукивают по каменной площадке позади статуй к украшенным позолотой первым воротам, что по ночам также охранялись стражей, а в светлое время суток служили для посетителей последним пунктом, где те могли подумать, действительно ли достойны они визита в славный Двинтилий.

Шаг и темнеющее небо окончательно исчезает из виду. На столько одинаковых дней и ночей, сколько им предстоит провести под землей и камнем.

И все же, даже воздух здесь совсем иной. Не от высоты, не от запахов камня или сырости. Иной будто бы по самой своей природе, и это против всякой известной Коннору логики.

Колючий, острый страх пронзает его, словно удар молнии, проходит по всему телу. Грубо вытесанные стены приходят в движение, ползут прямо на него, медленно и угрожающе. Он слышит их скрежет и хруст собственных костей будто эхо из будущего, заглушенное лишь бешеным биением сердца. Он чувствует эту боль до последней капли. Он не должен был приходить сюда. Ему нельзя быть здесь и нельзя идти дальше. Это место — смерть, и оно может лишь убить его…

— Коннор! Коннор! — голос прорывается сквозь толщу камня прямо в его голову. Он даже не может понять чей именно.

— Да не тряси ты его! Он хоть и дуб, но желудей с него не навалит. Эй, рыжий! — голос Блеза (его Коннор узнает уже без труда) становится тише, обращаясь к нему. Глаза наемника появляются перед Коннором из темноты, зеркалами отражая свет двух светляков. — Не вставай, дыши глубоко. Так. Еще. Молодец, рыжий.

Все кости целы, а стены снова на месте. Он ничего не может понять, но от руки Блеза на его запястье — теплой руки, без перчатки — словно бы и впрямь становится легче. Остальные в растерянности переминаются на расстоянии, похоже, отогнанные туда самим наемником. Крепкими проворными пальцами Блез забирается ему под рукав, чтобы прижать ладонь целиком, и в глазах начинает щипать.

— Ничего не понимаю, — шепчет Коннор только ему. Потому что чувствует: слышать должен только он. — Мне страшно…

— Знаю.

Он умеет говорить мягко. Так, что голос его звучит как бархат. И даже без тени акцента…

— Первый раз самый тяжелый, — продолжает Блез, как и прежде, на теллонском. — А потом ты учишься находить их там, где еще можешь. Ты остался без своих богов, рыжий, в этих землях у них нет власти.

— Я рос среди Троебожия… — понимать ему куда проще чем говорить, слова подбираются и складываются вместе с трудом. — Первые не мои боги.

— Можешь так считать, но часть от них живет в тебе так же, как и во мне. Тебе плохо здесь, где их нет, как и мне. Разве что я и так привык обходиться меньшим после падения Феррана. А ты так давно не видел настоящего цвета своих волос, что забыл, что Терра цветет в тебе?

Коннор прикрывает глаза и чувствует, как сердце начинает биться чуть спокойнее.

— Так вот это ты чувствуешь в Делориане?

— Первые живы в Делориане. Едва, но живы. Особенно с тех пор, как имперцы завезли туда теллонских рабов. Слушай, — он начинает говорить чуть четче и медленнее, чтобы Коннор понял все без исключения, — это не дешевая проповедь от какого-нибудь Святого Голодранца, но часть от Первых и правда есть в каждом из нас. Из нее рождается магия, если повезет, но и мы с тобой можем найти и использовать ее, если это очень нужно. Как сейчас. Найди ее и пусть она поддержит тебя, пока ты не выберешься наружу.

— Как найти?

— Чувствуешь, что чего-то не хватает? Ты не замечал этого раньше, пока не перестал чувствовать, а теперь знаешь, что его недостает.

— Да...

— Постарайся найти что-то похожее. Вспомни хорошее, — он запинается, в задумчивости кусает себя за нижнюю губу, прежде чем вновь заговорить: — Я дам тебе кое-что, пока мы здесь, это должно помочь. Но попробуй потерять и я лично вскрою тебе глотку.

Коннор невольно протягивает ладонь вперед и смотрит на невесомый потертый мешочек, который оставляет на ней рука наемника. Он чувствует покалывания в кончиках пальцев. Совсем не болезненные как прежде, почти что сладкие. По телу проходится мелкая дрожь и пересыхает во рту.

— Носи при себе, — отвечает на его растерянный взгляд Блез и поднимается на ноги, отряхивая колени от каменной пыли. — И никому не показывай. Гномы, если поймут, что ты пронес в их бесценное царство, могут и казнить.

— И ты только сейчас говоришь? — Коннор слабо ухмыляется, принимая предложенную руку и поднимаясь следом.

— Могу и себе забрать, — Блез натягивает перчатку обратно, скрывая метку Триады. — Только, думаю, объясняться с гномами, почему без духа Первых ты в обморок грохаешься, будет потруднее, чем прятать мешочек… Только не в заднице, очень прошу.

— Ты в порядке? — когда Коннор приближается, от растерянности и смущения на щеках рыцаря расцветают мальчишеские пятна румянца, заметные даже в искусственном свете камней. — Ты не обязан идти. То есть… Я бы хотел, чтобы ты пошел, но, если тебе трудно, ты не должен так…

— Я в порядке, — Коннор хлопает его по плечу. Ему хочется, чтобы это выглядело легко и расслабленно, но, вместо этого, дрожащие пальцы неуклюже опускаются на мигом напрягшиеся мышцы.

Путь вглубь горы они продолжают в тишине, и, когда паника чуть унимается, про себя Коннор начинает отмечать, что в тоннеле, многие века назад выдолбленном в горе, не просто легко и в полный рост помещались взрослые человеческие мужчины — они все так же смогли бы стоять полностью выпрямившись, даже вздумай один залезть другому на плечи. Постепенно на их пути начинают появляться вделанные прямиком в стены светляки и собственные отправляются на покой обратно в кошель. Эти в несколько раз крупнее и ярче, а когда Коннор присматривается к одному из них, то замечает и ажурную золотую оплетку, плотно обхватывающую камень и превращающую его свет в витражный узор на противоположной стене. Поневоле, ему хочется отойти от них как можно дальше, чтобы по неосторожности не повредить столь ценную вещь, пока он не понимает, что подобную мастерскую работу попросту выставили в неохраняемый проходной коридор, что лежал за пределами самого царства. Что-то внутри подсказывает, что это место ему не понравится. Не только из-за странного и иррационального страха, наполнившего каждую часть его тела, стоило лишь небу пропасть из виду.

Поначалу ему кажется — так же, как и всем, — что на очередном повороте их ждут две скульптуры. Вытесанные теми же умельцами, что и великие гномьи цари снаружи, что своими суровыми ликами и направленными вверх взглядами словно бросали вызов самому Беленусу. Иллюзия рассеивается, когда синхронным движением они скрещивают алебарды, а их позолоченные доспехи каждой своей чешуйкой ловят и играют со столь неприятным человеческому глазу светом светляков.

— Кто идет? — важно басит стражник, своим будто камень тяжелым голосом вмиг наполняя пространство вокруг и на миг обращая внушительный тоннель крохотной лазейкой. — Назови себя и с чем ты прибыл к вратам славного Двинтилия!

— Пусть ясен как чистое золото его венца будет ум великого владыки, царя из рода Додрагерров, хозяина Западных Гор, — Ричард с почтением склоняет голову, проговаривая тщательно заученные слова, будто молитву, — И пусть столь же ясен будет твой, добрый господин.

— Пусть благополучие не оставит его золотых палат, как не оставит и твоих, путник, — довольно кивает гном.

— Мое имя сир Ричард Монд, господин. Сын и наследник сира Вигланда Монда, волей императора Дедрика, нынешнего коменданта Венерсборга…

— И героя славной победы над подлыми эльфами и их полукровками в Ферране, — стражник покручивает заплетенный и украшенный золотой бусиной ус, явно весьма довольный тем, кого столь неожиданно привела к этим воротам судьба . — Величие собственного рода — не то, в чем надобна скромность, юноша. Даже неразумный младенец под этой горой уже знает имя твоего отца и его подвиг!

Улыбка на лице Ричарда выходит кривой и неловкой.

— Он никогда не преступал этих врат лично, но для Двинтилия ничуть не меньшая честь принять в своих стенах его наследника. Кто твои спутники?

— Мои… друзья, господин. Сир Конхобар Норт и… — он ощутимо запинается, что не ускользает от тут же приподнявшего бровь гнома, и краснея тараторит: — его супруга. А это Бел…

Коннор слышит, как в один миг от ужаса сам Ричард и стоящий рядом Блез обрываются на середине вздоха, едва уловив звук зарождающегося в этой опасной спешке имени. Наемник находится первым и чуть склоняет голову, изображая поклон:

— Блез. Блез Адан… — он облизывает пересохшие губы, прежде чем добавить: — личный хронист рода Мондов, отправленный описать славные похождения сира… Ричарда в его странствиях. Пусть ясен будет ваш ум... господин.

— Дозволено ли нам войти в Двинтий? — вкрадчиво уточняет рыцарь и прочищает горло, избавляясь от нотки жалости и смущения в голосе.

— Не сомневаюсь, только вот, — гном переглядывается со своим молчаливым и еще более суровым напарником, а Коннор почти что чувствует напряжение, прошедшее по спине друга, — всякий гость, что посещает Двинтилий, прежде должен принести свои почтение и поклон нашему мудрому царю, а уж от него получить разрешение остаться, если царь сочтет их достойными этой чести. Он ни за что не отвратит своей благосклонности от сына самого Вигланда Монда, о том не стоит и беспокоиться, но законы для всех едины. Вы должны будете войти в царство в сопровождении стражи и предстать перед царем в его дворце, но до того, как вы получите его высочайшее разрешение остаться здесь, ваши глаза не могут узреть лика Двинтилия и должны быть завязаны.

***

После того, как плотная повязка накрывает глаза, а приведенный в действие механизм с лязгом распахивает громоздкие ворота Двинтилия, Коннор перестает понимать, где находится. Должно быть, в какой-то момент их выводят на улицы города, но он не слышит гомона толпы, криков птиц или даже легчайшего дуновения ветерка от моря, что, казалось бы, гордо качало свои воды совсем рядом. Снова и снова скрипят механизмы и громыхают тяжелые створки, то растворяясь, то вновь затворяясь за их спинами. Их могут проводить по узкому каменному мосту, где уместиться можно лишь в ряд строго друг за другом, или по крохотной бедняцкой лачуге. Коннор не может почувствовать привычной ему разницы шагая в одинаковом стоячем воздухе, по поверхностям из одного лишь камня, в хлопании бесконечных дверей — и оттого дорога кажется ему еще более долгой и пугающей, чем она должна была быть в действительности.

В какой-то момент они замирают на месте и кажется, будто это и есть долгожданный конец пути, но вместо этого пол под их ногами вдруг приходит в движение и сам несет их вниз, заставляя сердце обрушиться туда же куда раньше.

Они преодолевают словно бы бесконечные лестничные пролеты, а вокруг все чаще начинает звучать незнакомый язык — быть может, не столь грубый сам по себе, но определенно кажущийся таковым из-за странно схожих низких и грубоватых голосов всех говорящих. Коннор слышит звучное эхо их собственных шагов и громыхания тяжелых гномьих доспехов, отдающиеся от высоких стен, и начинает что-то понимать, когда под ногами вдруг впервые оказывается что-то мягкое, а один из стражников тихо приказывает: “На колени!” и повязка исчезает с глаз стремительно, будто по воле прячущегося неподалеку колдуна.

Вопреки невольным ожиданиям, отголоскам целой жизни на поверхности, свет не слепит его и не бьет в лицо с непривычки. Коннор смаргивает и осматривается по сторонам. Слишком много всего — так, что оно смешивается в единую пеструю мишуру, рассыпанную по холсту в приступе безумия. Слишком много неприятного и тусклого света штолцервальдских светляков, в обилии расположенных по всему залу и, особенно, в огромной золотой люстре, столь громоздкой, что от одного лишь взгляда захлестывает ожиданием момента, когда под собственной тяжестью она сверзится на головы собравшихся. Слишком много для столь маленького помещения резных колонн, тут и там украшенных инкрустациями из чистого золота и будто стремящихся рассказать этими картинами слишком много гномьей истории разом. Слишком много гербов, занимающих целую стену: огромный царский, из чистого золота, надо всеми, а затем, как пирамида из драгоценного металла, странное панно расширяется к низу, а гербы становятся все меньше, пока место золота не занимает серебро, а следом лишь пара неказистых рядов бронзы. Слишком много золота на огромном портрете сурового седобородого гнома высоко над троном — похоже, только его кожа и волосы не были написаны золотом. И слишком много этого же золота на огромном расписном троне, к вершине которого ведет добрый десяток позолоченных и укрытых толстым ковром ступеней.

Среди всего этого Коннор совсем не сразу замечает толпу, что рассматривает их будто заморские диковинки, доставленные им на потеху, — уж слишком их богатые одежды сливаются с золотой роскошью тронного зала. Поначалу они и вовсе видятся ему всего лишь многочисленными бородатыми головами и руками, висящими в воздухе без тел, но стоит им начать шевелиться и вполголоса переговариваться меж собой, как эта магия вмиг рассеивается.

Ряды кажущихся с положения Коннора абсолютно одинаковыми стариков и взрослых мужчин чуть раздвигаются в стороны, выпуская на поверхность золотого моря одного, с лихо закрученными в две петли усами и бородой, посередине и снизу схваченной толстыми золотыми кольцами. Он прочищает горло, останавливаясь по правую сторону от золотых ступеней, и звучно объявляет:

— Поклонитесь его Сиятельному Величеству, царю Тидорию Десятому Додрагерру, Повелителю Западных Гор и Властителю Двинтилия, прямому и неоспоримому потомку Мафенария Первого Додрагерра, одного из четырех Великих Генералов Единой Гномьей Армии, основателя и первого царя Двинтилия, единственного сына царя…

Показательно склонив голову к густому багровому ковру, с которого им все еще не дозволено было подняться, Коннор украдкой смотрит на царя, восседающего на своем золотом троне и со всем достоинством, что только способно было показать живое лицо, кивающего словам герольда, пока тот торжественно не заканчивает перечисление представителей династии Додрагерров на четвертом до нынешнего царе Двинтилия. Он весьма молодой — насколько может судить весьма скверно разбирающийся в гномах Коннор. Серьезное и даже чуть суровое лицо еще не успела прочертить ни одна морщинка, а среди густых темных волос на голове не найти ни единой ниточки серебра. Он на удивление сдержан и в своей одежде, особенно на фоне собственных придворных, а посреди огромного престола и вовсе кажется темным пятном, кое как прикрытым золотой короной и тонкой, на имперский манер, вышивкой по воротнику и манжетам кафтана. Царь поднимает руку, увенчанную лишь двумя золотыми перстнями:

— Назовите и вы себя, добрые гости Двинтилия.

Против воли Коннор вдруг ощущает непрошенное беспокойство, отличное от того, что он почувствовал лишь войдя в земли, где больше не властвовали боги. Никогда еще не доводилось ему стоять вот так, перед монархом целой страны, да еще и ждущим от него ответов. Как бы он ни старался храбриться, убеждать и самого себя в том, что никто ему в самом деле и не указ, в животе Коннор отчетливо чувствует ничем не прикрытое и со стремительностью нарастающее волнение. Слово именно этого гнома было законом везде, куда только можно было заглянуть во всем Двинтилии. Он один в этой стране имел неоспоримое право решать судьбы всех горожан, от бродяги до царского ювелира, а теперь еще и судьбы их четверых. Одно его слово — и они могут быть либо тут же казнены, либо приняты со всеми возможными почестями.

— Мое имя сир Ричард Монд, Ваше Величество, — нарушает молчание рыцарь, и про себя Коннор отмечает, что даже он, изнутри повидавший императорский дворец Венерсборга, выглядит чуть растерянным и обеспокоенным. И все же, многолетняя высокородная выправка дает о себе знать и, расправив плечи, он смотрит на царя в ответ с ничуть не уступающим достоинством.

— Сын Вигланда Монда? — тот чуть приподнимает брови.

— Именно так, Ваше Величество.

