Команда исполнения желаний

- Ну давай! Давааай! - подбадривала снизу группа поддержки, пока Дед с кряхтением тянулся к обледенелой ветке, проклиная себя за тот момент, когда ему приспичило проявить инициативу.

Ну, еще чуть-чуть! Еще ры-во-чек... есть!

Котенок, придушенный широкой мужской ладонью в красной перчатке, истошно взмявкнул и вцепился когтями в руку спасителя так, что пропорол суровую, задубевшую на северных ветрах шкуру Деда Мороза. Дед взвыл от неожиданности, замахал руками, как ветряная мельница, но взлететь так и не смог. Затрещали ломающиеся ветки, лавиной хлынул вниз снег, и с грохотом и непечатным текстом Дед Мороз свергся с дерева.

Он еще пару секунд полежал в сугробе, раскинув руки-ноги вокруг себя, как красная звезда на елке, и отрешенно наблюдая, как сверху прямо ему в лицо летит задержавшийся в пути котенок, потом выцарапал маленького рыжего паршивца из бороды и отдал подбежавшему первым Оленю.

- Все, Боря, упаковывай и оформляй в подарок. Отметь там у себя - желание номер восемь, Вероника Сидорова, девять лет, исполнено.

Олень Борис поправил на носу очки и быстренько утащил спасенное животное в сторону саней. Оттуда тут же раздались шипящие и завывающие звуки - судя по всему, упаковываться котенок не желал и собирался дорого продать свою жизнь.

- Кэп, ну зачем, я бы сам слазил, - укоризненно сказал подошедший Свен, подавая руку и помогая Деду встать.

- Ничо-ничо, - прокряхтел его начальник, выкарабкиваясь из сугроба и отряхивая красный полушубок, - есть еще порох в пороховницах, вот когда совсем радикулит разобьет, тогда и будете вместо меня по деревьям скакать.

Свен, высокий, ладный эльф со смуглой кожей и длинными белыми косами, только коротко усмехнулся и поправил пояс с набором метательных ножей.

- Да вас и радикулитом не проймешь, кэп. Помните, как в прошлом году в коттеджном камине застряли? Мне ребят из бригады вызывать пришлось, своими силами не справились, трубу тогда еще по кирпичам разнесли...

Дед недовольно хмыкнул, обжег бесцеремонного помощника взглядом  и широким шагом направился к саням.

- Хватит болтать, команда. У нас еще четыре желания, а времени в обрез.

- Йоооо! - взвыли все хором, когда Снегурочка на полной скорости выписала практически мертвую петлю, уворачиваясь от выросшего прямо по курсу рекламного щита.

- Дед, скажи ей! - верещал Олень, вцепившись в края саней мертвой хваткой и сплевывая попавший в рот снег, - Скажи нашему припадочному пилоту, что так летать нельзя, она нас угробииииит!

Снегурка, в круглых очках летчика и синем шлеме со звездой во лбу, лишь азартно закусила губу и еще сильнее надавила на газ, выжав педаль до упора.

- Пристегиваться надо!  - проорала она через плечо, - Задавайте курс, шеф, время на исходе! Какое следующее желание?

Дед вывалил очередной мешок с письмами на дно саней и, подняв посох, со звоном и звездными брызгами двинул им об пол. И тут же, подобно золотым волшебным бабочкам, все письма взмыли вверх, сделали несколько оборотов над головой сидящей Команды исполнения желаний и стайкой улетели во тьму, подхваченные зимним ветром. Осталось только одно, по извечному закону, самое сильное и бескорыстное.

Дед распечатал его, вчитался, но тут же смущенно хрюкнул. Пошарил в кармане, нацепил очки, внимательно изучил послание еще раз, и начал в затруднении чесать бороду.

- Эммм… Сенченко Александр, двадцать один год... ну, в сущности, желание действительно очень сильное... и вполне бескорыстное. Но мне почему-то кажется, что Снегурочка не согласится.

Снегурка тут же все поняла и в негодовании замотала головой так, что пшеничные локоны выбились из-под шлема и разлохматились ветром:

- Не-не-не! Я сразу сказала, что для таких дел берите в команду дриаду какую-нибудь, а ко мне чтобы даже на километр не подходили! Мне прошлого года хватило, когда пришлось через окно убегать!

Эльф Свен захохотал, как ехидная гиена, оскалив белоснежные зубы:

- Кэп, я тут тоже не помощник, вы меня знаете, я чисто по женским желаниям.

- Ну да, - проворчал Дед, - здесь ты у нас, конечно, ударник и стахановец, ветеран трудового фронта. Олень! Ой, да не дергайся так, я просто хотел сказать, чтобы ты в отчете написал! Написал, что возможности выполнить просьбу не имеется ввиду веских причин, поэтому, согласно инструкции, будет Сенченко Александру, срочнику-военнослужащему, красочный сон в подарок и хорошее настроение на утро.

И с оттяжкой грохнул посохом об дно саней.

Далеко в вышине раздался хрустальный звон, как будто там разбились два бокала или звезда столкнулась со звездой, а лежащее на ладони письмо окуталось золотистой дымкой и растаяло, оставив после себя тонкий голубоватый след, как морозный узор на стекле.

Желание было принято и исполнено.

До полуночи оставалось совсем немного.

Команда стояла у высоченного забора и озадаченно чесала затылки. Дед Мороз обмахивался ворохом конвертов, как веером, и рассуждал вслух:

- В общем, вот этот вот домовладелец привел предприятие к банкротству и продал его перед самым Новым годом, не выплатив рабочим зарплату. И теперь у нас шестьдесят восемь очень сильных и очень бескорыстных желаний на одну тему - люди хотят получить свои деньги, им семьи кормить надо. Ну и... - он снова заглянул в веер писем, -  еще десять просьб идут прицепом, но попадают под статью номер восемнадцать-бис о нанесении тяжких телесных повреждений.

Олень, раскрыв ноутбук, с невероятной скоростью щелкал клавиатурой, разыскивая и анализируя информацию. Он был настоящий, помешанный хакер, и когда работал, вызывал священный трепет и белую зависть не только у членов команды, но и у самого Деда.

- Есть! - шарахнул он копытом по корпусу компьютера так, что все подпрыгнули, - нашел! Деньги от продажи цеха и товара у директора в сейфе. Второй этаж, кабинет, внутри книжного шкафа, дверца замаскирована под книгу "Кулинария народов Севера".

- Сигналка стоит? - деловито поинтересовался Свен, который, согласно древнему обычаю, уже обматывал голову боевой повязкой своего рода и рассовывал по карманам и сапогам весь свой арсенал.

- Да, на дверях и окнах. Камеры по периметру. Плюс две кавказские овчарки в саду и один мастиф в доме.

- Надо же, какой собаковод-любитель, видимо, много у него заклятых друзей, - Дед Мороз, прищурившись, оглядывал профессиональным взглядом крышу дома, и, разминаясь, поводил плечами туда-сюда, -  говоришь, сигнализация на дверях и окнах? А на трубе?

Эльф выронил двадцать третий по счету нож и воззрился на шефа.

- Только не снова! - простонал он, - Кэп, жизнь вас вообще ничему не учит? Я же проскользну тихо, лист на фикусе не шевельнется! А вы опять в дымоходе застрянете!

- Молчи, салага, - сурово ответил Мороз, упрямо выпятив подбородок, - Дедушка идет на дело сам.

Дед Мороз несся по комнатам, круша попадающиеся под ноги китайские вазы и цветочные горшки. Мешок, набитый купюрами разных стран и достоинств, весело подпрыгивал за спиной, а сзади, жарко дыша и светя в темноте красными глазами, настигал мастиф.

- Да где же этот...выход-то! - бормотал незадачливый грабитель сквозь сжатые зубы, с ужасом чувствуя, что первое дыхание заканчивается, а второе даже не думает начинаться, - вот говорили мне - не ешь столько сала на ночь...

Мороз со скрипом прокатился мимо дверного проема, потом сделал рывок назад, потеряв несколько драгоценных секунд, и ввалился в каминный зал, через который и проник в особняк коварного директора завода. Из последних сил, на ходу напяливая на руки специальные перчатки, ринулся в холодный камин, высоко подпрыгнул, вонзил сапог со штыком в кирпичную кладку... и тут вспомнил, что у него еще и мешок, с которым ему по трубе точно не подняться.

Сверху посыпался какой-то мусор, гарь и пепел, потом показалась рука и бесцеремонно ухватила Деда за шиворот.

- Я держу, кэп! - сдавленно прошипел голос Свена, - сейчас вытащим!

- Мешок бери! - рявкнул Дед, кидая добычу вверх, - я сам вылезу!

Эльф подхватил ношу и ловкой тенью взметнулся на крышу, Дед  ринулся за ним... и тут же понял, что его что-то держит.

Точнее, не что-то, а кто-то. Мастиф стоял в камине на задних лапах, инфернально блестел в темноте глазами и дружелюбно грыз закорузлый от времени и невзгод сапог Деда.

- Пусти, дурак! - прошипел Мороз, - это не твоя война! Я тут по долгу службы!

Мастиф молчал, лишь перехватил обувь в челюсти поудобнее.

- Пусти, - жалобно попросил Дед, - я тебе подарочек подарю.

Собака всем своим видом показала, что съедение нарушителя - лучший подарок на Новый год.

Раздался шорох, и прямо на грязную от сажи шапку Морозу шлепнулся моток веревки.

- Хватайтесь, кэп! - раздался сверху голос эльфа, - быстро, а то Снегурка долго сани на весу не удержит!

Уже не рассуждая, Дед оттолкнулся изо всех сил от стены и морды собаки, рванул на себя веревку и, оставив на память гостеприимному дому свой сапог, пробкой вылетел из трубы на волю. Его тут же поволокло куда-то к краю крыши, ударило боком об накренившийся флюгер, закрутило снежным вихрем и в шесть товарищеских рук затащило внутрь зависших в воздухе саней.

Из развороченного дымохода раздался горестный вой мастифа, и с ревом двигателей, грохотом и треском грабители-уголовники наконец-то набрали высоту, победоносно унося с собой заработную плату шестидесяти восьми человек за четыре месяца.

Дед Мороз, ошарашенно ловя ртом воздух, потер левую половину груди. Попытался разыскать у себя то ли сердце, то ли желудок, в итоге ничего не нашел, и кинул добытый в битве мешок Оленю.

- Так...деньги всем...срочно перевести...на карты...до рассвета чтобы пришли... И отметь там... желание номер десять... исполнено...

- А что с сапогом, кэп? - весело поинтересовался эльф, косясь на ногу шефа в огромном вязаном носке с сердечками и надписью "От Клары с любовью", - или теперь так модно?

- Будешь ехидничать, твои сниму, - ответил Дед и с кряхтением полез за очередной порцией писем, -  хотя нет, не налезут. Где у нас термос был с вискарем?!

- Ну и последнее в этом году, номер двенадцать, - замученно обьявил шеф Команды исполнения желаний, протирая свежий синяк под глазом,  - Витя Коробов, пятнадцать лет.

Снегурка пренебрежительно дернула плечом, закладывая очередной вираж над крышей многоэтажки, от которой у всех членов команды все внутри поменялось местами, а потом с уханьем вернулось обратно. Подростки обычно просили гаджеты или какую-то любовную ерунду, к которой она испытывала снисходительное презрение, решив для себя раз и навсегда, что "Первым делом самолеты, а все остальное где-то в конце списка".

- Да нет, - ответил Дед, без труда прочитав ее мысли, - Он хочет забросить мяч в кольцо.

