# Чёрное, белое, красное

Малина

Зимний вечер

Зимний вечер


Действующие лица:

Путник (П) - мужчина лет 50, седой, со шрамом на лице.

Травница (Т) - молодая женщина лет 25 на вид.

Молодой мужчина (М).


Действие 1.

Просторная изба с очагом, чистая, под потолком висят пучки трав, по стенам - полки с горшочками и склянками.


Травница (возится у очага с травами):

Какая стужа! Как не повезло,

Чтоб в праздники, на святочной неделе,

Морозом воздух скован, как стекло,

И что ни ночь - бураны да метели!

Теперь из дома не покажешь глаз,

Ведь на лету замерзнуть может птица,

А если кто в пути, на этот раз

Он может и домой не возвратиться...

(Стук).

Кто там?


Путник:

Откройте двери кто-нибудь!


Т:

Закрыта лавка. Завтра приходите.


П:

Ну дайте отогреться хоть чуть-чуть!

Проделал я сюда немалый путь,

В тепло хоть на полчасика пустите!


Т (ворча):

Ну вот. Накаркала, смотри, сама себе.

Кто ж ходит в темноте, в мороз и холод?

Счас скажет, что его терзает голод

И постелить попросится в избе...

(Открывает).


П.:

Прошу простить, что так ломился в дверь,

Но я замерз и нагноилась рана,

А люди мне сказали, что теперь

Лишь здесь готовят зелье без обмана.

Вы можете продать лекарство мне?

Рука опухла и горит в огне.


Т:

Снимайте куртку. Нужно посмотреть.

(П. снимает верхнюю одежду, Т. вглядывается в рану).

Вы здесь вилами ковырялись, что ли?

Так можно за два счета умереть

Или свихнуться запросто от боли!

Кто вас подрал? Небось бродячий пес?


П. (шипит от боли):

Нет, оборотень. То была засада.

Я десять ран мечом ему нанёс,

Пока не зарубил исчадие ада.


Т. (занимается раной, не поднимая головы):

Не знала, что они сейчас шалят.


П:

Да хоть шалят, хоть убегают, право...

Я в своей жизни этих дьяволят

Убил немало, господу во славу.

Нет хуже на земле полулюдей,

Что зверем норовят оборотиться,

И ни один убийца и злодей

По мерзости с вервольфом не сравнится.


Т. (берет нож, обладает его кипятком):

Так вы охотник?


П. (шипит сквозь зубы).


Т.:

Нужно потерпеть.

Я чищу рану, это будет больно.

Не то рука повиснет, словно плеть,

Останетесь калекой.


П. (дергается):

Черт! Довольно!


Т.:

Нет уж, сидите, храбрый Зоркий глаз!

Вот, выпейте вина, вам легче будет,

И говорите что-нибудь сейчас,

Или кричите, боги не осудят,

Но только лишь не двигайте рукой.


П.:

Вот дьявол! А о чем хотите слышать?


Т.:

Да лекари истории не пишут...

Ну расскажите хоть, кто вы такой,

И почему из всех известных бед

Вы оборотней именно избрали,

Неужто эти твари одичали,

Что и спасенья никакого нет?


П.:

Вы говорили, где-то есть вино?

(Т. приносит, он махом осушает кружку).

Вы юная, а я уже не молод,

Но помня дело давнее одно,

Я чувствую то жар, то лютый холод.

Уже лет тридцать, кажется, прошло,

И память черным снегом замело,

Но девушку я ту не позабуду.

Она была звенящей, как ручей,

И искры темной глубины очей

Подобны были огненному чуду,

Что запускает ярмарочный шут,

На чьи забавы люди очень падки,

И хоть ты знаешь, что он жалкий плут,

А сердце бьется, точно в лихорадке...


Т:

И что? В нее вы были влюблены?


П.:

Влюблен? Какое слабенькое слово...

Я был как будто ядом напоен,

Ходил за ней, и убегал, и снова,

Уставясь в потолок порой ночной,

В бреду там видел то, что и не снилось...

И предложил ей стать своей женой.


Т.:

И что же? Отказала?


П.:

Согласилась.

Она молчала, глядя мне в лицо,

И, закусив губу, кивнула: "Ладно.

Но если я решусь надеть кольцо,

Ты должен мне поверить безоглядно

И принимать такой, какая есть".

Мне было все равно, я дал ей клятву,

И свадьбу отыграли в нашу честь,

Как только на полях убрали жатву...

Но лишь взошла проклятая луна,

Проснулся я от заскрипевшей двери

И увидал, как юная жена

Вдруг обернулась серым диким зверем

И молнией метнулась за забор,

В леса, где выла оборотней стая...