Загоревшийся интересом взгляд царя изучает его, скользит по лицу и одежде медленно, будто что-то выискивает. Так тщательно, что даже не имеющему ко всему этому отношения Коннору становится не по себе. Ричард, едва заметно сжимающий дрожащие от волнения пальцы в кулаки, выдерживает это от начала до конца, не покачнувшись и не опустив головы. На миг в груди у Коннора разгорается что-то теплое и приятное. Гордость.

— Поднимись, Ричард, сын Вигланда. Даже царю в его собственных владениях негоже держать человека твоего происхождения коленопреклоненным. И пусть поднимутся и избранные тобою спутники. Если ты счел их достойными своего общества, то таковыми сочту и я. Поднимись, — вместе с этими словами он и сам встает со своего трона и ступает на позолоченные ступени, вслед за собой подметая их темной мантией, — и пожми мою руку.

Краем глаза, быстро отряхивая колени, Коннор наблюдает за тем, как со смущенной поспешностью друг стягивает перчатку и протягивает ладонь. Сперва, в силу привычки, так, как подал бы руку обычно, но быстро исправляется и едва заметно опускает ее ниже.

По сегодняшним наблюдениям Коннора, Тидорий Додрагерр оказывается весьма высок для гнома и все же он слишком заметно уступает в росте высокому человеческому мужчине вроде Ричарда. Впрочем, прежнего выражения достоинства на его лице это нисколько не изменяет.

— Для меня честь приветствовать тебя и тех, кого ты избрал своими спутниками, в Двинтилии, — царь степенно кивает и отпускает чужую руку. — Вы можете оставаться здесь столько, сколько вам потребуется или будет угодно, мой замок открыт для вас. Я хочу знать лишь одно: что именно привело вас под эту гору?

Несколько мгновений Ричард мнется, не зная, похоже, может ли сказать правду, но вдруг снова подбирается, вмиг берет себя в руки и с былым достоинством Верхнего Венерсборга отвечает:

— Мой будущий подвиг, Ваше Величество. Если я окажусь достоин его свершения.

— Как я и думал, — тот кивает, — до нас доходили вести о новых следах старых козней подлого Блэкфира. Неудивительно, что они ведут и сюда. Когда-то мой народ едва не лишился священного камня над нашими головами по вине этой твари, вы и сами наверняка это знаете. Он давно сбежал отсюда и испустил свой гнусный дух, но тени его злодеяний все никак не перестанут оскорблять Двинтилий уже многие поколения. Я не чаю увидеть свое царство очистившимся и оправившимся от него при своей жизни, но я верю, что однажды это случится, пусть и потребуется еще много лет.

— Ваше величество... — робкий голос прорезает повисшую в тронном зале тишину, взвиваясь из собрания высокородных гномов.

— Говори, добрый мастер Петрам.

— Если их величество позволит, — вперед выступает и сам сухощавый гном с пышной бородой, заплетенной в две отливающие золотыми бусинами косы, — я посмею напомнить собравшимся и поведать нашим гостям о своей беде, сколь долго среди них мы можем отыскать решение. Той беде, что мешает исполнению личного распоряжения, что отдал мне еще ваш, ваше величество, покойный дед.

— Беде?.. — царь растерянно приподнимает брови, пытаясь упомнить о чем идет речь, и тут же едва ли несдержанно не хлопает себя рукой по лбу. — И в самом деле! Похоже, сами мои добрые предки направили ваши стопы сюда, нам в помощь. Позвольте представить — придворный скульптор, мастер Корнут Петрам… — он понижает голос и, уже не так торжественно, продолжает: — Выйдем на балкон, сир Ричард, мне хочется лично показать вам все великолепие Двинтилия. Ваши спутники могут присоединиться к нам, если пожелают, — он впервые кивает лично им, будто впервые действительно заметив, и Коннор вдруг чувствует себя омерзительно лишним в этом высокородном собрании, грязным кухонным мальчишкой, по невероятной случайности залетевшим в бальный зал вместо погреба. И все же, держа эти мысли при себе никому не высказанными, он следует на балкон следом за Ричардом и двумя гномами.

— Воздух будет кстати, — украдкой успевает шепнуть Блез и несильно толкает его локтем, — мне уже начало в штанах становиться тесно от всего этого дармового золота вокруг…

Коннор слабо хмыкает, в глубине души, вне сомнения, преисполняясь благодарностью за эту компанию, и вдруг замирает как вкопанный, вместе с резко умолкшим наемником.

— Что б меня… — выдыхает Блез, и Коннор слышит, как он шумно сглатывает.

— Во всей горе вы не отыщите лучшего места, чтобы полюбоваться Двинтилием, — с гордостью и вместе с тем нежностью провозглашает царь и разводит руки в стороны, будто стремясь обхватить и объять все свои владения до последней улочки.

Когда-то, еще в далекие времена до прибытия в эти земли первых людей, обжившие это место гномы решили расположить царский дворец в самой высокой точке колоссальных размеров пещеры, которую позже устлал сам Двинтилий. В детстве, слушая истории об этом месте, а уж тем более слыша гулявшее в народе имя “Град Золотых Крыш”, он думал, в отличие от уже тогда все принимавшего за чистую монету друга, что все это не больше чем обычное сказочное преувеличение, а кое-где и откровенная ложь. Как было возможно, что крыши целого города были покрыты золотом, что отражало тысячи каменных светлячков и превращало Двинтилий в царство вечного дня? Все это звучало как обычная история для детей, которая и сама потеряла всякую надежду, что хоть кто-то ей поверит.

Город обхватывал дворец крупными полукольцами, одним за другим, и каждое новое было больше предыдущего и уходило все ниже во тьму пещеры. Они держались за него будто золотые зерна за свой крепкий и несломимый для ветра колос. Дальние полукольца терялись во мраке и никак нельзя было понять, где же оканчиваются владения гномов, но первые сияли будто бесценное золотое ожерелье с шеи не меньше чем самой гномьей царицы. Каждый, без малейшего исключения, дом в них венчали золотые купола всех возможных размеров и форм, что только мог вообразить себе ум смертного. Настает черед Коннора шумно выдохнуть, а уж только потом понять, что, увлеченный этим зрелищем, он забыл даже вдохнуть.

Сколь бы искусные мастера-ювелиры не жили под этими богатыми крышами — главным произведением искусства на протяжении тысячелетий неизменно оставался сам золотой Двинтилий, выглядящий скорее как бесценное вытканное панно, нежели настоящий город, что кипел своей жизнью.

— … я готов буду оказать Двинтилию и лично вам любую помощь, что будет в моих силах, ваше величество.

Голоса возвращаются в окружающий Коннора мир внезапно, будто бесшумно лопается пузырь, что держал их вдалеке прежде. Волшебное сияние, лишь мгновение назад охватывавшее город, меркнет, резким, но неуловимым движением оно задвигается чуть дальше во мрак к невзрачным бедным районам и оставляет Коннора внимательно слушающим разговоры, отношения к которым он не имел. Был рожден, чтобы не иметь.

— Понимаете ли, сир, — вкрадчиво начинает скульптор, — еще задолго до моего рождения мой великий отец, да возвратится его дух из камня чистейшим золотом, получил указ от прежнего царя, деда его величества. Владыка желал, чтобы тысячи лет нашей истории обрели свое бессмертное воплощение и в материальном мире и были бы выбиты в нашем священном камне Срединных Гор. Для этого, представьте себе, по его приказу лишь для этого была создана отдельная пещера со спиральным спуском вниз, чтобы будущие посетители могли беспрерывно проходить по ней во времени, а сама она могла бы непрестанно пополняться, — Коннор начинает подозревать, что не было во всем Материке собеседников страшнее, чем почтенные гномьи старцы. — Сперва мой отец трудился над этим в одиночку, дело всей его жизни! После, когда я родился и в достаточной мере овладел искусством нашего рода, то стал его помощником, ну а до недавних пор уже мне помогал в этом мой собственный сын. Наша работа замерла, когда пришло время изобразить начало славнейшего из союзов, что только заключал Двинтилий. Беда наша была в том, господин рыцарь, что под этим великим сводом я мог отыскать сколь угодно много гномов, готовых позировать мне для изображения великих деятелей Двинтилия и даже для гномов не столь благородных, но во всем царстве не было ни единого человека, чтобы с него я смог написать человека в камне. Как и, к большому горю, не было и у меня самого должных знаний о том, как бы следовало мне изобразить человека без живой модели. Сколь скоро же вы стали почетным гостем Двинтилия, точно по благословению моих предков, я надеюсь вы не откажете мне в чести открыть для вас и ваших спутников двери моего дома и, по вашему подобию, завершить мою работу над этой скульптурой?

— Это огромная честь для меня, — чуть заминается от неловкости Ричард, поняв, что наконец и ему позволено вставить слово, — если вы сочли меня подходящим и достойным того, чтобы остаться в вашей великой истории.

— Не могу представить, кто мог бы подойти лучше вас, сир! — сердечно заверяет скульптор. — Я понял это, лишь только увидев вас в тронном зале его величества, поверьте слову старого мастера!

— Это вы окажете нам честь своим согласием, сир Ричард, — добавляет царь со странной задумчивостью, — а не мы вам.

— Могу ли… Могу ли я узнать, кого из людей вы собрались изобразить, мастер?

Коннор слышит это в его неприкрыто дрогнувшем голосе. Он уже все понимает и знает ответ. Он лишь хочет услышать его произнесенным чужими устами, чтобы облегчить тяжесть собственного честолюбия.

— В этом нет никакой тайны, сир, — простодушно и даже чуть взволнованно заверяет гном, — я изображу величайшего из правителей людей, которому покорилась даже проклятая огнедышащая тварь. Императора Малькольма!

Глава 23, или Тень золотых крыш

625 год от Прибытия на Материк

— Мне никогда не доводилось бывать снаружи, сказать по правде, и я мало что знаю о ваших обычаях, но, говорят, имперцы и по сей день знают цену хорошим скульптурам. Это так?

Терпение отказывает восторженному скульптору на середине ведущей прочь из дворца лестницы, хоть он как может и скрывается за маской густой бороды и суровых кустистых бровей. В отличие от дороги до дворца, наружу их выводят из главных ворот. Окольные пути, как и плотные повязки для глаз, остаются где-то далеко в темной пустоте, словно бы ничего из этого и не было на самом деле. Разум Ады не может охватить и принять того, что под этим же каменным сводом, освещенным камнями пуще дневного неба солнцем, она могла идти еще меньше часа назад, вокруг себя видя одну лишь тьму. Первый же шаг на наружную часть лестницы, где их из-под своего укрытия выпускают расписанные позолотой потолки дворца, ослепляет ее. Будто безоблачный зимний день, в который из мрачного холла собственного дома она выбегала к выпавшему за ночь полю искристого снега, еще более белого, чем представлялись ей небесные чертоги Тары. От подобной яркости глаза слезятся и приходится часто заморгать. Наваждение спадает так же быстро, как и появилось.

Вид снега, еще не оскверненного ни единым следом, всегда приводил ее в восторг и вместе с тем умиротворение. Двинтилий, с которым были связаны столь большие ее надежды, действовал совершенно противоположно.

— В Венерсборге. Большей частью, — кивает Ричард в окружающей ее действительности подземного царства, никогда не видевшего ни снега, ни даже солнца. Со спокойной вежливостью, за которой лишь наученный проведенным бок о бок временем глаз разбирает смущение и усталость, которые зарождает в нем слишком пристальное внимание после благословенных недель покоя вдали от прочей знати. Пусть Ричарду и неоткуда было этого знать, Ада отлично все это понимает. — Там, куда проще всего доставить мрамор от ваших гор, мастер.

Мышцы лица, которые начинает медленно сводить от слишком пристальной слежки за выражением на нем, и ноющая боль в челюсти от долгого держания вежливой улыбки и разговоров ни о чем.

— Все прямо как в старые времена! — часто кивает гном. — Ведь это гномы Двинтилия познакомили первых людей Делориана с нашим искусством и воспитали первых скульпторов среди них. Мастеров-ювелиров под этой горой полно, а тех, кто умеет работать с нашим добрым белым двинтилийским мрамором — намно-ого меньше. Ну а мой великий предок, живший во времена Прибытия, да будет вам известно, и преподнес императору Малькольму самое его первое запечатленное творцом изображение! Вы наверняка видели эту скульптуру, сир! Гномья работа — на тысячи лет, она и поныне должна стоять где-то в Венерсборге!

— В Венерсборге имеется по крайней мере одна статуя в честь каждого правителя Делориана, ну а статуй Малькольма…

— Нет ничего проще, чем отличить среди них гномью работу! Она…

Голос его теряется, растворяется в неподвижном воздухе золотых колец Двинтилия, что в этот ранний для царства час был девственно чист от любого шума или звука. Все эти улицы кажутся Аде ненастоящими, будто уже давным давно вымершими и не сохранившими даже тени былой жизни. Громоздкие дома вокруг видятся ей чем-то создающим иллюзию жилья, а вовсе не являющегося им. Вместо земли, неровной горной породы или мощенной булыжниками разной формы дороги здесь под ее ногами — идеально ровные каменные плиты со странным синеватым оттенком, что она скорее ожидала бы увидеть в чьем-то богатом саду, чем на обычной дороге. Саду куда более богатом, чем сад ее собственной семьи. Эти плиты такие безупречно чистые и словно бы нетронутые еще ничьим шагом до нее, что Аде не верится, что она и впрямь стоит на улице и становится совестно за собственные замызганные и потрепанные дорожные сапоги, в которых она осмелилась зайти в это место и марать его.

Один за другим они минуют дома, что кажутся Аде лишь огромной объемной мозаикой, выложенной из того же синеватого камня разными формами и в обилии украшенной позолотой, чтобы различаться между собой. Каждая из них — на своем собственном постаменте. Ада не сразу понимает, что еще здесь кажется ей давящим и странным: ни у одного дома нет окон. Разумеется, в них не было практической нужды, когда свет солнца не имел никакого доступа в эту пещеру, а снаружи светили точно те же камни, что и внутри домов, но от этого ей становится не по себе. Хоть свод и висит высоко над их головами, будто настоящее небо, а взгляд даже не может окинуть каждый уголок царства из верхнего полукруга, что возвышался над всеми остальными, ей будто бы начинает не хватать воздуха. Гномья работа на тысячелетия… Должно быть, каждому из этих огромных домов, их синим с позолотой стенам и золотым купольным крышам, всему этому никак не меньше нескольких тысячелетий…

Все становится ясно в один миг, когда Ада вспоминает единственные здания в ее родных краях, что никогда не имели окон. Не могли иметь и вовсе не нуждались в них. Дорога на пути к Черному Дракону привела их на колоссальных размеров кладбище, в город богатых склепов, их слепых и глухих стен.

Невольно ее взгляд обращается в сторону, туда, где тихо бредет Коннор, еще более потерянный, чем она сама, и так и не проронивший ни слова с тех самых пор, как они вошли в Двинтилий.

— Коннор? — она окликает его мягко, прежде чем успевает задуматься, а стоит ли. Она не знает наверняка, чего хочет этим добиться и что хочет сказать, но от ощущения грозовой тучи на его душе, что отдается даже ей, просто идущей рядом, становится еще неуютнее.

Он поднимает на нее чуть рассеянный взгляд, отчасти все же вернувший былую трезвость, и прочищает горло, но так ничего и не говорит. Она отворачивается, робко находит его руку своей на ощупь и, не повстречав испуга или попыток отдернуть ее прочь, переплетает их пальцы. Его — холодные и нервные, немного мозолистые, и свои — теплые, маленькие, но крепкие. Они оказываются позади остальных, на улице пустой ото всех иных жителей Двинтилия, никем незамеченные, и Аде даже становится смешно от подобной ситуации. Того, как стыдливо и воровато она касается человека, самими богами названного ее мужем. И вместе с тем, становится ей и спокойнее от того, что он хоть и безмолвно, но оказывается рядом, будто невольно ищет от нее тепла и поддержки, впервые за столь долгое время в пути.