- Чегоооо? - Эльф Свен заглянул через плечо и сморщился, - Что за каракули? Как ты это вообще разбираешь, кэп, будто снегирь лапой писал!

- Спортсмен какой-нибудь. Небось в финал соревнований хочет попасть, чтобы весь был такой герой-герой и девочки на трибунах в обмороке, - вздохнул Дед, - Но оформлено по всем правилам, и желание сильное и бескорыстное. Летим, доделаем по-быстрому дела, и домой. Снегурка, вон у того дома притормози!

Невидимая для людских глаз, Команда исполнения желаний стояла у заснеженной спортплощадки и смотрела на нее в полном молчании.

Несмотря на то, что было уже почти двенадцать, парень не уходил. Он снова и снова пытался добросить мяч до баскетбольного кольца, неловкими, слабыми движениями, потом включал мотор на инвалидном кресле, подъезжал к мячу, томительно долго пытался его подобрать, загребая одной рукой, наконец возвращался на позицию и бросал. И бросал. И бросал. Мяч подлетал на небольшое расстояние, ударялся в столб или расположенную вокруг площадки сетку, или летел вбок, или вообще падал в метре от ног, но Витя Коробов, пятнадцать лет, врожденное ДЦП, пробовал опять и опять.

Свен кашлянул и смущенно поковырял носком ботинка мерзлое резиновое покрытие.

- Кэп, - сказал он тихо, - мы можем что-то сделать? Мы же должны помочь?

Дед Мороз стоял с непроницаемым лицом, сжав челюсти и машинально сжимая и разжимая кулак.

- Он не просит здоровья или чего-то еще. Он просто хочет забросить мяч в кольцо. Просто быть хоть чуть-чуть похожим на остальных подростков с нормальными ногами и руками, которых у него нет. Я могу выполнить только это желание.

- Но...а как же новогоднее чудо? - попыталась возразить Снегурочка и тут же оборвала сама себя.

- Ты знаешь. Таковы правила.

Свен шипяще выругался по-эльфийски и мрачно пнул ни в чем не повинную скамейку.

- Ладно, - сказал он, - парень же меня все равно не видит, так? Пойду заброшу этот чертов мяч в это чертово кольцо и поехали уже отсюда, с души воротит.

Снегурочка порывисто развернулась и быстро пошагала к саням, упрямо наклонив голову и топая так, что ее должно было быть слышно в соседнем дворе.

- Тогда у меня тоже есть желание! - крикнула она, шмыгая носом, - Послать все ваши правила куда подальше!

Назревал бунт на корабле, и Дед уже собирался громогласно рявкнуть и устроить в новогоднюю ночь буран с тридцатиградусными морозами (настроение было как раз подходящее), как вдруг их прервал тихий возглас с площадки.

- Попал... - сказал Витя, желание номер двенадцать,  - Я попал! Попал!

Мяч, как будто сам не ожидавший от себя такой прыти, еще раз прокрутился по ободу баскетбольного кольца, со звонким стуком упал вниз и весело заскакал по площадке.

Команда застыла и в недоумении уставилась друг на друга.

- Я ничего не делал, чесслово, кэп, - поклялся эльф, крестясь для верности.

- Он сам. Сам исполнил свое желание! - взбудораженно перебил его Олень, - Он сам смог забросить! Так что теперь...

- Теперь...

- Дед! Ты помнишь, правило номер семь! Вторая поправка! - Снегурочка уже неслась обратно, на ходу размахивая замусоленной брошюрой с инструкциями, - Он имеет право! Ты должен!

Дед Мороз помолчал, потом глубоко вздохнул, задрал голову и посмотрел на сверкающее звездное небо, которое рассыпалось во всю ширину, словно искрящийся шелк, его лицо помягчело, и он снова стал похож на доброго дедушку, которого так любят дети и которого Команда не видела уже несколько лет.

- Наконец-то, - сказал он, - как же редко это бывает.

И тут же голос его окреп, обрел силу, а вся фигура словно окуталась синим туманом, холодным и сверкающим, как первый лед на реке..

- Так как мальчик исполнил свое желание сам, - проговорил он, - то я имею право подарить ему что-то по своему выбору. Так пусть же в Новый год исполнится то, чего захотел я.

Посох стукнул о землю тихо-тихо, почти неслышно, и Витя Коробов ничего не почувствовал. Он не почувствует ничего и сегодня, и, может быть, завтра, но скоро, через неделю или месяц, заметит, как ему становится легче, как исковерканные, как будто связанные узлом руки и ноги начинаются двигаться все проще и быстрей, а сил становится больше, а солнце светит ярче, а жизнь, оказывается, так прекрасна, и есть надежда, и есть вера, когда летит в баскетбольную корзину мяч, заброшенный тонкой, но такой уверенной мальчишечьей рукой.

Диадема

Младший помощник полицейского надзирателя Саша Ленточкин  был молод, беден и в данный момент жизни очень обижен на судьбу.

Ну ясно, что невнушительного возраста, еле-еле девятнадцать сравнялось, и служит на должности неполных два месяца, но все равно, что за несправедливость! Сегодня, когда он сунулся с утра к своему начальству, Николаю Федотычу, с вопросом, нет ли какого интересного дела, не произошло ли за прошедшую ночь нераскрытых злодейств, что ему ответили? "Да как не произойти, произошло. Из особняка графа Свистунова, который неделю тому назад преставился, прими, Господи, его душу, шкатулка пропала с драгоценностями. Вдова прибежала с утра со слезами и списком: мол, там и каменья, и перстни фамильные, и сорокатысячная диадема, словом, чуть ли не все вдовье наследство. Стояла шкатулка в кабинете на полочке, а с утра и - фьють!  и перестала стоять. Сам понимаешь, фамилия это известная, не простого купчишку ограбили, так что весь наш полицейский сыск с самой зари бегает как подорванный".

- Так, значит, и мне дело будет? - обрадовался Саша. Очень уж наскучило ему бумажки писать о расследовании тяжелейших преступлений о пьяном дебоше дворников и краже у мещанки Боборыкиной трех рублей.

Тут-то ему его горькая планида удар и нанесла.

- Да нет, Саша, для тебя у меня дело есть посолиднее, - ответило начальство, а само сидит, в усы усмехается, - перед рассветом поступило к нам заявление от сторожа морга на Новослободской. Труп у него пропал. Мол, привезли ночью, расположил он его, как следовало, медэксперта дожидаться, а под утро глядь, а тела-то и нету. Съезди, разберись, сигнал отработай, сторожу сделай внушение о вреде алкоголизма, а то мне на моем участке сейчас только бродячего трупа и не хватало.

Поэтому на Новослободскую Саша приехал мрачный и настроенный объявить сторожу взыскание за отвлечение серьезных людей от дел разной чепухой.

Сторож Захарченко и правда имел на лице все признаки вчерашнего возлияния, да и речи вел несколько туманно.

- Ну, в общем, того...привезли его, тело, сталбыть, по ночи. По виду вроде как ножевое, кто-то ножиком ему бочину проткнул, и подняли неподалеку от Хитровки, и сам убиенный на вид был как из уголовных, только с форсом одет, рубаха дорогая и сапоги. Тут оно ясно, что дело полицейское, вот я и оставил тело вон там на столике, как есть, в одежде. Сегодня с утра Владимир Савельич должон был приехать и туловище-то посмотреть на предмет медицины. А среди ночи я вдруг слышу - стук-не стук, а потом вроде как бам! Ну, зашел не сразу, сразу как-то забоялся. Подождал, потом заглядываю в холодную - а стол-то и пустой. Нету мертвеца. Убег.

- Пили? - напрямую спросил Ленточкин, вглядываясь в лицо сторожа по всей полицейской науке, строго и внушительно.

- Да как же без этого... - сразу спасовал сторож, - работа-то не сахарная. Не по себе бывает ночью одному.

- Рабочее место покидали? Из помещения выходили?

Сторож так забегал глазами, что Саша сразу понял - выходил. Видимо, за бутылкой отлучался.

- Ладно, - вздохнул младший помощник следователя, - пойдем глянем, что у вас там.

Внутри было холодно, печально, в голову сразу лезли мысли о тщете всего сущего, но Саша по молодости лет сим мыслям не поддался, а внимательно комнату обыскал на предмет следов, хотя какие следы мог оставить труп, ему самому было неясно.

- А это что за дверь?  - спросил он сторожа.

- Дак чуланчик. Там хлам разный и вещи нужные.

Ленточкин потянул на себя дверь, которая почему-то не поддавалась. Дернул сильней...

И прямо ему в объятья хладным мешком вывалился искомый убиенный господин, заставив заорать и отскочить к стене с бешено колотящимся сердцем. Сторож отреагировал на находку гораздо спокойнее.

- О, нашелся, - сказал он с умеренным удивлением, - вот славно, не придется рапорт о пропаже писать. Только как он забрался-то сюда? Еще и заперся снаружи?

Сашу тоже очень интересовал этот вопрос.

- Ну-ка, давайте переложим тело на стол, - решил он, - да поглядим, что там у вас за чуланчик такой волшебный, что даже мертвых оживляет.

Они подняли беглого неживого господина с двух сторон, но сторож по причине похмелья и общего потрясения организма оказался настолько неловок, что взялся не за ногу, а за каблук сапога.  Сапог, повинуясь законам природы, тут же слетел, и из него вдруг посыпались и весело поскакали по некрашеному полу сверкающие драгоценные камни, пухлые кольца, женские серьги, выскользнула толстая цепь и свернулась у ботинка Ленточкина, как золотая змея.

- Чегой-то? - туповато спросил сторож.

- А это, уважаемый, и есть пропавшее наследство графа Свистунова, - медленно ответил Саша, не веря своему счастью.

Он еще раз огляделся и заметил возле двери чулана одну деталь, которой было здесь совсем не место. На полу, почти не видимая в тени, лежала черная женская перчатка.

Начальство, естественно, осталось Ленточкиным много предовольно, но вскоре вдова графа Свистунова охладила радостные настроения. Самого дорогого украшения, алмазной диадемы, среди возвращенного ей богатства не оказалось.

- Вот же вздорная бабенка. Нет бы спасибо сказать, она тут же крик подняла, что все воры, и ты вор, и сторож Захарченко вор, а пуще всего я вор, вот вскладчину ее диадему в уголке на троих и распилили, - сумрачно проворчал следователь Николай Федотыч, пыхая трубкой для успокоения нервов, - теперь не отвяжется, наверх пойдет. Хотя все тут ясно. И труп наш беглый опознан - Сидор Емельянов по прозвищу Зуб, известный форточник. Видимо, он через окно в особняк проник, кражу совершил, камни и золото в сапог спрятал. Шкатулку да диадему успел куда-то сбыть, а с остальным пошел зачем-то по ночному времени неподалеку от Хитровки. Там его местные хитрованцы и прирезали, чтобы рубашку шелковую снять, да обыскать не успели, полиция спугнула.

- И что ж делать теперь? - спросил Ленточкин, который с выводом своего начальства был согласен только частично, но держал пока свои мысли при себе.

- Искать надо, Саша. По скупщикам краденого, воровским тайникам, людишек спрашивать, не мелькнет ли где диадема эта, в карточной игре или на чьей-то мамзельке. И ты подумай еще хорошенько, может, мысли какие-нибудь в голову придут. Ты у нас, оказывается, везучий, глядишь, и размотаешь этот клубок.

И вот теперь младший помощник Николая Федотыча стоял возле здания театра под названием "Луна" и пытался сообразить, что ему дальше делать.