Я гнал за ней коня во весь опор,

В горячке по оврагам пролетая...


Т.: (молчит, накладывает повязку):

Догнали?


П.:

Нет. Она пришла сама,

Лишь облака заря позолотила,

Нагая, тихо рядом пролегла

И мне на плечи руки положила...


Т.:

И вы небось, не молвя ни о чем,

Пронзили в гневе гадину мечом?


П.:

Нет, я не смог. Я должен был, конечно,

Но сердце слабость чертову дало,

И стал я умолять ее навечно

Изгнать из нашей жизни это зло,

Молиться в храме, где святые судьи

Ее очистят словом и мечом,

Избавиться от мерзкой волчьей сути,

Зато не повстречаться с палачом.

Она в ответ лишь глянула печально:"Как можно жить без сердца и души?


Без силы леса дикой, изначальной,

Без полнолуния ледяной тиши?

Без зова крови, темной волчьей песни,

Без половины тела, без огня?

Ты обещал мне верить, будь же честен,

И принимать как равную меня".

(Надолго замолкает).


Я правда не хотел. Так получилось.

Мечом так просто грудь ее пробилась,

Как будто не больным исчадьем зла,

А просто слабой девушкой была...

Ее в беспамятстве унес я в пущу,

И просто бросил в листья, без затей.

Наверно, оборотни знают лучше,

Как надо хоронить своих детей.

Но с той поры я, как ни тратил силы,

Не создал ни любви и ни семьи,

Как будто эта ведьма из могилы

Плетет всё чары темные свои.

А я ведь, кроме глаз и смутной тени,

Не помню даже черт ее лица...

Ну что, красавица, узнали, что хотели?

Подштопали седого подлеца?


Т. (встает с колен, собирает инструменты):

И это, видно, главная причина,

Что оборотней бьете вы с тех пор?

Да, тяжко, видно, вдовому мужчине,

Даётся откровенный разговор.

Но здесь у нас отродий этих нет.

Я кончила работу. Пять монет.


П.:

А руки-то умелые у вас.

Спасли мне жизнь в холодный этот час

И выслушали старческие бредни...

Здесь у меня припасено вино,

И вроде бы хорошее оно,

Оставлено от праздничной обедни.

Хотел бы я сердечно угостить,

Чтоб без "спасибо" вас не отпустить.

Прошу я, не отказывайте мне,

Вы истину узнаете в вине.

(Улыбаясь, протягивает бутылку. Травница внимательно смотрит ему в лицо).


Т.:

Вы знаете, а я не откажусь.

Так холодно морозной зимней ночью,

А за день я нахлопоталась очень,

И даже если захмелею - пусть.


(Улыбаясь, уходит за бокалом. Возвращается, Путник наливает ей вина, она пьет и вопросительно смотрит на мужчину, ожидая, что он выпьет тоже).


П. (закашлялся):

Боюсь, не разморило бы меня.

Коль выпью, то свалюсь опять с коня,

А мне еще добраться до ночлега...

Снаружи намело по окна снега.

Вы пейте, ангел легкорукий мой,

А старый хрыч пойдет к себе домой.


(Травница вздрагивает, роняет кубок. Глаза расширены, тяжело дышит).


П. (наклоняется к ней):

Что с вами?


Т.:

Больно... Не могу дышать...


П.:

Ну, значит, правду знахарка сказала,

Что сотню лучших трав она смешала

И этот яд и волку не узнать.


(Травница падает на пол, корчится).


П.:

Как ты могла подумать, черт возьми,

Что я не вспомню голос, взгляд твой жгучий?

А волки по сравнению с людьми

Так молоды и, дьявол, так живучи...

Я тридцать лет хотел тебя забыть,

А ты жива... красива... и довольна!


Т. (хрипит):

Давно не виделись... Не смог тогда убить,

Решил сейчас? Ой, мамочки, как больно...

Скажи, зачем?.. Ведь я тебе не мщу,

Я ведь ушла тогда... я ведь любила...


П.:

Ты жизнь мне навсегда перекосила,

И я тебя за это не прощу.

За то, что по ночам твои глаза

Глядят из темноты, дразня, сверкая,

За то, что ты осталась молодая,

А я что жил, что не жил с этих пор...

Всё. Хватит. Этот яд силён и скор

И оборотней он сражает махом,

Ничем не хуже выстрела в упор.


Т.:

Ты жизнь прожил, ведомый только страхом...

Исполни же желание моё...

Уйди... А я умру, и стану прахом,

Пусть костью поживится воронье,

У нас, волков, всё так заведено..


