# Цветы зла

Пролида

Цветы зла. 1-1

Это было дивное и безжалостное время, которое сохранилось в памяти как эпоха кровопролитных войн и всемирной смуты; время, когда все материки были во власти нескольких мощнейших государств, а люди ещё не делили моря и океаны, не открывали новой земли и верили, что кровопускание излечивает отравление ядом; в конце концов время, когда люди делились на слабых и сильных, зависимых и независимых, угнетённых и угнетающих.


Итак, почти весь простор Земли, её необъятность и масштабность были во власти Великой Древней Империи Эквадорцев, чьи злые помыслы осуществлялись с удивительной для тех времён скоростью, вселявшей ужас и страх соседним государствам. С момента её основания и до эпохи описываемых событий, правителям этой земли не были чужды агрессивные способы завоевания, а потому, ни одна другая страна не могла сохранять такой привлекающий нейтралитет — кто-то присоединялся к Эквадору, кто-то объединялся между собой и создавал союзы, но сколько бы не прилагалось совместных усилий, мощные крепостные стены и донжоны замков, построенные из кирпича, никак не хотели рушиться и поддаваться оружию.


Императором эквадорцев был молодой (что чаще равняют на безопытность) Дориан, который в народе получил прозвище Кровавый — будучи тонким непревзойдённым тактиком, применившим впервые меч на поле боя почти в шестнадцать лет, он, непоколебимый в своём безверии в судьбу и удачу, полагался лишь на собственные силы, держа рядом с собой нескольких человек, которым доверял свою жизнь и прислушивался к военным советам. На главной площади столицы каждый день глашатай объявлял о казнённых изменниках, чьи семьи и целый род выставлялся как позорный и немилостивый императору.


Но, по закону этого мира, ничего не может править одиночно, ибо не существовало бы тогда различий между людьми и их культурами, религиями и ценностями — это уже хаос, вымирание, регрессивность и духовная отсталость от не существования разницы. Всякое сильное затмевает сильнейшее, и подобно Эквадору, на юге раскинулось хоть и уступающее по территории, но не по военной мощи государство — Сицилия, окружённое водой почти со всех сторон света, имевшее самый большой по количеству и величайший по нововведениям морской флот. Правящий там Генрих, король преклонных лет, был по своей натуре гибким и гуманным, предпочитая решать все дела мирными договорами и созданием союзов — одни хвалили его за миролюбие, другие называли трусом, но это не меняет того, что сицилийцы были счастливее эквадорцев, и не раз имя Генриха было воспето в стихах, а в народе он получил прозвище Мирный.


С ходом времени главная проблема начала всё чаще бросаться в глаза, и в конце концов люди разных взглядов сошлись в одном — мир окончательно утонул в войне. Стало ясно, что воюют теперь не народы за культурное превосходство, а правители за авторитет в мире; ресурсы для оружия и снаряжения армий кончались, люди беднели от налогов и плакали по родственникам, ушедшим на войну. Десятки тысяч людей гибли, сражаясь за то, что для них не имело значимости, и однажды Эквадор потрясли массовые восстания и революции, а Сицилию сразил голод и чума.


Прошло немало лет, прежде чем в истории появился человек, ради которого мы и затронули политическую обстановку.


***


— Государь! — в зал, где сидел Дориан с канцлером, вбежал запыханный Дюбуа.


Император, от природы наделённый хорошим сложением и высоким ростом, стоял перед огромной картой, раскрытой на полу. Этому человеку нельзя было дать меньше тридцати, хотя то было не так. Его манера держать руки за спиной, и сухой, проницательный взгляд, выдавали в нём некую отчужденность от всех и закрытость, хотя сам он, порой, заинтересованный в чём-то, вскидывал брови и его мимика приобретала живой, неповторимый оттенок. Он обладал широкой, свободной поступью, и сейчас был в расшитом золотыми нитями тёмно-красном кафтане, больше походившим на сюрко без рукавов.


Поодаль от него находился великий канцлер Шоссе де Балю — плотный мощный мужчина, по которому видно было, что это человек добросердечный. Народ любил его, а потому во всём Эквадоре нельзя было найти кого-то, кого бы он однажды обидел. В людях он разбирался хорошо, и Дориан, зная это качество, нередко прибегал к его помощи в делах должностных.


Вбежавший же никто иной как камергер Вильям Дюбуа — правая рука императора; маленького роста, но ловкий и быстрый в движениях, он был вторым человеком после правителя во дворце по ряду причин: его боялись так, как не боялись даже канцлера, он выполнял долг службы ревностно и усердно, и каждый знал, что если какой-нибудь несчастный посмеет выразиться в его присутствии неугодно или забудет о своих обязанностях, то Дюбуа за одеванием или завтраком государя может нашептать тому множество о человеке, и тогда о, горе всем! Это был тот, от которого невозможно утаить всякую тайну, и головы всех изменников и лжецов были на совести этого малого. Однако, нужно признаться, он никогда не злоупотреблял положением и не брал взяток; он был единственным человеком, который мог свободно входить в императорские покои, шутить в присутствии Дориана и нередко с ним же, ведь помимо должности, он был ему ещё и другом.


— Сицилийский посол просит вашей аудиенции, — сказал Дюбуа, наблюдая за реакцией своего господина. Ответом послужил кивок.


Через несколько секунд перед ними предстал молодой человек в платье, пошитом на иноземный лад. Когда он поклонился, одно из перьев шляпы упало ему на лицо, и ему пришлось сделать довольно некорректный жест, чтобы смахнуть его. Он встретился взглядом со всеми и улыбнулся, а Дюбуа шепнул ему, что он паршивый пёс. Дориан окинул его с головы до ног, поражаясь вычурности наряда.


— Ваше Императорское Величество! Я рад видеть вас в добром здравии и очень благодарен, что вы уделили мне время.


— Твой король, Генрих, видимо желает сказать нам что-то важное, если велел тебе переплыть Атлаское море и идти без проводника по незнакомой земле в разгар смуты. Читай, — сказал Дориан, указывая на свиток, который тот держал в руках.


Не найдя что ответить, посол вновь тряхнул головой и развернул письмо.


— «Я, Король Сицилии, Генрих V, обращаюсь к тебе, моему давнему врагу, но вместе с тем всегда желанному другу, Ваше Императорское Величество, Дориан Кравской. Я бы хотел, чтобы когда ты слушал это письмо, то забыл о войне, которая долгие годы идет между нашими странами во имя всех твоих людей, находившихся в подчинении. Война измотала мой народ, породила смуту, и я знаю, что таково положение везде, а потому предлагаю тебе заключить мир или временное перемирие, дабы все мы могли забыть о войне, которая не нами развязана, но которую мы можем завершить, и коим бы поступком остались в памяти многих людей … ».


