# Отравленные тишиной

IReine

Разговор с тишиной


Для начала нужно поверить в мечту. Иначе даже достижимое окажется для тебя недоступным.


— Доброе утро, — встречает меня Лекс. — Вам как обычно?

— Да, — отвечаю я не задумываясь. Пусть все будет как обычно. Мне и так не следовало приходить.

В кафе малолюдно. Раннее утро. В открытое створчатое окно нахально лезут созвездия кампсисов*. На брусчатке мостовой играют золотистые солнечные зайчики, рожденные утренними лучами на голубоватых стеклах распахнутых окон. Смотрю в черный омут горячего кофе у себя в чашке, принесенной Лексеросом, и пытаюсь понять, что я здесь делаю.

— Так и знал, что найду тебя тут, — напротив плюхается мой хороший приятель Ронни и улыбается, как будто сегодня его день рождения.

— Может, если ты все равно здесь, то наконец подойдешь к нему?

— Не могу, — цежу я сквозь зубы, — ты же знаешь, не береди рану, будь добр. Я уже все решил.

— Но решение можно и изменить, — добродушно усмехается Ронни, машет платком в воздухе, подзывая официанта, и просит чашку чая.

— Все-таки ваша встреча была самым счастливым событием твоей жизни. Разве не твои слова?

— Наша встреча… - кулаки сжимаются сами собой, и ногти впиваются в ладони.

— Наша встреча — это точка отсчета. Я теперь понял. Все начинается с этого момента и происходит только из-за этого. Был ли я счастлив? О да, был… А потом смотрел, как у него из глаз уходит жизнь и как он сидит в своей клетке, слишком низкой, чтобы встать в полный рост и слишком тесной, чтобы лечь, и смотрит часами в одну точку, не прикасаясь к еде. Думаешь, я этого хотел? — мой голос падает до шепота. — И каждый раз, когда я спрашивал, он говорил, что все хорошо, но все было отвратительно. Стоит остаться одному, и до сих пор чудится, будто слышу его безжизненный голос. И как потрескивают батареи плазмометов, когда по нам выпускают длинные очереди разрядов. И крики…

Я смотрю на Ронни — на его лице больше нет улыбки. Ему явно не по себе. Это легко понять: до этого при попытках друга провести душеспасительную беседу я больше молча отмахивался.

— У меня до сих пор в глазах стоит эта картина, понимаешь? — допытываюсь я. — Они стреляют, а он на земле, и кровь повсюду… А я ничего не могу сделать. Не успеваю. Что бы не пробовал… И я решил — знаешь, это было непросто — но я решил, — смотрю прямо в глаза своему собеседнику. Судя по выражению лица, Ронни мечтает, чтобы я замолчал, но не осмеливается прервать.

— Если единственный способ сохранить ему жизнь, — провожаю глазами Лекса, проходящего между столиками, — это никогда не встречаться с ним, то пусть так и будет.

Повисает молчание.

— Не смотри на меня таким безумным взглядом, — говорит наконец мой друг. — Я не знаю, что сказать. Хотя, тебя послушать, так кажется, все уже тщательно обдумано и взвешено. Не ясно только, почему, несмотря на все малочисленные "за" и подавляющие "против", ты продолжаешь торчать в этом кафе каждое утро. Сам же говорил, что это плохо кончится.

— Не должен, — устало соглашаюсь. Сжимаю чашку. — Нельзя. Но знаешь…

— Знаю, — вздыхает он, — Хотя, конечно, нет. Откуда… Но как человек, который за тебя беспокоится, обязан сказать — такими темпами ты точно загонишь себя к праотцам. У тебя синяки под глазами, как будто ты пил неделю.

Карета останавливается напротив кафе, мелодичным звоном возвещая о своем прибытии. Механическая лошадь замирает неподвижно, издавая лишь легкое потрескивание электрических разрядов глубоко в механизме, под блестящим золотистым железным корпусом. В Небесной Обители настоящие животные — редкость и считаются роскошью. Держать живого мерина — на доставке сена разоришься, да и места маловато. А эту "скотину" в сарай поставил рядом с каретой, кристалл достал, чтобы не тратить заряд понапрасну, дверь закрыл — и красота. Ни запаха, ни отходов. Ронни залпом допивает чай — карета за ним.

— Чуть не забыл, — говорит он напоследок, — зачем искал тебя. Отец говорит, снова начались облавы на магов. Будь осторожен. Возможно, твою лавочку стоит прикрыть на время.

— Буду осторожен, — послушно повторяю я.

Отец Ронни занимает видное положение в Городском Совете. Уже не первый раз получаю от него полезную информацию, недоступную простым обывателям.

Потерявший терпение камердинер, не дождавшись снаружи, заходит внутрь,  кланяется и докладывает.

— Принц Анриер, ваша карета подана. Осмелюсь напомнить, что Ваше Высочество ждут.

Ронни едва заметно морщится от такого титулования, но покладисто встает, прощается со мной кивком головы и выходит. Ждут… Наверняка одна из тех встреч, которые он в наших разговорах называет «времяубийсвенными».

Лекс забирает пустую чашку со стола, мимолетно мне улыбается — все-таки   постоянный клиент — отворачивается и возвращается за барную стойку. Я для него ничего не значу. Это естественно. Мы даже не знакомы.

Высокая белесая стена и бдительные патрули отделяют в Небесной обители Внутренний Круг от Внешнего. Хотя, строго говоря, бедных и неблагополучных районов здесь нет. Трущобы, эпидемии и тяжелый, изматывающий труд ради пропитания остались в развалинах Старого города, далеко внизу. В поднебесье же всем полагается быть довольными и счастливыми. Но, как говорится, на безрыбье и рак за счастье. Отвыкнув со временем лицезреть нищих и бездомных, местная аристократия нашла тех, чья куча золота была поменьше, чем у остальных, и, окрестив «неблагонадежными элементами», выселила на окраины нового рая.

Группу «отщепенцев» составили хоть и успешные, но не именитые ремесленники, банкиры победнее, не самые удачливые литераторы и ученные. Причем прозвищем своим они гордятся, приписывая себе бунтарский дух и новизну взглядов, не свойственные якобы заскорузлой элите Внутреннего круга.

Двухэтажный дом недалеко от стены я в свое время приобрел за бесценок. Бывший владелец — продавец «антиквариата» — свято верил, что его торговле мешает злой дух, поселившийся в особняке, и якобы шаги этого самого духа он слышит каждую ночь на верхнем этаже. На мой взгляд, его товар скорее смахивал на контрабанду из нижнего мира, чем на обычный антиквариат, что объясняло, почему дом пришлось за бесценок сбыть с рук, а не попросту пригласить видящего. Надо сказать, меня призрак ни разу не побеспокоил. Хотя так и осталось загадкой, что именно помогло: заговор на защиту, прочитанный мной на всякий случай, или мышеловки на чердаке.

Солнце поднялось выше. На улице стало оживленнее. Распахнулись двери магазинов, то там, то здесь хлопают открывающиеся ставни. Нарядные доброжелательные господа в костюмах обгоняют меня, торопясь по своим делам. Сталкиваясь изредка плечами на узком тротуаре, они смешно поднимают шляпы и синхронно раскланиваются. Вежливые улыбки, искренние взаимные извинения. Благородные матроны выходят из подъездов особняков, подбирая подолы платьев, садятся в кареты, отправляясь по делам. Услужливые извозчики подают им руку опереться. Их одинаковые круглые металлические лица блестят на солнце. Начинается еще один чудесный день в проклятом раю.

Ноги сами несут меня домой, словно там ждет нечто важное, хотя я прекрасно знаю заранее, что я там увижу. Ничего. Дом будет пустым и тихим. Но я все равно сначала подергаю ручку входной двери. Хочется верить, что по привычке. Потому что, если признаться, пусть даже и самому себе, что в глубине души живет надежда услышать шаги с другой стороны двери и щелчок замка, открываемого изнутри, то впору считаться сумасшедшим. Я не признаю. Просто буду долго вертеть связку ключей в руках, прежде чем открыть, а деревянная вывеска будет раскачиваться надо мной и поскрипывать, словно поторапливая. Прав Ронни — пора заканчивать с этим безумием. Но нигде, кроме этого дома с обитающими в нем призраками, я сейчас не хочу быть. Делами можно заняться и позже.

У городских ворот, как обычно, небольшое столпотворение. Не важно, хочешь ты выйти из Внутреннего Круга или зайти, будь добр — предъяви пропуск. Стражник внимательно изучает печать и подозрительно на меня косится. На плотной прямоугольной карточке с золотым тиснением указано мое имя, род занятий — владелец магазина ароматизированных свечей и трав — и высочайшее позволение Регента бывать предъявителю сего во Внутреннем Круге по торговым делам.

На самом деле, без помощи Ронни я бы никогда не заполучил пропуск. Разве что купить на черном рынке за немалые деньги, но он наверняка окажется фальшивым или краденным. И ходи потом трясись всякий раз, предъявляя карточку на чужое имя. Однажды я спросил Ронии, не может ли он достать мне пропуск и в Эдем, но тот лишь расхохотался.

— Дружище, из нас двоих, ты — маг, — ответил он, отсмеявшись, — вот и твори чудеса. А мне такое не по силам.

Эдем — даже не квартал, скорее, один огромный комплекс, составленный из  зданий, особняков, замков, слитых воедино, с сотнями переходов, галерей, внутренних садов. И, конечно же, башня Регента — высокий хрустальный шпиль, возвышающийся над городом и видный из любой его точки. Чтобы поселиться в стенах Эдема, нужно получить особое Высочайшее позволение. И никак, кроме личного приглашения Высочайших особ, туда не проникнуть.

В конце концов ожидание вознаграждается. Ворота распахиваются, и толпа, радостно гомоня, устремляется во Внешний Круг. Кареты здесь встречаются реже, зато, задорно позвякивая, над булыжниками мостовой плывет расписной вагончик, курсирующий между отдаленными частями города.

Улицы становятся узкими и извилистыми, то и дело переходя в крутые лестницы, каскадами бегут вниз, прочь от стены. Подоконники и террасы домов уставлены  горшками с цветами. Меня тошнит от их запаха.

Прохожу еще пару кварталов, сворачиваю за угол и вижу спасительную темную дубовую дверь. Ускоряю шаги. Мне кажется, что если я сейчас же не спрячусь в прохладной тьме своей лаборатории, то горы этих цветочных горшков обрушатся сверху, посыпятся изо всех окон и погребут под собой, навсегда похоронив в этом приторно-тошнотворном запахе. Стены домов угрожающе нависают надо мной. Распахнутые ставни окон, как громадные рты готовы сожрать, насадить на пики своих решеток, словно на вертел, и долго мучительно рвать на части.

Вагончик воздушной дороги проскальзывает мимо и исчезает за углом. Его уже нет, но звон почему-то не проходит, словно ввинчиваясь в уши — злой и пронзительный. Начинают дребезжать стекла в окнах, и шуршащий лист, падающий с дерева, громыхает как стальной противень, грохающийся на булыжники.

— Сдобная выпечка! — раздается зазывающий крик из лавки булочника. —  Выпечкааа…печкааа…аааааааа! — пространство прорезает отчаянный, дикий крик существа, знающего, что сейчас умрет. Я не выдерживаю и бегу изо всех сил к спасительной двери, дрожащими руками торопливо выдергиваю ключи из кармана. Монеты, увлекаемые связкой, выскальзывают следом и звонко прыгают по мостовой, добавляя хаоса в вакханалию вокруг. Выдавливаю плечом дверь, врываюсь внутрь, бросаю засов на крюки и падаю на пол. Утыкаюсь в колени, накрываю руками голову. Что мне делать? Что можно сделать? Я не знаю. Помогите, хоть кто-нибудь, пожалуйста. — Помогите! — кричу изо всех сил в окружающую тишину и плачу.