П.:

Да мне, пожалуй, всё уже равно.

Как будто вместе с этой грязной смертью

И сердце уже умерло давно...

Прощай.

(Выходит, пошатываясь).


Т. (лежит, потом спокойно встает, поправляет платье):

Знахарки в тех краях, видать,

Последнюю уж совесть потеряли.

Такую чушь как яд ему продали,

Что словом никаким не описать.

Иди домой, седой смешной старик,

Не то замерзнешь ночью на дороге,

Холодными, как сердце, станут ноги,

Ведь ты к морозу с детства не привык...


(Шум в сенях, входит молодой широкоплечий мужчина).


М.:

Чей запах, мама?


Т.:

Здесь был твой отец.


М.:

Тот выродок, что бил тебя когда-то?!

Ну все, пришла теперь ему расплата,

Его я разорву!

(Выскакивает за дверь.)


Т.:

Постой! Не надо!


Действие 2.

(Мужчина заходит в дом, Травница с тревогой заглядывает ему в лицо).


Т.:

Что?


М.:

Ничего.

Я полчаса смотрел,

Как он рыдает глухо в подворотне,

А командиру лучшей волчьей сотни

Мараться нет резону об него.

Он сам помрет через десяток лет.

Скажи мне лучше, что там на обед?


(Т. улыбается, убирает ему волосы со лба).


Т.:

Для волка бегать к маме кушать странно.

Я кролика пожарила в вине.


М.:

Что за вино?


Т.:

Да вот, подарок мне

За излечение тяжелой раны.

Ну что, давай скорее заходи,

Чего стоишь замерзший на пороге.

Ты отряхни получше руки-ноги

И в кухне на полу не наследи...


КОНЕЦ

Мне всегда говорили

Мне всегда говорили, что счастье -

Это дивная синяя птица,

Что летит над чужой головою,

В чистом небе хрустально звеня.

Мне всегда говорили, что счастье -

В крепко сжатой ладони синица,

Неказиста и сера порою,

Да не вырвется от меня.

Журавли не летают стадами,

Да и где их ловить в чистом небе,

Да и стоит ли так напрягаться,

Да и в общем-то все как у всех.

Счастье странно трактуется нами,

Измеряется в масле и хлебе,

Да в умении не попадаться,

Да в желании жить без помех.


Рано утром я из дому вышла

И разжала ладони с синичкой,

Пусть летит по морозу к рассвету,

Может, кто-то пригреет её.

Прилетай, моё счастье, на крышу,

Синей птицей, а, может быть, птичкой,

Или аистом, или монетой,

Или каркающим вороньем.


Хоть какое бы, да моё.

Три дня до марта

Три дня до марта. Тихий шорох

Последних тающих теней,

Но снежный грязно-серый ворох

Не выдержит и пары дней,

И торжествующие крыши

Разбрызгивают чистый звон,

И барабанный стук мы слышим

С карнизов солнечных окон.

И улыбаются ручьями

На сопках старые леса,

В них просыпаются ночами

Неслышимые чудеса,

И шепчут ветки за плечами,

Как будто чьи-то голоса,

О том, что синью по оврагам

К нам прорывается вода,

Что сильным, полноправным шагом,

Хоть и без всякого следа,

Без объявления и флага

Весна пленяет города.

Звери

Все звери мои заперты,

Их клетки прочно замкнуты,

Но будет час иной,

Их время клацнет полночью,

И сердце просит помощи,

И дернется, дав сбой,

И застучит по-новому,

Не в такт, не по-здоровому,

Сбегая от души,

И до утра беспомощно

Я слышу, как на полочке

Стучат карандаши.

Снаружи бьёт копытами

И крыльями разбитыми,

Весь чёрный, мой Пегас.

Моя земля затеряна,

Снегами перемеряна,

И солнце бродит северней,

Не ведая про нас.

Дождь

По желобу текла вода

И разбивалась без следа,

И тучи замерли на небе,

И дождь, казалось, шёл всегда,

Смывая вниз потоки слов,

Цветных и чёрно-белых снов,

Внося сумятицу в работу

И отношения полов.

И память била по губам

Словами старых, пошлых драм,

Мол, зря мы так поторопились,

Нам бы общаться, как друзьям.

А ливень буйствовал в окне,

Он на моей был стороне.

Он знал, что все, что умирает,

Опять воскреснет по весне.

Травой пробьется сквозь бетон,

Закаплет по стеклу окон,

Основа будет дождь и солнце,

И сердца дикий перезвон.

И потому он правил бал,

И человека в спину гнал,

Что никогда мне не был другом

И сам прекрасно это знал.