До самого дома старого скульптора им так и не встречается ни единой живой души, будто и вправду живым нет места в этом городе. Нужный пьедестал узнается без малейшего труда, хоть никто из них, за исключением одного лишь хозяина, никогда не бывал здесь прежде. Подножие высокой лестницы с каждой стороны, будто каменные привратники, украшают скульптуры до невозможности суровых гномов, чьи лица словно бы застыли в вечном недовольстве и, в отличие от лиц из плоти и крови, уже не были способны когда-либо разгладиться. Проходя мимо Ада внимательно присматривается к ним и невольно сглатывает. Выполненные в полный гномий рост, под определенным углом они ничем не отличаются от живых, решивших хорошенько обваляться в муке, а затем посоревноваться, кто из них сумеет дольше простоять в одной позе без единого движения. Чудится, что вот-вот один из них сдастся и шевельнет затекшими конечностями. Инструментами древнего мастера на их лицах была написана каждая морщинка и каждая пора мраморной кожи. Сразу отличают их только глаза — широко раскрытые и совершенно пустые, белые, без радужек и зрачков.

— Вы должны были ужасно утомиться в такой долгой дороге, — скульптор становится все суетливее и взволнованнее с каждой новой пройденной ступенькой. — Для Двинтилия день только начинается, но на поверхности уже глубокая ночь. Было бы ужасным невежеством с моей стороны не дать вам отдохнуть, я немедленно распоряжусь приготовить гостевые комнаты!

— Нет никакой нужды в спешке, мастер, — смущенно отнекивается Ричард. — Мы лишь побеспокоим вас, если станем спать днем и просыпаться по ночам.

Они входят в дом под заверения мастера в том, как давно никто не гостил у них, как счастлив он чести принимать столь почетных гостей у себя и как они никоим образом не сумеют доставить ему хлопот и беспокойства. В отчего-то упущенный Адой миг все это переходит в раздавание указаний высыпавшим им навстречу слугам. Ей хочется нагнуться, чтобы как можно скорее стянуть с себя обувь и не оскорблять хозяев марая их вычищенные полы из темного мрамора, когда она понимает, что все время до этого она так и держала чужую руку. Ладонь успела чуть вспотеть, но это она замечает лишь сейчас.

— Мы можем, — едва слышно, надтреснутым от молчания голосом, давит из себя Коннор, и Ада слушает его, внимательно ловит каждый звук, позабыв даже о том, чтобы оглядеть внушительный чужеземный холл, — можем поговорить? Только вдвоем?..

Она не успевает даже раскрыть рта, когда какая-то сила вдруг подхватывает ее, будто боится продержать на месте лишний миг, и стремительно уносит куда-то вглубь дома, далеко от замерших в ничуть не меньшем недоумении спутников.

Ада не сопротивляется, хоть ровным счетом ничего и не понимает, пока мимо нее не перестают мелькать стены бесконечных каменных коридоров, больше похожих на кротовьи ходы, а за спиной не захлопывается дверь.

— Простите?

Она пытается дозваться до одной из притащивших ее сюда служанок, плохо понимая где вообще оказалась, но та лишь всплескивает руками и изумленно охает хором со второй. Из странного при этом уважения к гостье — на Всеобщем, хоть и с режущим ухо акцентом, заметно отличающимся от речей прежних высокородных собеседников.

— Как вообразить такое? Просто ужасно! Ужасно! Разве так они на поверхности живут?!

— Это все проклятый свет солнца, это даже ребятенок знает! Как можно в своем уме остаться, когда эльфийские боги на тебя днем и ночью с каждой стороны глядят?

— Простите? — повторяет Ада уже чуть громче. В собственном голосе она слышит неожиданный для нее самой оттенок раздражения, за который ей тут же становится несколько совестно.

Она привлекает к себе их внимание, но совсем не так, как ей бы того хотелось.

— Это штаны? — с ужасом спрашивает одна, внимательно оглядев Аду. — Это штаны на вас, имперская госпожа?!

Аде становится смешно и вместе с тем неловко от того, сколь отчетливо рисуется изумление и отвращение на морщинистом лице гномки. Бороды на нем, сколь ни приглядывается, Ада вопреки гулявшим на поверхности историям так и не находит, не считая лишь пары длинных седых волосков из старческой бородавки на подбородке. С усилием она отвечает насколько может серьезно:

— Да. Штаны.

— Ужасно! — с отчаянием вскрикивает та, будто до последнего верила, что это лишь чудовищная иллюзия, которую вот-вот развеют слова чужеземки. Вторая разделяет ее мнение, только никак не может выразить его словами и, глубоко потрясенная видом обтянутых тканью ног Ады, лишь прикрывает глаза рукой. — Неужели у вас нет платья с собой? Юбка?

— Это не одежда для путешествия.

— Но на вас мужская одежда! Женщина не может носить ее и путешествовать с мужчинами, выдавать себя за мужчину!

— Но я вовсе не выда…

— Это непристойно, госпожа! — перебивают ее со священным ужасом. — Ужасно непристойно!

— Где же нам взять юбку на вас? — причитает вторая. — Все, что есть у молодой госпожи, ни за что не спрячет ноги! А в таком виде вы не сможете даже пойти на ужин!

— Портной! Нужно позвать портного!

— Верно! Верно, портной! Скорее!

Без единой паузы в своей речи обе кидаются прочь, оставляя Аду совершенно одну в чужой комнате, в совершенно незнакомом доме. Из коридора, где они скрываются, доносится приглушенное, но все еще по привычке на Всеобщем:

— Как может женщина войти в Двинтилий вот так?! Стража должна останавливать это еще у ворот! Неужели вот так она были во дворце?! Какой позор! Ужас! Позор!..

Где-то хлопают двери и густая тишина окутывает мрачную и неуютную комнату, которую не могут спасти даже искусные гобелены на стенах. Ада переминается с ноги на ногу, после всего произошедшего побаиваясь пока даже просто сойти с места, и осторожно оглядывается по сторонам. На нескольких стенах здесь оказываются закреплены уже успевшие стать ей привычными холодные каменные светильники, все равно не дающие достаточно света, чтобы согнать с комнаты гнетущую темноту, не имеющую ничего общего с теплым полумраком у домашнего камина, где можно было вытянуться на прогретом полу, положить голову на осторожно стащенную вниз диванную подушку и внимать каждому слову папы, подобранному со страниц книги и обращенному в звук в его собственной, с самого детства ставшей привычной особой манере…

Отчего-то она чувствует отчетливый щипок в глазах и вдруг понимает, что все это время ей было куда больнее, чем думалось. Больно почти как в тот раз, когда ее папа, хоть порой и излишне сильно оберегавший ее физическую сохранность, но никогда не оспаривавший ее права быть собой, впервые ледяным тоном, вместо обычной поддержки в спорах с мамой, сообщил, что ей следует привыкнуть вести себя соответственно своему предназначению.

“Оставь скачки и охоту братьям. Они рыцари и воины среди моих детей, а ты — будущая жена и мать”.

Перед ней стоит его пустой замерший взгляд, в котором тогда она с отчаянием пыталась разглядеть крохотную искру веселья, готовую вспыхнуть чрезмерно громким хохотом и пониманием, что это была лишь неудачная шутка. Этого не случилось. А через неделю она, не дожидаясь восемнадцатого дня рождения, впервые оставила родительский дом по их собственному решению, чтобы войти в столичную жизнь плавно и осторожно, за некоторое время до грядущей свадьбы.

Ада знает, что многие бы даже не обратили на это внимания, сочли ничего не значащим пустяком. Для нее же это было предательством. Настолько подлым и жестоким, что за две недели, пролетевшие с ее неожиданного замужества, она не ощутила ни единого укола стыда или сожаления. Это она выбрала его. Спасла его от смерти, чего никак не полагалось делать порядочной невесте другого мужчины. Это ей было решать, что она должна делать, и только ей жить с последствиями этого выбора. Почему же кто-то иной постоянно и так упорно желает навязать ей свои правила, продумать каждый вздох? Даже когда она, казалось бы, сумела вырваться из этого порочного круга?

Пытаясь унять злые и колючие слезы, она тянет руку к черной ткани, обшитой золотой нитью, столь привычной взгляду имперской дворянки, перевидавшей множество официальных нарядов. Многие столичные модники и модницы, думается Аде, пока она подходит на шаг ближе и осторожно касается шершавых узоров, должно быть передрались бы за мастера, готового вышить на их парадном камзоле подобную золотую сагу. Разве только, иного сюжета…

Дракон, когда-то давно плененный императором Малькольмом и испустивший дух столетия назад, уже тогда раз и навсегда остался связан с императорским родом, бессмертным, в отличие от оригинала, изображением вспорхнув на герб Моргенштернов. На гномьей же вышивке, черное сердце, обозначенное тончайшим золотым контуром, безликий герой гордо держал над бездыханной тушей змея.

— Все было совсем не так, вы ведь это знаете? — тихо и словно бы смущенно спрашивает кто-то позади нее, но Аде хватает и этого, чтобы испуганно вздрогнуть. — П-прошу прощения, я вовсе не хотела вас напугать!

Ада оборачивается медленно и осторожно, гадая, как могла она не услышать чужих шагов в подобной тишине. Ее встречают глаза цвета безоблачного голубого неба, которого сами они, должно быть, не видели ни разу за всю жизнь. Крохотная девушка улыбается ей со смущением, стягивает с золотых, совсем под стать всему этому царству, волос темный капюшон и приседает в реверансе неотличимом от принятого в империи. Невольно и Ада отвечает тем же, лишь на миг отрывая взгляд от диковинной незнакомки в темном плаще. Сперва ее можно принять за ребенка, но глаз быстро начинает замечать странности. Неверные пропорции тела, слишком крупную для подобного роста голову и крепко сбитое телосложение. Но еще раньше становятся заметны непривычные украшения, обильно усыпающие не только сложную косу и выглядывающую из-под одежды шею, но и само лицо. Две золотые бусинки сжимают переносицу ее вздернутого носа под самыми глазами, а еще несколько рядком украшают скулы, последние из них утопают в ямочках ее щек с каждой стороны, когда гномка смущенно улыбается.

— Мне очень жаль, если я напугала вас, — повторяет она, и Ада понимает, что так и не отреагировала на первое извинение, слишком увлеченная внешним видом незнакомки.

— Ничего страшного… госпожа. Я слишком увлеклась вашими гобеленами. Очень красиво, — добавляет она от удушливого смущения.

— Это прекрасная гномья работа, — кивает гномка безо всякой издевки, и Ада невольно спрашивает себя, с какой стати ей чувствовать себя неловко в компании кого-то настолько искренне и по-детски очаровательного. — Но того, что на нем изображено, никогда не происходило… Конечно же вы и сами это знаете? Должно быть, в империи много говорят об этом, даже на гербе вашего императора изображено это чудовище. Это… это… так волнительно, я хотела спросить так много, но совсем ничего не могу вспомнить сейчас!

— Блэкфир захватил Двинтилий за много лет до Прибытия, — голубые глаза незнакомки становятся круглее от ее слов, — он никак не мог быть убит здесь, если намного позже его пленил император Малькольм. Вы ведь об этом?

— Мы очень редко произносим имя змея вслух, — чуть взволнованно и по заговорщецки шепчет гномка, — но все верно. Гномы никогда не сражались с ним и не изгоняли отсюда. Он пришел сам, никого не убив, и так же сам ушел, не тронув ни единой золотой монеты. Никто до сих пор не знает наверняка, что же тогда случилось. Ох и что же со мной! Будто совсем забыла, как следует себя вести! Меня зовут Яванна… — она странно запинается, и наученная общением с гномами Ада понимает, что за именем должна была последовать цепочка из имен дюжины предков с указанием их заслуг перед Двинтилием, но собеседница вовремя спохватилась и удержала себя от не нужной им официальности.

— Ада, — представляется она сама и, поддерживая на плаву начатое между ними пренебрежение традициями, тянет руку для рукопожатия.

Ада не может сказать наверняка, но ей кажется, что от подобного жеста ее новая знакомая приходит в восторг.

— Очень-очень рада познакомиться, — возбужденно шепчет она, между тем весьма осторожно с непривычки сжимая чужую ладонь. — Я видела вас во дворце, но мне не дозволено появляться в тронном зале без приглашения, а особенно перед мужчинами. Я поспешила сюда, как только услышала, что вы станете гостями мастера Петрама, но не могу остаться надолго…

— Мастера… Петрама? Так вы не его дочь?

— Ты, — поспешно поправляет Яванна и вдруг смущается. — Нет, я...  просто ее подруга…

— И вовсе не актриса! — смешливо фыркает кто-то от двери, из-за которой прежде незамеченной должно быть появилась и сама Яванна. Только сейчас Ада замечает вторую гномку, что наблюдает за ними со скрещенными на груди руками и хитрой улыбкой. — Я дочь мастера, госпожа. Исора Петрам. Для меня честь, что и я могу приветствовать гостя этого дома, хоть и всего лишь одного. Ну а Яванне и впрямь уже пора идти, камень свидетель моим словам. Если хоть кто-то узнает, что она самовольно покинула дом и пришла сюда, да еще и в одиночку ходила по городу — беда пуще любого дракона падет на наши головы.

— Если мне будет позволено и я не обременю вас, — обильно краснея давит из себя гномка, — я нанесу официальный визит чуть позже, когда брат даст мне свое разрешение на это. Мне очень жаль, если я принесла беспокойство, Исора, но, если можно, я бы столько всего хотела узнать об империи! — договаривая она начинает спешно прятать свои золотые двинтилийские локоны обратно под безликий темный капюшон. — Наше царство порой посещают имперцы, но среди них всегда одни лишь мужчины. Нам не дозволено разговаривать с чужеземными мужчинами, да и просто чужими мужчинами большей частью, — тараторит она Аде спохватившись, что та не знает всех традиций — я слышала, в империи все совсем не так, да? Ваши женщины могут быть воинами, главами родов и мастерами, совсем как мужчины? Их не записывают в невесты к мужчине, стоит им впервые закричать появившись на свет? Ох, я ведь вовсе не об этом хотела узнать для начала! У меня скопилось столько вопросов за все это время, я обязательно вспомню их все прежде чем вернусь!

Вместе с дочерью мастера взволнованная и взбудораженная пуще прежнего Яванна исчезает вглуби дома, чтобы выйти из него также незаметно, как она и вошла прежде, а Ада вдруг понимает, что колючий ком, вернувшийся ей в горло, становится таким большим, что грозится его разорвать.

***

— Осторожнее, благородные господа! Эта лестница бывает слишком крутой с непривычки. По этим полозьям мы спускаем вниз мрамор и поднимаем наверх скульптуры, не запнитесь!..

— Мастер, — не выдерживает Ричард вот уже несколько минут подыскивавший удобный момент чтобы заговорить, — мне сложно выразить словами, как мы признательны за ваше гостеприимство, но мне бы хотелось знать, где находится монна Ада? Она присоединится к нам позже?

— Присоединится? — старый гном даже замирает посреди лестницы от удивления и рыцарь едва успевает вовремя остановиться и не столкнуться с ним. — Сир, она не может войти в мастерскую. Это место лишь для мужчин. Но вы не должны беспокоиться, о ней хорошо позаботятся моя дорогая дочь и служанки в женской части дома, они будут только рады высокородным гостьям. Вы встретитесь с ней за общим столом.

— Так женщинам у вас не дозволено даже свободно ходить? — пытаясь скрыть досаду и раздражение вмешивается Коннор. Он старательно делает вид, будто не замечает того, как друг торопливо мотает ему головой и шепчет что-то одними губами пока этого не видит мастер.

— Что за ужас вам думается! — беззлобно отзывается тот. — Женщины могут свободно ходить там, где им вздумается по женской части дома, мужчины — по мужской. Ну а вместе мы собираемся в столовой или гостиной. Ни я, ни мой сын не можем войти в покои моей дочери, а она, как и любая женщина, не может войти в мастерскую. Таков порядок вещей, которого Двинтилий придерживается тысячелетиями. Мы живем не как страны на поверхности, господин, как вы могли заметить, наши ресурсы весьма ограничены, и, чтобы всем здесь жилось хорошо и спокойно, Двинтилий нуждается в соблюдении порядка. Потому-то иные государства исчезают и остаются лишь в истории, а Двинтилий стоит так же непоколебимо, как и тысячу лет назад!