История с бродячим телом грешника Емельянова не давала ему покоя. Черная женская перчатка, найденная в кладовке - тоже. Она была из мягкой черной лайки, практически без украшений, лишь с тремя пуговицами на запястье, но видно, что вещь весьма недешевая. Разглядев ее как следует, Саша обнаружил на подкладке вышивку с эмблемой ателье Леруа.

В ателье перчатку узнали. И даже дали понять, что особа с такими длинными пальцами и тонким запястьем шила у них несколько пар по особому заказу. А за вытащенную из-за пазухи трешницу (Саша долго мялся и замирал душевно, отдавать деньги не хотелось, последние были) один из курьеров шепнул, что этот заказ не более десяти дней назад он доставлял в известный в этом сезоне театр "Луна". Да-да, тот самый, где недавно прошла премьера скандальной французской пьесы. Да, все ее посмотрели, были в ужасно возмущены, но ходили несколько раз.

Ленточкин поразмыслил какое-то время и пришел к определенным выводам.

Особа, владелица перчатки, скорее всего, актриса. Это раз.

Судя по цене перчаток, либо актриса из главных, прима, которая получает  внушительный гонорар, либо красавица на содержании богатого человека. Это два.

Ну, в общем-то, это уже немало. Осталось найти красавицу с тонкими запястьями и длинными пальцами, которой подойдет черная перчатка, хранящаяся у Саши за пазухой, и задать ей пару вопросов.

Воодушевившись, Ленточкин широким шагом вошел в темное и безлюдное по раннему времени фойе театра, беспрепятственно, не встретив ни единого человека, проник в служебные помещения, мельком прочитал чье-то имя на табличке на втором этаже и решительно пихнул первую попавшуюся дверь.

Он увидел просторную, залитую солнцем комнату, в которой стояло зеркало, занимающее полстены. Перед ним на низкой банкетке сидела девушка, одетая в одну нижнюю юбку, и, подняв руки, собирала в высокую прическу черную гриву волос. Ленточкин, опешив, смотрел на тонкую гибкую спину, изящную ложбинку позвоночника, две ямочки на пояснице, красивую шею с тонкими волосками, которые под солнечным светом отливали золотом. Выждав почти полминуты, красавица обернулась, явив стремительно гибнущему помощнику следователя еще более чудное зрелище, тряхнула головой, и тяжелые черные кудри рассыпались по плечам. У нее оказались удивительные, какие-то совершенно кошачьи синие глаза.

- Сударь, а вас стучаться не учили? - спросила она со спокойным удивлением.

Ленточкин выскочил оттуда, как ошпаренный.

Ему пришлось выждать несколько минут в темном коридорчике, чтобы дать даме одеться, прогнать из головы неуместные при расследовании мысли и хоть немножко охладить горящие щеки. Затем Саша вдохнул-выдохнул и решительно постучал в дверь.

- Сударыня! - крикнул он как можно более официальным тоном, но в конце позорно сорвался на фальцет, - разрешите войти, мне необходимо поговорить с вами по государственно важному делу!

Дверь несмело приоткрылась, и оттуда выглянула особа неопределенного пола и фигуры, в платье горничной, со слезающим на нос чепцом и в очках.

- Обожжите  немного, будьте любезны, - проскрежетала она дребезжащим старческим тенорком, - барышня одеваются, очень уж смущены были, - и, обнимая кипу каких-то платьев, попыталась протиснуться мимо Ленточкина  вдоль по коридору.

Саша, и сам в крайнем смущении, посторонился, да так неудачно, что толкнул почтенную горничную, она покачнулась и выронила платья ему под ноги. Смешавшись окончательно, бормоча извинения, помощник следователя начал было подбирать ворох одежды, но пожилая дама повела себя странно. Вместо того, чтобы спасать гардероб, она как будто потеряла к нему интерес и довольно быстрым для своего возраста шагом удалялась по узкому коридорчику куда-то в темноту.

- Э... подождите! - растерянно позвал Ленточкин.

Дама не остановилась и не обернулась.

- Эй! - уже совсем невежливо крикнул Саша, вскакивая, и тут наконец фигура в чепце повернула голову, обожгла его уже знакомыми синими глазами и, уже не таясь, припустила к еле виднеющемуся в конце этажа окну.

Ленточкин, задохнувшись от злости на свою глупость, рванул за ней.

Синеглазая дама неслась со всех ног, стуча по доскам каблуками. Рраз - полетели в сторону очки. Два - она сорвала с головы огромный несуразный чепец. Три - засунула руку за пазуху, вытащила что-то и бросила назад, и настигающий ее помощник следователя споткнулся об пачку каких-то тряпок, которые изображали объемистую грудь. Пока он поднимался, пока приходил в себя, поддельная горничная уже домчалась до окна, рывком распахнула раму, вскочила на подоконник, еще раз оглянулась... Взметнулись разметавшиеся черные волны волос, и она спрыгнула со второго этажа куда-то вниз.

Ленточкин домчался до окна спустя мгновенье и увидел, как она быстро перебирается из телеги с сеном, которая стояла под окном, вперед, к лошадям.

Перекрестившись, Саша  с громким "Уух!" совершил тот же прыжок, с размаху закопавшись в колючее, пахнущее пылью и солнцем сено, и вынырнул из него как раз, чтобы увидеть, как беглянка стремительно скрывается за поворотом.

Ноги у Ленточки на были длинные, да и на здоровье он не жаловался, но как ни старался, догнать петляющую между прохожих девушку не мог. Она неслась во весь дух, быстро и отчаянно стуча башмаками, кудри летели за ее спиной, платье задралось до колен, кулаки были сжаты, и по всему выходило, что сдаваться без боя прекрасная наяда не собирается.

И только отмахав за ней половину улицы, Саша вдруг вспомнил, что у него в кармане имеется полицейский свисток, и тут же, на бегу, попытался его вытащить. Свисток застрял во внутреннем кармане, Ленточкин дернул раз, второй, и уже в полной ажиотации выдрал вместе с карманом, и засвистел на всю улицу, во всю мочь крикнув: "Держи вора!"

Почтенная публика, до этого с великим удивлением наблюдавшая за забегом двух спортивных людей, тут же определилась в своих симпатиях и антипатиях, зашумела и заволновалась, как роща на ветру. Даму начали толкать плечами, и, когда она уже собиралась нырнуть в один из переулков, какой-то почтенный господин с усами и тросточкой неожиданно по-гимназистски поставил ей подножку.

Синеглазая споткнулась, упала, зашипев от боли в разодранном локте, тут же извернулась и начала было вставать, но подбежавший наконец Ленточкин спикировал на нее, как коршун, схватив за лодыжку. Тут же пребольно получил в лицо второй свободной ногой, рассвирепел окончательно и схватил беглянку за обе руки, распластав по мостовой.

Она выдиралась, как кошка, на которую напала стая собак, яростно, молча, так что Саша, мысленно попросив прощения за свои грехи и пообещав поставить в церкви полупудовую свечку, ударил головой ей прямо в лоб.

Девушка ошарашенно вздрогнула и тут же усмирилась нравом, глядя мимо Ленточкина куда-то в небо. Сзади уже слышались свистки приближающихся городовых, и помощник следователя, откашлявшись, со всей доступной внушительностью произнес:

- Сударыня, у меня к вам есть несколько очень серьезных вопросов.

Актриса театра "Луна" взглянула на него с каким-то удивительным равнодушием, ее голова качнулась набок и она потеряла сознание. Из разжавшегося кулака на грязную мостовую выпала какая-то тонкая лента, похожая на полумесяц, тут же засверкавшая на солнце сотнями искр. Это была пропавшая диадема.

Посмотреть на приму скандально известного театра, французскую красавицу Марию Кастан собрался весь сыскной отдел.

Она сидела на неудобном стуле с идеально прямой спиной, как балерина, смотрела своими невозможными глазищами куда-то поверх голов окружающих и не отвечала ни на один вопрос. На белом лбу уже оформился и отливал всеми оттенками бордово-синего здоровенный синяк.

У Саши Ленточкина красовался точно такой же, и из-за этого он чувствовал с быстроногой преступницей какую-то особую связь. Возле стола Николая Федотыча уже бесновался директор театра "Луна", мсье Дюпонт, потрясая пухлыми кулачками и грозя сыскному управлению в общем и младшему помощнику надзирателя в частности все кары небесные, которые только могли прийти ему на ум. Адвокат, один из самых дорогих в городе, был уже в пути.

Николай Федотыч уже скурил весь дневной запас табака и теперь лишь злобно втягивал воздух через трубку, грызя зубами мундштук.

- Разберемся, - мрачно рокотал он, - и девицу вашу проясним. Явно же виновна. Краденый предмет высокой ценности при себе. Бегство и оказание сопротивления полиции. Отказ давать разъяснения. Доказательств хоть отбавляй!

- Да какие доказательства! - возопил мсье Дюпонт, пытаясь вырвать на голове и так весьма умеренное количество волос, - Ясно же, что диадему Мария получила в подарок от какого-либо из обожателей! У нее толпы поклонников, и многие из них весьма состоятельные люди! Убегала, потому что испугалась! А молчит, потому что не хочет подвергать компрометации влиятельное лицо!

Все вокруг скептически захмыкали, но Ленточкин сразу понял, что версия для адвоката и защиты уже готова.

Постояв, он нерешительно кашлянул. За шумом-гамом его не расслышали, и пришлось кашлянуть еще раз, погромче, а потом и вовсе изобразить тяжелый приступ чахотки. Только тогда на него обратили внимание.

- Мне думается, все было совсем не так, - начал Ленточкин несмело, но потом все же укрепился духом и продолжал более-менее связно, - Я думаю, что за кражей драгоценностей из особняка стояла именно мадемуазель Кастан.

- Что за чушь! - крикнул директор театра, - Кто этот молокосос? Отпустите мою актрису немедленно, у нас вечером спектакль, и все билеты уже проданы!

- Она знала, что известный хитрованский вор Сидор Емельянов совершил кражу из особняка, - с нажимом продолжил Саша, смотря в пол, чтобы не было так боязно, - иначе зачем бы ей было обыскивать тело Зуба в морге, где она потеряла перчатку? Я удивлен силой мадемуазель, моральной и физической, которая не только осмелилась проникнуть в морг в отсутствие сторожа, как-то открыв замок, но и затащила тело в чулан, где, судя по всему, просидела в темноте и тесноте с ним некоторое время, пока Захарченко не убежал за полицией и она не смогла выбраться наружу... конечно, потеря перчатки ее подвела. Все-таки нервы у Марии Кастан оказались не железные, и, видимо, морг она покидала в спешке. Одного я не могу понять, - тут Ленточкин впервые поднял глаза и посмотрел француженке прямо в лицо, - почему она забрала только диадему, а остальное богатство, весьма значительное, оставила там?

Никто не думал, что она ответит. Но мраморная статуя в виде женщины с синяком на лбу вдруг медленно перевела глаза на своего преследователя и спокойным голосом, в котором был слышен мягкий акцент, ответила:

- Я взяла лишь то, что принадлежало мне.

- Простите? - азартно подался вперед начальник сыскного отдела, а мсье Дюпонт издал что-то вроде стона и закрыл лицо рукой.

- Я забрала свое, - повторила девушка, - Я являюсь дочерью графа Свистунова, и диадема - мое наследство.

- Моя мать была французской гувернанткой в доме графа, и, по ее словам, он действительно ее любил. К сожалению, это не помешало ему отослать ее на родину, когда плоды их любви стали слишком явно видны... к чести графа, он выплатил ей достаточно щедрые отступные. Мама родила меня уже в Марселе, где мы прожили пять вполне, как мне казалось в детстве, счастливых лет, до тех пор, пока она не скончалась от легочной болезни. Родственников у матери не оказалось, деньги были прожиты, и мне пришлось испытать все прелести жизни в государственном доме для сирот. К пятнадцати годам я оттуда сбежала.