______________________________________

*Кампсис (лат. Campsis) — род древеснеющих листопадных лиан семейства Бигнониевые (Bignoniaceae). Крупное теплолюбивое растение, из-за ярких цветков культивируется как декоративное.

Танец с тишиной

Грегори Киз wrote:Лес разговаривает на многих языках. Слушай внимательно, но никогда не отвечай.


На следующее утро я просыпаюсь на полу в холодном поту. Мне снится, что меня парализовало, и, что кошмарнее всего, по мере пробуждения это чувство никуда не уходит. В правом боку, спине и шейных позвонках отдаёт тупой ноющей болью, руку я не чувствую вовсе. Беспомощно барахтаюсь, стараясь найти взбунтовавшемуся телу хоть какую-то опору, наконец сажусь, окончательно продираю глаза и ощупываю руку. Отлежал напрочь. В пальцах начинается болезненное покалывание. Похоже, проспал я почти сутки.

Поднимаюсь, распахиваю окна, впуская свежий воздух, переодеваюсь в чистую одежду. Мне хочется крепкого черного кофе, но я завариваю травяной чай и, подхватив кружку, иду в лабораторию. Ставлю воск для свечей подогреваться на горелку, расставляю склянки с добавками для ароматизации. Хотя в последнее время я изрядно запустил дела, пара-тройка клиентов все же осталась, и их заказами надо заняться. Мысли текут вяло и спокойно, будто под опиумом. Запах мяты разливается по комнате, проникая в моё измученное сознание, успокаивая. У меня почти получается работать спокойно и вдумчиво, игнорируя как беспокойные мысли, разъедающие мозг, так и колючую судорогу в правой руке, обретающую чувствительность. Все-таки странно устроен мир, если именно боль - первое, что знаменует возвращение к жизни.

Незаметное течение времени прерывает колокольчик над входной дверью, возвещающий о прибытии посетителя. На пороге мнется еще не старый, но уже в летах господин в атласной профессорской мантии. Если нас поставить рядом, то его макушка будет у меня на уровне груди. А принимая во внимание выпирающий живот, мой гость напоминает шар, закутанный в атлас.

— Позвольте представиться, — восклицает он. — Профессор Лазарус Раф. А вы, полагаю, мэтр Реньер? Сожалею, что оторвал вас от дел, но мне очень нужна ваша помощь. Особая помощь, — и шар заговорщически мне подмигивает.

— Можно просто Рен, — вздыхаю я, пожимая протянутую руку и жестом предлагаю войти. Долго упрашивать профессора не приходится. Могу поклясться, когда на входной двери защелкивается замок, он издает тихий вздох облегчения, как мог бы выдохнуть сорванец, которому сошла с рук шалость. Но стоит мне обернуться, и на круглом лице расцветает улыбка.

В гостиной профессор осматривается с любопытством ребенка в магазине сладостей. Крутится в предложенном ему кресле, и в упор, не стесняясь, разглядывает меня, пока не замечает моего удивленного взгляда, и затихает.

— Я думал, ваше жилище более... специфично, — признается он. — Но здесь очень мило. Уютно, и в то же время просторно. Прекрасный дом.

Судя по тому, как сосредоточено мой гость что-то выискивает взглядом на моем лице, разочарован он не только домом. Уж не знаю, какое дело у профессора Рафа, и кого он надеялся встретить, но сдается мне, что я - молодой худой, с торчащими, помятыми седыми волосами и синяками под глазами - в его планы вписываюсь плохо.

— Благодарю, но хотелось бы полюбопытствовать, чем обязан, — уточняю я. — Вы говорили о помощи. Должен предупредить сразу, что если вы хотели сделать заказ на свечи или благовония, то, к сожалению, вряд ли смогу сейчас помочь. Я последнее время немного не в форме и ...

Мой гость машет руками, словно отгоняет мух.

— Ни в коем разе не позволил бы себе вас тревожить из-за такой ерунды, — заверяет он. — Но скажите, насколько хорошо вы знаете историю?

— В рамках университетской программы, — пожимаю плечами. — Никогда особо не интересовался. Простите, но я не вполне понимаю...

Мой собеседник подается вперед, стараясь заглянуть мне в глаза.

— Например, — интересуется он, — что вам известно о Великой войне, войне с магами?

Наш разговор моментально перестает мне нравиться. В голове всплывает предостережение Ронни, но отступать поздно. Желание понять подоплеку странного вопроса борется во мне со здравым смыслом. Откидываюсь на спинку, стараясь выглядеть как можно более спокойно.

— Да то же, что и всем, — равнодушно зеваю, — что маги решили поработить человечество и начали войну. В итоге, из-за этих ублюдков наш мир был разрушен. К счастью, нашему Первому Регенту удалось создать Небесную Обитель, что стала нашим главным оплотом в этой нелегкой борьбе. Ведь именно отсюда войска инквизиции и видящих спустились вниз и начали наступление на врага. Ну, а магия против Науки... — со смешком развожу руками, показывая, что подобное противостояние просто смехотворно. Ничего ему не даст мой ответ. Эта патриотическая ахинея во всех брошюрах написана, так щедро раздаваемых на каждом углу, во время празднования дня Вознесения. Интересно, что он вообще надеялся услышать.

— Но все-таки их успех не был окончательным, — подхватывает профессор. — И если территория Старого города более-менее нам подконтрольна, то выходить за аванпосты в одиночку все равно чрезвычайно опасно. Ну, а уж из Диких земель, что лежат дальше, и вовсе чуть ли не каждую неделю приходят сообщения о стычках...

День портится окончательно. Если и были такие сообщения, интересно, он-то откуда их берет?

— Вы понимаете, что первые отряды видящих составили все те же маги, просто перешедшие на сторону Регента? — неожиданно интересуется мой гость, и мне приходиться изобразить потрясение подобным святотатством. — И, боюсь, в наше время мало что изменилось, — добавляет он. — Не знаю только, откуда они вербуют пополнение. Вероятно, некоторым несчастным, в ком просыпается магия и кто попадается инквизиции, все-таки дают шанс не быть уничтоженными...

— Видящие — это люди с удивительным даром, — возражаю я. — Они используют свою уникальную способность — чувствовать магов и их колдовство поблизости для служения на благо Обители. А вы, должен заметить, переходите все...

— А инквизиция использует жезлы, — продолжает Лазарус, не слушая меня. — А ведь это те же магические накопители. Видящие запечатывают в кристалле заклятие, высвобождаемое одним словом. Но в нужных руках эти заклятия стали благом, и их окрестили священным оружием борьбы...

— Не говорите таких вещей, пожалуйста, — потрясение его словами даже не приходится разыгрывать. Обычно жители небесного рая предпочитают не замечать очевидного.

— А самое интересное, вы никогда не задавались вопросом, почему те самые первые видящие примкнули к нам? Почему они поддержали Первого Регента, а не своих собратьев? — гость замолкает. Внимательно смотрит на меня. В голове снова нарастает въедливый звон. Массирую виски пальцами, радуясь наступившей тишине. Пора выкладывать карты на стол. Он явно пришел не за благовониями. Мне нужно быть осторожным и прояснить все досконально.

— У нас очень странная беседа — странная и односторонняя, — подбирать слова, игнорируя подступающий психоз, тяжело.

— Вы спрашиваете — я молчу. Боюсь, это нас ни к чему не приведет. Я должен понимать, к чему ваши вопросы. Почему мы сидим здесь и говорим о крамольных идеях, за которые можно легко попасть в тюрьму? Иначе вынужден попросить вас немедленно покинуть мой дом. Итак, зачем вы пришли ко мне?

— Вы смущены моими словами, — вздыхает Лазарус и откидывается в кресле. — Это естественно. Но не переживайте, мы уже подошли к сути моей проблемы. Прошу, дайте мне еще буквально пару минут. Дело в том, что ко мне в руки попали некие рукописи. Книги. И у меня есть основания предполагать, что они могут пролить свет на некоторые из моих вопросов. Но для обычных людей они все равно что запечатаны. Видите ли, они написаны на инохианском наречии. Если вы и правда знаете курс университетской истории, то должны помнить, что на этом языке говорили в Льехе, городе чародеев. И знания о нем сохранились лишь среди чародеев.

— И чем же могу быть вам полезен? — осторожно интересуюсь я.

— Был бы признателен, если бы вы на них взглянули, — просто отвечает профессор. — Если бы прочли, — и карты открыты. Мы замолкаем.

— Мне говорили, что в вашем милом магазине можно рассчитывать на особую услугу, — нарушает тишину Лазарус. — Люди попадают в затруднительные ситуации, которые не всегда могут решить сами. Иногда людям нужно... Чудо. И они приходят к вам. Вы сможете мне помочь?"Молчи, пожалуйста, только молчи. Не отвечай", — словно умоляет нечто внутри меня.


— Кто говорил? — я стараюсь изо всех сил тянуть время. — Вам просто так кто-то передал магические рукописи и заодно посоветовал найти меня? У вас необычные знакомые.

Гость отрицательно мотает головой.

— Мне их никто не передавал, — поясняет он. — Мой университет "Академия права и законов" — довольно старое здание, мэтр Реньер. Оно было возведено еще при Первом Регенте. Не так давно мы проводили реставрацию в одном из его корпусов и нашли нечто вроде тайника. К счастью, кроме меня в этот момент рядом были только рабочие, присланные с нижнего мира — невежды, вряд ли умеющие читать — и этот механический болванчик — "помощник". Никто из них, понятное дело, даже не понял, что мы нашли. А мне, вы знаете, мне хватило одного взгляда... Чуть сердце из груди не выскочило. Я спрятал найденное в надежном укрытии и начал искать человека вроде вас. Это было весьма непросто, действовать приходилось очень осторожно. Но в конце концов мне повезло. Один мой хороший добрый друг, который и раньше приходил на выручку, признался, что однажды пользовался вашими услугами. И вот я здесь.

— Тот же друг, что снабжает вас информацией о нижнем мире? — невинно интересуюсь я.

Профессор ерзает на месте. Ему позарез нужно добиться моего доверия, но и раскрывать все карты не хочет. Наверняка с него еще и клятву взяли, что никогда никому не скажет, от кого узнал о моем магазинчике.

- Вы должны помнить этого человека, — тщательно взвешивая каждое слово наконец выдавливает он. — Вы лечили его дочь от своего рода припадков, когда...

Киваю. Когда она не могла контролировать свою силу и вокруг нее предметы начинали летать по воздуху. Силу девочки мне тогда пришлось запечатать. Я понимаю, о каком случае говорит Лазарус и понимаю, почему не называет имени своего друга вслух. Было бы странно признаться, что получил направление к магу от одного из шефов Управления Инквизиции. На первый взгляд, все проясняется. Но беспокойство никуда не уходит. Это кажется глупым. По сравнению со многими заказами, которые мне поручали до этого, просьба разобраться в старых рукописях кажется по-детски невинной. Но какая-то часть меня буквально кричит от ужаса.

— Так вы согласны? — настойчиво повторяет гость. "Беги! Смертельно! Опасность!" — визжит мой внутренний голос.


Смертельно... Перед глазами всплывает равнодушно-вежливое лицо Лекса, всплывает и тут же растворяется в белесом тумане. Словно и не было. Насколько смешны мои страхи по поводу того, что я делаю сейчас, в сравнении с произошедшей бедой, где уже ничего не сделать. Мысли успокаиваются, и голос понемногу затихает. Мне становится все равно, и я молча киваю.

Лазарус заметно расслабляется. Похоже, он до последнего сомневался в успехе своего визита.

— Я рад, — выдыхает он. — Я спрятал книги в нашей университетской библиотеке. Хочешь спрятать дерево — спрячь в лесу, знаете ли, — профессор встает, отработанным движением разглаживает складки на мантии.