— Так стало быть, все ваши скульптуры — мужские? — впервые с самой аудиенции у царя нарушает молчание Блез.

Коннор с удивлением отмечает для себя, что его Всеобщий будто бы становится чуть глаже. Словно все время в Двинтилии он был занят только тем, что внимательно слушал речь рыцаря и подмечал ее особенности и отличия от своей, чтобы позже при нужде использовать самому. Его лицо с каждым часом здесь становится все мрачнее, а единственное выражение, которое у Коннора выходит разобрать в его нечеловеческих глазах, это утомление. Одним делом было плевать на глубоко презираемых имперцев, совсем другим — оказаться взаперти в огромной каменной темнице, где больше не властны были его боги, а любое подозрение об его истинном происхождении или настоящем имени могло бы закончиться самым скверным образом, без особых шансов на спасение. Невольно Коннор запускает руку в карман, куда прежде поспешно затолкал мешочек наемника, и касается ткани пальцами. Она кажется ему теплой.

— Ну что вы! — скульптор невольно прыскает в усы, дивясь похоже предположениям своих наземных гостей, и бусины в его бороде бьются друг о друга с металлическим звоном. — Разумеется, и женщины тоже! Раньше мне позировала моя жена, но, с тех пор как ее не стало, мне помогает дочь. Ну, а когда она покинет мой дом и войдет в семью своего мужа, ее место займет будущая пока что жена моего сына. Весьма славная девушка, скажу я вам! Лица ее предков еще должны появиться в царской галерее среди скульптур, и я верю, что она станет ему достойной музой, когда он возглавит наш род. Отличие от мужских скульптур только в том, что глиняные миниатюры и все наброски для них мне приходится делать наверху. Ужасно много приходится переносить туда из мастерской, да и всякий раз что-то да выпадет из головы! Но, именно так и рождаются шедевры… Ну, вот мы и пришли, имперские господа!

Они проходят под громоздкой каменной аркой, обозначающей конец лестницы и построенной словно бы вовсе не для низкорослых хозяев этого дома, а для таинственных великанов, что жили здесь незаметно от них и выбирались наружу лишь когда никто не мог этого видеть.

Корабль странных домыслов, что пускается было в свое свободное плавание, так же стремительно разбивается, когда его хрупкий нос врезается в первый же огромный блок белого мрамора, стоящий у самого входа в мастерскую. За ним вдоль стены выстраиваются еще несколько его братьев-близнецов, пока совершенно ровных и безликих, но рано или поздно готовых из обычного куска камня превратиться в новую страницу гномьей истории под инструментами опытного скульптора. Невольно Коннор тянется и, проходя мимо, касается плоского каменного бока, холодящего пальцы дыханием подземелий, откуда он и был извлечен. Несмотря на безупречную чистоту, наверняка наведенную побывавшими здесь до них слугами, в нос лезет сухая каменная пыль. Настолько мелкая, что хоть как-то она начинает ощущаться лишь после нескольких глубоких вдохов.

Вдоль противоположной стены параллельно друг другу бегут длинные каменные полки, уставленные всевозможной рабочей мелочевкой. Сотни крохотных скульптур из глины (обожженной глины — тут же про себя подмечает Коннор с ехидством и между тем интересом), некоторые из них повторяют друг друга или отличаются едва заметно, как двойняшки. Кое-где белыми айсбергами над над морем серой глины возвышаются и небольшие бюсты из настоящего мрамора, смотрящие со все той же непоколебимой суровостью, похоже, являющейся в какой-то степени отличительной чертой для гномьего искусства.

Заметно выделяется среди них лишь один, на удивление женский. Стоящий посреди одной из полок, он словно бы является и центром для всей этой композиции из глины и камня, притягивает ее к себе. Собранные наверху волосы подоткнуты таким обилием металлических украшений, что совершенно неясно, как несчастной вообще удавалось держать голову прямо, но несколько мягких локонов все же упрямо выбиваются из-под золотого капкана, спадают ей на лицо и открытые плечи. Даже с другого конца помещения без труда видится нежность, любовно вложенная в бюст, словно бы это и не камень вовсе: кожа, если ее коснуться, будет мягкой и теплой, а шелковый локон легко проскользнет между пальцами. Чуть ближе становятся заметны и некоторые детали. Маленькое золотое украшение (сейчас мраморное, но прежде, безо всякого сомнения, золотое) в перегородке ее носа по форме напоминает глядящий вниз наконечник стрелы и визуально чуть вытягивает и поправляет сам нос, немного крупноватый. Еще по несколько тонких колечек виднеется на ее брови и на обоих ушах. Глаза на этом лице такие же пустые и белые, как и на прочих мраморных изображениях, и все же в них есть что-то иное, сильно и сразу же отличающееся. Будто даже этими глазами она умудряется смотреть на входящих в мастерскую с теплотой и нежностью живого создания, а вовсе не куска безжизненного камня.

Похоже, что Коннор не единственный обращает на нее внимание едва зайдя внутрь, все его спутники также стоят на месте со взглядами, скрещенными в одной точке. Это не ускользает от старого мастера, под навесом его усов губы чуть шевелятся. Похоже, растягиваются в слабой улыбке.

— Это моя покойная жена, да вернется бессмертный дух к нам чистым золотом и белым мрамором. Я создал этот бюст в первый год нашего брака, — голос его звучит совсем не как прежде. — Только так она могла быть со мной в моей мастерской, когда еще была жива, и только так может быть со мной хоть где-то с тех пор, как ее не стало.

— Сочувствую вашей утрате, мастер.

— Благодарю, сир. Я научился жить с ней, да и не так много времени у меня осталось прежде чем я воссоединюсь с моей женой в камне. Ну а до того, я обязан успеть создать еще не одну скульптуру для царской галереи!

Лишь сейчас Коннор смотрит на то, что по справедливости должно было привлечь его внимание в первую очередь. На пьедестале, воздвигнутом прямо посреди мастерской, с царственной величественностью покоится громадный блок нетронутого еще мрамора, со всех сторон освещенный крупными светляками, расположенными ровно так, чтобы ни единого дюйма ценного камня не укрылось в тени от зоркого глаза мастера.

— Он здесь уже давно, — скульптор подходит к камню и со вздохом хлопает по нему рукой. Ждет, когда бы я смог высвободить из него нашего царя и вашего императора. Время уже почти пришло! Но сперва, как и обычно, я должен сделать первую миниатюру из глины. Проходите за мной, сир, я подготовлю все необходимое и посмотрю, как бы мне вас поставить…

Вдвоем они идут дальше и скрываются за одним из мраморных блоков. В ту же секунду все это время державшийся позади остальных Блез тяжело выдыхает и опускается на свободный край пьедестала, спиной прижимаясь к мрамору. Коннор оглядывается туда, откуда слышатся звон инструментов и голос суетящегося гнома, и, решив, что там он совсем ни к чему, опускается рядом с наемником.

Тот словно бы не замечает этого, ни единый мускул не дергается на его лице, а веки остаются опущенными. Так они сидят, пока по помещению не растекается землистый запах глины.

— Не сообразил поблагодарить еще там, — наконец решается Коннор. — За… эту штуку. Уверен, что тебе самому она не нужнее?

— Я приспособлюсь, рыжий, — тихо отвечает Блез. — Я всегда приспосабливаюсь. Дай время.

— Что там? В мешочке?

— Открой, — он усмехается, — никто тебя не укусит. Если только ты не веришь, что гномьи байки говорят правду, и потолок обрушится на нас за это.

— Говори они правду, — пальцы Коннора снова нащупывают нужное в кармане, — от тебя уже давно обвалился бы сам свод пещеры. По крайней мере, на четверть.

Сбоку от него слышится слабый смешок, а на ладонь Коннору из развязанного мешочка выскальзывает один единственный листок. Ярко-зеленый, с лазурными прожилками. Такой свежий, будто его сорвали с дерева никак не больше минуты назад, и слабый травяной запах расплывается по воздуху. Коннор медленно поворачивается к Блезу, откинувшему голову на камень и наблюдающему за ним из-под ресниц. На его лбу, несмотря на прохладу каменной мастерской, вздуваются и блестят крохотные капельки пота. Чтобы услышать его слова, приходится сдвинуться ближе:

— Лист с Сердца Терры, — объясняет наемник и его пальцы тянутся к его собственной груди, где, как помнит Коннор, изображено само древо. Кажется, впервые за все время их знакомства, одежда на наемнике тщательно застегнута до самого горла.

— Сколько ему? С тех пор как его сорвали, я имею в виду.

— Их не срывают. Терра сама отдает их, если достаточно искренне попросить ее защиты для кого-то. Этому — лет тридцать, может и больше.

— Так они не увядают?

— Не увядают, пока их хранят дети Первых. Он принадлежал моей матери сколько я ее помнил. Когда нас забирали в империю, она успела передать его моему брату. Он — мне, когда я бежал от Триады. Заставил ему поклясться, — Блез грустно усмехается, — что я верну его Терре, когда доберусь до Теллоны.

Они оба умолкают. Коннор хочет что-то сказать, но не находит для этого подходящих слов. Даже сейчас, когда из осторожности оба они снова говорят на Всеобщем. Он смотрит на пустую стену перед ними и вслушивается в неразборчивое бормотание скульптора, которое словно бы и не смолкало ни на миг все это время.

— Это намного тоскливее чем я ожидал, — нарушает молчание Блез. — На большинстве скульптур в Теллоне нет одежды. Надеялся, тут может быть так же.

— Ты о брате моем говоришь.

— Знаю. И пользуюсь твоей благодарностью, которая не позволит двинуть мне в морду за это,— его лицо, вернувшее было себе прежнее и куда более привычное выражение, вновь становится серьезным. — Знаешь, можешь сколько хочешь считать себя имперцем, кем угодно, хоть морским чертом с тремя рогами и двумя задницами, но посмотри на этот листок. Он такой же зеленый. Целиком, а не наполовину. Первые не видят разницы между мной и тобой, для них мы оба их дети.

— Я знаю, — неожиданно для себя отзывается Коннор. — И всегда знал. Но я родился не там, где с этим можно было бы спокойно жить.

— Нигде нельзя жить спокойно, если подумать. А здесь ты всегда будешь чужаком, — холодно припечатывает наемник. — Я в землях, куда меня привезли против моей воли, а ты — в землях, где ты родился и вырос. Что бы ты ни делал, люди никогда не забудут тебе того, что здесь ты чужак, и никогда не дадут забыть тебе самому. Можешь и дальше пытаться плыть по течению, с которым никогда не справишься, а можешь послать всех их на хер и жить своей жизнью так, как она идет. Обратно никому из нас уже не родиться, а стыдиться себя всю жизнь — не жизнь. Тебе не нужны напоминания, чтобы помнить, кто ты такой, так будь собой и гордись этим, рыжий. Другого тебя у тебя уже никогда не будет. И еще… цени тех, кто всегда все равно видит тебя, а не ваши различия и прочее дерьмо.

— Я понял кое-что тогда в Эрде, — решается Коннор. Наконец, столько времени спустя, он чувствует, что пришел подходящий для этого откровения момент.

— Да?

— Когда кассаторы бросили меня дожидаться казни в камере… там были еще двое. Обычные выродки, еще и не самые лучшие, раз уж их схватили, на чем бы они там ни попались. И даже они, самые низкие отбросы империи, говорили об эльфах и теллонцах как о мусоре. Таком, который они скорее по говну обойдут, чем дадут ему себе сапоги изгваздать.

— Да, — Блез невольно прыскает, — обычные дети самых бедных делорианских улиц. Забавно, что ты не встречал их прежде. Они бы и королю под ноги без долгих раздумий плюнули, окажись он перед ними. Без стражи только, само собой.

— Не в том дело было… они не видели моих волос. Настоящих. Думали, я такой же имперец как они сами. Говорили со мной как с равным, а на деле все это только потому, что я их обманул. Выдал себя за другого. Того, от которого они не кривятся, с которым говорить можно и даже стоять рядом. А я сидел и думал все… как же оно так просто выходит? Меня всю жизнь презирали за то, кем я родился, стоило только увидеть. Сперва в Венерсборге, потом в Ордене, а потом везде, куда меня только заносило после побега. А все было так вот просто. Спрятать от людей одни только волосы, именем не теллонским назваться — и все. Уже принять как равного готовы, и вроде как, это все, чего я всегда хотел. Но вот только… Это уже не я буду. Они не со мной дело иметь хотят, им нужен… сир Коннор. А я сколько угодно могу им зваться и зовусь, чтобы неприятностей не кликать, но все равно я — не он на самом-то деле. Я — Конхобар Норт, теллонский смесок и выродок.

— Знаешь, кем был Конхобар? — неожиданно спрашивает Блез. — Тот, которого все знают, а не ты, разумеется.

— Может и слышал когда, — невольно ухмыляется Коннор. — Мать меня языку учила, когда никто не видел, чтобы было с кем поговорить. Но теллонской истории — уж чересчур смело посреди Верхнего Венерсборга. Сказки разве только иногда по памяти рассказывала… нам обоим еще. Я имя-то свое полное от нее за всю жизнь пару раз только слышал. Лет до шести не знал даже, что меня иначе зовут, да и потом мне самому не разрешала так называться. Все думал потом, зачем тогда вообще так называть было?

— Конхобар — второй правитель в истории Теллоны, преемник королевы Марион, — Блез встречается с ним взглядом и еще больше понижает голос, добираясь в своем рассказе до весьма опасных имен и названий. — Говорят, даже мертвого мог воодушевить и поднять на бой. А это в ту пору было особенно сложно, я тебе скажу, рыжий, потому как слишком мало времени еще прошло с первого Бунта. Не буду настаивать, что я прав, но может и вправду, сколь долго ты имперец по папаше да и родился в Венерсборге, она решила тебя в его честь назвать. Конхобар родился в нынешних землях Теллоны, отец у него был эльф, но мать — прямиком из Делориана, уж никто не знает теперь, как именно они встретились и сошлись. Она может и была не против службы Первым, особенно как ребенка от эльфа заделала, но не успела уйти из Троебожия: умерла, когда он еще младенцем был, и по законам Теллоны он так и остался имперцем, сыном делорианки и чужаком.

— Так разве не за собственные заслуги в Теллоне принято судить? За то, чего сам добился, а не по родителям и происхождению?

— Все правильно, — на миг в лице наемника Коннору чудится странная тень, будто перед его внутренним взором мелькает быстрая мысль, вид которой недоступен другим, но отзвук ее по случайности вырывается наружу, — родись он в любое другое время никакой беды и не было бы. Но тогда Теллона еще только успела появиться на последнем куске эльфийской земли, который вырвали из лап имперцев при Марион. Попробуй втолкуй людям, что ты им не враг, когда у любого из них твои сородичи хоть кого да убили… Я это и сам видел, все не с нападения на Ферран жопой накрылось, за несколько лет до этого еще между теллонцами и троебожниками в Теллоне кошка пробежала, как только старый Дагмар дуба дал и Кровавый Дедрик сделался императором. Тогда еще понимать начали, что он что-то да затеит. Ну а во времена Конхобара все еще хлеще было, это уж не говоря о землях, которые троебожники тогда себе прибрали, Феррану с ними по размеру никак не сравниться. Эльфы живут долго и помнят много, помнили и как им принадлежал целый Материк, пригодные для жизни земли так точно, а потом явился Малькольм… — его голос, прежде медленно затухавший, смолкает совсем, и, склонив голову, Блез взглядывается в часть мастерской, где все так же скромно молчит, будто и вовсе его здесь нет, Ричард, и что-то без устали рассказывает старый мастер. Так же неожиданно наемник продолжает: — И все же, он всегда добивался своего. Был отличным стратегом и политиком, одним из военачальников Марион еще при ее жизни. Конхобар мог бы сам публично отречься от Троебожия и принять Первых богов, но он так и не сделал этого, говорил, что станет служить только доверившимся ему людям, а с богами у него дел никаких нет. Он не отрицал своего происхождения и не пытался его скрыть, вроде как, даже гордился, потому что без него и всех трудностей он и не был бы тем же самым человеком. Говорили, это он помог Кассатору втайне от имперцев передать теллонцам часть своих стрел. Если только это все же не слух, само собой. Самому Кассатору пинка под зад дали без шанса на искупление и возможности когда-то снова ступить на земли Терры, но Конхобар сумел все устроить и переправить их в Клермон. Вроде как, только благодаря связям в империи. Во время Марион правителей еще не выбирали, Верховный Совет сложился уже при ней, но Конхобар был первым и до сих пор единственным, кого избрали королем единогласно.