Мария Кастан говорила легко, как будто даже улыбаясь своим мыслям, и было видно, что прошлое, какое бы оно ни было, не тяготит ее, и в содеянном она ничуть не раскаивается. Сыскной отдел вместе с директором театра слушали ее в полном молчании.

- Я не буду, господа, утомлять вас рассказом, как я прожила еще пару лет, пока не стала актрисой в Париже. К большой удаче для меня, мсье Дюпонт разглядел во мне что-то многообещающее и позвал в свою труппу, которая как раз отправлялась в Россию. Конечно же, я согласилась, потому что мать никогда не скрывала правду о моем происхождении и я почему-то была уверена, что отец будет рад меня увидеть...

Здесь Мария впервые переменила позу, немного ссутулив идеально прямую до этого спину, и Саша Ленточкин вдруг понял, что встреча с отцом была для нее непростым испытанием.

- Да, признаюсь, маленькой я всегда мечтала и представляла себе, что меня примут в новую семью и полюбят, как до этого любила мать. К сожалению, этого не произошло. Граф маму даже не вспомнил. Мне удалось увидеться с ним и даже поговорить несколько минут, но он был очень раздражен... и не настроен признавать каких-либо побочных дочерей, тем более с такой репутацией. В общем, соединения семьи не вышло.

А еще через пару недель я узнала, что графа Свистунова хватил удар. И что после него осталось довольно внушительное наследство, в том числе и шкатулка с драгоценностями. Почему я решила, что заберу себе именно диадему? Потому что мама мне часто о ней рассказывала. Граф, находясь в размягчении чувств, несколько раз показывал ей это украшение и обещал подарить, потому что только такая красавица, как моя мать, достойна носить на голове корону. И я решила, что женщина из нашей семьи ее наденет обязательно, если не она, так я.

Да, у нас были договоренности с форточником Зубом. Не спрашивайте меня, как я на него вышла и что обещала, я вам все равно не отвечу. Диадему он должен был передать мне, себе оставить остальное, но не успел. Жаль, что его жизнь оборвалась так нелепо, под ножом каких-то случайных головорезов, это был очень смелый человек, хоть и злодей, конечно.

Я видела, как его тело подняли городовые и слышала, куда велели его отвезти. Остальное вы знаете.

Мадемуазель Кастан еще раз потерла рукой синяк на лбу, чему-то улыбнулась и более, как с ней ни бились, ничего не пожелала сказать.

Две недели Саша Ленточкин ходил как в воду опущенный. Несомненно, синеглазая красавица была виновна по всем статьям, но то, что она отправится на каторгу (а к тому все дело и шло), царапало его душу, как наждаком по стеклу. Ведь пропадет же, не выдержит, а если и останется жива, то сгинет и красота ее, и талант актерский в сибирских снегах, как камень в ледяной проруби. Так и ходил, и терзался до тех пор, как однажды утром его начальство, Николай Федотыч, не обмолвился мимоходом, набивая свою трубку свежим табаком:

- Александер, а помнишь крестницу-то свою, которая от тебя по улицам с камешками бегала?

- Ну? - вскинулся Саша, потому что помнил это даже слишком хорошо.

- Представляешь, явилась пару дней назад вдова графа Свистунова и отозвала бумагу свою, мол, претензий к мамзель Марии не имеет, имущество ей возвращено, а в остальном бог этой девице судья. Наши шепнули, что некое высокопоставленное лицо заплатило очень даже внушительные деньги, чтобы нашу красавицу из тюрьмы вытащить. Вроде даже и диадему эту выкупило за двойную цену. Говорят, вообще они из страны уехали, в Италию, что ли. Хорошо, наверное, в этой Италии сейчас, не то что у нас - грязь да сырость.

И следователь с наслаждением закурил, заполняя ароматом дорогого табака весь сыскной отдел.

Саша Ленточкин стоял, слушал, смотрел в окно на серую пелену дождя, лужи, мокрых воробьев...

Ему почему-то страстно, до дрожи хотелось в Италию.

Ласточка

Первый раз увидел я её летом сорок второго.Стрелковая наша дивизия держала весь июнь оборону на реке Северный Донец, по восточному берегу. Бои тогда шли - земля дрожала, редко когда передых случался, чтобы не бахало с их стороны или с нашей.

И вот сидим мы в землянке у командира в такую редкую минуту, я чай заварил, отдышаться хоть чуток. А тут: топ-топ-топ, дверь нараспашку, и заходит девушка в солдатской форме. Темненькая, глазищи чёрные в пол-лица, а росту - ну мне до плеча, наверное, в прыжке не достанет.

- Так и так, - говорит, - санинструктор Ольга Гранина прибыла для несения службы.

Командир чаем поперхнулся, пригляделся повнимательней: барышня тоненькая, как подросток, запястья чуть ли не просвечивают. Вот уж удружили нам, прислали бойца.

- Вам, санинструктор Ольга, восемнадцать-то есть? - спрашивает. Она надулась, губы сжала:

- Девятнадцать почти.

- Вам бы лучше в полевой медпункт, - буркнул командир, - там полегче будет. Здесь, девушка, надо раненых из-под огня вытаскивать. Сила нужна.

Не поняла девчонка заботы, стоит, злится, чуть ли не ногой топает, у меня отец, мол, на фронт ушёл, и я тоже записалась добровольцем, ехала аж с Тюмени. Вот что ты с ней сделаешь?

Отправили её размещаться, а меня командир наш отвел в сторонку и велел приглядывать по-отечески за этой малахольной, чтобы в первом же бою не убили.

Хорошо, говорю, так точно.

Сперва ей, конечно, ой как тяжело было. Открытых ран боялась, плакала по ночам, но дело своё знала хорошо, золотые руки у девчонки оказались. Научилась на плащ-палатке раненых с поля боя вытаскивать, в два раза тяжелее себя, да так приноровилась, что совсем страха не знала. Дотащит одного, перевяжет быстренько, и опять уползла,только подметки у сапогов сверкнули. И ни разу ж её не ранило, как заговоренную.

Бойцы её Ласточкой прозвали.

В быту, конечно, сложности были всякие, не без того. Девушка она молодая, а вокруг грязь, смерть, поесть не всегда успеваешь, помыться-постираться опять же проблема. Тут я над ней шефство взял. Хорошо, река близко, бывало, в тихий час идем с ней в заводь, она плескается там, как русалка, а я, старый пень, сижу к речке спиной и мужской личный состав хворостиной по кустам гоняю.

Тот бой у села Голая Долина надолго все запомнят. Мы в окружение попали, мясорубка была страшная, голову поднять невозможно было. Ласточка наша, как обычно, юрк - и уже под линией огня, тащит кого-то, сапогами в землю упирается, аж стонет от тяжести, а сама "Потерпи еще чуть-чуть!". За все время боя вытащила она больше сорока человек.

Да только взяли нас в кольцо, и просидели мы в окружении почти три недели.

Страшное было время. Уже и боеприпасы на исходе, и продовольствие, и по медицинской части все извели. И, будто этого мало было, так и Оля наша мужиков от смерти повытаскивала, выходила, как смогла, а сама свалилась с брюшным тифом.

Вот вроде только что бегала туда-сюда, а потом смотрим - бледная, глазищи чёрные, как дыры, и пятна по телу пошли. Она и сама знает, подошла ко мне, говорит, Михалыч, мол, кажется, неладно со мной. Тиф - он такой, если вовремя не спохватишься, то откроется внутреннее кровотечение, и все. Амба.

Через день слегла Ласточка, и все хуже ей, хуже. Командир ходил злой, как чёрт, рычал на всех, одни скулы на лице торчат - порезаться можно. Ну и остальные наши ребята переживали, конечно.

А ещё через два дня, когда она уже в себя приходить перестала, поглядели мы на это гиблое дело и пошли прорывать оборону, пробиваться к своим. Шли уже с отчаянием, дрались как звери, загнанные в угол, грязные, голодные, и прорвались-таки. Ласточку бойцы на руках из окружения вынесли, по болоту, а как доползли до своих, всех на уши подняли. Командир машину выбил, всех обласкал по матери, чтобы быстрее в госпиталь отвезли...

Думали, не увидим Олю больше. Да куда там, девка крепкая оказалась, ей в палату прямо медаль доставили "За боевые заслуги" и антибиотик, который ей в тот момент ещё дороже медали был. Заезжали мы с командиром её навестить, а она не выходит к нему, в угол забилась и голосит: "Не пойду, не хочу, чтобы он меня такой видел!" Обстригли её, видишь, да коротко так, совсем как воробушек стала, одни уши остались да глаза горят, как угольки. Так к командиру нашему, Алексею, и не вышла тогда.

Дурочка.

А через месяц смотрим - возвращается она к нам, как ни в чем ни бывало, только схуднула ещё больше. "Ничего, говорит, волосы не зубы - отрастут".

Так до Сталинграда вместе и довоевали.

Не хочу даже помнить, что там было. Все вокруг гремит, воет, уже и не осознаешь, где земля, где небо, живой ты ещё, или, как твой товарищ, который только что возле локтя сражался, а сейчас внизу, в окопе лежит... А Оля наша под сплошным обстрелом раненых доставляла в медико-санитарную роту, и, как обычно, ничего ж эту бешеную девку не брало, как будто молился за неё кто-то или небесное начальство ангела-хранителя приставило, из тех, кто поответственней.

Жаль только, не на всех этих ангелов хватило.

Крикнула вдруг санинструктор Ласточка что-то, из окопа выскочила, да как рванет через поле в полный рост, почти не пригибаясь даже, мы кричим "Ложись!", а какое там "ложись", если там от взрывов самого себя не слышишь. Чего с ней, думаем, с ума, что ли, сбрендила, жить надоело?..

Потом увидели. Алексея, командира нашего, ранило. Раздробило ему ноги, лежит под огнём, и Оля наша к нему со всего духу несётся.

Мы и дышать не дышали, пока она туда не добралась, схватила, сгрузила на плащ-палатку, тянет...

И ведь добрались они почти.

Как рвануло где-то рядом, вся земля на дыбы встала, содрогнулась, как от боли. Словно лавина на голову обрушилась, и засыпало и их, и нас, ещё живых, будто похоронило.

А все же выбрались мы кое-как, и сразу, наперегонки, туда, где Ольга с Алексеем должны были быть, особо уже ни на что не надеясь. Давай рыть там, как кроты, и откопали командира, точнее, сначала спину его, всю в осколках...

Он в последний момент рванулся и накрыл Ласточку всем телом. Сверху лежал, удар на себя принял, и сделать там уже ничего было нельзя.

Переворачиваем, готовые уже к худшему, а Ласточка-то внизу живая. Дышит. Землю ей с лица пооткидали, она вдруг вскинулась, села, а потом на командира глянула, губами только шевельнула, как сказать что-то хотела, и закостенела вмиг,  словно лицо мертвым инеем подернулось. Так и лежала, в небо смотрела, на тучи, как будто видела там что-то.

Мы сразу не поняли, что контузия у Оли и что она ничего не слышит. Трясли, расспрашивали, а она вся замороженная, и глаза такие страшные были, какие никогда не должны у человека быть, а у девочки девятнадцатилетней - и подавно. Я уже потом насильно ей в зубы кружку со спиртом сунул, а она глотает, захлебывается, вся назад выгибается, зубами об кружку стучит и глаза закатила... Только после этого отпустило наконец, кричать начала, плакать.