— Тоесть Генрих действительно считает, что одним письмом сможет завершить войну, идущую несколько веков? Считает, что если отправит мерзавца посла в сердце Эквадора, в город Гоцель, ко мне, то скоро непременно получит письмо о предложении мира? — спросил Дориан, ловя взгляд чужеземца.


— Именно так, Ваше Величество, — ответил посол, удерживая напряжение между ними и ехидно улыбнувшись. — Или вы думаете, что мне так хочется быть в государстве, где гостей обзывают псами люди из императорского дворца, и где, по слухам, каждый прямо-таки сияет величием?


Де Балю схватился за рукоять меча, а Дюбуа, узнавая себя в этой нелестной характеристике, покраснел и открыл рот. Дориан не сводил с того глаз.


— Не советую, ваше сиятельство! — проговорил посол, обращая внимание на де Балю. — Я пришел с миром, а не с раздором. Позвольте и мне, если слова моего государя вас не убедили, сказать вам то, что я думаю о давней вражде между Сицилией и Эквадорской Империей.


— Кто ты такой, чтобы так говорить с Великим Императором?! — взвизгнул Дюбуа.


— Пусть говорит.


Посол улыбнулся, глядя на камергера, который стоял раздраженный и задетый колким словом.


— Ваше Величество, я хотел бы обратить внимание на одну вещь, про которую все забывают в войне — на человечность. Вы, имея у себя в подчинении стольких людей, обширную территорию, а главное сердца и умы слуг, везде следующих за вами; вы, чей голос доносится от Готсбурга на севере и до Аравима на востоке; вы, чьё имя оставит за собой кровавый, но справедливый след, подумайте, как несчастны все те, кто находится рядом с вами и подле вас, ведь все люди, которые сражаются в постоянных походах и их семьи — глубоко и давно несчастны. Наши страны в долгах, нас одолела смута. Я знаю, Вы думаете об этом, и думаете постоянно, но подозреваете, что как только вы отступите, мы нападём на ваши земли, разграбим и обездолим их, но разве мы не в одинаково-невыгодном положении? Это обоюдный проигрыш, потому что действия двух господ во имя блага, как казалось бы, народа, сделало этот народ грубым и показало какой высокой точки могут достичь страдания. И нужно сделать всего шаг, Ваше Величество, чтобы в один день осчастливить всех, пережить голод и наказать изменников, разразивших восстания и революции. Как могут император и король называться императором и королём, когда главная задача всякого правителя — править справедливо, бескорыстно и во благо?


Дориан внимательно разглядывал лицо посла, а де Балю и Дюбуа побледнели, переводя взгляд с безрассудного несчастного на императора. Наконец второй вздохнул и посмотрел вниз, на карту, лежащую у его ног.


— Я услышал тебя. Ты можешь идти.


Поклон, шаги и тишина. Слуги были испуганы молчанием Дориана и вскоре Дюбуа спросил Его Величество почему мерзавец ушёл с головой на плечах. Дориан повернулся к ним, глубоко задумчивый.


— С самого моего рождения люди боялись меня, всегда подчинялись приказам и никогда не спорили со мной, не язвили. Сегодня я впервые ощутил то, чего никогда не ощущал.


— Чего, Ваше Величество?


— Стыда, — император видел, как удивление отразилось на их лицах. Горько усмехнувшись, он сошёл вниз по лестницам. — И всё же в этом что-то есть, вы так не думаете?

Цветы зла. 1-2

С тех пор Дориан погрузился в раздумье; никто не понимал, что тому причиной, и, зная его нрав, де Балю не задавал тому вопросов по поводу его состояния, обращался к нему лишь по делу и не заходил в кабинет, пока его не звали. Сицилия ожидала ответа, а в городе не утихала смута, и однажды, подозревая о том, что император глубоко подавлен, и мысли его одолевают сомнения, канцлер просил Дюбуа оповестить Дориана о том, что он пришёл и ждёт за дверями. Через минуту он уже стоял в покоях своего господина.


Его Величество стоял за своим столом, на котором была расстелена карта. Солнце поднялось недавно, но ни кровать, ни что-то ещё не было тронуто, а Дюбуа не звали утром — так канцлер сделал вывод, что Дориан провёл бессонную ночь.


— Скажи мне, Шоссе, — после долгого молчания сказал император. — Быть может ты тоже считаешь, что я тиран и убийца?


Де Балю помнил того ещё мальчиком, нежелавшего учиться и недовольного учителями, вечно не попадавшего ногами в стремена и тайно уходящего ночами из замка в город, а потому его сердце исполнилось отцовской любовью, и он с сожалением смотрел в глаза, в которых нельзя было увидеть того, что десять лет назад.


— Я не могу считать вас тираном, государь. Если бы вы следовали не по праведному пути, я бы не стал молчать.


Дориан ещё долго всматривался в лицо де Балю, а затем опустил глаза обратно.


— Я много думаю о том, что сказал посол, Шоссе. Я понял, что у нас всего два пути, по которым мы можем пойти: первый — это принять предложение Генриха и заключить мир, но где гарантия, что он не обманул нас? Если мы закончим войну, закончится смута, но имею ли я право остановиться и не продолжать завоёвывать то, что хотели завоевать мои предки? Это расцвет Империи — неужели он должен прекратиться на своём пике из-за народа, который не желает понимать важность этих лет и нашего положения во всём мире?


— Однако не забывайте о том, что всякое государство рождается из народа.


— Ты прав. И второе — послать письмо с отказом в Сицилию и продолжить войну. Вновь мы не можем знать как изменится обстановка и присоединится ли к Генриху Руальское ханство, — если так случится, то мы не сможем долго сопротивляться их флоту — армия устала, а все деньги из казны уходят на её поддержание, хотя в этом нет большой пользы. Но если мы попытаемся и приложим усилия, мы сможем разбить сицилийский флот и будем в выигрыше. Это большой риск.


— Тем не менее он может быть оправдан.


— Именно так.


— Государь, в любом случае вы можете начать завоевания вновь, когда в Империи воцарится порядок, будет создано и улучшено второе войско — у вас были планы по введению реформ и строительстве нового морского флота, так почему бы не взять передышку и осуществить всё то, что вы хотели в плане внутреннего устройства государства?


— Если меня не убьёт какой-нибудь шпион Генриха, — улыбнулся император, а канцлер кивнул.