Коннор чувствует странный шум в ушах. Неужели… вот так оно все и было? Так… логично. Так складно, что ему и не думается спорить. Данное имя, которое он скрывал всю жизнь, зачем еще мать могла это сделать? За всю жизнь это было первым разом, когда в его мыслях царствовал ответ на этот вопрос, который действительно походил на правду. Ему никогда не думалось, что дело было в самом имени, в том, что оно значило для нее, а не том, что оно было теллонским. Вот чего она хотела в душе все это время, пока осторожность и страх за сына упрямо не давали ей покоя. Хотела, чтобы ничто не могло сломить его духа? Чтобы, наплевав на всех, он не стыдился себя, такого, какой он есть, и давал трудностям лишь укрепить себя? Верила, что даже рожденный в подобных обстоятельствах, он найдет силы прорасти сквозь все преграды, как самое упрямое растение сквозь стык между плотно подогнанных каменных плит, хрупкое и одинокое, но достаточно сильное и смелое, чтобы бросить вызов огромному жестокому миру вокруг.

Он вспоминает глаза, которых не видел уже пять лет. Почему-то совершенно отчетливо, будто они оказываются прямо перед ним, вплоть до ресниц, тщательно вытертых от слез прежде чем показаться ему, но все равно местами слипшихся от влаги. Коннор уже был намного выше чем она, но еще слишком щуплый и неуклюжий, и она обнимала его ужасно долго, совсем не заботясь о взглядах ждущих его кассаторов, прятала лицо на его груди и грела ее своим дрожащим дыханием, которое очень хотела скрыть, без слов. Тогда, лишь в тот момент, он действительно понял — они расстаются надолго. Он покидает их всех, некоторых даже навсегда.

Мать отпустила его лишь когда к ним подошли, уже не надеясь на ее сознательность, задушенную слепой материнской любовью из рук которой вот-вот готовились вырвать ее единственное дитя. Отстраняясь от него, но все еще не разжав стискивающие его куртку пальцы, она торопливо прошептала последние слова, которые он от нее услышал:

“Я знала, что это случится, что ты покинешь меня, только все думала, что у меня еще есть достаточно времени с тобой, но… его никогда не было бы достаточно. Я знаю, что ты справишься, мое солнце, со всем, что бы ни случилось, я уже горжусь и всегда гордилась тобой, просто… Однажды ты вернешься к нам, но мой маленький мальчик уходит от меня навсегда. Когда мы увидимся снова, я увижу не его, а сира Конхобара, великого воина с великой судьбой…”

Это был один из тех редких разов, общий счет которых уместился бы на пальцах одной руки, когда он услышал от нее это имя.

Коннор смаргивает и чувствует странное щипание в глазах. Он снова находит себя посреди холодной гномьей мастерской пахнущей каменной пылью и свежей глиной. Снова находит себя в компании молчащего Блеза, тишина рядом с которым ему, на удивление, совсем не в тягость.

— А он тебе, похоже, нравится. Ну, Конхобар.

Блез усмехается поворачиваясь к нему вновь:

— Один из немногих имперцев. Да и тот в империи был всего раз по слухам… Совсем уж не уверен, но кажется в детстве он и был моей самой первой любовью, когда книгу с его жизнеописанием где-то раскопал…

— Мастер…

Коннор невольно подбирается, услышав четкий и на удивление громкий голос Ричарда, которого он все еще никак не может увидеть из их нынешнего положения.

— Да, сир?

— Вы ведь тоже были во дворце, помните о цели нашего прибытия сюда, верно?

— Ну разумеется, сир! Здесь, в Двинтилии, мы веками презирали эту тварь и имя ее здесь хуже самого гнусного проклятья, но я прекрасно знаю, как много она значит для истории Делориана. Не шевелитесь, прошу! Да, вот так.

— Прошу прощения, — Коннору легко представить, как в этот момент его щеки стремительно заливаются краской. —  Если позволите, я бы хотел расспросить вас. Никто из нас не знает что именно мы ищем и где именно оно может быть, но мы полагаем, что именно в том месте Блэкфир проводил большую часть времени. Вы знаете, где это может быть? Может… сокровищница? Золотодобывающая шахта?

— Это все вряд ли. Верите или нет, сир, тварь не тронула ни крупинки золота за все время, что хозяйничала под нашей горой.

— В самом деле? Вы уверены?

— Готов поклясться бородами своих великих предков, что наблюдают за нами из камня! Гномы Двинтилия умеют вести учет своему добру как никто другой, а пергаменты не потерялись даже после захвата тварью!

— Но тогда чего ради это было?

— А это вопрос совсем не трудный. Это приключилось задолго до Прибытия, в то время поганый Блэкфир еще не успел предать всех и остаться самим по себе, в то время он еще служил и исполнял приказы… Вы сами знаете чьи.

— Беле…

— Сир! — в ужасе перебивает скульптор и краем глаза Коннор замечает кривую ухмылку Блеза. — Это проклятое имя не произносят под сводом Двинтилия! Да, ему, ему.

— Мн-не ужасно жаль, мастер.

— Бросьте, вы это не со зла, да и не успели сказать ничего… Так вот, если вам интересно знать о том времени в Двинтилии… Мы и сами мало что толком знаем, сказать вам по правде. В Двинтилии тогда не осталось ни одного гнома, чтобы наблюдать за тварью, а когда мы вернулись, его уже и в помине не было, даже последний след его поганого огня на нашем камне совсем остыл и застыл, только вот… Успели вы как прибыли сюда задуматься о том, почему в народе говорят “Кольца Двинтилия”, а между тем от каждого кольца тут всего только чуть больше половины в окружности и наберется? Змей никого не убил, это чистая правда, ну и золота не тронул, явился он только затем, чтобы отравить наши жизни по воле своих лживых и кровожадных богов. Когда гномы снова вошли под этой священный свод и вернули жизнь в наше царство, западная часть великого Града Золотых Крыш лежала в руинах. Само собой разумеется, мы легко могли бы восстановить ее руками наших могучих каменщиков и других горожан, но кто же в своем уме согласится на многие поколения и тысячи лет привязать свою собственную семью к проклятой и оскверненной земле? Тогда-то проход туда и решено было обвалить, часть города похоронили навсегда, чтобы никто даже по случайности не забрел туда и не накликал на себя беду. Знаете, говорят, водятся там сейчас отвратительнейшие хищные твари, рыскают по останкам величия наших предков и с радостью нападут на любого, кто к ним сунется.

— Так туда теперь никак не попасть? — с совсем не рыцарским возбуждением интересуется Ричард.

— Отчего же это не попасть? Ходы и по сей день остались, мало ли какая нужда может появиться, кто же все мосты позади себя обрубает, но знают их одни лишь только хранители тоннелей. Собственно, так они сами в Двинтилии и появились. Тварь знала, как сюда пробраться, смогла значит наши тайны разведать. Чтобы впредь такого снова не приключилось, их перестроили, но карт никаких не составляли, а все планы уничтожили. Хранители — они наши карты тоннелей и всех ходов и есть. Все их по памяти знают, могут если надо в любой уголок провести. К ним вам и нужно, если рискнете все же в заброшенный город сунуться, чтобы туда попасть и потом обратно выбраться, а я одного как раз неплохо знаю, могу и свести!..

Далеко наверху, в самом начале лестницы, скрипит и хлопает дверь, и лавиной эхо легко сходит к ним сквозь воцарившуюся тишину. На другом конце мастерской смолкают все звуки работы скульптора, и что-то звякает, опускаясь на стол, но он тут же вновь берется за дело, пока торопливые шаги спускаются к ним по древним ступеням и извилистым пролетам. Отзвук каждого шага не дает толком разобрать, как далеко успел зайти пришедший, и, хоть Коннор и ждал его появления в любую секунду, раздавшийся в дверях голос заставляет его вздрогнуть так сильно, что это замечает даже сидящий рядом Блез.

— Отец! Мне сказали, ты в мастерской с нашими гостями! Отец!

В спешке влетевший на порог гном замирает, едва увидев перед собой их двоих и, хоть он сразу и не понимает почему, Коннор тут же про себя отмечает, что тот должен быть еще ужасно молод. Лишь чуть погодя, присмотревшись повнимательнее, он замечает ясные голубые глаза и пухлые губы, приоткрывшиеся от удивления в выражении никак не подходящем прежде виденным ими суровым и важным гномам, скорее самому обычному мальчишке. Самым же первым, что и наталкивает его на эту мысль, оказывается вовсе не что-то, что он мигом увидел на этом лице, а то, чего он так и не находит, хоть и невольно ищет. Вместо густой бороды, спадающей на грудь и сверкающей богатыми украшениями, наготу его лица едва прикрывает светлая и местами немного клочковатая щетина, только начавшая становиться мягкой.

Вошедший, прежде так и стоявший на месте не отводя от них пристального взгляда, вдруг словно приходит в себя, отряхивает несуществующие крошки с бордового камзола испещренного золотой нитью и с почтением склоняет голову, тряхнув несобранными русыми кудрями. Прежде они столь важно лежали на его плечах, будто бы единственным их предназначением было заменять собой не растущую как следует бороду.

— Пусть благополучие не оставит ваших палат, имперские господа! — проговаривает он с излишней поспешностью, будто как Ричард опасается позабыть слова или же возмещает время, которое прежде бесполезно потратил на разглядывание высокорослых пришельцев с поверхности. Коннор слышит, как Блез хмыкает, едва услышав подобное обращение к ним обоим.

— Лаберий, сын мой, — мастер появляется перед ними на удивление беззвучно и обтирает руки полотенцем, что уже хранит на себе старые следы засохшей глины, — я рад, что ты пришел составить нам компанию. Господа! Позвольте же представить вам Лаберия Петрама, моего единственного сына и единоличного наследника всего, что ваши глаза только могли видеть в этом доме! Пусть вас не обманывает его юность, ей не под силу умалить его талантов, царский род будет благословен, когда получит такого придворного скульптора, а сам я уйду на покой в камень. Вы, безо всякого сомнения, должны увидеть несколько его скульптур, в сотворении которых я не принял никакого участия, вы совершенно не поверите, сколь юн их создатель! — от взгляда Коннора не укрывается выражение блаженства и между тем смущения на лице молодого гнома, что окрашивает его не сокрытые бородой щеки в нежный персиковый цвет, а губы растягивает в улыбке. Словно для него нет большей радости во всем его небольшом гномьем мире Двинтилия, чем столь щедрые слова из отцовских уст. — Я горд буду зваться в истории его отцом, когда он, безо всяких сомнений, помяните мое слово, оставит в ней свой след!..

— От-тец, — с явным трудом, едва перебарывая себя, вмешивается сам Лаберий, — для меня величайшая честь слышать это от тебя и принимать в доме нашего рода почетных имперских гостей, но я сошел сюда с бедой, которая требует твоего присутствия наверху. Как можно скорее.

Невольно Коннор отмечает, сколь странными кажутся ему речи гномов, что при них из уважения велись исключительно на Всеобщем. В них не слышалось сильного акцента, уже ставшего ему привычным из-за общества Блеза и даже не казавшегося уже неприятным, или легкого налета чужого языка, что даже спустя многие годы жизни в империи сохранила речь его собственной матери. Они звучали правильно. Настолько правильно, что это казалось ему странным и совсем не естественным. Их интонации больше походили на высокопарные речи театральных актеров. Не тех, что потешали толпу посреди рынка, а тех, что он увидел пробравшись как-то раз тайком в театр верхнего Венерсборга на представление лишь для знати. Столь серьезное и почетное, что на нем присутствовал лично император со своей новой фавориткой, а здание охранялось столичным гарнизоном. В речи знатных двинтилийцев каждое слово находится на своем месте, ничто не путается и не сокращается для простоты и скорости. Все так правильно, будто он слушает старую книгу, которую те читают по ролям. Он знает, что в том нет их вины, обучавшихся чужому языку в своем подземном царстве по старинным книгам и большей частью не представляющих, как же на самом деле говорят люди на поверхности, и все же ему никак не верится, что сказанные ими слова могут быть искренними, идущими от сердца, а не плохим притворством актеров перед публикой.

— Что же это такое? — голос встревоженного старика вырывает его из раздумий.

— Быть может, нашим гостям ни к чему напрасные волнения после их долгого пути?

— Я не желаю таиться от наших почтенных гостей, сын, это было бы ужасным непочтением к ним, будто мы скрываемся от них. В чем же дело, рассказывай скорее!

— Наверху тебя ждет Аврелий, отец, — все же выдыхает Лаберий, проделав над собой заметное усилие. — Он не рассказал мне всего, когда я встретил его, и желает говорить с тобой лично.

— Аврелий?!

Звук этого имени словно заставляет воздух между отцом и сыном заходить ходуном, Коннор поворачивается к скульптору, привлеченный его голосом. Впервые за день их него пропадает вся та торжественная важность и слышатся живые, человеческие интонации. Искреннее удивление с примесью испуга.

Не дожидаясь других объяснений тот бросается к двери вперед всех, будто и сам совсем позабыл про свой преклонный возраст. Оставленным им в спешке сыну и гостям не остается ничего иного кроме как последовать и попытаться хоть как-то угнаться за ним, едва ли не перемахивающим через ступеньки на своем пути. Коннор оказывается к двери ближе остальных и потому в этой погоне вырывается вперед. Двери еще не успевают захлопнуться за без устали спешащим вперед скульптором, когда он проскальзывает в них следом и в который раз радуется высоким потолкам и проходам, без которых ему пришлось бы совсем худо. Он шагает было в гостиную, когда все его внутренности вдруг перекручивает ледяным хлыстом ужаса, а тело само по себе отшатывается назад и вжимается в стену у самой двери.

Первым, что видит Коннор, становятся огромные белоснежные стилеты зубов. Таких длинных и тонких что, когда челюсти смыкаются, они не могут в ней уместиться и остаются снаружи, неровными кольями смотрят вверх и вниз. Крупные ноздри, своими провалами единственно указывающие на сливающийся с иссиня черной шкурой нос, жадно и часто втягивают воздух, движутся вместе с длинными белыми вибрисами по бокам чудовищной морды. Коннор не может отвести взгляда от огромной уродливой пасти прямо перед собой и совсем не сразу понимает, что свисающий из нее кровавый кусок плоти это и не плоть вовсе, а конец плотной красной повязки, закрывающей глаза твари.

— Тея никогда не встречала человека, — слышит он из-за ее спины сквозь бешеный стук крови в своих ушах. — Она просто хочет обнюхать, не укусит. Разве что если я не скажу.

Коннор смотрит поверх головы чудовища, больше всего напоминающего ему уродливую смесь кошки и кролика на теле огромной нескладной пантеры. Там, прислонившись к одному из кресел, со скрещенными на груди руками стоит незнакомый ему гном, такой безмятежный и спокойный, будто бы между ними оказывается всего лишь крошечный котенок с едва раскрывшимися глазами, а вовсе не отродье самой темной бездны, один единственный клык которого без труда вскрыл бы любую глотку. Тварь бьет себя по выступающим ребрам собственным хвостом, тонким и сильно сужающимся к концу, будто настоящий хлыст, и делает один осторожный шаг вперед к Коннору, втягивая воздух с еще большим остервенением, будто таким образом хочет притянуть к себе человека. Ее гладкая черная шерсть лоснится в белом свете камней.

— Это лапсария? — Блез, не замедлившись ни на миг, проходит мимо него вглубь комнаты, где и замерла тварь, и Коннору разом становится неловко и еще больше жутко.