— Вам будет вполне удобно работать в моем кабинете. Ключ есть только меня. Можно запереть дверь, и вас никто не побеспокоит. Я прикажу, "помощник" принесет все необходимое. Но во дворе и на лестницах всегда толпится много людей... Не нужно привлекать их внимание вашим появлением. Будет удобно, если я заеду за вами рано утром, на рассвете?

***

Ночью меня мучают кошмары о лабиринте. Я бегу по нему, спасаясь от огромного шара, который катится следом, грозит меня раздавить. Куда бы я не заворачивал и как бы не петлял, его огромная тень нависает сзади, напоминая, что мое время подходит к концу. И в конце концов я сажусь на землю и жду, просто жду, что будет дальше...

Картинка плывет, меняется, и я вижу, как белый волк бежит по заснеженной степи, опустив морду к земле...

Древняя старуха, с лицом испещренным морщинами, словно трещинами, мешает золотое варево в котле. Откладывает ложку и заливисто смеется, пришлёпывая беззубым ртом...

Все началось со снега и закончится снегом...

Пульс тяжелыми каплями скатывается по вене — удар за ударом. Девушка с невидящим взглядом глаз цвета лазури считает их, прижимая пальцы к руке распростертого перед ней тела...

Пристальный взгляд льдисто-голубых глаз сквозь пелену метели. Знает? Готовое к бою заклятье огненными спиралями вьется по его запястьям. Знает. "Цхэл!" Крик, болью неизбежного отдающийся в сердце, и голубая стрела удара рассекает полотно вьюги. Заклинание летит прямо на меня, накрывает с головой...

И я просыпаюсь.

***

До утра валяюсь без сна, уставившись в потолок, а когда за окном светлеет, начинаю собираться. В сумку летят мешочек с мелкими магическими накопителями, руны, пара склянок с раствором, для проявления симпатических чернил. Под конец укладываю свое главное сокровище — книгу магического Рода, завернутую в ткань и опечатанную полусотней защитных заклинаний.

Насколько мне удалось выяснить, даже в нижнем мире, где с колдовством гораздо свободнее, подобными артефактами владеют только маги в четвертом-пятом поколении, древние семьи, некогда еще населявшие Льех. На протяжении многих лет один за другим владельцы вносят в такие манускрипты уникальные для своего Рода заклятья, силы подчиняющиеся только им.

У меня не то что Рода — семьи и то не было, а учитель о своем не говорил, да и книгу не показывал — до времени. Он вовсе не планировал оставлять ее мне. Взять под крыло мальчишку с магическими способностями, пока его, еще ничего толком  не понимающего, не упрятали в подвалы Инквизиции, из жалости протащить тайком в поднебесную и помочь обустроиться — это еще можно  понять. Но оставить безродному величайшую ценность своих предков — было бы скорее позором, чем благим делом. Наверное, он предпочел бы ее сжечь, если бы знал, чем все закончится. Но до последнего ждал. Кого? Достойного? Уверен, кому-то мой наставник посылал знаки, звал. Если не на помощь, то хоть чтобы передать книгу — сохранить наследие. Зная об опасности, что ему грозила, не мог же он сидеть сложа руки. Но явился совсем не тот, кого ждали. И уничтожить свои записи учитель не успел.

Жил мой наставник во Внутреннем Круге в роскошном особняке, как ни поразительно, был аристократом и не стесняясь швырял золото направо-налево.  Был завсегдатаем приемов и чуть ли не вхожим в Эдем. Как и почему он оказался тогда в нижнем мире, я так и не узнал. Может, ему захотелось разбавить хоть толикой приключений свою жизнь, наполненную лишь празднествами и приемами. Состояние учителя исчислялось миллионами. Вряд ли у него была необходимость браться за заказы, которые привели бы его в полуразрушенные трущобы нижнего мира по делам. Но, как бы то было, почему-то он обратил внимание на грязного, хмурого подростка, которого остальные обитатели Старого города обходили стороной. И забрал с собой. Иногда мне казалось, что за мое обучение он взялся скорее от скуки, чем из жалости. И какая ирония, что под конец этот гуляка и пленитель женских сердец сидел дома, заперев дверь на все засовы, никому не открывая. Сидел и ждал... Дождался.

В ту ночь стражникам пришел сигнал о страшном шуме в одном из элитных особняков Внутреннего круга. Прибыв на место, они обнаружили, что массивная дубовая дверь была расколота надвое: одна половинка висела на петлях, вторая валялась на полу. А внутри, посреди развороченной комнаты и перевернутой мебели, нашли труп в луже крови, в коем опознали Его Светлость герцога Мордреда, бывшего моим учителем.

В доме все было перевернуто, будто что-то искали. Но что, стражники не поняли. Все ценности были на месте, а про сверток, завернутый в черную ткань, который я забрал накануне, они, понятное дело, не знали.

— Сохрани, — сказал он тогда. — Скоро придет Двуликий — он не должен ее заполучить.

Взялся за изучение книги я не сразу. Да что там "взялся за изучение" — первое время прикоснуться боялся. Потом любопытство взяло верх. К тому же, то ли я прятался хорошо, то ли искали не очень, но спустя полгода так за ней никто и не явился. Это подбадривало, шептало сладким тянущим голоском: "Открой, посмотри, тебе по праву. Никто не придет. Твое." В итоге подчиниться искушению оказалось легко и приятно. Хотя, в одном голос не ошибся. За пять лет никто, действительно, так и не пришел.

Когда к двери подъезжает карета профессора, я полностью собран и готов ехать. Лазарус, преисполненный любезности, сам подает мне руку, помогая забраться внутрь, и мы трогаемся.

— Ах, какая это была волнительная ночь! — восклицает он, сцеживая зевок в кулак. — У меня не получилось заснуть. Не мог дождаться. А вы?

Под глазами у него сероватый налет, так что, похоже, и правда всю ночь проходил из угла в угол.

Неопределенно хмыкаю, пожимая плечами. Было бы чего ждать. Работа и есть работа.

— Странно, что вы этим так интересуетесь, — замечаю, в надежде приуменьшить профессорский пыл. Его легкомысленный настрой мне не нравится.

— Эти рукописи вне закона, и если их найдут у вас... Поверьте, сброситься с края Обители станет невыполнимой мечтой. Невыполнимой, потому что так легко вас инквизиция не отпустит. И если уж мы вместе пускаемся в эту авантюру, может, просветите, зачем вы вообще в это впутались?

Очередь Лазаруса пожимать плечами.

— Из-за моей сестры, — неохотно поясняет он. — Она была талантливым ученным, помешанным на истории строительства и вознесения Небесной Обители. Говорила, что это символизирует новый этап эволюции общества, когда человек не втянутый в ужасы войн и кровавых распрей между собой сможет свободно творить. Созерцать. Создавать. Что одно строительство этого огромного небесного ковчега начнет новую эпоху. Как-то раз она пришла возбужденная сверх меры и сказала, что в архивах нашла уникальные записи времен создания этого чуда, — Лазарус кивнул на проплывающую за окном кареты идиллическую картину утреннего города, позолоченного первыми лучами рассвета.

— А на следующий день исчезла. И никто не знал, где она. Ни друзья, ни коллеги. И до сих пор не знает, — голос ученного дрогнул. — Я разбирал ее записи, и, знаете, похоже, она нашла что-то... неортодоксальное. Я решил, что должен узнать, что с ней случилось, найти в конце концов. А для этого мне надо знать, куда ее могли завести эти исследования. Мне необходимо докопаться до правды. Долгое время я топтался на месте и уже совсем отчаялся. А потом случилось это — я нашел уникальные материалы. Я должен понять, что там написано.

На месте профессора, чем зачитываться древними рукописями, я бы поискал сестру сначала по застенкам тюрем, куда она могла попасть, если и правда раскопала нечто, что не укладывалось в общепринятую идеологию. За распространение "вредоносных идей, подрывающих устои общества", так сказать. Но и помимо этой неувязки он что-то скрывает. Поставить знак "лживых слов" — дело одной минуты. Одним движением нанести руну на собственную ладонь, на одном дыхании вложить в узор силу заклинания. А затем пожать руку человеку, которого хочешь проверить — вот и все. Эта легкая защита, бывало, спасала меня от недобросовестных заказчиков и тайных провокаторов инквизиции. Пользоваться ею при заключении разного рода договоров и встречах, особенно с незнакомыми мне людьми, уже чуть ли не вошло в привычку. И вчера знак "молчал". Отчасти, поэтому я и согласился помочь. Безоговорочная честность подкупает. А сегодня узор мягко пульсирует на ладони, не жжется, но и не спокоен. Ему, конечно, далеко по действенности до полного ментального чтения мыслей, но это первый предупредительный сигнал: "В целом правда, но не доверяй." Хорошо, что я заранее начертил знак на ладони перед выходом, и повезло, что Лазарус так удобно подал руку, помогая забраться в карету.

— Все равно опасно, — подытоживаю я. — Надеюсь, вы хорошо подумали.

— Мне говорит об опасности человек, не побоявшийся принять заказ на магические услуги от самого... — мой собеседник поднимает глаза к потолку кареты, намекая на нашего общего знакомого, которому, как выяснилось вчера, мы обязаны встречей.

— Я не принимал, он просто меня выследил. Ему нужен был маг, чтобы спасти дочь, и он предложил сделку: ее исцеление в обмен на мою жизнь и свободу.

С тех пор прошло уже достаточно времени, но самолюбие до сих пор протестующе ёкает от этих воспоминаний.

Некоторое время мы едем молча. У ворот стражники бросают мимолетный взгляд на пропуска и поднимают шлагбаум. Кареты с гербом Академии на дверце останавливать для досмотра не принято.

Внутренний круг погружен в сон. Для здешних господ рассвет — это немыслимо рано. В кронах деревьев, высаженных по обеим сторонам мостовой, щебечут птицы. С тихим, едва слышным гулом по прозрачным, теряющимся на фоне неба трубам над головой иногда проносятся овальные матовые капсулы. Кто сказал, что продукты для ресторанов, товары в магазины, свежие полотенца в термы сами себя не доставят?

Карета въезжает за высокие кованые ворота, объезжает зеленый стриженный газон и замирает у высоких двустворчатых дверей. На белом мраморе над входом золотыми буквами выбит лозунг: "Знание — Сила". Читаю и чувствую, как сердце дает перебой. Я не отреагировал на название, промелькнувшее мимоходом в нашем разговоре с Лазарусом — не придал значения. Но по поводу этой нелепой официозной надписи мы шутили столько раз... Именно здесь обучается Лексерос.

Наедине с тишиной

...Недолго только жили-были...


Работается над книгами легко и приятно. Профессор не беспокоит, не стоит над душой, не заглядывает через плечо. И за это я ему благодарен.

Шуршат перелистываемые страницы. Скребутся по витым витражным узорам дубовые листья. Через щель приоткрытой оконной рамы редкими дуновениями доносится запах скошенной травы. Невесомая вязь тюля колышется, изредка надуваясь парусом, и тут же мягко опадает. От белых мраморных плит на полу в самый жаркий полдень веет прохладой.

Из кабинета я практически не выхожу. Лазурус не солгал, обещая снабдить всем необходимым. Трижды в день один из «помощников» приносит поднос с едой, а диван на изогнутых резных ножках у стены вполне обеспечивает мои потребности во сне. Как правило, профессор запирает кабинет снаружи на ключ, и я спокойно работаю. Голоса, доносящиеся через открытые окна, кажется долетают из другого мира. Моя непроходящая боль понемногу затихает. Это место действует на меня, как целебная мазь на воспаленную плоть, принося успокоение и отдых.

Книг много. На перевод и изучение всех пара недель точно уйдет, а то и больше. Заклинания вперемешку с заметками, описаниями экспериментов. Странные опыты, смысл которых я улавливаю с трудом. Язык тяжелый: знакомые руны складываются в незнакомые слова, а те, в свою очередь, то и дело выстраиваются вместо связных предложений в абсолютную нелепицу.


...зелено клади на верх небесный, а наизнанку вывернувши получишь пыль светлую...