Новый год иных планет

В ярком облачке из света,

Как росой окружена,

Бирюзовая планета

В черном космосе видна.

Там лежат в тиши равнинной

Бирюзовые снега,

И вздымают вверх дельфины

Бирюзовые рога,

Глядя черными глазами,

Как из облачных небес

Сыплет звездчатыми льдами

На хрустальный синий лес.

На дельфинов тех садится,

Утирает ластой нос

И взлетает, словно птица,

Желтый-желтый Дед Мороз.

Он летит сквозь иглы бури

К белой каменной реке,

Где в сиреневой глазури

Виден город вдалеке.

Там на площади у вышки,

Что огнем озарена,

Наряжают все детишки

Ярко-красного слона.

Весь в гирляндах и подарках,

Очень праздничный на вид,

Он ушами дышит жарко

И в три хобота трубит.

Отпуская год вчерашний,

Что вот-вот уйдет в века,

Поднимается на башню

Старший мастер городка.

Важно щупальцами рулит,

Говорит на весь народ,

Как растет надой сипулек

И ухлёпистость болот.

Бьют размеренно и звонко

Треугольные часы,

Все мальчишки и девчонки

Задирают вверх носы.

Там, подобно чудо-саду,

Вихрем солнечных мостов

Загорятся восемь радуг

Двадцати шести цветов.

Все хватаются за чарки,

И при счете "Раз-два-три"

Бросят ввысь свои подарки

В сердце радужной зари.

Описав на колеснице

Над подарками кружок,

Дед Мороз летит, как птица,

Собирая их в мешок,

Чтоб потом, послав приветы

Из окошка корабля,

Разбросать их над планетой

Под названием Земля.

Колыхались звезды

Колыхались звезды на ветру,

И в ручей клонились поутру,

И казалось - счастье недалеко,

Буду жить и жить, коль не умру.

Отправлялся солнца жёлтый мёд

В свой волшебный и простой полёт,

И казалось - на сто лет здоровья,

Если хворь какая не согнет.

От березы кружевная тень

Уплывала в речку набекрень.

Будет милый мой со мной навечно,

Если не покинет через день.

А в полях весенние цветы

Говорили шепотом на "ты"...

В мире, может, денег не хватило,

Но на всех хватило красоты.

Не писатель

Я не писатель, не поэт,

Такой и цели, в общем, нет,

Я - слов обыденных жонглер,

И мне не ставьте то в укор.

Как за волной бежит волна,

Песок и камни тащит с дна,

В калейдоскоп слагая их,

Так я из слов полузабытых,

Из фраз истрепанных, избитых

Вычерчиваю каждый стих.

По счету

По счёту вдох и выдох в каждом слоге,

Перед глазами точки и круги,

И я стою у бездны на пороге,

Качаясь на носке одной ноги.

А дальше пропасть чудится и мнится,

И ветер манит - быть или не быть?

Над пропастью взлетают только птицы,

Я ж не сумела крыльев отрастить.

Черта

Черта незримая прошла

По потолку.

Я выпадаю из седла

На всем скаку.

Как ночью птицы замерзают

На лету,

Я ощущаю под собою

Пустоту.

Моих невысказанных слов

Круговорот

Об стены жизненных балов

С размаху бьёт,

И где-то мимо пролетают

Небеса,

Друзей давнишних моих тают

Голоса.

Я павший лётчик на войне

Житейских лет,

И фотографии моей

В архивах нет,

Мой парашют раскрылся где-то

Над тайгой,

Где я без связи,

И со сломанной ногой.

И остаётся жечь костёр,

Тревожить сон,

И знать, что в кобуре один

Пустой патрон,

Сквозь ветки ёлок и орешника

Смотря,

Как тёплым шаром занимается

Заря.

Не отпускай

Не отпускай меня сегодня.

От свечки комната темна,

Я остаюсь ещё свободна,

Но все-таки уже нужна.

В ночном окне кусты сирени

Отчерчивают пенный штрих,

И мне недостает мгновенья,

Чтобы подумать за двоих.

И где-то между днём и ночью

Сотрется хрупкая черта,

И мир без запятых и точек

Помчится с нового листа,

Необъяснимая тревога,

Нечёткое движенье глаз...

И город, спящий у порога,

Как видно, не дождется нас .

Отпечатки

Отпечатки твои неслышимы,

И движенья мои невидимы,

В одинаковом ритме дышим мы

И весь мир с тобой ненавидим мы.

Флаги белые позаброшены,

Маски сорваны, копья сложены,

Не хотели жечь, да горит само,

Отпечаток губ жжется, как клеймо.