Прошло ещё некоторое время, прежде чем Дориан свернул карту и похлопал де Балю по плечу, приказывая тому взять перо и бумагу.


***


Олень тихо перебирал листву, когда его слух уловил нечто, что приближалось с большой скоростью и своим движением шатало листья растений в гуще леса. Он поднимает голову, и чёрные глаза напряжённо всматриваются туда, в темноту, где всякое живое убивает другое, чтобы выжить; где всякий шорох предвещает смерть и врага, тихо перебирающего лапами и готовящегося выпрыгнуть на тебя, повалить, и растерзать тушу, дабы утолить свой голод.


Вот, уже готовясь бежать, олень зависает на месте, водит головой, видя зайца, который продолжает свой путь, не обращая внимание на рогатого соседа. Он вновь опускает голову. Ни звука.


И, через время, раздаётся повторный шорох, но животное не реагирует, зная, что это грызун и продолжает свою трапезу. Вдруг что-то режет воздух, и в бок врезается острый наконечник стрелы, отчего олень дёргается, разворачивается и бежит прочь в панике, слыша, как за ним раздаётся быстрый топот и шумное дыхание.


Спустя несколько секунд бедро пронзает спазмом, и олень заваливается, издав дикий рёв, пытается встать на тонких ногах, но вновь падает. Дыхание сбивается, кровь стекает по брюху, и в конце концов зрачок прикрывает веко, а где-то раздаётся громкое «Издох!».


На место, где лежит туша, выбирается молодой человек с луком в руках. Он прослеживает глазами маршрут убегающего зверя, останавливается на растекающейся луже крови и поднимает глаза ввысь — туда, где через листву едва проникает свет. Тихий выдох, зажмуривание глаз, смахивание пота со лба.


— Ваше Высочество! — к нему, через заросли, пробирается слуга со свёртком в руках. — Ваш отец прислал вам срочное письмо.


— Что случилось?


— Эквадорцы согласились на предложение о мире.


— Неужели? — он читает письмо, сощурившись. — Хорошо. Скажи всем, чтобы готовились. Мы возвращаемся в столицу.


***


Итак, по оглашению мира между Сицилией и Эквадорской Империей, все государства, которые были так или иначе замешаны в их вражде, наконец смогли бы сложить мечи перед друг другом. Смута начала бы стихать, а революционные выступления и вовсе были бы прекращены. Голод и бедность обеих стран вынудили две ненавидящие друг друга державы работать вместе, и в конце концов Дюбуа зачитал письмо о том, что Эквадор вскоре посетит Его Королевское Высочество принц Стефа́н Парфений, наследник сицилийского трона. Выслушав перечень титулов, прилегающих к принцу, Дориан сидел нахмуренный, а в зале, где собрались все советчики, стоял гам.


За день об этом узнал весь Гоцель, а ещё через месяц ворота замка открылись перед гостем. Была середина дня, когда в зал для советов вошёл Дюбуа и с каменным лицом объявил, что принц уже ожидает.


— Что с тобой? — спросил де Балю, стоявший по левую сторону от императора, который сидел на троне.


— А… государь… — выдавил из себя несчастный камергер дрожащим голосом.


Так бывало, когда Дюбуа знал, что на него обрушится злость повелителя. Дориан, приобретая грозный вид и теряя терпение, приподнялся с места.


— Его Высочество … он … я не знаю, как так могло получиться.


— Что? Чего ты ждёшь? Зови же его!


— Я уже здесь, Ваше Величество.


Дюбуа отошёл в сторону, а Дориану открылся вид на человека, которого он видел второй раз в своей жизни.


Принц Стефан обладал худым строением и узкими плечами, однако его прямая осанка и гордо поднятая голова говорили о том, что Его Высочество обладало прямотой в общении и дерзким нравом. Его манера общаться слегка прищурив глаза и улыбаясь, выдавала презренно-снисходительное отношение к окружающей обстановке. Принц был большим транжирой; его кафтан был пошит из дорогой ткани, невиданной в краях эквадорцев, а на каждой золотой пуговице выгравирован герб рода — тюльпан; навершение меча, торчавшее из ножен, было необычным, с резными элементами, выполненными единожды и лишь для наследника, а вокруг головы была повязана атласная синяя лента, из-под которой выбивались чёрные густые волосы.


Можно сколько угодно описывать наряд и вальяжность Стефана, но лучше упомянуть о том, что он был тем самым послом, которого Дюбуа назвал псом, а Дориан мерзавцем. Принц отдал быстрый поклон, на что император сразу пришёл в себя и приветствовал его.


— Де Балю, Дюбуа — можете идти.


После того, как эти двое удалились, Дориан поднялся со своего места. На губах Стефана блуждала улыбка.


— Я рад, что вы узнали меня, Ваше Величество. Впредь я позабочусь о том, чтобы не отправлять к вам мерзавцев-послов.


— Зачем вы это сделали?


— Я понимал, что только я смогу убедить вас в мире. Если бы я ошибся, не стоял сейчас здесь, перед вами.


— Вы, однако, очень находчивы и убедительны, Ваше Высочество, — глумливо отозвался второй.


— Что ж. У меня важные новости, но прежде я бы хотел чтобы у нас перед глазами была карта.


Сказано — сделано. Слуги внесли карту и расстелили её на полу.


— Месяц назад я получил письмо от Хана — Туга́ла. Он предлагал мне соединить наши войска на западе и атаковать вашу армию у берегов Критова моря. Я написал ему в ответном письме, что мне нужно время подумать и приказал ждать и не действовать без моего согласия. Но сейчас, когда весь мир узнает о том, что наши государства заключили мир, он непременно поймёт, что я одурачил его и перейдёт в наступление. Есть вероятность, что он нападёт и на сицилийские земли, захотев проучить меня. В отличии от нас, у него не уставшая армия, поэтому он в гораздо более выгодном положении.— Я вас слушаю.— Я предлагаю послать людей во все концы света, дабы разнести весть о том, что вместо мира вы казнили моего посла и отправили мне его голову. Затем я напишу Тугалу письмо о том, что всё обдумал и согласен на его предложение. Когда его войска будут пересекать Критово море, мы уничтожим его флот и его самого. Второй раз они не нападут.


Дориан посмотрел на того с неподдельным удивлением. Стефан, уловив его взгляд, повёл плечами.


— Если хотите, мы можем сказать, что вы просто убили посла и не отправляли его головы. Но, как по мне, звучит устрашающе и поддерживает ваш статус.