И кто мне расскажет, как это понимать?..


— Ну, что скажете? — интересуется Лазарус в один из вечеров.

За окном повисают сумерки. Профессор задергивает шторы, разжигает камин и, с ловкостью бывалого выпивохи орудуя штопором, распечатывает темную пузатую бутылку вина.

— Боюсь, пока обнадежить нечем, — констатирую я. — Переводы, — киваю на стопку бумаг на столе, — вот. Можете изучить. Только ничего полезного для себя, скорее всего, не обнаружите. Правда, я успел разобрать еще далеко не все. Еще где-то две трети записей осталось...

— Значит, есть надежда, — удовлетворенно кивает профессор. — Будем ждать и надеяться.

Залпом опрокидывает свой бокал и потирает руки.

— В конце концов не отчаиваться — всегда было самым важным, ведь так?

Он ждет, что я улыбнусь в ответ и подтвержу его правоту, но я молчу.

Для человека, убившего в себе веру в то, что однажды сбудется самое сокровенное его желание, для растоптавшего этот хрупкий цветок в зародыше, я, думаю, неплохо держусь. Но вселять ложные мечты не хочу. Потому что все будет так, как уготовано судьбой. И надеешься ли ты на вечное лето, или нет — зима однажды наступит: постучится, и ничего ты с этим не сделаешь.

Не дождавшись ответа, профессор отворачивается, и мы просто молча сидим, глядя на огонь камина.

— Кстати, вам письмо, — вспоминает Лазарус, — я по вашей просьбе послал забрать вашу корреспонденцию.

Из кармана профессорской мантии извлекается связка ключей, тяжелая печать, пропуск во Внешний круг, и только после на свет вываливается многострадальный,  изрядно помятый конверт. Даже издалека я узнаю растянутый почерк Ронни.

— Благодарю, — коротко киваю моему собеседнику. — Надеюсь, не слишком обеспокоил.

Лазарус отмахивается в своей непринужденной манере. Выпитое вино дает о себе знать нервным румянцем на щеках.

— У меня студент  был сегодня в вашем квартале по делам, — поясняет он, —  забирал заказ из типографии для Академии. Я дал ваш адрес, попросил зайти забрать почту, если будет. Конечно же, ничего не объясняя. Не беспокойтесь, об этом деле, — он кивает на стол и фолианты, — ни-ни.

И профессор хихикает, как мальчишка. Нехорошее предчувствие закрадывается поневоле. Беспокойство расползается мокрым пятном на газетной бумаге.

— А студента вашего зовут Лекс? — спрашиваю, не поднимая глаз от бокала в руке, словно сейчас в разводах вина, как в чаинках, проступит мое судьбоносное пророчество.

— Оох, — Лазарус откидывается в кресле, всплеснув руками, — Вы и правда волшебник, — восклицает он. — Как вы узнали? Вы же не могли...

Его рука ныряет в карман, убедиться, что ключ на месте.

Да, он исправно запирал меня каждый раз снаружи. Нет, кажется совсем невозможным, чтобы я за ним проследил.

— Уму непостижимо. — заключает он, довольный моим фокусом. — И что вы ещё знаете?

Склоняю голову набок, поднимаю бокал до уровня глаз и смотрю сквозь него на профессора и комнату, окрашенные в кровавые тона. Не такая уж большая тайна.

— Лексерос Д'Ренделл. Студент, двадцать лет...


...Мне кажется, стоит назвать его имя и откуда-то прилетает едва уловимый запах мяты. Мне нравится. От него всегда пахло мятой...


— Зелёные глаза, русые волосы. Плохо ладит с отцом — председателем Городского Совета — и в тайне от него работает в кофейне неподалёку.


...всякий раз, когда я спрашиваю, почему он не скажет отцу напрямую о своих чувствах, о желании быть независимым от его влияния и богатства, Лекс зажимает мне рот ладонью. В  глазах строгость и испуг одновременно.

— Потом, ладно? Пожалуйста, — просит он. — Поговорим об этом потом, и не дави на меня. Обещаю, расскажу ему все. Только не сейчас.

Потом ему скрутят руки за спиной, завяжут глаза и рот, заткнут уши, чтобы в полной неизвестности и неведении протащить по улице и бросить на пол тюремного экипажа инквизиции. И на допросах, когда его крики будут разноситься по подземелью, этот смешной в своей детской наивности порыв обрести самостоятельность к слову так и не придётся...


— Я понял, — щурясь, как довольный кот, заявляет Лазарус. Вино явно сделало его чуть более счастливым, чем задумывалось. — Лекс сам вам рассказал о моей просьбе. Вы попросту знакомы, так?

— Нет, — ответ вырывается у меня прежде, чем профессор замолкает. Слишком резко, да и громче, чем следовало бы. — Не знакомы.

Улыбка сползает с лица моего нанимателя. Кажется, он осознал, что вторгся туда, где ничего не понимает и не знает.

— Я не хотел вас задеть. — тихо говорит он. — Не хотел лезть не в свое дело.

Извиняющийся тон. И смотрит искоса, боится встретиться взглядом.

— Наверное, для вас это больная тема. Как-то связано с ?.. — он едва заметно кивает головой в мою сторону, показывая, что имеет в виду седину и синяки под глазами. Я молчу.

— Мне жаль, — подытоживает хозяин кабинета. — Знаете, это неправильно. Трагедии должны быть уделом возмужавших, умудренных опытом людей. Если уж нельзя обойтись без них вовсе, пусть приходят к тем, кто уже готов с ними справиться. В вашем возрасте столкнуться с чем-то подобным... Несправедливо. Рен, как вы? Вы меня слышите?

Усилием воли разомкнув стиснутые зубы, улыбаюсь, демонстрируя полный порядок.

— Вы явно выдумали нечто несуразное, профессор, — качаю головой. — Наверное, выпили лишнего. Никаких трагедий. И про вашего студента мне обмолвился «помощник», когда притащил в очередной раз обед.

Брезгливо стряхиваю с рукава багровые капли и принимаю протянутой платок, замотать ладонь, порезанную осколками бокала, стиснутого слишком сильно в руке, лопнувшего, как мыльный пузырь.


После ухода профессора я еще долго сижу неподвижно, глядя в огонь, и размышляю.

Мне не нравится происходящее. Не нравится, что мы с Лексом сближаемся — почти незаметно, но неизменно все теснее и теснее. Лазарус, конечно, ни в чем не виноват — он понятия не имел о том, что было и что может случиться. Просто воспользовался удобным случаем. А вот удобным этот случай сделала... Судьба?

А я попросил забрать мои письма. Почему? Я не ждал сообщений о чем-то важном. Тогда зачем? Неосознанно. Даже не задумываясь. А в душе какая-то подленькая гадина все равно чуть не плачет от радости при мысли, что он был так близко, он знает теперь твой адрес. А ты, вроде как, и не при чем.

Надо возвращаться к работе, но мысли прыгают, вертятся, как мыши в соломе, и

сосредоточиться на рукописи не выходит.


...и безответственная волшба явится причиной бедствий и страха, потому как надлежит юным магам внимательно выбирать время и место...


Про внимательный выбор места — это они в точку. Попробовал бы какой-нибудь молодой волшебник колдовать посреди главной площади поднебесной. Да и тем, кто поопытнее, стоит быть осторожнее. А у меня весь здравый ум, похоже, из головы вылетел. Зачем я ходил в ту кофейню каждый день? Нельзя так испытывать судьбу. Что делать будешь, Рен, если твоя мягкотелость обернется его гибелью?..


...ненависть, рожденная в день противостояния, пролилась дождем крови...


Да, крови было много. Стоило людям заподозрить в госте, соседе или сыне - мага, и они немедленно доносили инквизиции, которая расправлялась с волшебниками без всякой жалости.


...И потому молодым следует держаться законов, дабы не свернуть на путь демона с двумя лицами...


Два лица? Разве могло бы существовать подобное чудище?.. Вспышкой в голове,

яркой, будто укол: «Придет Двуликий — нельзя, чтобы ему досталась», — последняя фраза учителя. И после я его уже не увидел. Только замытое пятно на полу, там, где в луже крови лежало тело.

Судорожно, сминая уголки страниц, перелистываю главу к началу. Ничего примечательного  — «Наставления юным магам». Даже внимания на нее особо не обратил сначала: пробежал наискось страниц, цепляясь глазами за знакомые руны, лишь бы уловить общий смысл.


...дабы не привело к разобщению и войнам, им, как наделенным мудростью, следует уступить право выбора тем, кто таинства волшебства лишен. Законы же установленные магами Круга чтить, как наставления родителей, не задумываясь... Ибо вслед за своеволием и своенравием приходят трагедии... И история Двуликого дана нам была в назидание, дабы уберечь молодые умы от гордости и тщеславия, что ведет к бедам и разобщению... Чтобы никто не мог и помыслить, свернуть на путь демона с двумя лицами, кой не найдя покорности своим замыслам — поработить тех, кто магии лишен — в гневе поклялся уничтожить любого чародея, ставшего у него на пути, и объятый безумием пролил реки крови...


Тогда, после смерти учителя, больше месяца я засыпал, только опечатав дверь всеми доступными мне печатями и знаками, разложив по кругу вокруг себя амулеты, заряженные заклинаниями. Ждал, когда чудовище, убившее моего наставника, заявится и за мной. Тем более что его главная цель, судя по последним словам учителя, - Книга Рода — была у меня.

Страх подстегивал лучше любых уговоров, и о «Двуликом» я тогда искал любую

доступную информацию. Но словно табу висело на самом его имени. Манускрипты и магические трактаты, какие удалось разыскать, мне не

помогли, а знакомых магов у меня не было. Но за книгой так никто и не пришел, а со временем другие события моей жизни вышли на первый план, вытеснив тот страх, и изыскания свои я забросил.

Захлопываю «Трактат», небрежно бросаю на стол. Запрокидываю голову, прикрыв глаза, и стараюсь привести мысли в порядок. Надо поговорить с кем-то, кто знал учителя.

Он не воспринимал всерьез меня, неоперившегося зеленого юнца, что еще вчера

смотрел на его нехитрые фокусы с превращением луковицы в настоящий тюльпан, открыв от восхищения рот. Но у него наверняка был кто-то близкий, с кем он мог поделиться своими мыслями и страхами. Скорее всего, в высшем свете он был не единственным волшебником.

Первое, что бросается мне в глаза, стоит немного приоткрыть веки, — смятый

конверт, полученный мной от Лазаруса этим вечером, валяющийся поверх моих записей на столе. Надо поговорить с Ронни. Он вряд ли знает наверняка, но мог  хоть что-то слышать. Слухи, намеки, подозрения. Тогда хотя бы появится шанс найти того, кто поможет разобраться в произошедшем.

«...не найдя покорности своим замыслам — поработить тех, кто магии лишен...»

Пропаганда инквизиции уши прожужжала о злых колдунах, что пытались захватить мир. А выходит, пытался только один? Не получается, хоть за уши притяни. Вряд ли Первый Регент Небесной Обители затеял бы такую грандиозную стройку и историческое переселение из-за одного-единственного спятившего чародея. Два лица... Человек ли это вообще?.. Это и есть та истина, которую ищет Лазарус? Скорее, только ее след. Но хоть что-то...

Вино и нервы, на пару, дают о себе знать головной болью и чувством опустошения. Порезы на руке пульсируют и ноют. Из ведерка со льдом, где раньше покоилась бутылка, зачерпываю мелкие голубые осколки, зажимаю их в кулаке, пока ладонь не занемеет.

Скидываю куртку и, не глядя, швыряю в сторону кресла. Животом плюхаюсь на диван и зарываюсь  лицом в подушку. Я вымотан и выжат.


— Зима — самое бесчестное время года. — говорит Лекс со вздохом, когда мы нагруженные пакетами выходим из магазина. Колокольчик сочувственно звякает на прощание, и дверь захлопывается за спиной, оставляя нас на растерзание колючему морозу. Мелкие снежинки моментально льнут к волосам, лезут в глаза, словно требуя внимания.