Ну, понятное дело, в госпиталь её.

Я после этого Ласточку уже не увидел. Зато в газете про неё написано было.

В общем, подлаталась она в госпитале и снова на фронт ушла. В сентябре сорок третьего попала со своей дивизией в засаду на берегу Днепра, бойцов там полегло немерено, только раненых было почти триста человек.

Бой закончился, ушли они в лес, похоронили ребят, которым до победы дойти не сложилась судьба, а для тяжёлых раненых поставили палатки, было там семьдесят бойцов. На рассвете должны были за ними санитарные машины прийти. Ласточка осталась ждать подмогу, а дивизия вперёд ушла, гнать врага дальше.

И вот на рассвете раздался гул машин, да не тех, что ждали. Немецкий танк, "Тигр". Сначала так себе по полю полз, а потом вдруг развернулся - и прямиком на лагерь.

Прямо на палатки он шёл, раздавил бы всех, никто бы не выбрался.

Пара минут у них была, не больше.

В общем, Оля наша кинулась, быстренько у раненых гранаты собрала, у кого сколько осталось, в сумку санитарную покидала и наружу выскочила. Под танк.

Потом грохнуло, да так, что деревья взрывом повалило, и наступила тишина... И не стало больше ни Оли, ни танка, одна воронка в земле и железо вокруг. Спасла наша девочка семьдесят человек.

Только сама до победы так и не дожила.

И ведь не она одна. Сколько их таких, молодых, красивых, медсестричек, летчиц, связисток, врачей на войне полегло, подумать страшно... Боль это наша, горечь,что не смогли уберечь, не защитили.

Вечная им память.

P.S. Основано на истории санинструктора Валерии Гарновской по прозвищу "Ласточка", награждённой медалью "За боевые заслуги" и званием Героя Советского Союза посмертно.

Дело об угоне

То не ветер шумит во темном бору, не вороны поганые каркают, то на тумбочке на моей будильник звенит-заливается, на работу вставать требует. Недосуг сны мне досматривать, подскочил я как ошпаренный, потому что служба у меня государева, важная и нужная – лиходейства разные расследовать и замысел преступный до самого донышка прозревать. Быстро натянул кафтан синий с гербами на плечах, прошмыгнул мимо зеркала (неча там мне смотреть с утра, и так не красавец, так еще и вчера вино хмельное, зеленое в кабаке опробовал, да меру немного не рассчитал).

А на улице уже топчется гонец со двора царя Берендея, царской грамотой машет и голосит, соседей пугаючи:

- Вставай, Кощей! Дело есть срочное, особо тяжкое, для твоей сыскной бригады!

Побежала кровушка по жилам быстрей, как услышал я про работу любимую. Многие в изумлении были, когда я, Кощей Бессмертный, сыскарем к царю Берендею на службу пошел, а я вот что скажу – надоело сидеть сиднем в замке, смерть свою от дураков охранять да красавиц воровать безрезультатно. А здесь и весело, и обществу на пользу, и мыслям вольно, и команда подобралась - заглядишься, залюбуешься. Стаж пенсионный, опять же, капает.

Выхватил я с разбегу из рук гонца грамоту, в буквы взглядом впился.  Дело и правда серьезное, некопеешное: выкрали из царских закромов знаменитый Ковер-самолет, который Берендей у бухарского хана на сорок возов соболей выменял. Сегодня его царское величество по утреннему холодку собрался на рыбалку, банки с червяками по походным сумкам распихал, спустился в горницу отдельную, специально для стоянки летающего Ковра предназначенную, а там-то и пусто! Ворота на запоре, ни окон, ни дверей – мыши не проскочить, а средство передвижения улетучилось, будто черти его по ночи угнали.

Царь тут же поднял всю стражу, обложил их словом неласковым и посулил всем батогов и лишения премии, коли к вечерней зорьке не сыщут ему ковер.

Поскреб я азартно щеку худую, небритую, и помчался птичьим летом, волчьим скоком будить Змея Горыныча, друга и соратника своего любимого. Он у нас хоть и по аналитической части слаб, да силушкой берет богатырскою, один всю штурмовую бригаду заменяет.

Змей Горыныч на заднем дворе обнаружился, по богатырскому храпу да богатырскому запаху, головы буйные на длинных шеях, числом три, возле кадки с водой предусмотрительно разложены, ведь в кабаке мы вчера вместе вино откушивали. Змея до майора повысили, вот и отметили маленько.

Тут же и эксперт-криминалист наша подоспела, дымя самокруткой в когтистых пальцах, заслуженная кикимора Алевтина Аргентиновна. Специалист наивысшей квалификации, вора за версту чует, по следам неявным сказать может, кто вчера дома не ночевал и по какой причине. Ее сам царь боится. И я боюсь.

И получаса не прошло, как прибыли мы в Берендеев терем всей сыскной бригадой. Осмотрели горницу, где ковер хранился, вопросы позадавали, какие следует. Не заметили ль ночью чего тревожного? Не заходили ли на двор три богатыря в подпитии, как две недели назад случилось, когда они конюшню на спор по бревнышку раскатали? Не выпущен ли Соловей-Разбойник из темницы по недосмотру?

Аргентиновна по горницам прошлась, дунула-плюнула и озвучила результат – никого чужого в тереме царском и во дворе не было. Здесь где-то лиходей, под приличного человека маскируется.

Царь ликом стал грозен, шеей красен, и велел созвать всех теремных жильцов, всю дворню, конюхов, кухарок, мамок, нянек, царевен, царицу, дабы мы правду выяснили и явили змеюку подколодную, которая удар коварный исподволь нанесла.

Поговорил я с домашними и слугами, выяснил много всякого, да все не то. Только вижу – младшая из царевых дочерей, Василиса Прекрасная, как бы не в себе маленько. Смотрит маетно, отвечает неохотно, и подглазья у нее темные, будто не спала всю ночь. Говорит – платок вышивала, хотела маменьке на именины поспеть.

Отвел я ее за локоток в сторонку, повел деликатные речи.

И Аргентиновна бочком-бочком присоседилась, носом длинным повела и говорит царевне с усмешечкой:

- Эх, царевна, да ты никак замуж собралась? Пора б и родителям сказать, а то потом поздно будет.

Вскинула Василиса голову, глазом зеленым кошачьим на нас сверкнула, как кнутом ожгла. А потом расплакалась.

В общем, дело-то оказалось простое, среди юных девок обыденное – полюбился Василисе Лель-музыкант, и сбегала она по ночам к нему на тайные встречи, а ковер батюшкин брала для скорости передвижения. Заседали они с Лелем на крутом бережке, по-над речкой, на звезды любовались, говорит. А в последний раз так залюбовались, что не заметили, как исчез ковер в неизвестном направлении, не осталось ни ворсинки, ни следа. Пришлось Василисе Прекрасной на своих двоих в терем возвращаться, мышью юркой мимо недреманно храпящих стражников проскальзывать. А теперь боязно ей батюшке признаться в потере ковра, а еще боязней – в том, что теперь и правда замуж надо собираться, да поскорей.

Взял я на себя невыполнимую миссию, пошел докладывать Берендею сам, про ковер и про то, что он дочь свою, красавицу, за немецкого принца отдать уже не сможет. С лицом деревянным, исполнительным отчеканил свежие новости и сбежал быстренько от семейных дел обратно к расследованию, пока гневный царь меня в сердцах ухватом не пришиб.

За полдня перевернули мы с Горынычем все Берендеево царство-государство, людишек нужных поспрашивали, с уголовным авторитетом Черномором самовар чаю выдули, и к вечеру вышли наконец-то на след.

К заповедной полянке глубоко в буйнотравном лесу подлетали аккуратно, на тихом ходу, с оглядочкой. Я Змею строго-настрого велел крыльями шибко не размахивать и на посадку заходить без рева и огнеполыхания, как он любит. Прокрались незаметно и засели в кустах, дабы оценить оперативную обстановку.

А на полянке избушка стоит справная, частоколом огороженная, настоящий разбойный притон. На частоколе черепа рогатые, кастрюли старые и надпись кривым почерком: «Не влезай – убьет».

Не убоялись мы слов угрожающих, ворвались с шумом, треском и эффектом неожиданности, плетень с разбегу снесли, Змей тут же всех встреченных по струночке челом вниз разложил и заорал страшным голосом: «Ну что, тати поганые, попались!»

Мужички разбойного вида под пятой Горыныча лежат смирно, не дергаются, скулят только жалобно: «Пошто бесчинствуешь, начальник? Какое б дело нам не шили, мы в том неповинные! Оклеветали нас, зуб даем!»

В избушке видно по всему, что творятся здесь дела незаконные, лиходейские. Оружие да инструмент всякий по полочкам разложен, бирками снабжен аккуратненько: «Отмычка малая для аглицких сейфов», «Ятаган орочий, заточка 12.03.98, мастер Петрюк», «Зелье отравительное, длительного хранения. Не пить! Содержит метиловый спирт!» и прочее. И на стене график преступных набегов на август месяц.

А вот ковра-самолета что-то и не видать.

Обыскали мы всю избушку, перевернули вверх дном и погреб, и чердак, а пропажу найти не можем. Змей сгоряча уже и зажарить и съесть кого-то хотел, дабы облегчить общение с разбойничками, да вдруг приметил я на заднем дворе бадью великую, полную до краев зеленой краской.

Пошарил я по дну рогатиной, сам весь извозюкался, а и зацепил что-то. Вытаскиваю – точно! Вот он, ковер, в краске замоченный, булыжниками ко дну прижатый, чтоб не улетел! Трепыхается весь, бедолага, брызги во все стороны летят, Горынычу ничего, он и так зеленый, а я стал чисто лягушка-квакушка, хоть вообще на люди не показывайся.

Тут, видя такое дело, и людишки разбойные языки развязали, повинились, что угнали ковер по заказу сына того же бухарского хана, который привык на ковре над пустыней гонки устраивать, а перекрашивали, чтоб старый хозяин потом не признал.

И вот, ровнехонько перед вечерней зорькой на царский двор вступила целая процессия – впереди лиходеи идут гуськом со связанными руками, головы буйные повесив, за ними я на Горыныче еду, а над нами освобожденный ковер-самолет летит, чистый, в речке отстиранный, проветривается. Быстрое дело вышло, даже скучновато чуток.

А уже на закате сидели мы с царем Берендеем с удочками у озера, таскали пескарей да подлещиков и беседовали о делах государственных. Царь, душой отмякнув, на свадьбу дочери пригласил и добавил доверительно:

- Я, Кощей, льстить не люблю и не умею, но с делами сыскными ты справляешься любо-дорого. Вот и задумал я службу учредить, которая бы ведала проблемами не только внутренними, но и межгосударственными, чтобы иноземные происки против нашей державы пресекать. И тебя в той службе поставить начальником. Дел, сразу скажу, много, и опасности будут немалые, но и награда из казны хорошая. Примешь ты на себя такую ответственность?

- Приму, отчего ж не принять, - отвечаю я, - если ты, Ваше Величие, такое доверие оказываешь. А награда от казны тем более не лишняя будет. А к чему такая спешка, али какие супостаты на наше государство нацелились?

- Да чудится мне, что зреет в Иноземной слободе какой-то заговор. Люди, понимаешь, стали пропадать… вот что тому причиной?

Легко мне стало, куражно, вновь любимая работа свои задачки подкидывает.