— Нет, нет. Я поражён этим планом.


— Разве он плох?


— Необычайно хорош. Но есть ряд трудностей. Мы не можем заплатить армии, нужно накормить народ, да и как те, кто недавно воевали друг против друга встанут плечом к плечу?


— Ненависть объединяет людей, Ваше Величество.


— Если мы хотим взять Тугала в море, нам нужно заново отстроить морской флот. Для всего нужны деньги.


— Если позволите…


Стефан окликнул кого-то, и в зал внесли огромный деревянный сундук, наполненный золотыми монетами. Сверху лежало несколько свитков. Принц взял один из них и протянул императору.


— Это чертежи новых судов, которые разработаны лично мной. Если мы объединимся, то успеем всё до того, как руальские корабли подойдут к берегам.


Дориан внимательно разглядывал этого человека, который лишь своим присутствием уже поражал его, и поражал безмерно с каждой секундой. Он боролся внутренне со своими сомнениями, полностью не доверяя, но и не испытывая криводушия по отношению к принцу. И неожиданно для самого себя он ощутил, что перед ним стоит тот, кто не только прекратит вражду между двумя государствами и положит начало долгого мира, но и изменит его самого и всю его сущность.

Цветы зла. 1-3

Стоит отметить, что Стефану потребовалось не много времени, дабы сделать то, что задумывалось, потому что человек он был динамичный и большой энтузиаст; Его Высочество на второй день своего пребывания в Эквадоре начал руководить строительством новых галер; ещё через неделю были понижены налоги и созданы комитеты для нуждающихся; военным роздано золото. Был оглашён мир в пределах двух государств, запрещался выезд заграницу до особого распоряжения и, чтобы избежать бунта торговцев, из собственной казны принца выплачивались пособия всем, кто был вынужден оставить работу из-за вынужденных ограничений. Всего за месяц Сицилия и Эквадор вышли из кризиса и удерживали свою экономическую стабильность. Дориан, занятый разработкой плана проведения боя в море, был также научен Стефаном всему, что тот знал сам; вместе они дорабатывали и изменяли чертежи новых судов, обменивались идеями и обсуждали стратегию дальнейших действий. Нельзя не упомянуть о том, как восхищение народа передавалось из уст в уста, и в конце концов имя принца стало известно всем.


Его Высочество поднималось поздно по сравнению с Его Величеством, однако, несмотря на это, своей безграничной и некончающейся энергией, он поднимал и будоражил весь замок; все знали, если в западном крыле раздался смех, то это Его Высочество проснулось и уже шутит над каким-нибудь слугой или Дюбуа. К слову, Дюбуа его ненавидел, потому что юмор Стефана был своеобразен, и юноша стрелял своей речью, отчеканивая каждое слово, обижая и задирая камергера колкими замечаниями, хотя, признаться, делал это не со зла, так как это была обычная манера его общения. Прислуга полюбила его за щедрость и снисходительность, за добрый нрав и весёлость, которых так не хватало Дориану, и который уже одним своим видом вселял страх в окружающих, в то время как с появлением Стефана обстановка сменялась с напрягающей на расслабляющую, и принц, довольный и дружелюбный, распологал к себе всех, независимо от положения.


Дориан, не привыкший к подобным вещам, сначала принял Его Высочество за сумасшедшего и был поражён его поведением и обращением с «людьми низшего слоя»; каждый раз, когда тот шутил и заливался хохотом, лицо императора принимало недоумевающее выражение, потому что ему казалось, будто это смеются над ним. Однажды, видя его равнодушное лицо, Стефан смолк:


— Почему вы бесстрастны к шуткам, сударь? — произнёс он с явным беспокойством. — Или я задел вас?


— Над чем вы постоянно смеётесь? — не без интереса спросил Дориан.


— Неужели вы думаете, будто над вами?


И Стефан улыбнулся, качая головой, видя кивок — в этот момент второй не сводил с него глаз. Всё в нём было необычно и величественно; его мягкий, но уверенный голос и резко меняющаяся интонация, походка и манера себя держать — всё это было в ново Дориану, и он, словно опасаясь этой непривычной живости, наблюдал за ним со стороны, думал и анализировал, но не мог понять причину такой вычурности, потому что его сердце, грубое и давно в пыли, не хотело принимать душевных порывов или вносить красок в существо своего хозяина. Но как бы ни старался император сохранять равнодушие, смех, звучавший теперь всюду, покорял и пленил его душу, отгоняя сомнения и давя в нём колкость, взращивал давно забытые и светлые чувства.


***


В кухню, где всё жарилось и парилось, вошёл Дюбуа. Перед его носом то и дело мелькали кухарки в фартуках, — они носили подносы, чаши, что-то готовили или переговаривались — и всё это происходило в небольшом помещении, где в противоположном центре стояла женщина лет сорока, с грозным видом ругая молодую девчонку. Когда камергер подошёл к ней, она отпустила служанку и воскликнула:


— А! Вот и кощей пожаловал! Садитесь, ваше бесподобие, — с этими словами она указала ему на стул у стены.


— Когда-нибудь я оторву тебе твой язык, Марго.


Они были приятели. Родом из одной местности, оба простые и объединённые общим несчастьем, главная кухарка души не чаяла в своем друге гораздо выше неё положением, а он лелеял её, так как она была единственной, кому он мог бы сказать о всех возникших у него в душе переживаниях. Он сел, и она подвинула ему тарелку с кашей.


— Ты совсем исхудал! Почему ты заходишь так редко?


Дюбуа лениво возил ложкой и театрально вздыхал.


— С появлением этого принца мне нет покоя! Он меня извёл! С утра он зовёт меня, но я должен быть в покоях у государя — всем нужен Дюбуа, всё нужно успеть! А этот сопляк… слышала бы ты, какими словами он меня называет! Как он задирает меня! Встанет, испортит настроение, а сам, счастливый, пойдёт к Его Величеству!


— Мне кажется, ты зря на него наговариваешь. Он очень милый мальчик, а ещё ему нравятся финики и он часто просит именно меня приготовить их с орехами …


— Нет, нет, Марго! — Дюбуа всплеснул руками так, что она подскочила на месте. — Ты не понимаешь как и все остальные! А государь то смотрит на него во все глаза! Вот так! — и он изобразил это, приблизившись к её лицу. — Он шпион, а вы все любезничаете с ним, подвергая опасности государство! Я говорю вам — настанет день и мы все будем кланяться ему, как хозяину. Он нас погубит! Он тот ещё мерзавец! — подобно обиженному ребёнку, камергер начал через силу глотать кашу. — Он подберётся к повелителю, воспользуется его доверием и тогда…!