За время проведенное вместе я уже не раз сталкивался с привычкой Лекса неожиданно говорить вслух странные фразы вслед только ему понятным мыслям. Захочет — расскажет сам, что имеет ввиду, а не захочет — и клещами не вытянешь. Будет только улыбаться,  морщить нос и отмахиваться, а то и вовсе скажет, что мне почудилось.

— Вагон уходит! — дергает меня за рукав мой спутник, и, стараясь не выронить свертки, мы бежим по хрустящему снегу к остановке воздушной дороги. На крыше вагончика стараниями ночной метели гора снега, и со стороны кажется, что люди забираются в гигантский двигающийся сугроб.

Внутри тепло и сухо. Лекс падает на свободное место и со вздохом облегчения  выныривает из шарфа, в который ранее замотался почти до самых глаз.

— Сам подумай, — словно это само собой разумеется продолжает он. — Лёд  похож на хрусталь, но мастера зря тратят время, вырезая из него статуи, вдохновившись его красотой, потому что по весне они растают. Сосульки смахивают на огромные леденцы, но разве они сладкие?.. А снег выглядит как толстый слой мягкой теплой ваты, но обжигает кожу, как огонь, и сразу же тает. Вот и получается: зима — обманщица.

Вагон плывет через снегопад мимо ледяных скульптур украшающих улицу, занесенных снегом особняков, редких прохожих, кутающихся в меха. Нас покачивает, будто мы в брюхе гигантской гусеницы. За окном темнеет. Фонари душеспасительными маяками вспыхивают в синих сумерках вдоль дороги. Проводник подкручивает лампы, и по вагону разливается мягкий жёлтый свет. — Холодная погода, не правда ли? — участливо говорит он, проходя мимо. — Надеюсь, это не скажется на вашем здоровье.

— Это называется зима, — смеется Лекс. — Ты когда-нибудь выходил отсюда? Знаешь, зимой всегда холодно. Ты хоть раз трогал снег?

— Истинно так, сэр, — вежливо соглашается проводник, наклоняя круглую болванку, служащую ему головой. Его словарный запас ограничен, но в металлическом голосе мне чудятся нотки сожаления.

— Ему и здесь неплохо, — ухмыляюсь я, пытаясь балансировать пакетами на коленях, чтобы содержимое не посыпалось на пол. — Тепло, светло. Разве что не кормят.

— Истинно так, сэр. — сухо подтверждает робот и укатывается в дальний конец вагона. Лекс смотрит на меня искоса, посмеиваясь.

— Ну, и зачем ты так? — с укором интересуется он. Пожимаю плечами: чего, мол, с этими железками церемониться. Обхватываю моего спутника за плечи, притягиваю ближе к себе.

— Холодно, — вздыхает он и так доверчиво прижимается ко мне сбоку, что сердце непроизвольно замирает.

— Хочешь, мою шубу забирай, — улыбаюсь, — А я уж как-нибудь добегу до дома.

Делаю неопределённый пасс рукой в воздухе, намекая, что у меня в запасе есть ещё пара способов согреться помимо теплой одежды. Способов магического свойства.

— Глупый, — хихикает Лекс, уткнувшись мне в воротник. — Разве не знаешь, мертвым всегда холодно. Смотри.

И прежде чем я, опешивший, успеваю возразить, прижимает мне к щеке ладонь. Лицо обжигает, будто к коже прислонили лёд. Я отшатываюсь и просыпаюсь.

Дуэль с тишиной (1 часть)

«Это неправда, неправда», — шепчу сам себе, уставившись в потолок. Но слова не помогают: лоб покрыт испариной, а сердце колотится, как бешеное. Меня бьет мелкая дрожь. Это только платок. Чертов платок, которым я перевязал порезы. Лед в ладони растаял, и ткань набухла от холодной воды. Просто пока спал, я положил руку под голову. А Лекс жив. С ним все в порядке. Мы виделись всего лишь пару недель назад. Да будут боги мне свидетелями: я сделал все, чтобы он был жив, разве что не вывернулся наизнанку.

Но кошмар все не отпускает. Будто назло здравому смыслу, шепчущему, что надо успокоиться и дышать ровнее, я вспоминаю безжизненные, резко выцветшие зеленые глаза, серебристый блеск разрядов, извергаемых дулами плазмометов, и свои ладони в его крови.

...— Брось, — чуть не плача умоляет Ронни. — Ты ему уже ничем не поможешь! Идем! Рен, пожалуйста!

Нити судьбы под пальцами, кажется, натянуты до предела. Стоит разжать руки, отпуская тяжесть мертвого тела, и дороги назад не будет. Будто выбрать тропу на перепутье — окончательно и бесповоротно. Время замедляется в моих глазах, и я успеваю увидеть, как ползет струйка крови у Ронни по виску, как ветер треплет его волосы. Отблеск солнечного луча прыгает по медным клеммам плазмомета в его руках. С тихим потрескиванием внутри полупрозрачных батарей ползает голубой сгусток заряда, цепляясь за стенки тонкими, словно паучьи лапки нитями.

Командир наемников, которых Ронни привел на штурм нашей тюрьмы, машет рукой, показывая, что пора уходить. Его люди больше не могут сдерживать натиск стражников, к которым с каждой минутой прибывает все новое и новое подкрепление. Я знаю, что надо немедленно бежать — скоро подоспеют видящие, и тогда не спасется никто, но это выше моих сил.

— Помоги, — шепчу я потрескавшимися губами. Смотрю на Ронни, заглядываю ему в глаза, стараясь не замечать замерший там ужас.  — Помоги мне сделать так, чтобы ничего этого никогда не было, или брось меня здесь и сейчас.

Ронни судорожно сглатывает, рывком обернувшись, бросает взгляд себе за спину. Медные панцири стражников с каждым мгновением подступают все ближе. Время отпущенное на раздумья и нерешительность утекает неумолимо. Каждое лишнее слово против нас. В какой-то момент мне кажется, что мой друг сейчас развернется и уйдет. Оставит меня одного — сидя на земле бредить в полубезумии, о том, что еще можно все исправить. Оставит ждать выстрела, который, наконец, покончит со мной. Но Ронни умеет дружить. Сбросив с плеча ремни плазмомета, он кидает свое оружие на землю и опускается на колени рядом со мной.

— Что мне надо делать? — хрипит он...

Я не знаю, кто ты, Двуликий. Я не видел твоих лиц и не представляю, доведется ли нам встретиться когда-нибудь. Но спасибо тебе. Спасибо, что тайфуном прошелся по этому поднебесному раю. Спасибо, что убил моего учителя. Потому что иначе его книга Рода никогда не попала бы ко мне. И никогда я не узнал бы тех тайн, которые постиг. А без этих бесценных знаний никогда не спас бы Лекса, единственного человека, которого поклялся сам себе защитить любой ценой и чуть не потерял навсегда.


Часы на городской ратуше, возвышающейся через дорогу напротив Академии, бьют двенадцать. Их раскатистый дрожащий звон выводит меня из оцепенения. Распахивается дверь, и на пороге появляется «помощник» с моим обедом, как всегда безупречно точный. Еще в первый раз, когда я его увидел, мне в глаза бросилась медная пластина с выгравированным гербом на груди, рядом с дырой для кристалла. Надо признать, даже для Небесной Обители это — редкость. Обычно, роботы, подобные этому, используются для прислуживания в общественных местах и принадлежат городу, а на таких вот бляхах выбивают серийный номер и дату выпуска. Герб же означает, что робота конструировали по личному заказу. Позволить себе такую роскошь мог бы только очень состоятельный человек.

Мотаю, как собака, сонной ошалелой головой, стараясь окончательно вытряхнуть из мыслей привидевшийся кошмар. Прихватив с дивана сиротливо валяющееся в ногах письмо, перебираюсь в кресло.  Пока «помощник» сервирует стол, вспарываю ножом конверт и вытряхиваю из него лист плотной белоснежной бумаги. В послании, написанном высоким каллиграфическим почерком, сообщается, что не далее, как сегодня вечером, меня будут счастливы видеть в числе приглашенных на приеме Его Высочества принца Анриера Д`Эрсте, который состоится по случаю его официального вступления в статус первого Наследника Семьи. Досадливо морщусь, совершенно вылетело из головы, что у Ронни грядет двадцатипятилетие. Приписка, сделанная сбоку растянутым неровным почерком моего друга, обещает мучительную смерть в случае неявки. Выходит, мне повезло, что я прочел письмо не слишком поздно.

Приглашения такого рода по самым разнообразным случаям я получаю от Ронни регулярно, и до этого раза, кажется, не пришел ни разу. Но сегодня это на удивление кстати. Мне есть что обсудить с другом. Только надо бы за костюмом зайти домой. Не хочу слишком шокировать потертой курткой элиту, которая наверняка сбежится со всей Обители.

«Помощник» заканчивает с сервировкой и выжидающе смотрит на меня. Он готов удалиться, но прежде должен удостовериться, что я больше ни в чем не нуждаюсь.   Интересно, зачем Лазарусу делать робота под заказ, если на нужды Академии Городской совет наверняка и так выделил несколько штук. Не в ручную же они фолианты в библиотеке таскают и полы моют. Похоже, мой радушный хозяин явно не испытывает недостатка в деньгах. Некоторые и правда рождаются с серебряной ложкой во рту.

Чувство дежавю, внезапно появившееся и неизвестно чем рожденное, настойчиво пробивается сквозь все другие ощущения, как пузырьки воздуха стремятся к поверхности сквозь толщу воды. Я уже определенно испытывал это чувство легкой зависти, которое возникло только что, когда подумал о счастливой звезде профессора. Ощущение несправедливости, какое настигает человека, терявшего слишком много и часто, при виде незаслуженной удачи другого.

Расслабляюсь, сгорбливаюсь в кресле, опуская плечи, и прикрываю глаза, стараясь заново поймать то мимолетное ощущение и вспомнить, когда прежде мне доводилось его чувствовать. И, как ни странно, первое, что приходит на ум при мысли о везении Лазаруса — это красная полоса рассвета над горизонтом. Чувство холода. Было зябко, ведь было... Утро. И тряска. Меня потряхивало, потому что... Я в карете. Тем ранним прохладным утром по дороге в Академию, пока мы тащились через спящий город, Лазарус, рассказывая свои историю, сказал, что ему повезло. Потому  что в тот момент, когда он обнаружил тайник с магическими книгами, рядом никого не было. И припоминая, что могут сделать на допросах инквизиции, я мысленно согласился с ним, что он счастливчик.

Я испытываю удовлетворение человека, которому наконец удалось дотянуться,  почесать зудящее место. И тут же охватившую меня расслабленность сменяет смутная тревога. Новая мысль закрадывается в голову. А ведь Раф упомянул, что нашел тайник с книгами в южном крыле, когда там проходила реставрация. При этом с ним были только рабочие, выписанные с нижнего мира, и «помощник». Что-то настораживает меня в этом счастливом стечении обстоятельств. Как удобно сложилось, что никто из присутствующих не был способен оценить значимость находки. Рабочих наверняка сразу же после этого отправили назад, в Старый город. Если они и заподозрили что-то после, рассказать об этом они смогли бы разве что крысам.  А «помощник»... «Помощник» — всего лишь набор шестеренок и схем, подпитываемых энергией кристалла. Удобная штука, не задающая вопросов. Но в них скрывается свое обоюдоострое «лезвие» — они никогда не солгут. Ни тебе, ни другим.

Не дождавшись окончания моей «медитации», робот решает оставить меня и вернуться к прочим поручениям на сегодняшний день. Мой оклик настигает его уже на пороге.

— Ты когда-нибудь раньше видел эти книги? — спрашиваю его, указывая рукой на стол.