- Разберемся, царь-государь! – весело ответил я и вытащил на крутой бережок еще одного пескаря, который золотой рыбкой блеснул в лучах заходящего солнышка и шлепнулся на траву.

Выстрел

Ватсон осторожно, почти на ощупь, пробирался вдоль дороги, которая вела на болота. Старые ивы скрипели в темноте над головой, качая на ветру ветками, как будто жалуясь на что-то неведомое, а крик болотной птицы, похожий на плач ребенка, заставил его вздрогнуть. Нога поехала куда-то вбок, провалилась в жидкое месиво, и отличный английский армейский ботинок вмиг стал мокрым и неподъемным, как гиря.

Ватсон вполголоса чертыхнулся и еще крепче сжал револьвер. Место для засады было не самое удачное, бывали у него засады и получше, но именно здесь и сейчас должно было завершиться дело Баскервилей, которое отняло у сыщиков довольно много времени и нервов.

Над болотами разнесся долгий, глубинный звук, похожий на вздох какого-то великана, с протяжными, воющими нотами в конце, вызывающими безотчетный страх. Джону говорили, что это, мол, смещение болотных слоев и движение воздуха где-то в трясине, но ему все равно казалось, что болото живое и сейчас грозно предупреждает чужаков не соваться на его территорию. Поддавшись минутной слабости, Ватсон обернулся и с облегчением увидел в стороне, под кривой узловатой вербой, слабый отблеск огня от спички. Сразу стало спокойнее.

Он был не один.

Наконец, когда Джон уже задеревенел отожидания и холода, со стороны тропы появилось пятно света, послышались шаги и насвистывание, которое, несмотря на бодрый мотив, подрагивало и сбивалось.

Сэр Генри был славный малый и старался вовсю, но и ему было очень страшно.

Болотные огни, которые тусклым, мертвенным светом начинали иногда светиться то в одном, то в другом месте, вдруг обрели непривычную четкость и ясность. Они будто сошлись в одном созвездии, а потом несколько точек и полос отделились от них и начали движение к тропе.

Это было завораживающее зрелище. Бесшумно, покрывая за один прыжок нереальное расстояние, тусклые зеленоватые блики приближались, меняя форму, словно перетекая один в другой и складываясь в скелет огромного зверя. У Ватсона на миг заложило уши, как будто бы только затем, чтобы потом внезапно услышать тяжелые мерные хрипы, удары о тропу мощных лап и первый, предупреждающий рык твари, низкий, ни на что не похожий, пробирающий до костей.

Сэр Генри тоже это увидел и, закричав, рванулся назад. Ватсон, понимая, что счет идет на секунды, постарался унять бешено бьющееся сердце, прицелился и выстрелил в тусклые очертания животного, которое с неприятной скоростью приближалось прямо к нему.

Грохот разнесся над болотами, зверя качнуло вбок, но почему-то не остановило. Более того, теперь проклятие рода Баскервилей потеряло интерес к последнему представителю этой славной семьи и целеустремленно направлялось непосредственно к сыщику, сверкая в темноте призрачной картиной огромной морды с приветливо оскаленными клыками.

Психическая атака удалась на славу. Джон, успев почувствовать холодный пот на лбу и спине, еще раз выстрелил и понял, что рука ушла в сторону и шанс счастливо завершить это дело безнадежно упущен. Из чистого упрямства, по армейской привычке не сдаваться до конца он снова прицелился…

Третий выстрел прогремел откуда-то сбоку.

Зверя будто отбросило в сторону, он издал резкий, пронзительный визг, на который внезапно опять откликнулось болото таким же низким, утробным гулом.

И все стихло.

На слегка подгибающихся ногах Ватсон подошел к мертвой собаке, разрисованной фосфорными линиями, и еле перевел дух. Это исчадие действительно оказалось здоровенным, как годовалый теленок, угольно-черного цвета, с башкой и пастью, в которой могла поместиться голова доктора Ватсона, и еще бы осталось место для сэра Генри.

Он обернулся на шум шагов и улыбнулся, увидев приближающуюся со стороны старой ивы фигуру.

- Ты снова меня спасаешь.

- На этот раз действительно было опасно, - ответила тень в плаще и откинула капюшон. Миловидное женское лицо было нахмурено, глаза смотрели с тревогой и досадой, - в чем дело? Ты промазал дважды!

Женщина включила маленький американский фонарик и внимательно оглядела лежащую у ее ног собаку.

- Надо же. Мастино неаполитано, редкая порода, да еще такая крупная. Ты в курсе, что ее специально разводили и натаскивали для охоты на львов? Я же говорила, что твой план слишком рискованный!

- Ну все же обошлось, - Ватсон улыбнулся и погладил спасительницу по щеке, - А сейчас ты должна исчезнуть. Сама знаешь, нельзя, чтобы тебя увидели… А сюда уже несется сэр Генри и наш общий друг, Шерлок.

- Как мне это надоело… - женщина раздраженно вздохнула и передернула плечами, - Когда ты наконец всем расскажешь?

Джон промолчал.

Шерлок Холмс схватил Ватсона за рукав и потащил куда-то за угол.

- Ну, Ватсон, давайте, говорите поскорее, как вы все это провернули, - взбудоражено сказал он, - мне еще нужно составить речь, чтобы описать картину преступления. Как вы догадались?

- Может, я расскажу это сам? – помолчав, спросил Джон.

Холмс удивленно воззрился на него.

- А при чем здесь вы? Это я – тот, кого знают как великого сыщика. Это от меня все ждут разъяснений и описаний моего дедуктивного метода. Вы – всего лишь помощник. Так сказать, тень. И передайте Ирэн Адлер, что она очень плохо под меня маскируется.

- Зато очень хорошо стреляет, - глухо ответил Ватсон, - сегодня она спасла мне жизнь.

- Ну, я уверен, вы бы и так выпутались, - Холмс покровительственно потрепал его по плечу, - Выше нос. Мы же друзья?

Друзья? Да, когда-то было так. Когда-то, по просьбе брата Холмса, Майкрофта, Джон, в то время комиссованный военный врач без денег и перспектив, был определен к Шерлоку в соседи и наперсники. Тому действительно требовался помощник. Немолодой разгильдяй, куривший опиум и извлекавший из скрипки ужасающие звуки, Шерлок Холмс был чертовски обаятелен и совершенно неприспособлен к жизни. Чтобы отвлечь его от хандры и заинтересовать хоть чем-то, Ватсон взялся за небольшое криминальное дельце. Холмс с восторгом участвовал в расследованиях, забросил вредные привычки, приобрел имя…

Но о том, что на самом деле дедуктивным методом владеет не он, а Ватсон, знали лишь они двое и Ирэн. Именно военный врач и очаровательная авантюристка занимались распутыванием детективных клубков, а Шерлок появлялся в финале, чтобы в очередной раз потрясти всех своим талантом.

Со временем Холмс сам поверил в свой детективный гений и совершенно перестал церемониться со своими, по сути, уже бывшими друзьями.

Когда грязный, мокрый Ватсон наконец переоделся и спустился в гостиную, Холмс ораторствовал вовсю. Он с неизменным своим обаянием и мастерством описывал весь ход мыслей Джона, разоблачал преступника, вызывал всеобщее восхищение…

- И, конечно, мой добрый старый друг Ватсон тоже мне помог, - с улыбкой завершил рассказ Шерлок, - хотя именно моя пуля остановила этого чудовищного пса. Боюсь, что будь я не таким метким, для Джона эта история могла бы печально закончиться. Видно, от страха у него слишком сильно тряслись руки.

Все собравшиеся добродушно посмеялись.

Ватсон тоже улыбнулся, развернулся на каблуках и вышел прочь из гостиной.

Вернулся он через десять минут. Рядом сним шла невысокая фигура, закутанная в мужской плащ, при виде которой собравшиеся недоуменно подняли брови, а лицо Холмса стало очень напряженным.

- Господа! – объявил Ватсон неожиданно звучным и твердым голосом, - разрешите представить вам настоящего Шерлока Холмса, застрелившего собаку Баскервилей.

Плащ упал на пол.

- Это Ирэн Адлер, замечательная женщина и уже три дня как моя жена. К сожалению, далее мы не сможем помогать нашему другу в его расследованиях, так как открываем собственное детективное агенство. Но я уверен, Шерлок справится и без нас.

И в наступившей тишине двое, мужчина и женщина, вышли из комнаты.

История Баскервилей была окончена. Их ждали новые дела.

Ладонь в руке

Ладонь в руке

- Вы понимаете? - врач смотрит Ей в лицо, и блики от стекол её очков прыгают по стенке кабинета, - Вы не виноваты, что у вас такой ребёнок. Никто не виноват. Осложненный аутизм вообще мало изучен, тут ещё родовая травма, отсюда инвалидность, умственная отсталость. Тут ничего уже не сделаешь. Надо смириться. Сколько вашему сыну лет?

- Десять... - отвечает она тихо и хрипло.

- Вы уже десять лет с ним один на один. Муж ведь вас не навещает?

- Нет.

- Так и бывает, мужчины не выдерживают, они уходят, а женщины остаются и погибают вместе с детьми, растворяются в них. Подумайте хорошенько ещё раз. Это прекрасный интернат, у него там лечение будет, общение, друзья появятся, навещать его будете. Вы ведь не вытянете его одна. Вы умираете как личность, вы разговаривать-то разучились почти.

Она выходит от психиатра, держа сына за руку, и прислоняется в коридоре лбом к холодной стене.

Ощущение детской ладони в руке - Её постоянное, естественное чувство. Они всегда и везде вдвоём, они никогда не расстаются, Она крепко сжимает руку сына, потому что отпускать нельзя. Если отпустить, он побежит, побежит быстро и бездумно, может попасть под машину, может упасть с лестницы, он не имеет чувства самосохранения, не понимает, что происходит вокруг и как опасен мир.

Как его отдать? Он же погибнет.

В автобусе опять какой-то краснолицый дядька на просьбу уступить место крикнул ей в лицо "Понарожали :бип:!", и весь салон нестройно, но согласно загудел. Она выскочила за две остановки до нужной, волоча сына за руку, потому что ничего не могла ответить, и вынести этого не могла. Хамы всегда вызывали у нее безотчетный ужас, и внутри с детства жило иррациональное ощущение, что все эти совершенно незнакомые люди имеют право говорить ей гадости, потому что она " совершенно неприспособленная к жизни бестолочь", как говорила мать, и виновата в этом перед всем миром. Поэтому Она тряслась и почти бежала по каким-то дворам, крючась внутри от стыда и страха.

Приходила хозяйка квартиры за оплатой и тоже кричала, потому что денег не хватало и просрочка была уже два дня. Сын забился в угол в комнате и скулил, зажимая уши, пришлось ей отдать все, что осталось от пенсии по инвалидности, чтобы хозяйка ушла. Больше денег в доме не было.

Вечером Она долго думала, смотрела на телефон, как на злейшего врага, и, наконец, позвонила матери. Сбивчиво, морщась от неловкости, объяснила свою просьбу, и недовольное молчание в ответ словно чёрной змеей выползало из трубки и обхватывало за шею, заставляя спотыкаться, мучительно дышать и мямлить.

- Хорошо, - наконец ответила мать, - я готова пустить тебя пожить. Временно. Но ты должна сразу же найти работу, и, конечно, ЭТО нужно будет сдать в интернат. Ты поняла?

Она оглянулась и посмотрела на ЭТО. Сын, высокий, до слез нескладный, худой, неговорящий, с потусторонним взглядом огромных глаз, единственный близкий человек. Они оба никому на этом свете были не нужны, кроме друг друга, у них больше никого и ничего не было. Оторвать его от себя было тем же самым, что оторвать ногу.