— Что за ужасные вещи ты говоришь!


— Нет! Я должен помешать этому! Я должен следить за ним, за каждым его шагом. Когда они отправятся покорять флотилию руальского хана, я буду сражаться с ними — этот негодяй может воспользоваться тем, что никого не будет рядом с императором и сделать то, что задумал!


— Но твоё место в замке! С ними отправится де Балю.


— Я попрошу взять меня с собой. И пусть я умру, но не не позволю навредить государю — это мой долг.


***


Стефан вытер пальцы о платок и отодвинул от себя поднос. Рядом стоящая служанка поднесла ему пиалу с водой и он смочил в ней руки.


Сегодня он был молчалив; его лицо было спокойно и неподвижно, говорил принц мало и неохотно — потому все слуги, стоявшие в комнате, невольно напряглись и поникли, наблюдая за тем, как он сидел за столом, оперевшись щекой на кулак. Но даже в такой позе во всём его теле было что-то красивое и лёгкое — что-то, отчего человек притягивал к себе случайные взоры.


Самый близкий из его слуг был Давид — гвардеец в отставке, светлоглазый и без одной руки, сейчас он стоял за его спиной, а его голову одолевали мысли. Удручённый видом Его Высочества, Давид сделал жест, повелевающий всем выйти. На него обернулись с недоумением на лице.


— О чём вы думаете, господин? — спросил он, внимательно всматриваясь в поникшие глаза Стефана. — Вас что-то беспокоит?


— Нет, я просто устал, — из его груди вырвался тяжёлый вздох. — Ты же знаешь, что у меня много дел. Меня мучают сомнения по поводу императора — он очень странный человек и я не знаю чего от него ждать. Мы оба друг другу не доверились до конца, а он вспыльчив и угрюм.


— Мне наоборот показалось, будто он чрезвычайно тих.


— Да, так и есть, но он подозрителен, по его лицу очень сложно узнать о чём он думает. В какой-то степени мне жаль его — он нелюдим и одинок. Неужели у него никого нет?


— Я не знаю насколько это правда, но давно, когда вы ещё не держали в руках меч, был заключён брак между ним и принцессой Кастильской.


— Что же стало с этой принцессой? Она убежала, как только увидела его недовольное лицо?


— Вы шутите — хороший знак. Это мне не известно, более я ничего не могу сказать. Не удивлюсь, если он придушил несчастную собственными руками, ведь мы не наблюдаем её в замке. Интересно то, что у него до сих пор нет наследника — наверняка он уверен, что будет править долго, иначе как можно рисковать так в здравом рассудке? — мужчина издал смешок и откашлялся.


В ту же секунду дверь открылась, и в комнату вошёл де Балю. Стефан, за секунду сменившись в настроении, приветствовал того радостным воскликом и предложил разделить с ним ужин — Шоссе кланялся и отказывался.


— Я пришёл, чтобы убедиться, что вы в добром здравии.


Стоит сказать, что при этих словах у принца, который был ещё и хитрым лисом, созрел план. Его любопытство не раз притягивало к нему неприятности, но он был заядлым интриганом, а потому всякого роды дела и вещи, его не касающиеся, начинали относиться к нему тотчас же.


— Очень радушно с вашей стороны, мой друг. Давид, принеси нам вина! Я хочу, чтобы мы встретили гостя как следует … отказы не принимаются, не пытайтесь уйти или отвертеться, я не пущу вас. Мы должны лучше друг друга узнать, сударь! Вы расскажете мне о себе?


— Право, я неинтересный человек, Ваше Высочество. Вам не положено тратить время на таких простых людей, как я. Позвольте мне …


— Вздор! Садитесь же, садитесь. У нас есть вдоволь времени, чтобы поговорить. Я о ваших подвигах наслышан. Правда ли, что однажды вы повалили медведя голыми руками? Я был ещё ребёнком, когда услышал о вашем славном имени — вы уважаемы везде… или битва с игмурцами при башни Марион?! Имея с собой лишь затупленный клинок, вы сражались с двадцатью врагами и победили! Невероятно! Невозможно! Вы человек с огромной внутренней силой. Кого не спроси, к кому не обратись — а все знают доблестного канцлера Шоссе де Балю! Поднимите же ваш бокал! Я хочу, чтобы первый тост был посвящён вам.


— Ваше Высочество, не стоит…


— Пейте, сударь! Иначе я буду вынужден положить, что вы меня не уважаете.Первый бокал был быстро осушен.


***


Ровно через час де Балю верил сам и пытался уверить Стефана, что они не могли не встречаться раньше; что принц самый верный его друг и соратник; и что если бы Его Высочество сказало прыгнуть в огонь, он бы ни на секунду не задумался и не пожалел своей жизни. Прижимая молодого человека к себе, целуя в щёки и хлопая по плечу, канцлер, весь красный и весёлый, рассказывал о множестве битвах, в которых он участвовал; о том, как в молодости ему приглянулась некая дама и он страдает по ней уже много лет, хотя даже не знает её имени; о том, что часто ностальгирует о том времени, когда император был ещё совсем ребёнком и сердился из-за того, что ему доверяли только деревянный меч, а не настоящий. Услышав в его пьяной речи имя Дориана, принц, уже сам достаточно выпивший, встрепенулся и навострил слух:


— А каким замечательным мальчиком он был … — произнёс Шоссе, откидываясь на спинку стула с графином в руках и всхлипывая. — Он мне как сын.


— Где же его родители, друг мой? — спросил Стефан, наконец радуясь достижению своей цели.


— О… его матушка умерла при родах, Ваше Высочество, а покойный император умер от отравления.


— Как? Неужели …?!


— Верно мыслите, но прошу вас — тише. Вы хотите знать об этом? — на свой вопрос де Балю получил незамедлительный кивок. — Что ж … ему подсыпали яд в лекарство, которое он принимал … смотрите-ка, мы выпили с вами целый графин!


— Но кто отравил Его Величество?


— Кто отравил? Вопрос хороший… — так заключил канцлер, скрестивший руки на груди и смотрящий куда-то вверх — он просидел в таком положении несколько минут.


Стефан, понимая, что Шоссе вот-вот уснёт, кинулся осыпать его вопросами.


— А что принцесса Кастильская?! Сударь! Сударь?


Шоссе умел спать с открытыми глазами. На всю комнату раздался храп, и принц ударил кулаком по столу, раздражённый тем, что почти ничего не узнал. Давид, стоявший у двери, был позван.