— Она самая, — кивает тот же гном, и его брови удивленно приподнимаются. — Не слышал, чтобы они водились на поверхности, откуда бы вам там знать лапсарий?

— Водятся, — Блез без резких движений стягивает перчатку с чистой от чернил Триады левой руки и подставляет ладонь тут же потянувшемуся к ней носу твари. — Но только в редких зверинцах, которые умудряются достать у самых безумных браконьеров хоть одну для своих представлений. Представить страшно, сколько они стоят, если учесть, где их приходится ловить, но и народ рад за их показ монет отвалить, потому и тащут им на потеху. Мерзкое зрелище.

Прежде чуть насмешливое лицо гнома, похоже откровенно забавлявшегося произведенным на Коннора впечатлением, меняется. Густые темные брови сдвигаются ближе друг к другу, а между ними залегает глубокая складка, губы под короткими усами стягиваются в прямую линию. Тварь, своей головой с острыми оттопыренными назад ушами дотягивающая наемнику до самой груди, громко пыхтит, уткнув морду в его ладонь. Несколько белых клыков высовываются между пальцев.

— Темные пещеры — их среда обитания. Они почти ничего не видят, но свет причиняет им боль. Все равно что ткнуть горячим камнем в открытый глаз, поэтому в городе я всегда завязываю глаза Тее. Они ориентируются только на запах и слух, а слишком шумные места вызывают у них панику.

— А еще это опасное и дикое животное, которому место в заброшенных тоннелях, откуда ты его и достал, а не в жилых кольцах города!

— Лаберий! — неожиданно резко перебивает сына скульптор. — Аврелий тоже гость в нашем доме и ты знаешь, что Тея никому не причинит зла. Я сам позволил ей входить в этот дом, когда она позировала для моей скульптуры!

— Я прошу прощения… — из его лица словно бы разом до последней капли испаряются все краски, а из голоса засквозившая было в нем напыщенность. Единственный звук недовольства от отца подрубает ее, как хорошо наточенный топор молодое деревце.

Сама лапсария, все не переставая дергать ушами на каждый звук своего имени, тихо фыркает и толкается в подставленную руку, уже не столько изучая, сколько ласкаясь. Она подныривает под нее так, чтобы ладонь наемника проскользила прямо на крупный покатый лоб, чуть сдвинув повязку, но не открыв ее слепых глаз.

— Насчет скульптур, мастер Петрам… — Аврелий решается вернуть на себя внимание, прежде целиком обращенное на его животное. — Если я могу говорить об этом при ваших гостях…

— Говори же, не томи! Мастеру Петраму нечего скрывать!

— Сегодня мы были в скульптурной галерее, мастер, и пока я не имею никакого понятия, как это могло приключиться, но часть северной стены вдруг начала рушиться. Трещина, которой не было и в помине еще месяц назад, прямо сейчас уже почти дошла до пьедестала последней скульптуры вашего отца и, похоже, будет двигаться дальше.

Глава 24, или Падший рыцарь

640 год от Прибытия на Материк

Никогда прежде Амиан не думал, что это возвращение будет ему куда как удивительнее всего, что он успел повидать после нападения на Скара. Все это кажется ему таким неправильным, таким пугающим и неестественным. Воздух душит его, шум оглушает, а в глазах рябит от серости и быстроты, с которой движется все вокруг. Здесь слишком светло, без безопасных ветвей и остатков древесной кроны над головами, слишком просторно без могучих стволов и вместе с тем слишком тесно от окружающих… людей.

Настоящих людей. Таких, которых в последние годы он видел лишь своими безжалостными тюремщиками.

Он никак не может вспомнить тот самый момент, когда оказался здесь, будто все то время его собственным телом управлял вовсе и не он сам.

Неожиданно для себя, Амиан вдруг пугающе четко осознает, он — одичавшее животное, вытащенное из ставшего родным и безопасным леса и возвращенное обратно к тем, кто жестоко обошелся с ним. Его пугает каждый шорох, каждое резкое движение, в котором он ждет подвоха и угрозы, и молотом, все никак не желая утихнуть, стучит в голове по случайности подслушанный разговор Друида и Гидры.

“Ты уверена, что ей можно доверять?”

“Она уже против своей воли поспособствовала массовым гонениям на абаддонов и основанию Ордена. Думаешь, после этого она бы стала делать вид, что помогает, чтобы загнать нас в ловушку?”

“Она жила еще в то время, когда не все жившие на Материке были рождены на нем же. Про нее никто ничего не слышал с самого первого Бунта, и даже кассаторы якобы не сохранили никаких записей. Может, это и случайность, что ее так и не поймали, а может и нет. Да и вся эта история… Человек, смертный, который помогает абаддонам посреди империи? Звучит как сказка.”

“Знаю. Поэтому и верю. Это слишком глупое оправдание, чтобы служить приманкой, особенно если его придумали самые светлые умы Ордена.”

“И все же, она отправила нас прямиком к озеру, посреди которого кассаторы держат особо опасных абаддонов. У них есть все, что нужно для нашего усмирения. Сделай так, чтобы все, кто войдет в город с тобой, вышли из него сами.”

“В чем дело? Не хочешь, чтобы я брала с собой твоего брата? Сам понимаешь, что Голем привлечет слишком много внимания, а без второго меча и возможности пользоваться силами я туда не сунусь.”

“Против я могу быть разве что потому, что ему ничего не стоит все испортить. В этом он с самого детства хорош как никто другой.”

Самым краем глаза, чтобы этого не было заметно, Амиан смотрит на идущего позади них Клыка, хмурого и напряженного, и чувствует сильнее сжимающие его локоть пальцы Видящей. Ему самому страшно посмотреть в глаза или даже лицо любого, кто встречается им на пути, потому что в каждом чудится враг, готовый в любое мгновение вернуть его обратно. За шкирку, будто неспособного отбиться ребенка, снова скинуть на самое дно пучины отчаяния, откуда он выбрался лишь чудом и в которой продолжит свое существование, постепенно теряя обрывки человечности, которых давно уже не осталось в сторожащих резервации кассаторах и которых они столь отчаянно пытались лишить его.

Если бы для абаддонов существовал способ умереть не нуждаясь для этого в помощи находящейся под надзором кассаторов стрелы, он бы без сомнений предпочел его возвращению в резервацию. Но сейчас, без малейшего возражения, он следовал за ведущей их троих вперед Гидрой. Такой уверенной и непоколебимой, что, даже не зная о таящихся в ней силах и не видя висящих на поясе ножен, он на месте любого смертного не рискнул бы вставать на ее пути.

Амиан знает, что они выделяются среди толпы, что бы ни делали. Высокорослая полуостровитянка с мечом, почти наполовину обритой головой и фигурой воина, которую полностью не могла скрыть даже плотная одежда. Еще более крупный и вооруженный Клык, в котором, пока он держал рот закрытым, и не виделся пусть совсем однозначно житель Дикой Долины и потомок ее вервольфов, но едва ли в городе, что в отличие от Гренны не кишел всевозможными преступниками и изгоями, часто можно было повстречать подобных ему. Видящая, что вместе со слепыми глазами прикрывала капюшоном и пышные, на теллонский манер заплетенные волосы, изо всех сил пыталась идти как можно плавнее, не прощупывая ногой всякое место, куда она хотела ступить, и Амиан помогал ей в этом как мог, поддерживал под руку, будто обычный слуга госпожу, и направлял самым ровным из возможных путей. Он был тем из них, кто действительно мог сойти за слугу богатой дамы и едва ли сильно отличался от встречающихся им горожан, обычный и невзрачный. Поверить в это было куда как проще, чем в то, что он был частью разгорающегося Бунта. Всем, включая, пожалуй, даже его самого.

Гарпия направила их на поиски абаддона, что мог бы стать последним необходимым звеном на пути к настоящему восстанию, присоединить к ним собственные силы и свести с теми, кто проводил бессчетные годы своих бессмертных жизней в мечтах об отмщении и лишь грезил новым Бунтом, храня память по крайней мере об одном уже провалившемся, что повидали их глаза. План казался практически идеальным, пока Гарпия не раскрыла его подводных камней — она не виделась с тем, к кому направляла их, уже четыре года, а потому не могла с полной уверенностью назвать даже имя, которым он мог пользоваться сейчас.

“Его настоящее имя — Гваред”, — это было всем, что могла поведать им Гарпия. — “И я знаю, что около недели назад он прибыл в Эрд, потому что в тамошнюю резервацию должны были переправить нашу с ним… знакомую. Если повезет, сумеете помочь ему с ее освобождением, если он и впрямь это задумал, и в придачу к нему самому получите одного из наших с Бреном генералов. Если очень повезет — сможете вытащить и заманить на свою сторону еще кого оттуда”.

Гарпия не знала, где и как им найти его, но была совершенно уверена, что об этом знает человек, помогавший ей, ее сыну и всякому скрывающемуся от Ордена абаддону, который был достаточно удачлив и отчаян, чтобы узнать о нем и суметь попросить помощи.

И этот загадочный доброжелатель, что мог свести их с возможными союзниками, должен был ждать их, как и любых других страждущих абаддонов, в одной из многочисленных неказистых и ничем не примечательных таверн, выросших далеко от журчащей замысловатыми фонтанами центральной части города. Гнездо полукровок под самым носом у их извечных врагов, едва не подпирающее озерную резервацию, тень которой можно было кое-как различить с берега сквозь стоящий над водой туман. Невольно Амиану думается, а будет ли ее видно лучше из окон самой таверны?

Те, кто скрывался здесь многие годы, наверняка рано или поздно находили в себе смелость искренне потешаться над местными кассаторами, время от времени поглядывая на тюрьму, что тем должно быть казалась безупречной, а в действительности не могла заключить в свои стены даже расселившуюся прямо под ними стаю, а порой и вовсе сталкиваясь с рыцарями Ордена нос к носу, когда тем случалось оказаться в самом городе. Позволить себе подобную роскошь никто из бунтовщиков не смел, и даже в безупречно прямой спине и гордо расправленных плечах Гидры Амиану виделось зловещее напряжение, что окутывало ее и никак не желало отпускать. Кто-то за долгие годы приспособился чувствовать себя в этом месте, как рыбы в воде, они же были здесь крысами. Забравшимися в огромную ловушку по доброй воле и убеждающими себя, что без труда вернутся обратно невредимыми, меж тем все дальше и дальше позади себя оставляя выход. И именно Гидра была той, кто убедил их довериться ей, а теперь вела за собой, прямо и неотвратимо.

В голове упорно не укладывается, что лишь несколько лет назад он и сам жил среди людей, свободно ходил по улицам, такой же, как и все вокруг него, еще не знавший о настоящей своей природе и даже не представлявший, как может перевернуться его жизнь уже совсем скоро…

— Оно здесь! — вдруг дергается Видящая, будто поймавшая след ищейка охотника, и тут же испуганно осекается, но малочисленные спешащие по своим делам прохожие совсем не обращают внимания на тех, кто пришел в этот город чтобы уже совсем скоро раз и навсегда изменить их мир. — Я чувствую их совсем рядом…

— Их? — настораживается Гидра. — Сколько?

— Не могу сказать… Трое? Четверо? Не разобрать. Отсюда они все как одно пятно.

— Она все же не обманула, — в глазах обернувшейся на его голос Гидры Амиан видит что-то новое для нее. Распаляющийся живой огонек надежды, на мгновение восходящий над холодным рассудком. — Откуда бы еще собраться такой толпе посреди города, если только они — не мы?

— Мы пришли сюда ради одной цели, — она чуть вскидывает голову, и речи ее остаются прежними, но даже голос начинает звучать словно бы немного иначе. — Хорошо бы она действительно была близка и им.

Начинает казаться, что теперь именно Видящая ведет его вперед, а не наоборот. Ее тянут вперед все более ясные очертания им подобных, которых она наконец-то может почувствовать среди смертных толп, и за собой она увлекает вперед и Амиана, что из них двоих сейчас и был слепцом.

Они скользят вдоль рядов небогатых домов, что и близко не пахнут величием знаменитых фонтанов Эрда, уж скорее корыт для воды у хлева, и сворачивают в переулок, который, будь он в одиночестве, Амиан бы запросто не заметил. Из-за постройки старых прогнивших ящиков шугаются и бросаются прочь двое худощавых мальчишек, стоит только Гидре поравняться с их укрытием, и она жестом велит Амиану не выпускать все рвущуюся вперед Видящую из-за своей спины. Они снова сворачивают, проходят в ворота чьего-то дома и оказываются в проходном дворе, что ведет их на чуть более оживленную и оттого кажущуюся более безопасной улицу. Ему, рожденному и выросшему в Гренне, понимает Амиан, тишина могла подарить спокойствие лишь в лесу. В подобных же местах она не сулила ничего хорошего, и кому как не ему было об этом знать…

Гидра замирает на месте и, отвлеченный собственными мыслями, он чуть было не врезается в ее спину, успев остановиться лишь в последний момент. Ее рука ложится на каменную стену, мимо которой они собирались просто пройти, и осторожно гладит что-то нацарапанное на ней. Людей вокруг почти нет, а тем, кто проходит мимо, нет никакого дела до того, что они забыли здесь в этот поздний час, и Амиан подходит ближе, чтобы все рассмотреть.

В неровном сером камне чьей-то неумелой рукой, криво, но все еще понятно, был выцарапан рисунок орла. Такой крохотный, что для того, чтобы не пройти мимо, нужно было обладать по-настоящему орлиным зрением или хотя бы знать о том, что он там есть. Гидра сама берет руку Видящей своей и накладывает на изображение, давая ей ощупать все линии.

— Это птица? — спрашивает та завороженно, одними губами, пока ее пальцы скользят по каменным крыльям. — Орел?

— Знак. Слышала о них, но никогда не видела сама. После первого Бунта их стали использовать выжившие абаддоны, которые собирались продолжить начатое. Так участники второго Бунта помечали места для встреч или другие важные здания. Уж не знаю, докопались ли за столькие годы до этого кассаторы, многие думают, что нет, но я бы так рисковать не стала… Как сказала Гарпия? “Птицы знают путь к гнезду”, так ведь?

— Кажется, так, — Амиан кивает, по ее взгляду и еще большему беспокойству, охватившему Видящую, начиная понимать, к чему она клонит.

Гидра поднимает руку вверх, и вывеска над их головами, еще мгновение назад удерживаемая холодным ветром, со стуком возвращается на свое место. С нее на них грозным желтым глазом зыркает порядком пооблупившаяся белая голова орла.

— “Орлиное гнездо”, — Гидра читает написанное на ней, большей частью для Видящей, и Амиан невольно кивает.

Внутри таверны оказывается пусто и дверь позади них гулко хлопает в тишине главного зала. Покачиваясь с носков на пятки, Гидра осматривает плохо освещенное помещение, прежде чем неторопливо пройти дальше. Словно бы в оправдание истинного замысла в названии этого места, на стенах развешано несколько добрых пуков неровно переплетенных прутьев, едва ли действительно созданных птицами и способных уместить внутри себя хотя бы одну. Внутри еще одного, устроившегося на полке над горящим камином, кто-то даже старательно уложил белоснежные скорлупки, подобранные в настоящем орлином гнезде за уже давно явившимися в этот мир птенцами. Гидра останавливается в самом центре зала меж двух столов и, следом за ней Амиан с Клыком тоже поднимают глаза к потолку, где взорам пришедших, наконец, предстает он. Размером куда как больше, чем пытались показать рукотворные гнезда и мог бы себе представить родившийся в городе Амиан, самый настоящий орел расправляет свои огромные крылья в навсегда замершем во времени полете. Чучело, для верности закрепленное на двух цепях, совершенно неподвижно, но выполнено столь натурально, что думается, будто птица вот-вот спустится к ним вниз, не найдя в воздухе тесного зала достаточно места для своего величия.

— Мой отец был охотником, — стоящий в темноте за стойкой человек, появившийся там словно бы из ниоткуда, заставляет Амиана вздрогнуть, но Гидра лишь спокойно переводит взгляд с орла на него. — Подстрелил этого, когда я был еще совсем мальчишкой. Говорил, таких крупных так за всю жизнь больше и не видел. Жалко было убивать, но повадился он на свою беду воровать ягнят из барских стад, а это вам не волк, от такого и добрая псина не поможет. Схватил бедолагу — и поминай его как звали.