Она повесила трубку.

Ночью Её разбудили странные звуки. Спотыкаясь, вышла на кухню и включила свет.

Сын искал еду. Он нашёл последние полбулки хлеба и ел его, сидя на полу и отрешенно глядя в окно. Крошки сыпались у него изо рта, рядом валялся разбитый стакан, он порезал об осколки ногу и даже не заметил.

Она подскочила в отчаянии, схватилась за хлеб, не потому, что было жалко, а потому, что это было ужасно - голодный ребёнок, жадно откусывающий здоровенные куски. Сын невнятно мычал, тянул хлеб к себе, она издавала такие же звуки, они яростно возились на полу, пока Она не вскрикнула, как подбитая чайка, и не убежала в комнату, тряся руками и задыхаясь от слез.

Им не выжить вдвоём. Они как два краба, которые, вцепившись друг в друга, тонут в кастрюле без надежды выбраться. Если краб в кастрюле один, он борется, пытается выпрыгнуть, а два - нет, они обнимаются крепко-крепко мертвеющими клешнями и умирают молча.

Сыну не будет без неё плохо, ему по большому счёту все равно, он живёт в своём мире, а Она в своём эгоизме, в своём страхе остаться совсем одной лишает ребенка нормальной жизни, нормальной еды, занятий и друзей, которые не будут над ним издеваться за то, что он не такой. Потому что они все там не такие.

Она отвезла Сережку в интернат пятнадцатого мая.

Там не было жутких серых корпусов и железных решеток на окнах, а были добродушные полные женщины, большие комнаты с цветными половичками и дети, бегающие по территории с гиканьем и воплями.

Сын ушёл, не оборачиваясь.

Все время, пока ехала обратно в свой город, Она не могла избавиться от пустоты в руке. Её правая ладонь казалась оторванной, потому что ничего не ощущала, Она сжимала и разжимала пальцы, пытаясь избавиться от онемения, и неосознанно хваталась то за поручень, то за сумку, чтобы эта пустота не захлестнула её с головой.

Целую неделю Она просыпалась по ночам, в панике шарила руками рядом, и никого не находила. Она поднимала ладонь, вглядывалась в смутные очертания на фоне ночного окна и не могла понять, почему там только пять пальцев, а не десять, куда делись остальные и отчего так холодно.

Психиатр вздохнула, задумчиво повертела в руках какую-то баночку, переложил на столе бумаги.

- Это пройдёт. У вас ещё будет ладонь в руке, не эта, другая. Другого ребёнка. И работа будет, и семья будет. Вам только нужно одно - улыбаться. Всегда и везде, несмотря ни на что. Сможете?

Она боязливо приподнимает уголки губ, веря и не веря одновременно.

С этой неуверенной, диковатой улыбкой Она выходит на улицу, стоит на остановке, пытаясь приноровиться к новому ощущению, чуждому до боли.

Она теперь всегда будет улыбаться.

Как?!!

Прямо перед лицом, на двери киоска "Связной" полощется на ветру оторванным уголком объявление "Требуются сотрудники".

Она протягивает свою осиротевшую, пустую руку, делает глубокий вдох и открывает дверь.

За десять минут до будильника

Солнце пробивается сквозь кусты золотоярки, чертит лучами квадраты и круги, в его лучах пляшут мошки, семена кленов и зонтики одуванчиков.

Тишина. Никого.

Я иду по асфальтовой дорожке своего детского сада, в который ходила маленькой, и удивляюсь: вроде бы его снесли несколько лет назад, он был старенький, деревянный, а вот же стоит, как ни в чем не бывало, заросший травой, деревьями, и по-прежнему эти деревья кажутся великанами, и на каждой детской площадке прячется свой мир.

Слышу сбоку какой-то скрип. Раздвигаю кусты (они огромные, выше меня ростом, как в лабиринте), и вижу, как на железной детской качельке, задумчиво помахивая хвостом, качается белая пушистая кошка.

- Пришла?- спрашивает она меня.

- Да. Проводишь? - мне боязно идти одной по безлюдному парку.

- Не-ет, - смеется кошка, - давай сама.

И раскачивает качели еще сильней.

Я вздыхаю и отправляюсь дальше, к зданию садика. Оно то ближе, то дальше, темно-серое, и в окно на чердаке залетают и вылетают голуби, резко вспархивая в тишине крыльями.

Наконец подхожу к двери и с тревожным чувством берусь за ручку.

Заходить совсем не хочется, но знаю, что надо. Здесь, в группе, очень давно, на границе сознания и своей памяти, я потеряла любимого медведя, и его надо забрать.

За дверью длинный темный коридор. Тихо, будто заложило уши, но вдруг начинает пробиваться звук, где-то играет музыка. Звуки неровные, рваные, будто человек без цели и ритма перебирает пальцами клавиши пианино, и оно хрипло, нехотя, отзывается.

Я бегу, распахиваю дверь. Вижу комнату музыкального зала и свою учительницу начальных классов, в огромных очках, которая увлеченно стирает белье в рояле. Капли воды падают на клавиши, как тяжелые стеклянные бусины, и создают эти звуки.

- Привет, деточка, - улыбается она, - а ты песенку выучила?

До меня доходит, что нет, не выучила, я быстренько закрываю дверь и на цыпочках, как нашкодивший кот, бегу дальше.

Вдруг из-за одной из дверей я слышу тихий детский плач, вспоминаю, что это за дверь, и холодею. Это же Дежурная Группа, страшное место, в которое сводят детей, которых вовремя не забрали родители, и даже там в конце концов остается один, последний ребенок, Ребенок, За Которым Так и Не Пришли.

Дверь здесь старая, со стеклянной ребристой вставкой, как в больнице, и я вижу, что за ней темно. В Дежурной Группе всегда поздний вечер, и где-то там, совсем один, сидит брошенный ребенок и плачет.

Плач, тихий и безнадежный, как поскуливание щенка, раздается прямо за дверью, и из-за этой двери по коридору ползет мрак.

Я хочу пройти мимо, мне страшно, но рука сама тянется, поворачивает белую, покрытую ста слоями облупившейся краски, ручку, и я медленно открываю дверь в темную комнату.

Там пусто. И тихо.

Только моя тень в квадрате света из коридора.

На ковре в середине комнаты лежат детские ботиночки, возле них мячик и мой медведь. Я, закусив губу, делаю шаг вперед. Потом еще. Мой мишка, когда-то потерянный и теперь почти найденный, пристально таращится на меня своими глазками-пуговицами, и вдруг мигает. Раз. Другой.

Он что-то хочет мне сказать.

Предупредить.

Мячик начинает тихо, мерно покачиваться. И тут я вижу, что лежащие до этого ботиночки медленно, сами собой, поднимаются, и сначала неловко, спотыкаясь, но потом все быстрей и быстрей бегут прямо на меня. Беззвучно и очень страшно.

В последний момент, отмерев от столбняка, я выскакиваю из комнаты и захлопываю дверь, привалившись к ней телом.

На стеклянной вставке двери, изнутри, прямо возле моего лица, начинают проявляться отпечатки детских ладоней, как изморозь на окне. Их все больше, больше... Наконец один из отпечатков с видимым усилием начинает продавливать стекло наружу, и оно вытягивается, как пленка, под нажимом руки.

С воплем я шарахаются от двери и бегу, бегу, не оборачиваясь, по коридору, прямо на вкусный запах булочек и звон ложки об кастрюлю.

Кухня.

Румяная повариха возится у плиты, оборачивается, с улыбкой мне кивает и продолжает что-то мешать в огромном чане.

- А что сегодня на завтрак? - спрашиваю я, потихоньку приходя в себя от страха.

- Молоко с пенкой, - обстоятельно перечисляет повариха, - и манная каша с крокодилами.

Она достает огромный противень с упоительно пахнущими булочками, самыми вкусными на земле детсадовскими булочками с корицей.

- Ой, а можно мне? - в предвкушении тяну руки, но тут же получаю по ним лопаточкой.

- Нельзя, - строго отвечают мне, - это для крокодилов.

Я, обиженно ворча: "Каша для крокодилов, булочки для крокодилов... И чего я не крокодил?", прохожу через служебный вход и оказываюсь на залитом солнцем дворе. Мимо, тяжело переваливаясь, проходит здоровенный деревянный крокодил, который всегда стоял у входа в парк. Он с видимым усилием поднимает уродливую голову, оглядывает меня с ног до головы и утопывает в сторону кухни. За булочками.

Я понимаю, что медведя мне уже не видать, и понуро бреду к выходу.

Возле ворот снова замечаю белую кошку, которая сидит на пеньке, среди разукрашенных деревянных грибочков, и пускает огромные мыльные пузыри. Каждый пузырь сопровождается тихим звоном колокольчиков, как будто их колышет ветер: динь-дон.

Присмотревшись, я вижу в пузырях маленьких мальчишек и девчонок. Они скачут внутри, корчат рожи и явно радуются полету.

- Куда ты их отправляешь? - спрашиваю я кошку.

Она на миг отрывается от своего занятия и щурит пронзительные зеленые глаза.

- Дальше. Я отправляю их дальше.

- А меня? Я тоже хочу покататься! - мое сердце аж сжимается в предвкушении чуда.

- Нет, - с видимым сожалением отвечает кошка, - тебя пузырь уже не поднимет. Ты взрослая.

Я расстроено плюхаюсь рядом с ней на траву.

-У взрослых никогда не получается, - задумчиво продолжает зеленоглазая, наблюдая за очередным радужным пузырем, - у них голова очень тяжелая. И гирьки на ногах.

- И я больше не полечу?

- Я не знаю... - кошка машет хвостом и расплывается в моих глазах.

Сон выносит меня наружу, как большой мыльный пузырь, и с тихим хлопком исчезает...

Звезда

- Пять минут, пять минут, бой часов раздастся вскоре... - мурлыкала Маша старую новогоднюю балладу, расторопно нарезая вареные щупальца эрпидонта и стряхивая их с доски в салат оливье. Последними туда пошли ягоды соленика трехстворчатого, в просторечии змееники, которые по традиции клали вместо горошка. То, что они были синими и светились в темноте, только добавляло салату праздничности.

В машинном отделении механик Пархоменко со сдвинутым на затылок летные шлемом священнодействовал вовсю, добавляя последние штрихи в таинственный напиток, призванный изображать шампанское. Напиток сооружался из веток местного куста "сопливчик", аппетитно побулькивал золотыми пузырьками, имел приятный фиолетовый цвет и при открывании выбивал пробку с силой до 6 атмосфер. Восемь глубоких вмятин в бронированной обшивке кают-компании были именно от него.

Экипаж "Пилигрима" вовсю готовился к Новому Году.

Капитан Ушаков задумчиво оглядел себя в зеркале. Ну что, опять Дедом Морозом, что ли? В принципе, крашеный красной синтетической краской легкий скафандр все еще сидел как влитой, а борода и усы уже выросли собственные не хуже, чем у настоящего Деда. И подарки всем приготовлены, вон, лежат в армейским рюкзаке с наклеенными звездами из фольги.

Восемь с половиной лет назад, когда подбитый метеоритным куском скалы "Пилигрим" потерпел крушение на планете Х628-Пи, все думали, что это ненадолго. Хоть и в стороне от проторенных путей, но все же атмосферная планета, с достаточной процентной частью кислорода и не слишком агрессивной флорой и фауной. Их обязательно подберут, тем более что передатчик исправно посылал в космос сигнал бедствия на старом, но до сих пор действующем международном языке.