— Позаботься о нём. Я выйду на балкон, проветрюсь, — встав, он пошатнулся. — Нет, нет, со мной всё в порядке. Отведите господина де Балю в его покои и оставьте меня.


Приказ был исполнен, а Стефан, рассудок которого мутнел с каждой минутой, выйдя на свежий воздух, вцепился в перила и вдыхал ароматы цветов. Вид с его балкона открывался на сад, и он пытался сосредоточить своё внимание на двух тенях в зарослях. Его голова разрывалась от мыслей и догадок; он пытался понять какой душевный переворот принесла загадочная смерть покойного императора в сердце Дориана, но тщетно. Он спрашивал сам у себя, кто мог так приблизиться к правящей семье, что имел свободный доступ к покоям правителя. Камергер? Охрана? Нет. Он мыслил слишком просто, поверхностно, и сам это понимал.


Вдруг две тени зашевелились, сходясь в фигуры, и вскоре, напрягая зрение, Стефан разобрал в них незнакомого слугу и Его Величество, которому откланялись и оставили одного. Дориан медлил уходить, стоя в тени деревьев, и так принц понял, что теперь они вдвоём глядели друг на друга через темноту. Замеченный в свете, исходящем из его покоев, Стефан уловил, как часто начала вздыматься у него грудь от волнения — не выдержав и развернувшись обратно, он быстро зашагал в спальню, чувствуя, как у него горит всё лицо.


«Ну, Ваше Величество, — думал он, — надеюсь кто-нибудь из нас погибнет в походе».

Цветы зла. 1-4. Битва

Множество галер во главе с галеоном двигались по Критову морю.


Руальский хан — Тугал, выглядел в глазах сицилийцев ужасным животным, и на то было достаточно причин, ведь весь его вид внушал не страх, а что-то походившее на отвращение; волосы его, засаленные и облипившие потное лицо, удерживали обеспокоенный взгляд Стефана; ещё больше смущал свежий шрам, протянувшийся от глаз до подбородка, а кольчуга, надетая поверх изодранного кафтана, была выполнена из отдельных металлических пластин и создавала эффект плотной, непробиваемой чешуи. Хан предстал перед ними мощным, недоверчивым и вечно плюющимся. Двое воинов и советчик, стоящие за его спиной, сжирали глазами Давида.


Каюта, в которой они находились, размеренно покачивалась, и скрип, исходивший от старых половиц, нарушал тишину и шум волн за бортом. Стефан же, пытаясь скрыть своё беспокойство, принял устойчивую позу и смотрел точно в чёрные глаза Тугала. Придавая своему лицу более уверенное и миролюбивое выражение, он прокручивал у себя в голове план, замечая, что поддаётся панике; когда они спускались в каюту, он быстро окинул взглядом пространство вокруг, но кораблей Дориана не было видно нигде -, это заставило принца усомниться в доверии, а что ещё важнее — начать думать, как поступать в случае провала. Он не хотел проливать кровь ни своих солдат, ни чужих, и верил в дипломатию до того момента, пока не увидел хана и отсутствие у того какой-либо человечности в поведении. По мере того, как мозг Его Высочества всё более напрягался, это отражалось и на лице. В конце концов Давид, решив поторопить своего господина, откашлялся — Стефан тотчас же заговорил на ломаной руальской речи:


— Я рад, что вы доверились нам. Объединив наши флотилии, мы сможем одолеть эквадорцев. Надвигается шторм, а потому лучше заранее подготовить экипаж.


— Я слышал о закрытии всех портов в Сицилии. Что за крайние меры?


— Нас настиг кризис. Мы были вынуждены это сделать, чтобы восстановить порядок в государстве.


Хан потянул уголок губы, всматриваясь в лицо Стефана.


— Вот как. Где же мы настигнем императора?


— Менее всего берег защищён у них с южной стороны — мы держим правильный курс. У них плохие суда, но сильные сухопутные войска, однако они уступают нам в количестве. Если мы начнём атаку ещё до того, как они успеют что-либо предпринять, нас ждёт успех.


— Вы искусный стратег. Я слышал, что вам нравится морское дело, — эти слова звучали подобно издёвке, и Стефан, уловив перемену в голосе и взгляде хана, вопросительно повёл головой.


— Или, Ваше Высочество, вы думаете, будто я настолько глуп, что поверю всему сказанному вами сейчас?


— Не понимаю.


— Вы думаете, что я не осведомлён о вашем предательстве?!


Комната наполнилась лязгом оружия, которое вынималось из ножен.


***


На палубе корабля происходило сражение. Сицилийцы, в чьих руках были мечи, а в сердцах верность государству, королю Генриху, и Его Высочеству, сражались с руальцами, чьи безрассудность и свирепость были основными приоритетами, а сабли, сверкавшие над головами и неразборчивые крики производили должный эффект на врага; был очень велик риск напороться на оружие своего союзника, а потому происходило некое замешательство и осторожность перед атакой — и если войска Стефана были предупреждены, то кровожадные воины Тугала бросались в кучу, снося головы топорами и кинжалами, завидя синие цвета одежды, присущие сицилийцам.


И вот, дождь перешёл в ливень, застилающий глаза и мешающий обзору, и через некоторое время Стефан, уже измождённый, воодушевился видом корабля эквадорцев, приближающегося к ним. Галеры, шедшие впереди, пристали к галеону, и он видел, как руальцы обрубали верёвки, по которым взбирались на борт воины Дориана — был отдан приказ защищать их. Всё смешалось.


Поднимаясь по трапу на порт, Стефан уклонялся от атак капитана, пытаясь уловить людей императора на палубе. Когда он приготовился нанести удар, грудь противника пронзил меч — тело скатилось вниз, и его взору предстал испуганный Дюбуа. Принц издал радостный вопль.


— Мой друг! Как я рад, что вы оказались здесь!


— Ваше Высочество, где же этот пёс Тугал?


Рядом с ними раздался дикий крик — через секунду Стефан уже отворачивался от безголового руальца.


— Я не знаю. Мне кажется, он где-то на корабле — нужно искать его.


— Это поручено де Балю, — решительно отвечал камергер.


— Вы решили остаться подле меня? Я благодарен.


— Буду откровенен — я считаю, что вы предатель, и поэтому остаюсь возле вас.


Стефан был обескуражен этим заявлением, но не успел он разразиться в недовольствах, как корабль зарылся носом в волны, и вот уже по палубе перекатывались тонны морской воды, сбивая с ног воинов. Судно кренилось на один бок, и они упали, стараясь ухватиться за леер. Где-то кричали, что пострадали фальшборты.