— Да, сэр, — без запинки отвечает «помощник», и я вовремя вспоминаю, что он уже две недели как носит мне еду и каждый раз видит эти книги на этом самом столе. Только вот узнать мне хотелось бы немного о другом.

— Ты был с профессором Рафом, когда он нашел эти книги? — я перефразирую вопрос, и на этот раз робот задумывается минут на пять.

— Да сэр, — наконец получаю ответ и удовлетворенно выдыхаю. Кто бы мог подумать. И пусть выстрел наугад — зато какое попадание. Оказывается, из всех «помощников», которые обслуживают Академию, с Лазарусом был его собственный, с которым наверняка почти никто не контактирует и которому никто не задаст опасных вопросов. Просить железяку сохранить наш разговор в тайне бессмысленно. А мой гостеприимный хозяин не обрадуется, если узнает о моих расспросах. Пожалуй, обед откладывается. Вскакиваю на ноги, на ходу натягиваю куртку. Хлопаю робота по покатому плечу и командую: «Отведи-ка меня к месту, где вы нашли рукописи.»


По лестницам и коридорам снуют студенты и «помощники», мелькают алые, черные, пурпурные мантии профессоров. Идея, поначалу кажущаяся сомнительной, нравится мне все больше. На первый взгляд кажется, что чем больше людей могут повстречаться, тем опаснее покидать мое прибежище, но на деле именно в такой разноцветной толпе меньше шансов привлечь ненужное внимание, нежели тут стояла бы всего пара человек, которые сразу бы заметили меня и запомнили. Конечно, существует определённый риск, что кто-нибудь остановит меня и потребует объяснений, кто я и что делаю на территории Академии, но шанс прояснить кое-что неясное во всей этой истории с «кладом» Лазаруса того стоит.

Спускаюсь по лестничным пролетам, по пути старательно отворачиваясь от случайных встречных взглядов, и выхожу во двор. Солнечный свет ослепляет, и на минуту я останавливаюсь, стараясь проморгать плывущие в глазах белые круги. Из-под козырька черепичной крыши срывается стая ласточек, проносится над головой и исчезает в голубом небе. По улице, вдоль кованной решетки ограды прогуливаются пары представительных господ под руку с дамами. Под полосатыми красно-белыми тентами торговых тележек с фруктовым льдом и холодными морсами оживление, скамейки в тени развесистых платанов, растущих вдоль улицы, все заняты: летний полдень в разгаре.

— Прошу за мной, сэр, — говорит «помощник», терпеливо ожидающий поодаль, пока я приду в себя.

Мы проходим по крытой колоннаде, опоясывающей здание, и попадаем во внутренний двор. Несколько человек, коротающих жаркое время дня на скамейках в тени жасминовых кустов у фонтана, провожают меня удивленными взглядами, но остановить не пытаются. По возрасту я вполне могу сойти за студента старших курсов, ну, может, остававшегося разок на второй год.

Вслед за моим проводником пересекаю сад, сворачиваю за угол и сразу  оказываюсь напротив массивной деревянной двери. «Помощник» снимает с пояса блестящий медный ключ и отпирает замок. Шагаю внутрь, в прохладный полумрак и оказываюсь в длинном колонном зале: базилике с высокими стрельчатыми окнами. На первый взгляд, мы здесь совершенно одни. Под ногами большие каменные плиты, шершавые и серые, разительно отличающиеся от лакированного паркета внутренних коридоров, по которым мы проходили минутами ранее, и гладкой поверхности мраморного пола кабинета, где я обитал последнее время. Высокие колонны по обеим сторонам зала, уходящие под потолок, словно сложены из серых каменных тумб, поставленных друг на друга и плотно подогнанных друг к другу основаниями. Вдоль стен стоят скамьи, вырезанные из гранита, неподъемные даже на вид.

Когда я, проходя, провожу по одной из них рукой, под пальцами моментально вырастают пыльные комья. Не похоже, чтобы здесь проводились какие-либо работы. Здесь вообще, похоже, ничего не менялось со времен постройки. Фрески на стенах покрыты сетью мелких трещин. Головы каменных статуй заросли паутиной, от чего выражения их лиц приобрели скорбное обиженное выражение. Ручки двухстворчатой двери, ведущей, по всей видимости, внутрь корпуса, обвиты толстой цепью и закрыты на висячий замок.

— Главный зал Южного крыла. Предназначен для собраний и мероприятий, в настоящее время не используется, — словно прочитав мои мысли, докладывает «помощник». Рассеяно киваю, разглядывая обстановку.

— И как давно его забросили? — интересуюсь я. Робот задумывается.

— По моим данным, после постройки зал никогда не использовался по назначению, — наконец докладывает он. Вот как. Строили–строили, а потом закрыли на замок и больше никогда не заходили.

— У тебя-то ключ откуда? — интересуюсь я, покосившись на робота, послушно семенящего рядом. Но мой механический спутник неожиданно молчит.

Так и не дождавшись ответа, отворачиваюсь и иду по главному нефу к нише в верхней половине зала, где возвышается статуя Первого Регента. Чем дольше я осматриваюсь, чем больше утверждаюсь во мнении, что никакими реставрационными работами здесь и не пахнет. Ни строительных лесов, ни заметных улучшений. Только запустение и спертый воздух давно закрытого пространства. Да и если подумать… Одно дело, были бы с Лазарусом архитектор, реставраторы, декораторы или художники — это можно было бы понять. Но рабочие с нижнего мира, как правило, не могут похвастаться высокой квалификацией и зачастую привлекаются, когда требуется грубая физическая сила. Что они тут могли делать? Разве что плиты пола выламывать.

— Здесь, сэр, — неожиданно подает голос «помощник».

Бросаю взгляд на подножие постамента статуи, куда указывает вытянутая рука робота, и понимаю, что попал не в бровь, а в глаз. Большую прямоугольную плиту явно ворочали и приподнимали. Ее контур резко очерчен тонкой щелью на месте стыковочного шва, подсвеченной снизу тёмной пустотой. На поверхности камня видны белесые рваные полосы, оставшиеся от ударов чем–то острым. Такие следы могли остаться, если бы соскользнул конец лома, которым пытались поддеть плиту за край. Дабы убедиться, что больше ничего не трогали, пару раз обхожу зал по кругу,  поочередно внимательно рассматривая стены и пол. Но все в порядке.

Лазарус пришел сюда с людьми, в чьем молчании был уверен, и роботом, которого мог легко спрятать. И никакие работы здесь не велись. Я с кристальной ясностью осознаю, что мой заказчик откровенно врал. Он ведь ничего не находил случайно. Ему попросту указали, где искать.


Сажусь на корточки, кладу руки на холодный камень и тут же ощущаю мягкий ответный толчок в ладони. Хотя я не чувствую заклинаний, это место весьма основательно запачкано магией. Только если целенаправленное волшебство можно сравнить с рисунком или узором, то здесь как пятно от пролитой краски.

— Встань у двери. Дай знать, если кто-то войдет, — командую я «помощнику», и массивная фигура послушно замирает у входа. Для очистки совести сойдет. Правда, если на территории двора стоят маяки видящих, меня эта предосторожность не спасет, но безумие — оно и есть безумие.

Заклятье левитации и заклятьем не назовешь — скорее, просто магический пасс. Склоняюсь как можно ниже, чуть ли не касаясь лбом пола. Закрываю глаза и как можно сильнее прижимаю руки к шероховатому камню, словно стараясь слиться к ним. Представляю, что из-под ладоней по поверхности плиты начинает расползаться пятно. Как оно расплывается, подбирается к краям, перебирается на обратную сторону, пока полностью не охватывает всю поверхность.

…Эта глыба полностью захвачена в плен, пропитана и окутана моей силой...

Резко откидываюсь назад, выпрямив руки впереди себя, и открываю глаза.  Подобные нехитрые фокусы мне уже доводилось проделывать пару раз. Но несмотря на имеющийся опыт, в первую секунду я оказываюсь обескуражен увиденной картиной, настолько она сюрреалистична и неправдоподобна. «Вера в колдовство иногда сильнее колдовства», — поговаривал мой покойный учитель. И в отношении некоторых ситуаций он был определенно прав. Массивная многокиллограмовая плита висит в воздухе, прилипнув к моим ладоням, при этом ее тяжесть не ощущается вовсе. Это кажется настолько невероятным зрелищем, что на мгновение я сомневаюсь в реальности происходящего. И тут же чувствую, как поверхность камня вздрагивает и начинает медленно отлипать от кожи, с каждой долей секунды все ощутимее прибавляя в весе. Плевать. Самое сложное уже позади. Крутанувшись на пятках, быстро опускаю груз сбоку от себя, как раз успевая проделать это до того, как тяжесть вернется в полной мере.

Вздыхаю с облегчением, оборачиваюсь и вижу перед собой зияющую прямоугольную дыру.

При осмотре выясняется, что тайник неглубокий, но значительно шире открывшегося отверстия. Мне приходится стать на колени и, прижавшись щекой к полу, запустить внутрь руку по самое плечо, чтобы обшарить как следует все углы.  К моему разочарованию, поначалу поиски не приносят никаких результатов. Я уже почти готов сдаться и признать, что Лазарус выгреб здесь все подчистую, когда мои пальцы неожиданно натыкаются на что-то твердое. На ощупь подозрительное нечто напоминает острый угол обложки, и я вцепляюсь в него крепче, чем дворовая собака в кость. Подтягиваю к себе поближе, перехватываю за корешок и, наконец, извлекаю на свет увесистый томик в твердом переплёте с железными уголками. Странно, что Лазарус ее не заметил. Но несмотря на солидную толщину, формат у книги совсем небольшой, а сама она лежала в дальнем углу, куда человек-шар, видимо, попросту не смог дотянуться.

Открываю найденное сокровище наобум где-то в середине — текст явно рукописный. Руны знакомые, но смысл фраз ускользает от меня. Ладно, в конце концов, не время и не место. Захлопываю рукопись, сбрасываю с плеч куртку и заворачиваю в нее свою находку. Делаю несколько быстрых глубоких вздохов, заставляя себя успокоиться и тем же способом возвращаю плиту на место.

Встаю на ноги, отряхивая брюки. Подхватываю сверток. Я более чем доволен своими успехами.

Дуэль с тишиной (2 часть)

На обратном пути я размышляю, в каких выражениях преподнести Лазарусу, что его обман открылся. Я не хочу сжигать мосты и отказываться от дальнейшей работы над рукописями тоже пока что не собираюсь. Если в этих книгах говорится о Двуликом, нельзя упускать возможность узнать о нем как можно больше.


Застарелый страх тошнотворной волной выкручивает внутренности и поступает к горлу, стоит мне подумать, что этот монстр может быть где-то поблизости. Сжимаю кулаки, стараясь унять дрожь.Нет, лучше вообще ничего не говорить, а постараться разобраться во всем самостоятельно. Припереть Лазаруса к стене и потребовать объяснений я всегда успею. Только вот нормально общаться после столь радикальных методов вряд ли получится, так что лучше припасти это на крайний случай. Принятое решение мне нравится, и больше я его не меняю.

Поднявшись наверх, в свое прибежище, отбираю у помощника ключ от комнаты и отсылаю робота прочь. Остывший обед навевает уныние. Отодвигаю тарелки в сторону, не притронувшись к содержимому, беру карандаш и чистый лист. На освободившемся пятачке стола торопливо пишу записку в одну строчку без подписи: «Ушел по делам в город», — и оставляю ее на видном месте. Поразмыслив, запихиваю найденную книгу в середину стопки на столе. Прятать дерево в лесу и правда удобно, в этом мой наниматель абсолютно прав. Уже стоя в дверях, напоследок окидываю комнату взглядом. Удостоверившись, что все в порядке, выхожу и поворачиваю ключ в замке. В моих планах заскочить домой переодеться и нагрянуть к Ронни с визитом.