Но с тех пор прошло уже восемь лет. Восемь лет, шесть месяцев и двенадцать дней маячок отправлял в черную пустоту сигнал SOS, а их никто так и не нашел.

Когда-то на здешние синие заросли почти отвесно упала покореженная жестянка с семью членами экипажа - пятеро мужчин и две женщины, доцент Маша и доктор Людочка. Сейчас их было девять, шестеро взрослых и трое детей, появившихся на свет уже здесь. И вот именно ради них, шестилетнего Тимофея, пятилетней Оли и Ниночки, которой вот-вот должно было стукнуть три, капитан Ушаков и лез каждый год в открытый иллюминатор, чтобы эффектно появиться перед восторженными малышами при слове" Ёлочка, зажгись!" и прогудеть "Здравствуйте, детишки!" знаменитым басом, от которого приседали пилоты военной авиации.

Он улыбнулся, вспомнив, как сказала когда-то Маша, его жена и мама Тима и Нины: "Плевать, сколько мы тут проторчим, и когда нас заберут, и заберут ли вообще. Мы люди, земляне, и мы будем отмечать Новый Год как полагается! Всем ясно?", - и обвела всех собравшихся строгим взглядом темных глаз.

И вот теперь "Пилигрим" был занят приятными хлопотами. Пилот Штольберг, напевая что-то на немецком, закончил красить зеленой аэрозольной краской местное растение офисциллу (она была наиболее похожа на елку, только в природе обладала рыже-тигровой окраской), сдвинул на лоб респиратор и полюбовался делом рук своих.

В кают-компании елку уже с нетерпением и самодельными игрушками ждало молодое поколение и Людочка, которая наклеила на медицинский халат и шапочку узоры из синей изоленты и стала натуральной Снегуркой.

Механик Пархоменко, завершив манипуляции с фиолетовым "шампаским", торжественно внес верхушку-звезду, собственноручно слепленную из красного проблескового маячка, дотянулся до верхушки дерева, нахлобучил звезду на историческое место и весело крикнул штурману Леве:

- Врубай!

И Лева врубил.

Звезда слабо засветилась, потом вдруг заполошно замигала огоньками, оглушительно треснула и засочилась едким дымом.

- Вырубай!!! - трубно заревел Пархоменко, но было поздно. Из-под звезды вырвался огонь, в пять секунд окутал все деревце, и инопланетная елка запылала ярко и вонюче, сыпя искрами во все стороны.

Дети вместе с Людочкой завизжали, Лева сорвал свитер и кинул его на елку в попытке спасти ее от пожара, но синтетические нитки вспыхнули еще веселей и завоняли еще отвратней.

- Разойдись! - раздался крик, и в кают-компанию влетел всклокоченный Штольберг с огнетушителем наперевес. Он тряханул аппарат и выпустил широкую пенную струю, которая в три секунды уничтожила возгорание и заодно превратила отсек в грязное унылое болото со скелетом несчастной офисциллы посередине.

Маша примчалась из кухни, мгновенно оценила масштабы бедствия и только помотала головой.

- Вот ваше счастье, что я еще на стол не накрывала! - в сердцах сказала она и вышла, хлопнув дверью.

Через пять минут в каюте капитана собралось экстренное совещание. Быстро были розданы начальственные подзатыльники, и главный вопрос вырос во всей красе: как быть с елкой. Штольберг от безнадежности подал идею нарядить аппарат Т-116 полуавтоматический (то есть швабру), но ее единогласно забраковали.

- А где у нас еще офисциллы растут? - спросил Ушаков, задумчиво потирая черную бороду с проблесками седины, - Может, успеем сгонять?

- Да вы что, Пал Саныч! - вскинулся Лева, - это квадрат 9-Бис, Черное озеро, у чертей на куличках! И зеброволков там видели недавно. И вообще, ночь почти!

Пархоменко, который до этого понуро крутил в руках какую-то лампочку, решительно встал.

- Я сгоняю, Саныч. Я ж с контактами чего-то нахимичил. На снегоходе быстро обернусь.

Ушаков дернул плечом и зло сказал:

- Ага, так я тебя и отпустил, единственного механика. Вместе поедем, я от волков электростанер возьму. Заряжен хоть?

- Полная обойма! - просиял Пархоменко и помчался выводить снегоход из отсека.

***

Зеброволки нагнали их уже на обратном пути, когда до лагеря оставалось каких-то десять километров.

Снегоход, взрывая гусеницами синюю сверкающую пыль, вилял между валунами, как подстреленный заяц. За ним, изгибая под немыслимыми углами длинные пятисуставчатые ноги, мчались полосатые твари, блестя россыпью глаз на голодных мордах и переговариваясь между собой тонкими взвизгами, похожими на голоса дельфинов.

Ушаков в красном комбинезоне Деда Мороза, с развевающейся бородой, придерживал одной рукой драгоценную полосатую елку, а с другой, не целясь, всаживал одну за другой электропули в любую из морд, подобравшихся к ним на расстояние прыжка.

- Говорил я, Пал Саныч, машине ремонт нужен! - орал Пархоменко, яростно выворачивая руль, - Не вытягиваем!

- Давай, Василич, давай, родной, гони! Не время сейчас, после поговорим! - Ушаков вмазал очередной твари прямо между глаз разрядом, отметив, что на табло осталась всего лишь цифра 3.

- Сейчас через лес срежем! - Пархоменко заложил крутой вираж, чуть не отправив капитана в полет вместе с елкой, и влетел под кроны высоченных мамонтовых деревьев, тянущих к зеленой луне мощные бивни.

Чешуйчатые стволы замелькали мимо снегохода на огромной скорости, но все равно темные тени неслись по пробитому следу, одновременно забирая по кругу, их черно-белые шкуры мелькали за деревьями с обеих сторон, и Ушаков начал уже подозревать, что чертова тигриная елка довела-таки их до беды.

С ревом машина вылетела на пригорок, и внизу, в долине, наконец-то забрезжил теплыми огоньками огороженный забором разбитый "Пилигрим", такой близкий и такой недостижимый.

Капитан прищурил глаз и с разворота снял еще одну зверюгу, которая кинулась на механика откуда-то сверху. Табло мигнуло и высветило "2".

***

Прошло уже почти три часа, и дети замучили бедную Людочку вопросами, где же елка и Дед Мороз. Она тревожно покосилась на часы и деланно веселым голосом сказала:

- Дедушка Мороз вот-вот приедет, просто его задержали дела, и он дарит подарки лесным зверюшкам. Лучше я вам пока сказку расскажу, новогоднюю. А ну-ка, сели в кружок!

Дети с готовностью уселись, и Людочка начала:

- На одной далекой планете жили три закадычных друга. И каждый год, 31 декабря, они отправлялись в помывочно-оздоровительных центр проводить детоксикацию организма. И случилось так, что один из них должен был улететь в созвездие Рыб на конференцию по бинарной физиоматике, но на космодроме они случайно перепутались и отправили в полет не того...

***

До ограды оставалось метров двести, когда снегоход сдох.

Он просто взревел в последний раз, потом чихнул, и, проехав еще сколько-то по инерции, остановился.

- Чего стоим?! - заорал Ушаков, выдергивая Пархоменко из-за руля, - Ходу!

И они рванули по снежной целине, оставляя на синем инопланетном снегу следы тяжелых армейских ботинок. Капитан волок на плече елку.

Зеброволки не хотели отпускать добычу, и последних два заряда пришлось потратить совсем близко от ограды. Они уже и добежали, и налегли на тяжелые ворота, но тут горе-Дед Мороз почуял спиной стремительное движение воздуха, и только и успел сделать, что развернуться к монстрятине лицом и ткнуть кулаком куда бог пошлет.

Зеброволк поперхнулся, засипел, забился, но сделать ничего не мог. Кулак Ушакова в толстой рукавице попал ему в глотку и не давал сомкнуть челюсти. Зверюга засучила многоколенчатыми лапами, стараясь дотянуться до добычи, и капитан второй рукой начал планомерно отрабатывать на ее морде приемы из бокса, не давая опомниться и метя по глазам.

Волк напрягся, рванул назад, выплюнул из пасти рукавицу и только пригнулся в прыжке, как раздался свист воздуха, смачный хряск, и хищник, выпучив разом все имеющиеся глаза, боком завалился в снег.

Над ним стоял бледный Пархоменко с многострадальной тигровой елкой наперевес, как с дубиной.

***

Первой подняла восстание маленькая Нина.

- Где? Где? Где Дед Мороз? - настойчиво дергала она Людочку за халат, и слезы уже начали закипать где-то в глубине ее глаз.

Снегурка оглянулась в поисках поддержки, но не нашла и с веселым отчаянием предложила:

- А давайте его позовем! Вдруг он и появится! А ну-ка, все вместе: Де-душ-ка-Мо-роз!

И, как будто только и дожидаясь этого момента, дверь кают-компании распахнулась, и ввалился капитан Ушаков, с дикими глазами, слегка потрепанный, но при полном параде и с елкой.

- Здравствуйте, детишки! - хрипло пробасил он свой коронный текст и с душой шваркнул деревом об пол, как посохом, - Мы со снеговиком привезли вам елочку на праздник!

Дети радостно заверещали и заскакали вокруг помятой елки. Снеговик Пархоменко обессиленно прислонился к стенке и тихо, но внятно сказал недетское слово.

- Скорее за стол! - крикнула Маша из кухни, - Двенадцать почти!

Механик метнулся в свою кладовку, притащил фиолетовое шампанское, прижимая его к груди с отеческой гордостью. Жестом фокусника он достал из кармана штопор, и все население корабля, наученное горьким опытом, живо присело под стол, подальше от линии огня. Пробка со свистом вырвалась из бутылки, оставив на потолке девятую вмятину, и все радостно зашумели, подставляя бокалы.

Бой курантов, записанный на микродиск, такой праздничный и такой родной, поплыл по кораблю, вырвался наружу, под холодный свет чужой луны, и все, и взрослые, и дети, снова загадали заветное желание - одно на всех.

Оставив команду праздновать, Ушаков ушел к себе. Снял, наконец, красный комбинезон, и по многолетней привычке еще раз проговорил в мертвый черный эфир, как заклинание:

- Всем, кто слышит. Потерпели крушение, требуется помощь. Наши координаты... Необходима помощь. Координаты...

И тут, где-то бесконечно далеко, чуть слышно, но четко, раздался молодой, почти мальчишеский голос:

- Слышу вас! Какая помощь требуется?

Ушаков моргнул, неосознанным движением оттянул ворот старого свитера с надписью" Олимпиада-2214" и ровным голосом повторил:

- Всем, кто слышит. Потерпели крушение... Необходима... помощь...

- Да я понял! - голос стал немного ближе, и Ушаков наконец поверил, что это по-настоящему, - Где вы и сколько вас? Потери есть?

Все тем же деревянным, как рыжая елка, голосом капитан отчитался о падении "Пилигрима", ввел точные координаты посадки, вытер пот со лба и аккуратно присел в кресло.

- "Пилигрим"? - восхитился незнакомый собеседник. - Да вас столько лет по всем системам с фонарями ищут! Держитесь там, ребята, скоро будем. С Новым годом!

- С Новым годом, - почти шепотом согласился Ушаков и вышел на улицу, где уже змеился на черном небе широкий огненный след заходящего на посадку корабля, сопровождаемый отчаянным Людочкиным криком.

Страница книги Команда исполнения желаний в интернете

Table of Contents

Команда исполнения желаний

Диадема

Ласточка

Дело об угоне

Выстрел

Ладонь в руке

За десять минут до будильника

Звезда

О книге