— Хорошая байка, — Гидра кивает. — Кто не знает, тот поверит и больше не спросит, ну а кто знает — все поймет.

— Может оно и так, тут уж смотря о чем речь вести. А история это чистая правда, орел вам в подтверждение, мона. На роду мне видать место это было написано.

— Значит, мы все верно нашли, и вас, и место. Врен велела здесь спросить. Знаете, о чем?

— Смотря кто спрашивает.

Несколько секунд она смотрит ему прямо в глаза, никто из них двоих не моргает и не отводит взгляда. Рука Гидры тянется в сторону, пальцы чуть двигаются в воздухе, и на силе толкающейся прочь воды пробка из фляги на поясе вылетает ей ровно в руку.

— Я спрашиваю.

Он делает несколько шагов к ним, выходя на освещенное место, и лишь тогда Амиан разбирает, что его правый рукав болтается совершенно пустой от самого плеча.

— Если Врен поручилась за вас и сказала как меня найти, то и мне не стоит сомневаться. Она прожила много лет и в людях разбирается куда лучше любого. Как у вас вышло найти ее?

— У меня есть методы.

— Это не любопытство. Она наверняка сказала, что это я помогаю ей скрываться от Ордена и остальных. Хочу быть уверен, что никто другой не сможет до них добраться.

— Не сможет. Могу заверить.

Однорукий трактирщик кивает и молча указывает на пустые стулья, один из которых занимает сам. Амиан помогает Видящей сесть и оказывается прямо напротив него, этого странного человека, которого он пока не может понять. Вблизи можно как следует рассмотреть его, увидеть глубоко посаженные глаза под густыми бровями, строгие и вместе с тем вызывающие необъяснимое доверие, и хмурое лицо, испещренное сеткой мелких шрамов и немногочисленных еще морщин. Один из шрамов, пересекающий угол губ, своей хваткой удерживает его опущенным и как следует не отпускает даже во время разговора.

— Я не представился, — он чуть склоняет голову. — Сир Дагмар.

— Сир? — Гидра настороженно вскидывает брови.

— Врен не много рассказала вам?

— Совсем ничего, похоже. Не сказала даже названия этого места, но встретить здесь рыцаря я уж точно не ожидала.

Трактирщик приглаживает назад волосы, слишком седые для возраста, что видится в его лице. В том же проходе, откуда прежде должен был выйти он, мелькает силуэт и замирает позади створки, но сир Дагмар не придает этому значения и ловко, но неторопливо набивает вытащенную и зажатую во рту трубку единственной рукой.

— Я рад буду рассказать все как есть, — говорит он сквозь стиснутые на мундштуке зубы, — но мне будет намного приятнее, если прежде я узнаю имена своих слушателей.

— Мы не назовем ни одного имени, пока я не буду уверена, что вы заслуживаете моего доверия, — отрезает Гидра. — Сир.

В ее голосе — непреклонная сталь, но она не бросается на него и не применяет своих сил, хоть руки ее пока и укрыты под столом. В проходе вырисовывается фигура наблюдающей за ними женщины со скрещенными руками, но Амиан не осмеливается смотреть на нее, лишь самым краем глаза отмечает яркие рыжие эльфийские волосы.

— Двадцать пять лет назад меня назвали рыцарем Священного Ордена имени Венсана Кассатора. Двадцать лет назад, — сир Дагмар берет трубку в руку и выпускает первое облако дыма, — меня определили служить на Рагнадад. А шестнадцать лет назад император Дедрик отпустил меня на военную пенсию, когда я… потерял возможность как следует держать лук и служить Ордену. Желание же делать это я потерял намного раньше.

— Вы лишились руки из-за абаддона?

Она спрашивает в лоб, мгновенно, пока Амиан и все остальные лишь только пытаются осознать, что их угораздило оказаться за одним столом с кассатором, повстречать которых в этом городе всем им хотелось меньше всего. И даже сейчас, видя прямо перед собой его увечье и их явное численное превосходство, Амиан чувствует невольную дрожь, ползущую по позвоночнику и оставляющую его недвижимым.

— Да, из-за абаддона. Дело, с которым вы и ваши спутники пришли сюда, мона, не терпит отлагательств или же вы желаете услышать мою историю?

— Не терпит, но я не заговорю о нем раньше, чем буду в вас уверена. Пока же я вижу перед собой только калеку-кассатора, одного из тех, кто были бы рады вогнать стрелу мне и любому из нас в сердце или запереть в резервации до скончания времен.

Настороженный взгляд Амиана мечется с Гидры на кассатора, в любой момент ожидая от него чего угодно, но тот лишь кивает.

— У вас есть право на эти опасения, но последнее, чего я хотел бы, это убивать и запирать где-либо любого из тех, кого я принял у себя и усадил с собой за стол. Напротив. Я помогал абаддонам сколько мог, пока служил в Ордене, и продолжаю по сей день, пока от подозрений меня бережет титул. Я был в резервации достаточно лет, хоть и по другую сторону изгороди. Я знаю, что там происходит и может происходить, не хуже вас.

— И помогаете абаддонам, хотя один оттяпал вам руку? — не выдерживает Клык.

— То, что многие кассаторы жестоки к абаддонам и считают вас не больше чем дикими животными еще не значит, что я не могу понимать несправедливость этого и желать помочь. Так и один абаддон, причинивший мне вред по случайности, а не из злого умысла, не значит, что все абаддоны жестоки и безжалостны, а уродование и убийство людей — единственное, чего они желают в этой жизни. Мы все здесь родились просто людьми, так ведь?

— Я всегда знал, кем был мой отец и кем стану я, если умру, — Клык поднимает голову, больше не пытаясь прятать зубы во время разговора, и Амиан ловит удивленный взгляд кассатора, чуть задержавшийся на его лице. — Я знал свою ответственность, но имперцам было все равно, что я еще даже не был абаддоном. Мог бы умереть простым полукровкой в старости, но это были они, они сделали меня абаддоном и отобрали все остальное.

— Ваши слова справедливы, сир Дагмар, но наш мир — совсем нет, — Гидра кладет обе руки на стол, чтобы их стало видно, и внутри Амиана расслабляется что-то, о напряжении чего он не догадывался до этого самого момента. — И мы тоже не безгрешны, одни больше, другие меньше, и не всякий раз в этом виноваты кассаторы, хоть в большинстве случаев это именно они. Но вы и сами это знаете, потому и противостоите тому, что происходит… Почему именно вы стали кассатором?

— Не от самых благих намерений, мона, не хочу вам лгать. Император Дедрик, как и его отец до него, грезил войной и новыми завоеваниями, при них военным жилось особенно хорошо, а жалованье кассаторов в любое время выделялось среди прочих. Отец умер, когда мне как раз должно было стукнуть пятнадцать, оставил меня с больной матерью и маленькой сестрой. Я рано понял, что что-то там было не так, еще до того, как оказался в резервации, но по-настоящему все началось с Арианны. Она дала мне сил и храбрости действовать. Познакомьтесь и с ней тоже, если я все еще не вызываю вашего доверия.

Все разом они оборачиваются к женщине, что, услышав свое имя, все же вошла в зал. Она выглядит очень молодой, особенно в сравнении с рано поседевшим кассатором, рыжие кудри рассыпаны по круглым плечам не скрытым платьем и, хоть черты эльфийских предков без малейшего труда угадываются в ее лице и волосах, сама она оказывается совсем не по-эльфийски низкой и округлой во всех присущих человеческой женщине местах. Арианна мнет в руках сухое уже полотенце, с головой выдающее, что она была свидетелем всего их разговора, и качает головой:

— Все ждала, чтобы ты вперед разговоров подумал, как давно дети не ели как следует в бегах, да предложил бы уже.

Неожиданно для себя Амиан видит что-то похожее на смущение на лице Гидры и чувствует, как у самого внутри скручивается противный узел голода. Он пытается, но не может вспомнить, когда именно ему в последний раз доводилось есть досыта.

— Отчего же нам стоит узнать вас? — Гидра прочищает горло прежде чем задать этот вопрос, когда трактирщик поспешно оставляет их, а женщина занимает его место за столом.

— Она абаддон, — вместо той отвечает Видящая. — Намного старше нас, кажется.

— Он не любит, чтобы ему помогали, — женщина как ни в чем ни бывало кивает вслед ушедшему. — Намного старше вас, это верно, если родиться вы успели только в этом веке. Но не достаточно старше, чтобы хвастать личным знакомством с Орлом, как могли некоторые в этом зале.

— Значит, вы вместе помогаете абаддонам?

В стороне кухни гремит посуда и громыхает металл, но женщина остается на своем месте без единого шелоха.

— Вперед прочего, вместе мы растим наших девочек, — она невольно ухмыляется, — но и это, конечно же, тоже. Официально, Дагмар все еще кассатор, на нем лежат все их клятвы, даже наших детей он не может признать своими перед империей, чтобы не стать клятвопреступленником. Но вряд ли можно себе представить лучшее место, где вышло бы незаметно помогать абаддонам, чем этот трактир, верно ведь?

— Верно.

— Я так и не успела попасть в резервацию, когда меня схватили. Он дал мне сбежать раньше, и тогда я даже не думала, что нам будет суждено снова увидеться, но боги на все имеют свои планы. Думаю, и вы неспроста оказались здесь.

— Вы наверняка слышали, что мы пришли от Гарпии.

— Слышала, — женщина кивает и вместо добродушной хозяйки, что предстала перед ними лишь пару минут назад, наружу словно бы начинает проступать она настоящая. Хитрая, изворотливая, уже многое повидавшая и многое пережившая.

— Едва ли ему есть дело до ее прошлых заслуг, но что насчет вас? По душе вам помогать той, из-за которой мы и оказались там, где оказались?

— Я хорошо знаю, кем она была, если ты об этом. И я знаю, чего всем нам стоила ее неудача тогда, но, думаю, она уже вдоволь настрадалась. Мало кто не заслуживает второго шанса, и нельзя столетиями попрекать ее за былые грехи. Она хочет покоя, семью и счастливого детства для своего ребенка. У меня нет права считать, что она не заслуживает этого лишь потому, что когда-то Кассатор со своими стрелами сумел обойти первых бунтовщиков. Я и сама использовала свои силы не во благо до того, как повстречала Дагмара, у каждого из нас в истории есть свои темные пятна, верно ведь?

Гидра опускает взгляд на свои лежащие поверх столешницы руки, и Амиану сами собой вспоминаются кассаторы Скара. Сир Рут, сир Кель, сир Геррит, сир Ниттгар… На лбу, несмотря на горячо горящий камин, проступает холодный пот, а мир перед глазами медленно смазывается и плывет.

Как долго еще после освобождения от живых может он быть заложником мертвых? Все те бессчетные годы, что он сможет прожить, если будет достаточно осторожен? Как долго может один человек истязать другого, даже если он давно уж сам стал заложником смерти в преисподней? Почему невидимые оковы не могли спасть так же легко, как настоящие, а вместо этого только намертво срастались с кожей?

— Какой же силой вы обладаете?

Голос Гидры пробивается к нему словно бы через толщу снега, под которым его погребла безжалостная лавина. Живой и настоящий, дающий снова ощутить разницу и понять, сколь же нереален был призрачный шепот воспоминаний в его голове. Амиан понимает, что сидит, подперев влажный лоб рукой, все на том же месте. Таверна снова обрисовывается вокруг него во всех деталях, вплоть до свисающей с клюва чучела тонкой паутинки, свербящего в носу запаха пыли и перебивающего его аромата еды из кухни. Одновременно из него и нельзя понять, что именно там готовится, и не остается никаких сомнений в том, что так, жареным чесноком и специями, может пахнуть лишь что-то вполне съедобное.

— Я больше ее не использую, — рыжеволосая Арианна со смехом вскидывает руки, словно в свою защиту. — И уж надеюсь ты не думаешь, что сможешь использовать ты.

— И все же?

Ее лазурные глаза словно и вправду холодеют, когда на миг место радушной подруги трактирщика вновь занимает постоянно таящийся внутри нее абаддон, что прожил в бесконечной борьбе за жизнь не один десяток лет. Когда их взгляды случайно встречаются, Амиану хочется как можно скорее отвернуться, но он не находит сил сделать этого, пока она сама вновь не обращается к Гидре.

— Я могу забраться в любую голову, найти худший страх и заставить увидеть его. Я не горжусь временами, когда и вправду делала это с людьми, и не хочу делать вновь.

Амиан зарывает руку в волосы — больше для того, чтобы успокоить себя хоть немного и унять наросшую дрожь, чем для того, чтобы действительно убрать лезущие в лицо пряди. Он едва слышит протекающий за столом разговор, не обращает внимания даже на принесенные ловко управляющимся одной рукой трактирщиком тарелки и не понимает, что именно ковыряет ложкой, пока кусок все не лезет в горло, а желудок разом забывает о своей пустоте. Физическая боль, которой сейчас неоткуда было взяться, расползается по телу и горит, будто свежие удары. Он поднимается из-за стола, пытаясь вести себя насколько возможно естественно, но вместо этого едва не запинается о ножку собственного стула.

— Нужно отойти, — спешно и хрипло бросает он только повернувшейся к нему Гидре.

Ему везет, совсем не видя перед собой дороги, оказаться на заднем дворе, а не на той же улице, откуда они прежде вошли. За время, что они были внутри, снаружи успело совсем стемнеть. Холодный ветер, кое-как залетающий в этот крохотный колодец, морозит взмокшую кожу и приносит спасительную ясность в мысли, снова дает увидеть реальный мир вокруг. Даже в темноте за этот короткий промежуток взгляд успевает найти бочку с дождевой водой, выставленную у ската крыши и, не придумав ничего лучше, Амиан зачерпывает из нее воду, чувствует, как мороз колет пальцы, и умывает лицо, по неосторожности вымачивает грудь и руки. Холод нового порыва пронзает все тело еще острее, чем раньше, но, на удивление, былая дрожь отступает.

Для верности Амиан повторяет это еще несколько раз и лишь затем сползает вниз на землю, привалившись спиной к стене, обнимает колени и сворачивается клубком, словно желая защитить себя от всего.

— Тебе плохо?

Он вздрагивает от неожиданности, словно и вовсе не ощущает холода от мокрых лица и одежды, и стоящий перед ним Клык выставляет вперед пустые руки и примирительном жесте.

— Знаю, что видеть меня не сильно хочешь, но проверить тебя кому-то нужно было. Кто кроме меня? Что случилось?

— Я не не хочу тебя видеть, — давит из себя Амиан, — ты мне не сделал ничего, говорил уже…

Он запинается, проводит влажной ладонью по лицу, трет глаза в надежде, что взгляд прояснится, стирает остатки воды, да так и замирает. Клык, расценивший это как разрешение приблизиться, делает шаг вперед и садится перед ним на корточки, отставив в сторону слабо горящий масляный фонарь. Будь это всего каких-то три года назад — Амиан бы и не сомневался, не медлил и не строил из себя нелепое подобие праведника, а просто взял бы то, что им было нужно друг от друга, чтобы действительно снова ощутить себя живыми и наконец поверить в это.

Резервация попросту заменила ему гроб, но не отменила положенных ему после смерти мучений. Пережевала его, с хрустом ломая кости и сминая внутренности, а потом выплюнула обратно совсем иным, поломанным и изуродованным, другими глазами смотрящим на мир и иначе его понимающим. Так и оставила его запуганной жертвой, а не простым человеком, каким он был когда-то. Заставила бояться не только того, что было реально, но и собственных мыслей, щедрой рукой одарила его новыми полными боли воспоминаниями. Заставила жить в страхе, жить страхом, когда все, чего ему хотелось — просто жить. Как свободному человеку, которым он был рожден и которым должен был умереть.

— Иди сюда, — едва слышно шепчет он высохшими губами, но Клыку этого вполне хватает.