Кованные ворота, ведущие со двора Академии на улицу, распахнуты настежь. Люди в мантиях и костюмах то и дело беспрепятственно проходят в обе стороны. До меня никому нет дела. Да и не подобает сиятельным господам Внутреннего Круга с подозрениям заглядывать прохожим в лица.Размышлять мне всегда больше нравилось на ходу. Пренебрежительно отмахиваюсь от вежливых вопросов извозчиков, не нужна ли господину карета, сворачиваю, направляясь вдоль по улице. Дорога неблизкая, но и подумать мне надо о многом.


Я был глуп, поверив, что своим появлением в Академии могу привлечь ненужное внимание. Судя по увиденному, на территорию спокойно мог зайти любой желающий: как по делам, так и из простого любопытства. И пускай на тот момент с моей стороны было вполне логично, довериться в вопросе безопасности человеку, знающему внутренний распорядок места, где я сам ранее не бывал. Но чего добивался человек-шар? Притащив меня рано утром, чтоб никому не попасться на глаза, и запирая в кабинете, доверяя дубликат ключа только своему личному «помощнику», решил ли Лазарус просто подстраховаться? Или хотел запугать, чтобы я сидел тихо, не высовывая наружу носа? А если б высунул, что бы я обнаружил? Например, что никакие реставрационные работы на месте удивительной находки Рафа не ведутся. Это единственное, чего он мог опасаться? Зачем понадобилась вымышленная история со случайно обнаруженными книгами? Хотя, это как раз объяснить несложно: про магические тайники в учебниках не пишут. Их находят или случайно, или по наводке знающих лиц. Первый вариант, как выяснилось, отпадает. А от кого узнал, Лазарус сказать не хотел. И другого выхода, кроме как соврать, у него не было. Но от кого-то же узнал? Жил-был профессор, жаждущий раскопать утерянные знания, и нашелся добрый некто, такой тайник бедному ученному показавший. Хороша сказочка.

Что–то кроется за этим, прячется в тени, ускользает от меня. Мысли пляшут в голове по кругу, закручиваются вихрем. Меня будто засасывает в болото, и чем отчаяннее я барахтаюсь, стараясь нащупать дно, тем глубже проваливаюсь. Надо поговорить с Ронни. Надо найти посвященных в тайную жизнь учителя, тех, кто сможет больше рассказать о нем и о случившимся накануне его смерти. Надо понять, что за двуликое чудовище то и дело мелькает на поворотах моей судьбы. И пожалуй, не помешает побольше узнать о моем нанимателе.


— Доброго дня, Рен. Давно тебя не видать, — врывается в мои мысли добродушный бас.

Вздрагиваю и, сморгнув, поднимаю голову. Поглощённый мыслями, я и не заметил, как преодолел почти весь путь до дома и оказался в начале своей улицы напротив пекарни Бейли. Сам мистер Бейли, широкоплечий мужчина с пышными, лихо закрученными усами, стоит на пороге, прислонившись к дверному косяку, и усмехается, глядя на мое растерянное лицо.

— Что, совсем заработался? — сочувственно интересуется он. — Бледный как смерть. Так и просиживаешь целыми днями за своими ретортами?


Похоже, пока мои мысли были заняты вопросами без ответов, ноги сами вынесли меня куда надо: осталось пройти всего один квартал.


—Задумался, — покаянно развожу руками. Надеюсь, он поверит, а не сочтет сумасшедшим, разгуливающим по улице в невменяемом состоянии, — а тут из вашей двери такой дивный запах. Никто не смог бы пройти мимо.


Мы оба знаем, что это даже не комплимент. Лавка мистера Бейли славится своими изделиями на всю округу. Аромат свежевыпеченной сдобы окутывает прохожих, одурманивая и завлекая. У меня в животе раздается утробное урчание, и я запоздало вспоминаю, что со вчерашнего дня не брал в рот ни крошки. Мой собеседник прищуривается, показывает, чтобы я никуда не уходил, и исчезает в своем сладко пахнущем логове. Когда он возвращается, в руках у него нечто круглое, завернутое в оберточную бумагу горчичного цвета.


— Держи, — смеется он, — за счет заведения. А то так и помрешь с голоду в своей лаборатории.


Отворачиваю бумажный край и вижу золотистую корочку свежевыпеченного пирога. Горячий, наверняка только что из печи. Довольно неожиданно. Нас с Бейли нельзя назвать друзьями настолько, чтобы его можно было заподозрить в неравнодушии относительно моей судьбы. Скорее, обычные добрососедские отношения. Иногда мы разговариваем, когда я забегаю к нему за сдобной выпечкой и хлебом. Он, в свою очередь, заходит за ароматическими свечами с запахом сандала — моего соседа часто мучают мигрени. Но в животе урчит слишком требовательно, чтоб помыслить об отказе.


— Кстати, тебя искали, — неожиданно заявляет Бейли, довольно прищурившись. Судя по усмешке, ему доставляет удовольствие сообщать мне об этом. Сказал и ждет. Ну что ж.

— Кто? — покладисто интересуюсь я, и пекаря прорывает.

— Девушка, — с придыханием вещает он, — красавица. Глаза как лазурь, волосы черные, как крыло грача

.— Ворона, — машинально поправляю замечтавшегося мужчину, но тот даже не замечает.

— Спрашивала про мистера Реньера.

Стоял бы Бейли сейчас рядом, так, наверное, не удержался бы, залихватски в бок локтем пихнул бы. А так ограничился подмигиванием. — Заходила сюда, интересовалась, не знаю ли, когда свечная лавка откроется, не слышал ли, когда ее хозяин вернется. Что, Рен, от невесты бегаешь?


Ни одна знакомая мне особа под данное описание не подходит, а Бейли с любопытством ждет моей реакции: угадал-не угадал? С многозначительным видом поднимаю глаза к небу, мол, все может быть, да и кто поручится, что правда в этой жизни, а что — нет. А сам пытаюсь вспомнить хоть кого–то похожего, пусть даже мельком увиденного. Только ничего у меня не выходит: то ли память подводит, то ли знакомство наше одностороннее.


— Пойду, пожалуй, — неопределенно махнув рукой в сторону, заявляю я, прерывая и так затянувшийся разговор, — за пирог спасибо. И за предупреждение. Буду… Иметь в виду.


Бейли явно собирается сказать еще что-то, но я сбегаю прежде, чем он успевает открыть рот.Запах от пакета в руках щекочет ноздри, дразнит и манит прямо на ходу развернуть бумажную упаковку и отщипнуть от края кусочек.


Раньше каждое воскресенье начиналось с этого запаха. В самую что ни на есть безбожную рань дверной колокольчик будил меня истошным перезвоном. Стоило отпереть замок, как в щель едва приоткрытой двери, протискиваясь боком, врывался Лекс, отпихивая меня с дороги, чуть не опрокидывая. И каждый раз у него в руках был точно такой же горчичного цвета бумажный пакет, и вместе с ним в дом врывался запах свежей горячей выпечки.— Завтракать, — возвещал он, хватая меня за руку и волоча в столовую. Сколько помню, ни разу мы не съели принесенный им пирог целиком. И под конец Лекс, наморщив лоб, смотрел на оставшиеся куски со смешным выражением утрированного отчаянья и жалости, как на бесценное сокровище, которое он вынужден бросить.


Губы сами собой расползаются в улыбке, стоит вспомнить обреченный взгляд, адресованный кускам на блюде, и я замираю, остановившись на месте как вкопанный, неожиданно осознав, что это первый раз, когда время, проведенное с Лексом, я вспоминаю не с болью, а со смехом. Может быть, прав Ронни, и все наладится? Может быть, просто нужно время? Ведь оно лечит любые раны. Я считал, что моя смертельна, но если это так, почему же я до сих пор хожу и дышу? Если Лазарус появился бы на моем пороге полгода назад и предложил работу, я бы согласился? Знаю, что нет. Но прошло время, и я уже думаю: «А почему бы и нет?» Меня пробирает дрожь, по спине ползет холод, будто я стою на краю пропасти. Так может, зная, что у Лекса все хорошо, я смогу его отпустить и даже впоследствии вспоминать о нем с улыбкой? А может, со временем рядом появится другой человек, которому я смогу все рассказать, кто выслушает, и с кем мы улыбнемся вместе? Обхватив обеими руками бумажный пакет, прижимаю его к себе и чувствую, как в груди разливается тепло. Впервые за очень долгое время я почти счастлив. Все будет хорошо.


Подозрительную троицу у своей двери я замечаю издалека и замедляю шаг. Любой человек на моем месте наверняка бросился бы опрометью к дому, убедиться, что никто не думает посягать на его собственность. Я же, как все неблагопорядочные граждане, предпочитал для начала издали убедиться, что незваные гости явились не по мою душу. А то как бы не пришлось, наплевав на пожитки, драпать в противоположную сторону. Не спеша подхожу еще шагов на двадцать и вижу, что ни на инквизицию, ни на стражников эти трое не похожи. Одежда, как говорится, на грани приличий, как если бы оборванцы с нижнего мира постарались вырядиться в самое лучшее, что у них имелось. Странно, что они смогли сюда добраться, не напоровшись на патрули. Ждут меня? Все трое стоят спиной к улице, обступив полукругом нечто у стены. И хотя ситуация странная, по крайней мере, ни в окна, ни в дверь ко мне никто из них не ломится. Обхожу подозрительную троицу по широкой дуге, старательно делая вид, что мне нет до них дела и я просто иду мимо, пока не оказываюсь у них за спинами. И тут мордоворот посередине немного смещается в сторону, и я вижу человека, прижавшегося спиной к стене моего дома. Растерянный взгляд блуждает по лицам окруживших его недругов в тщетной попытке найти выход. В какой–то момент наши глаза встречаются и что–то обрывается у меня в груди. Все и правда будет хорошо. Лучше просто некуда.


— Помогите, — одними губами беззвучно шепчет Лекс.

И прежде чем я успеваю обдумать происходящее и осмыслить ситуацию, тело само бросается вперед.

Контракт с тишиной

С.Кинг wrote:Начальный долг — ерунда. А вот проценты… Тебя ломают проценты.


— Пойдешь с нами, — заявляет один из громил, обращаясь к Лексу, не замечая меня позади. А может, и заметил, но значения не придал, считая, что случайный прохожий им не помеха. — Хозяин с тобой поболтать хочет.

— Вот сам и ползи к своему хозяину, шавка, — пытается огрызаться Лекс, — а я с вами никуда не собираюсь.

Громила скалится — разнузданно и недобро. Удар — медленный с замахом, Лекс пытается уклониться, но для удачного маневра в кольце обступивших его противников слишком тесно. Кулак попадает куда-то в область виска. С моего места отлично видно, как Лекс хватается за голову рукой, шатаясь, прислоняется к стене и, оглушенный, сползает по ней на землю. Наши глаза встречаются, и я вижу, как едва различимо шевелятся его губы.

— Помогите, — говорит он. А может, «уйдите» или просто выдыхает, для меня это уже не имеет значения.

Сердце дает перебой, а после волнение отступает и остается только взгляд зеленых глаз, цепляющийся за меня с надеждой. Поблизости, как на зло, ни души. Улица словно вымерла, рассчитывать на помощь не приходится. Может, и к лучшему.

Резко встряхиваю опущенной рукой, и камень-накопитель, свободно болтающийся на цепочке вокруг запястья, послушно сползает в ладонь. Сжимаю его в кулаке и представляю, что вместо обсидиановой капли амулета держу податливый чернобокий плод переспевшей вишни. Заклятье освобождения я проговариваю уже на ходу, сорвавшись с места, и с силой стискиваю кулак. Воображаемая вишня в моих фантазиях и отполированный камень в руке лопаются одновременно. Я чувствую под пальцами каменную крошку вперемешку с липкой жижей и вытираю руку о куртку. Заклятье невидимки всегда под рукой на случай, если понадобится быстро и незаметно скрыться. И пусть моя визуализация заклинаний примитивна, как всегда уверял учитель, зато действенна.