Видя, как палуба окрашивается в красный цвет, принц отдал приказ готовить пушки, чтобы потопить малые суды руальцев. Загремели выстрелы.


***


Дориан, выбежавший из каюты, прижимал руку к окровавленному боку. По его мечу стекала тонкая струйка крови, и он, охваченный яростью, насквозь пронзил спину какого-то паренька, с которым не мог управиться солдат его гвардии. К нему подбежал де Балю.


— Государь! Где этот мерзавец Тугал?


— Убит.


Одного вида императора хватило, чтобы канцлер всё понял. Корабль находился под ударами мощных волн, и всякому, кто находился на палубе, было трудно поймать себя в пространстве. В небе, застеленном чёрными тучами, сверкали молнии.


— Шторм.


— Лишь его начало!


— Где принц?


— У штурвала, государь.


Услышав эти слова, Дориан начал пробираться сквозь оставшуюся кучку воинов. Поднимаясь по трапу, он окидывал взглядом бушевавшее море, и мысли его сходились на том, что какая-то неведомая сила наказывает его за все свершённые грехи. Он видел, как быстро приближается огромная волна, будто насмехаясь и злорадствуя над несчастным галеоном, одиноко переживающим все беды моря; он видел тела своих людей, и его сердце содрогалось, пропуская удары, когда он замечал знакомые обезображенные лица.


Добравшись до мостика, он не успел окликнуть принца — их окатила мощная волна. Марсели были сорваны ветром. Промокший до нитки и раненный, он наблюдал за тем, как Стефан, пытаясь откашлять воду, повис на штурвале. Император поднялся и крикнул Дюбуа, валяющемуся на полу — тот, весь бледный, выдавил из себя жалкое приветствие, поднялся, а затем всё содержимое его желудка незамедлительно отправилось за борт. Стефан, увидя Дориана, рассмеялся.


— Как хорошо… я думал, вы погибли. Что ж, это довольно занятное путешествие, вы не находите? А какие волны! О! Вот одна из них снова приближается к нам!


Вновь корабль омыло.


— Смотрите, мы разбили войска хана! Они превосходили нас ровно в два раза, но тем не менее … вы ранены?!


— Слушайте, я понимаю, что вы любите поговорить …


— О да! Почему бы не насладиться разговорами перед гибелью?!


— Но мы плывём прямо на скалы.


— Ого! Да, я их вижу!


— Вы безумец! Вы же можете не допустить этого и спасти всех! Море вам ближе, чем суша.


— Тогда, Ваше Величество, вы окажетесь передо мной в огромном долгу, и я смогу просить у вас всё, что пожелаю?


Дориан кивнул. Стефан, не медля, ухватился покрепче за штурвал и круто развернул его — ещё бы мгновение и киль был бы задет острыии камнями. Де Балю, который поднимался к ним по трапу, упал из-за резкой перемены положения судна. Грот-мачта с треском повалилась — благо, никого не удавив.


— Если мы выживем и не отправимся на небеса, вы должны обещать кое-что!


— Я слушаю.


Их вновь тряхнуло, и Дориан удержался на ногах, чуть не свалившись.


— Вы обещаете мне никогда не сомневаться в моей верности.


Дюбуа издал стон, полный страданий, а корабль подбросило и, несколько секунд побыв в воздухе, он всей своей мощной конструкцией упал обратно на воду — отовсюду хлынула вода и брызги. Теперь упали все.


***


— Давай выпьем за то, что мы остались живы, дружище.


Канцлер и камергер разливали себе не первую бутылку вина. Послышался звон кружек. Они сидели на ящиках, прикреплённых на палубе и радовались тому, что спустя почти сутки корабль вышел из шторма, а в небе вновь светило солнце. Оставшись в рубахах, они сушили одежду на верёвках и смеялись.


— Слушай, — произнёс Дюбуа, понизив тон. — Ты доверяешь принцу?


Оба взглянули на верхнюю палубу, где, оперевшись на фальшборт, Стефан смотрел на морскую гладь. Де Балю недоумевающе взглянул на своего друга.


— Ты подозреваешь его в чём-то?


— Ну, у него подозрительное лицо, — задумчиво ответил Дюбуа.


— Это у тебя оно подозрительное!


— Он появился из ниоткуда во время смуты. Словно выжидал, когда он сможет вмешаться и поставить всё с верха на голову.


— Мы должны быть ему благодарны за всё, что он сделал. Я уважаю его, а ты всегда всех в чём-то обвиняешь! Ты шакал, Дюбуа!


— Вот как! Кто из нас ещё шакал! Собака плешивая!


— Кощей вонючий! Демон — вот ты кто!


— Вот как?!


— Так!


— Я вижу, вы вновь любезничаете, — мимо них прошёл Дориан. — Меньше налегайте на вино, уважаемые.


Император поднялся к Стефану с улыбкой на лице. Его Высочество, впервые видя того довольным, принялся шутить.


— Значит, вы в хорошем духе. Я рад, — и он отхлебнул вина из стакана, который держал в руках. — Не желаете? Снимет боль от раны.


Дориан согласился и тоже отпил. Теперь они молча глядели на спокойное море, изредка передавая из рук в руки вино.


Нельзя не сказать что их не тянуло друг к другу. После всего, что они пережили, они осознавали, что хоть и стали ближе, но не могли пересечь ту черту, проведённую между ними ещё давным давно, когда только началась война, длившаяся три сотни лет и оконченная действиями Стефана.


— Я был удивлён вашей просьбой тогда, — сказал Дориан, разглядывая мерцание солнечных лучей на воде. — Почему именно это?


— Потому что у вас есть привычка делать несчастными всех, кто вам близок. Я знаю, что это звучит непозволительно, но кроме меня правды вам никто не скажет.


— В ваших глазах я тиран? — рассмеялся император.


— Пусть так. Каждый хочет чтобы его уважали, но между страхом и уважением большая разница. Я знаю, что вы лишили многих близких людей жизни — и я догадываюсь, что не без причин.


Дориан молчал. Стефан продолжил:


— Вас предали когда-то, и теперь вы вынуждены подозревать всех, кто находится рядом с вами. Это несправедливо в какой-то степени по отношению к другим людям.


— Что насчёт вас? — Дориан перебил его. — Не один я кажусь странным.


— Что вы хотите знать?


Они посмотрели друг на друга.


— И вы мне вот так просто ответите на любой вопрос, который я задам? — иронично спросил Его Величество.


— Отвечу.