Чужой горячий лоб упирается в его собственный, и лишь тогда Амиан может почувствовать, насколько же сам он холодный, будто настоящий мертвец, которым он себя и ощущает. Долинник дергается, когда ледяные руки касаются его лица, но Амиан успевает прильнуть губами к губам раньше, чем тот мог бы отстраниться прочь. Он помнит былой укус и привкус собственной крови во рту, но сейчас ему плевать, даже если это повторится. Боль — привилегия живых.

Его дергают вверх, вынуждая подняться, и плотно зажимают между стеной и чужим телом. Клык не опускает рук ниже его плеч, одной придерживает за горло, не давая опустить голову, и целует короткими мазками будто бы на пробу, словно прощупывает границы ему дозволенного. Каждый раз чуть дольше, но не давая Амиану самому углубить поцелуй. В холодном воздухе вокруг их лиц парят облачка пара, пока Амиан все же не выдерживает и не притягивает его к себе сам, зарываясь пальцами в короткие волосы на затылке.

— Н-не здесь… — тяжело выдыхает Клык ему в губы, когда бедра вжимаются в бедра, сквозь натянувшуюся ткань скользят по ним вверх и снова вниз. — Ты дрожишь весь.

Ему жарко, до удушья и идущей кругом головы, но Амиан послушно дает затащить себя обратно в дом и прижать к стене — не дотерпев — у самой двери. Одинокий фонарь так и остается стоять на земле, лишь по счастливой случайности не опрокинутый ничьей ногой в суматохе, но и здесь им вполне хватает слабого света, вытекшего в коридор из зала.

Амиан не чувствует своей дрожи, зато прекрасно чувствует, как от нетерпения подрагивает Клык, но не осмеливается что-либо сделать первым. Пожалуй, самый тактичный мужчина, с которым ему доводилось столкнуться в такой ситуации — долинник, которых в империи считали безкультурными дикарями, потомками изгнанных в дикие леса эльфов и нашедших их там многие годы спустя оборотней.

Они останавливаются, замирают меньше чем в дюйме друг от друга, будто ни один не решается первым двинуться дальше, не знает что делать и ждет подсказки от другого. Взгляд Клыка мечется от его глаз вниз, а пальцы вытягивают край чужой рубашки из-под штанов. Медленно и осторожно, оставляя шанс остановить все это в любой момент, но этого так и не происходит.

У него добрые глаза, думается Амиану совсем не к месту, пока он с трудом разглядывает их в темноте, и он слышит, как тот шумно сглатывает, прежде чем опуститься на колени. Губы скользят по оголенной коже над самым ремнем, а в глубине дома слышится тихий гул голосов. Звук собственной расстегнутой пряжки кажется Амиану оглушительным. Тихий “клац”, с которым металл стучится об металл, и шорох от проехавшейся по внутренней стороне бедра ладони. Амиан сам не понимает, как лишь мгновение назад нетерпеливо кусавший губы и готовый сдерживать голос, он сам выворачивается из этого.

Клыку требуется меньше мгновения на то, чтобы выпрямиться и поймать его за запястье.

— Что не так? — спрашивает он хриплым шепотом. — Если в зубах все дело, то я знаю, как ими не задеть…

— Не в зубах, — эта догадка вырывает из Амиана нервный смешок. — И ты тут ни при чем совсем…

— Так что при чем тогда? Я хочу, ты хочешь, никто нам здесь не указ, как жить и что делать. Что еще нужно? Чего не хватает?

— Зря я это все… — Амиан трет лицо свободной рукой, не пытаясь вырвать у Клыка другую, и приваливается спиной к стене. Лишь сейчас лопатками он чувствует ее неприветливые холод и жесткость. — Подумал, наконец все хорошо будет, но… ничего не исправляется. Никак. Только голову тебе морочу и себя глупыми надеждами кормлю…

Пальцы отпускают его запястье, ползут вверх по руке, насколько позволяет рукав, и волоски на ней встают дыбом.

Клык ждет, пока он снова не поднимет на него взгляд. Глаза у него больше не осоловевшие, как считанные минуты назад, но то, что Амиан заметил в них прежде, остается на месте. Отчего-то в голову вновь лезут тоже голубые, но пугающие его глаза рыжеволосой Арианны.

Он не хочет убегать, как в прошлый раз, его бешено колотящееся сердце унимается, а дрожь в руках проходит. Ему снова спокойно стоять здесь, даже ощущая чужое прикосновение. Клык мнется на месте, раздумывает, что сказать, прежде чем неловко спросить:

— Обидел тебя кто? В этом все дело?

Сердце снова с силой обрушивается на ребра. Так, что становится больно. Амиан чувствует его взгляд, смущенный и выжидающий, но не может ничего ответить. Из легких вышибает весь воздух, а из головы — все слова. И, судя по направленному на него взгляду, отвечать уже и не нужно.

— Если вдруг скажешь, кто…

— Поздно теперь, — Амиан отводит глаза, не в силах говорить об этом и смотреть хоть на кого-то разом. — В резервации уже. Один раз только…

— И один раз слишком много. В Феровелле за подобное из племени выгоняют. Хоть со своими, хоть с пленниками, все одно.

— Значит, есть чему имперцам у вас поучиться.

— Посмотри на меня. Если не хочешь — я заставлять не стану.

— Я хочу, — Амиан облизывает пересохшие губы и поднимает взгляд от темного угла и кучи бесформенных мешков в нем. — И хочу жить, как свободный человек, как до резервации жил. Никого не бояться, делать так, как сам решу. Не дрожать от воспоминаний всякий раз, как шорох услышу. Хочу, но все никак не смогу.

— Тебе здесь и некого больше бояться, — Клык вновь жмется к его лбу своим, — а если появится кто, то не надолго, только скажи.

Амиан не знает, зачем ему это, откуда и почему берется доброта к нему, но сейчас ему важнее то, что от этих слов и вправду становится спокойнее.

— Хочу тебе верить, — честно признается он так же шепотом и чувствует, как на его лбу оставляют осторожный поцелуй, прежде чем отойти в сторону.

— Идем обратно, пока искать не стали.

***

Едва ступив за порог, Амиан уже понимает, что что-то здесь изменилось. На столе появляется больше свечей, и их трепещущие от каждого движения огоньки играют на лицах трех сидящих за столом женщин, таких удивительно разных, но сведенных вместе одной бедой. Невольно он избегает глаз Арианны, веющих на него холодом и никак не сходящихся с ее добродушным лицом и солнечными волосами. Отмечает, как поворачивается и слегка улыбается в их сторону Видящая, уже сбросившая капюшон и осторожно перебирающая тонкими пальцами собственные волосы. Гидра кивает им молча, сидя со своей по обыкновению идеально прямой спиной, будто в любой момент кто-то мог ударить ее меж лопаток и заявить, что горбиться высокородной леди не пристало. Ее лицо спокойно, но палец беззвучно постукивает о столешницу, выдавая волнение. Фляга на ее поясе вздрагивает в такт ударов.

Подбородком Гидра едва заметно указывает в темноту дальней части зала, где у плотно закрытого окна стоят две мужские фигуры: однорукий кассатор и еще кто-то, высокий и незнакомый.

— Это он? — спрашивает Амиан одними губами, и Гидра утвердительно кивает.

— Не берите это промедление на свой счет, — Арианна чуть сдвигает одну из свеч и морщится, когда капля воска с нее падает прямо на столешницу, — вы и сами понимаете: таким, как наш брат, чтобы оставаться на свободе, нужно стать недоверчивыми ублюдками. Достаточно одной единственной ошибки, чтобы получить стрелу в сердце или пропуск в резервацию.

— А в резервации я уже был и больше уж точно не хочу.

Все разом они оборачиваются на подошедшего. От самого окна он перемещается к ним, будто бесшумная тень.

— Ты закрыл дверь, сир Дагмар? — абаддон оборачивается назад, и Амиан замечает, что его щеку прямо над короткой русой бородой пересекает глубокий и когда-то неровно зашитый старый шрам. Еще один красуется на лбу, одним концом навеки разлучив две половинки левой брови и лишь самую малость не дотянув до глаза. Радужки его могли бы выглядеть обычными, если бы не странный золотой отблеск в них, поначалу Амиану кажущийся всего лишь отражением свеч.

— Как только узнал, в чем дело.

— Славно, — тот хлопает его по плечу целой руки и тут же через стол протягивает свою ладонь Гидре: — Мать называла меня Гваред, бунтовщики — Исток. Можешь выбрать, что из этого тебе больше по душе.

— Гидра, — она сжимает и встряхивает ладонь, а сидящая рядом Арианна вдруг шумно втягивает воздух, будто на миг ей начинает его не хватать.

— У твоей матери был занятный вкус на имена, — он усмехается в усы, сверкая зубами.

— Другое имя она давала рабыне, дочери рабыни, — ни на миг не изменившись в лице, отвечает Гидра. — А я та, кто больше никогда не позволит надеть на себя оков и снимет их с других абаддонов.

— Громко сказано, мне это по душе, — Гваред опускается на свободный стул. — Не сомневаюсь, что многие отчаявшиеся с радостью перейдут на твою сторону, но что ты можешь им предложить? В чем твой план?

— Собрать армию настолько большую, насколько это возможно. Уничтожить империю морально, убить в ней всякую надежду и показать, что ей осталось либо принять новый мир, во главе которого встанем мы, либо умереть.

— Империя — не весь мир, как бы многим имперцам и особенно императорам того ни хотелось.

— Но империя — хорошее начало. Подчини самого сильного, и слабые сдадутся сами.

Гваред наклоняется вперед, уперев подбородок в сложенные руки и едва не подпалив себе бороду одной из свечей, Гидра же остается недвижима и непреклонна, без единого дрогнувшего на лице мускула выдерживая его пристальный взгляд. Можно было бы подумать, что это именно она и есть тот древний абаддон, проживший многие века и своими глазами видевший еще первый из Бунтов, холодная, полная величия и достоинства. Она, вовсе не Гваред с его золотыми чертинками в глазах и двумя серьгами из настоящего золота в ухе с видимой Амиану стороны.

— Так как же ты думаешь подчинить самого сильного? Что заставит этого гиганта покориться? Что вообще может это сделать?

— Подрубить ему сухожилия в ногах, и он упадет на колени, — ни единый шорох во всем зале не осмеливается перебить шепота Гидры, холодного и беспощадного. — Я неспроста выбрала это время. Холода грядут, запасы давно собраны и сложены вместе. Лиши их империю, и она падет от голода и болезней к весне. А когда гигант на коленях, больше нет никакого труда в том, чтобы снести ему голову, — очень медленно она проводит ребром ладони по собственному горлу, и Амиан зашуганно дергается от звука стрельнувшей в камине еловой смолы.

— Вот что ты замышляешь, — Гваред задумчиво кивает, глядя на ее вернувшиеся на стол руки.

— У Рихарда Моргенштерна нет законных детей, да и о бастардах люди не судачат. Нет кузенов с отцовской стороны, никаких прямых наследников, которых легко примет народ. Что это, как не благословение богов для нас и наших замыслов?

— Не мое дело переубеждать вас в чем-либо и спорить, — неожиданно заговаривает сир Дагмар, о котором все словно бы успели позабыть. — И все же я хочу сказать кое-что, если мне дадут слово.

— Кто осмелился бы лишить человека слова в его же собственном доме? — пальцы Гидры собирают капли воска с ближайшей к ней свечи. — Говорите, сир Дагмар.

— Рихард — не его отец. В нем нет той же жестокости и несгибаемости, как в Дедрике, а народ его любит. Вас не было здесь в годы правления Дедрика, я полагаю, но Гваред — был, и он свидетель моим словам о том, как разительно изменилась жизнь в этом месте с приходом Рихарда, а ведь Эрд отнюдь не самый крупный город империи. Знаете, где сейчас наши девочки?

— Дагмар… — с надломом в голосе просит Арианна.

— Они в школе, мона, — не сдается рыцарь. — Мы и подумать не могли в свое время, чтобы дети простых людей, какими, слава богам, видит нас империя, могли обучаться в школах у настоящих учителей, совсем как знатная детвора в своих замках. Наша старшая недавно взялась сочинять собственные стихи, а младшая три вечера назад без моей помощи дочитала Писание Трех, не самая простая из книг, как вы понимаете. Знаю, это блага лишь для людей, и моим детям они доступны лишь потому, что никто не знает, кто на самом деле их мать и чем втайне занимается отец, и все же…

— Вы против Бунта, сир Дагмар?

Рыцарь долго и пристально смотрит на чучело орла под потолком, стоя перед ждущим его ответа собранием за столом. Желтые капли воска застывают на светлой части ладоней Гидры, но она не снимает их с кожи, а Арианна не поднимает замершего взгляда от случайно выбранного огонька перед собой. С грохотом последний свободный стул отодвигается и сир Дагмар занимает его.

— Конечно, я за Бунт, мона. Все, чего я хочу, это блага для моей семьи и тех, кто нуждается в моей помощи, — его единственная рука находит руку Арианны, и та закрывает глаза на выдохе. — Но я хочу, чтобы вашими действиями не управляла лишь слепая обида на людей. Быть может, все будет куда проще, если не уничтожать старый фундамент ради создания нового мира, а использовать себе на благо то, что он сможет дать, если выйдет договориться? Так ли необходима вам смерть императора?

— Я не допущу полумер, они уже мешали прошлым восстаниям. Все, что Рихард Моргенштерн может дать нашему новому миру — свои кости, на которых мы его построим. Если вы правы и народ любит его — он станет надеждой, за которую они будут держаться до последнего и символом их борьбы. Я не оставлю им надежды.

— Если так… мне не остается ничего иного, кроме как поддержать вас.

— Я ценю это. И заверяю, что вы не пожалеете. Ваши дочери получат лучшую жизнь, которой никогда не знали бы в мире людей.

— Так для чего здесь нужен я? — вмешивается Гваред. — Я прибыл в город не просто так, и у меня не так много времени...

— Я знаю, — перебивает Гидра. — Я надеялась привлечь на свою сторону Гарпию, но она не желает участвовать в Бунте. Зато, сказала, что можешь захотеть ты, и я полагаю, наши цели схожи и мы оба можем помочь друг другу с тем, ради чего мы прибыли в этот город.

— Говори.

— В чем твоя сила?

— В командной работе, — Гваред ухмыляется. — Орел говорил, я ничего не стою сам по себе, но в его армии я был одним из главных звеньев. Многократно умножить силу любого другого абаддона, которого коснусь последним. Вот что я могу.

Гидра хочет было что-то ответить, но вместо этого замирает с приоткрытым ртом и опускает взгляд на собственную руку.

— Да, — Гваред замечает ее взгляд. — Чувствуешь?

Она двигает пальцем, и что-то оглушительно грохочет, в один миг наполняя зал запахом алкоголя.

— Лодур! — сир Дагмар вскакивает с места и бросается за стойку. С грохотом он кое-как сам поднимает наверх сам собой откупорившийся бочонок, из которого толчками продолжает выплескиваться багровая жидкость. Кровавыми змейками вытекшая на пол лужа выползает в зал и прытко бежит прочь по полу.

— Что-о ж… — находится не меньше прочих растерявшийся Гваред. — Я начинаю понимать, как мы сможем пробраться на Рагнадад... И, будь я проклят, боги велят нам выпить за это!

Страница книги Черный Дракон в интернете

Table of Contents

Пролог, или Рождение

Глава 1, или Гренна

Глава 2, или Сделка

Глава 3, или Мемуары Рассказчика

Глава 4, или Дева в беде

Глава 5, или Гидра

Глава 6, или Тайны

Глава 7, или Транос

Глава 8, или Гидеон

Глава 9, или Видящая

Глава 10, или &quot;Под белым китом&quot;

Глава 11, или Цитадель

Глава 12, или Море костей

Глава 13, или Дурная кровь

Глава 14, или Отверженные

Глава 15, или Беглецы

Глава 16, или Времена и нравы

Глава 17, или Дорога Стали

Глава 18, или Те, кто таятся во тьме

Глава 19, или И до последнего моего вздоха (часть первая)

Глава 20, или И до последнего моего вздоха (часть вторая)

Глава 21, или Рок былых времен

Глава 22, или Сердце горы

Глава 23, или Тень золотых крыш

Глава 24, или Падший рыцарь

О книге