Не звенит душа в переплете рук,

Ты уже не враг, но ещё не друг,

Ты - ещё не смех, но уже не боль,

Я - не человек, но уже не роль.

Разлетелись вдрызг стены из стекла,

По песчинке ночь с пальцев утекла,

Разошлись волной, как от камня след,

И ни слова нет, и ни взгляда нет.

Ты моё небо

Хоть и прерывистый, но полёт.

Воздуха мне бы.

Ты не мотор мой, не самолёт -

Ты моё небо.

Мне бы с разбега в тебя вплестись,

Руки раскинув,

Чувствуя, как поднимает бриз

Крыльями спину.

Мчаться и падать стрелой к волне,

В брызги и пену,

Только построило сердце мне

Чёрную стену,

Снова зажав и перекрутив,

Как от бессилья,

И на стене я сижу, сложив

Рваные крылья.

Атлантида

Мы были не равны богам.

Мы были выше,

Когда взорвался ураган

Над нашей крышей.

Над ароматами садов,

Над царством лета

Лишь волны, пена, вой ветров

И нет просвета.


Нас было мало, кто смогли

Уйти от муки,

Чьи были крепки корабли

И тверды руки,

Чтобы смотреть, как, обуян

Хмельной обидой,

Смыкает волны океан

Над Атлантидой.


Мы женам отдали детей,

Мы взяли весла.

Найти в клубке морских путей

Свой путь непросто.

И в неизвестность темноты,

По водной глади

Поплыли мы ради мечты

И жизни ради.


Мы верим, вопреки богам

Настанут сроки,

Причалим снова к берегам,

Чужим, далеким.

И снова зацветут сады,

Взметнутся шпили,

Маяк пронзит, как свет звезды,

Морские мили.


Мы знаем, время и любовь

Врачуют раны,

И дети Атлантиды вновь

Заселят страны.

И потому мы бьем веслом

По водной глади,

Ради еще неспетых слов

И жизни ради.

Туман

В том городе, построенном у грани,

На перекрестке времени и стран,

По осени, как только ночь настанет,

Полз от реки малиновый туман.

Лишь отблески заката догорали,

С ударом старых башенных часов

Все люди плотно двери запирали

И задвигали окна на засов.

И по притихшим улицам и скверам

Туман неспешно плыл из темноты,

А то, что было черным или серым,

В нем обретало новые черты.

У мэрии, торжественной и сонной,

Со статуей кронпринца и коня,

Вдруг оживали высохшие клены,

Малиновыми ветками звеня.

Туман затапливал дворы и площадь,

Шуршал о колокольчик и порог,

В нем виделась малиновая лошадь,

А с нею - золотой единорог.

И мраморная девушка с кувшином,

Легко касаясь пятками земли,

Сбегала на скалистую вершину

Встречать в порту ночные корабли.

Играли кошки в салки с флюгерами,

Разбрызгивая волны черепиц,

Стрелою проносились над садами

Двенадцать легкокрылых полуптиц.

Они в фонтана брызги опускались,

Освобождаясь от своих оков,

И в ветрениц лукавых превращались

С малиновыми звездами зрачков.


А на холме, в большой и серой башне,

Держа бутыль с малиновым вином,

Волшебник разукрасил день вчерашний,

Чтоб голову проветрить перед сном.

И не сходила тонкая улыбка

С обманчиво безусого лица,

И темные малиновые блики

Мерцали в камне древнего кольца.

**

Я по звуку могу отличить твой шаг

Среди моря чужих шагов.

Ты мой самый любимый, мой друг и враг,

Точка таяния снегов.

Ты оставил свои отпечатки рук

На обломках моей стены,

Заступил ногой за охранный круг

Ветром с северной стороны.

Время гонит машину во весь опор

В циферблате твоих часов.

Твое поле боя - бескрайний хор

Человеческих голосов.

Но когда отражают зеркальные грани

Полночные фонари,

Ты замёрзшим пальцами ищешь в кармане

Ключи от моей двери.

Там, где люди погасли и остановились,

Застыли по одному,

Мы путями и душами перекрестились,

Не ведая, почему,

И кончиком пальцев касаясь друг друга,

Как струны, у самой черты,

Пытались добиться глубокого звука,

Без фальши и хрипоты.


А когда синевой затянуло луну,

Не ко времени, как всегда,

Ты ушел по будильнику на войну,

В предрассветные города.

Без пафосной цели, без флага и строя,

Следы моих губ храня,

Оставшись последним, бессмертным героем

Единственного огня.

Страница книги Чёрное, белое, красное в интернете