Возникла пауза. Стефан, ожидая, вскинул одну бровь.


— Почему вы всегда всё принимаете с восторгом? Создаётся ощущение, будто вам всё равно умрёте вы или останетесь живы.


— Наверное в ваших глазах я не умею страдать, раз вы так говорите.


— Умеете. Я знаю, что у вас плохие отношения с королём Генрихом.


— Вас это волнует?


— Волнует. Расскажите мне о вашем положении в семье.


Стефан глубоко вздохнул. Ему нравилось, что они стоят так близко.


— Хорошо.

Цветы зла. 1-5. Монолог Стефана

«Эй, наивный! Ты оказался окружён горем.


Ты быстро шёл по тёмному коридору, освещаемому лишь редкими ударами молний — твоё сердце, израненное бедами, отказывалось принимать мысли, всё не выходившие из головы и умерщвлявшие твою душу. Окна были открыты нараспашку, и ветер, разгулявшийся в ту ночь, безжалостно срывал портьеры. Снаружи повалилось дерево, и ты остановился, прислушиваясь к звукам в замке. Ты ощущал страх и одиночество. Тебе чудились зловещие тени. Оглянись ты вокруг раньше, ты бы увидел стаю голодных псов, которая окружила тебя, но твоё сердце было ещё слишком неопытно, чтобы догадываться о всех ждущих печалях.


Придя к массивной резной двери, Стефан ещё долго стоял, решаясь — затем ожидание сменилось ужасом, и он дёрнул за ручку.


— Брат?


Тихо. Сквозь тьму были видны кровать и стол. Тебе на мгновение кажется, что там, в месте, где должен стоять комод, что-то зашевелилось, но ты не осмелился войти туда, где какое-нибудь злое создание твоих фантазий так и норовило схватить тебя за ногу.


за ногу.


— Фернанд?!


Ты чувствуешь прикосновение к своей спине и едва удерживаешься от крика. Ты видел склонившегося над тобой брата — ехидная улыбка застыла у того на лице.


— Что ты кричишь? Ты должен спать сейчас.


— Где она?


— О чём ты?


— Где мама?


Между ними возникает пауза. Второй, словно озлобившись, нервно выдыхает и хватает его за плечо.


— Ты мерзкий! Тебе было сказано сидеть у себя!


— Пусти меня и отвечай! Что он с ней сделал?


Стефана вздёргивают, и он изворачивается, пытаясь высвободиться из цепких рук. Ему кажется, будто он окружён и раздавлен — слёзы невольно наворачиваются ему на глаза. Между ними происходит борьба, и в конце концов Фернанд хватает его за мокрые щёки, больно продавливая их.


— Послушай, — начинает он. — Послушай же меня! Ты не должен говорить об этом и даже думать — это не обсуждается. Это воля повелителя, и никто не смеет её оспаривать. Ты глупый ребёнок, который не понимает всей сути. Она заслужила это — он удушил её прямо на моих глазах, и я даже не думал вступаться. У неё был выбор, а так как ты её любимый сын, то пожертвовала собой она ради тебя. Этой ночью должен был умереть именно ТЫ, но теперь будь ей благодарен.


Раздались рыдания. На секунду лицо Фернанда выразило жалость, и он смахнул Стефану слёзы с лица.


— Не плачь. Не показывай никому свою боль. Стань сильным.


О, тот, кто глуп! И хотя тогда твоё сердце содрогалось от невыносимой боли, ты запомнил эти слова. Ты был вынужден.


Кто бы понял тебя? Кто бы утолил твою муку? Попрощайся с детством — твои руки должны омыться в крови. Ты вырастешь, и со временем пропадёт твоя невинность. Сменятся лета и зимы, а твоё тело приобретёт грубые черты.


У тебя не было отца при живом отце. Ты был лишён живого брата. Минуют годы, а ты до сих пор веришь в сказки. Люди любят тебя — потому что ты любишь их. Если бы не надежда, наполнявшая твою душу, ты бы давно увял и умер. Я вижу как у тебя не срастается сердце в тоске по матери.


Ты будешь всю жизнь страдать молча, и твои слёзы, набухая, не станут стекать. Ты будешь воспитывать свою душу, ты будешь податлив. Забудь свои нежные мечты — тебе впервые пришлось взять в руки меч. Лезвие сверкало, отражая твоё лицо.


Мне нужно, чтобы ты был сильным сейчас. Не плачь.


О, тот, кто глуп! Смотри! Вот ты впервые едешь верхом. Ты счастлив, и тёплый ветер раздувает твои волосы. Разве не в этом прелесть твоих дней? Радуйся эти моментам, потому что после смерти ты окажешься в земле и никогда больше не увидишь солнца.


Старайся быть чутким и отзывчивым, деликатным, способным тонко чувствовать и сострадать. В твоём сердце не должны расцветать цветы зла. Откажись от мести. Веселись.


Вот ты впервые ехал верхом. Ты упал, сбежала лошадь. Прижми ноющую ногу к себе, не произноси ни звука. Мне нужно, чтобы ты был сильным сейчас. Не плачь.


О, тот, кто глуп! Смотри! Процветает твоя юность. Теперь стыдно поддаваться печалям и невзгодам. Распрями плечи, подружись с доблестью. Ты родился с множеством обязанностей, которые пришло время исполнить. Вокруг тебя всегда было много предателей — только когда ты вырос, ты заметил это. Избавься от них, стань независимым. Читай много книг и не поддавайся блуду.


Настала весна твоей души, но ты не ощущаешь её, не чувствуешь — твоё сердце давно в пыли. Лицо матери теперь редко преследует тебя во снах. Вокруг тебя появляются всё новые люди, но ты беспристрастен и к себе, и к ним. Они не понимают тебя, а ты не понимаешь их. Ты вынужден вести интриги и проливать кровь невинных на войне. Мне нужно, чтобы ты был сильным сейчас. Не плачь.


О, тот, кто глуп! Смотри! Ты встретил кое-кого. Нам с тобой кажется, что он не такой как все. Он жесток, но очень измучен. В тебе происходит что-то. Ты чувствуешь? Ты смущён и взволнован.


В тебе начинают прорастать цветы счастья — почему? Почему ты не сводишь с него глаз? А, я забыл — ты ведь никогда не испытывал любви. Ты не знаешь объяснения тому, что происходит с тобой сейчас. Ты осознал чего тебе не хватало всю твою жизнь. Не жалей себя. Мне нужно, чтобы ты был сильным сейчас. Не плачь.»

Страница книги Цветы зла в интернете