Даже не подумав затормозить, налетаю сбоку на одного из троицы, хватаю его за пиджак и по инерции тащу за собой. Похоже, жертва завладела их вниманием целиком. Мое вмешательство для них полная неожиданность.

Громила, в которого я вцепился, не устоял, увлекаемый моим весом, делает несколько шагов, когда я бью его кулаком в живот и сразу же локтем с разворота по лицу. Он охает и скрючившись падает на мостовую. Двое его подельников смотрят с недоумением. Потом медленно, словно сомневаясь, правильно ли они делают, устремляются ко мне, заходя с боков, набычившись.

Заклятье дезориентирует и не дает сконцентрироваться на цели. Их взгляды блуждают по сторонам, останавливаясь на окнах соседних домов и побитом подельнике. С меня же их внимание соскальзывает, как водяные капли по вощенной бумаге. Стоит бандитам отвлечься на мгновение, и они начинают моментально забывать обо мне. Улучив момент, рывком бросаюсь к ближайшему головорезу. Прижимаю ладонь к его лицу.

— Эксорцио те крейтра!* — рычу, прежде чем тот успевает отстраниться. Из-под пальцев плещет алым, и глаза моего врага стекленеют.

— Иди три вперед, пока тебя кто-нибудь не остановит! — скороговоркой выпаливаю первое, что приходит в голову, и мой противник, молча развернувшись, послушно уходит.

Оставшийся бандит провожает удаляющуюся спину товарища недоуменным взглядом, потом с трудом поднимает глаза на меня. Его дружок позади нас, охнув, перекатывается на живот, становится на одно колено, пытаясь подняться. Делаю шаг назад и мимоходом с размаха бью его ногой в голову, не давая встать. Тот заваливается боком на землю и затихает. Сзади над ухом раздается тяжелое хриплое дыхание, и я еле успеваю вовремя увернуться, чтобы избежать прямого тяжелого удара кулаком. Последний не выбывший из драки бандит явно выносливее и устойчивее своих подельников. Тяжело дышит, будто на нем ездили верхом, но сопротивляется заклинанию из всех сил. Смотрит прямо на меня и прет, как поезд. Откуда-то из-под полы он вытягивает короткий тесак и, угрожающе перебрасывая его с руки на руку, начинает подходить все ближе.

Мое время на исходе. Того и гляди появятся ненужные свидетели, набегут стражники, начнут разбираться, что здесь происходит. Первое правило полуподпольной жизни: никогда нигде не светиться и не позволять себя втягивать в разного рода разбирательства, особенно с законниками. Переплетаю пальцы, стараясь выровнять дыхание. Сдержанность, хладнокровие и выдержка. Или отмывать мне потом наспех брусчатку, пока никто не заметил.

Решив, видимо, что лучше уже не будет, мой противник натужно замычал, словно ворочал тяжеленные булыжники, и, замахнувшись тесаком, бросается на меня.

Волна силового удара встречает его на полпути, сбивает с ног, протаскивает по мостовой и впечатывает в стену. Тело содрогается и безжизненно оседает на землю, а я перевожу дух.

Присаживаюсь на корточки рядом с Лексом.

— Вы в порядке? — спрашиваю, и тот очумело кивает. Его взгляд бесцельно блуждает, словно Лекс не может понять, откуда слышится голос. В какой–то момент он смотрит мне в лицо, а потом взгляд сползает на плечо, соскальзывает по руке, упираясь в землю, и снова приобретает недоуменное, растерянное выражение. Запоздало вспоминаю, что заклятье действует не только на врагов, но и на всех поблизости. Квинтэссенция чар частично осталась у меня на руке, но большая часть размазана по куртке. Торопливо сбрасываю ее с плеч.

— Поднимайтесь, — подхватываю Лекса под руку, — вас надо привести в порядок, —  и тот послушно встает.

Из рассеченной брови по виску течет тонкая струйка крови. Судя по лицу, испуган и ошарашен, но относительно невредим. До двери не больше трех шагов.

Торопливо отпираю дверь и затаскиваю Лекса внутрь.

— Я на минуту, — торопливо обещаю, — вы пока проходите, присаживайтесь.

Мне надо срочно придумать, куда деть два тела, распростертые перед домом. Бандит, ушедший под действием гипноза, вряд ли вспомнит о случившемся. Со временем заклятье пройдет, и он очнется посреди улицы в недоумении, как тут оказался. Скорее всего, ничего не сможет вспомнить с самого утра. Но что делать с оставшимися двумя? При беглом осмотре выясняется, что оба бандюги без сознания, но жить будут — даже впечатавшийся в стену хмырь ухитрился не сломать шею. Как бы незаметно избавиться от них? И как бы убедиться, что они не заявятся позже свести счеты?

Решение есть. Оно лежит в верхнем ящике комода под стопкой одежды, заранее заготовленное как раз на такой случай. Амулет, аналогичный использованному перед дракой, с той лишь разницей, что в нем запечатано заклятье Отвращения. Для моментального реагирования оно не подходит — придется повозиться с активацией, потому и не ношу при себе. Зато, если человек без сознания и в запасе есть пять минут, можно внушить ему нежелание когда-либо возвращаться, думать или рассказывать о произошедшем. Да и вообще вспоминать о том, что случилось. А после останется только простейшим антипохмельным пассом привести их в чувство, и, шарахнувшись от меня, как от чумного, побредут они сами собой восвояси, настолько быстро, насколько позволят ушибы и синяки.

На то, чтобы вернуться в дом, взбежать по лестнице на второй этаж и найти накопитель, уходит не больше пары минут. Взмолившись богам, чтобы они послали мне ещё хотя бы каплю времени, выскакиваю за порог и застываю в недоумении. Поверженные бандиты исчезли. Вокруг по-прежнему безлюдно. Жаркий день разогнал с улицы прохожих не хуже волшебства. Выхожу на середину мостовой, беспомощно оглядываясь. Мысль, что за то короткое время, пока я бегал за амулетом, оба молодчика синхронно очнулись и ушли, причем настолько далеко, что уже успели исчезнуть из виду — даже навскидку кажется абсурдной. Они лежали бесчувственными тушами и вряд ли пришли бы в себя в ближайшее время, хоть марш над ухом играй. Но факт остается фактом. Кручусь на месте, стараясь понять, что произошло, но тщетно.

По спине пробегает тревожный холодок. «Мой дом — моя крепость», — шепчет внутренний голос. И я, попятившись, возвращаюсь внутрь и запираю за собой засов. Прислоняюсь лбом к темному шероховатому дереву двери, замираю, силясь услышать по ту сторону нечто подозрительное. Но с улицы до меня доносится только приглушенный воробьиный гомон.


Два возможных свидетеля колдовства — сами по себе не шутка. А два пропавших свидетеля с незапечатанной памятью — просто катастрофа. Трясу головой, стараясь отогнать тревожные мысли. С этим разбираться будем после. Сейчас надо подумать о другом.

Спасенную мной жертву я обнаруживаю в гостиной. Лекс сидит в пол-оборота к двери, примостившись на самом краю одного из стульев, стоящих вкруг обеденного стола. Шагов он видимо не услышал и моего присутствия пока не обнаружил. Я благодарен судьбе за эту отсрочку. Опираюсь плечом на дверной косяк, и, пользуясь возможностью, рассматриваю нежданный гостя. Ноги неожиданно становятся ватными, а во рту пересыхает. Мне хочется забиться в самый тёмный угол и замереть, потеряться там навсегда.


С нашей последней встречи прошло слишком мало времени, чтобы Лекс успел сильно измениться. Сколько я не хожу в кафе на ежеутренний ритуал кофепития? Три недели, четыре? Странно, но почему-то дорогой мне образ почти стерся из памяти, изменился, пройдя через метаморфозы болезненных воспоминаний, почти потерял связь с оригиналом. И сейчас, невольно сравнивая хранимое в памяти с человеком перед собой, я с удивлением понимаю, что волосы у него оказываются короче, чем у Лекса из моих мыслей. Не по плечи, а просто словно давно не стрижены, растрёпанные, падают на лоб, топорщатся узкими иглами по воротнику.

И вовсе они не белые, как мне почему-то казалось, а рыжевато-русые. И нет никакой болезненной хрупкости. Просто немного худой, среднего роста. На мгновение меня иглой пронзает безумная мысль, что я привёл в дом незнакомца.


Словно почувствовав на себе тяжелый взгляд, Лекс резко оборачивается. Он напряжен, как пружина, и готов сорваться с места при любом намеке на опасность.  Наши глаза встречаются, и он с облегчением обмякает, опознав во мне одного из постоянных посетителей, которого приветствовал некогда каждое утро. На мой взгляд, довольно легкомысленно. И тот факт, что мы ранее виделись в кафе и иногда перебрасывались ничего не значащими фразами, не делает меня менее подозрительным, учитывая обстоятельства. Но после пережитого любое знакомое лицо для Лекса в радость. И хоть левая половина лица у него в крови, да и чувствует себя, наверняка, неважно, мимолётное ощущение безопасности приносит такое облегчение, что он улыбается. На щеках проступают ямочки, придавая лицу немного насмешливое хитрое выражение. И я узнаю его по этой улыбке.

Кто бы мог подумать - лицо забыл, а чувства остались. Мне становится смешно и страшно одновременно. Выходит, я себе что-то вроде божества создал — ни образа, ни силуэта. Одно ощущение любви и трепета.


— Спасибо за помощь, — первым нарушает повисшую тишину Лекс. — Вы появились в очень нужный момент. Ваш дом?

Я киваю. Невольно из груди рвется тяжелый вздох и закрадываются плохие мысли. Неужели все мои усилия окажутся напрасными?

Притаскиваю из кухни лохань с водой, бинты, пластырь, зеркало и чистую тряпку. Сгружаю все на стол и усаживаюсь напротив, жестом предлагая гостю привести себя в порядок.

— Крепко вас приложили, — замечаю, глядя как вода в лохани окрашивается в розовый цвет по мере того, как тот смывает с лица кровь. — Что им было нужно?

— Насколько я понял, — заявляет мой новый старый знакомый, — хотели меня похитить. Понятия не имею для чего. Последнее время я иногда замечал краем глаза, что за мной исподтишка наблюдают какие-то подозрительные люди, но, каюсь, не придавал этому значения. Наверное, им надоело заниматься слежкой, и они решили, что сегодня удачный момент для решительных действий.

Мой гость бросает окровавленную тряпку в воду, задумчиво косится на бинты, но, решив, что это перебор, берётся за пластырь.

— А я вас узнал, — продолжает он, разглядывая в зеркале нанесенный лицу ущерб. — Вы раньше часто заходили в кафе, где я работаю. Простите, не знаю как вас по имени...

Я с трудом сдерживаюсь, чтоб не заскулить от безнадеги. Больше всего мне сейчас хочется схватить его за шиворот и выставить вон.

— Рен, — коротко отвечаю.

— Лексерос, — сообщает Лекс то, что мне и так прекрасно известно.

Знакомство состоялось. И не трудно даже. Как присохший бинт с раны сорвать. Сначала страшно и рука не поднимается, а после уже сомневаться поздно, только и остается, что переводить дыхание.

— После всего произошедшего вам лучше не гулять по городу одному, — говорю я. — У меня нет таксофона, но, если подождете, я выйду, поищу свободную карету.  Доставит куда вам надо от порога до порога.


Но мое предложение не вызывает энтузиазма.

— По правде говоря, мне надо было сюда, — говорит Лексерос, для верности ткнув пальцем на стул под собой, на случай, если я его недопонял. — В этот дом.

— Вы шли ко мне? — уточняю я удивленно.

— Не к вам конкретно, — туманно поясняет новообретенная проблема. — Это может показаться странным... Некоторое время назад я был в этом квартале по делам. И один из уважаемых мной людей дал мне адрес и попросил заодно зайти, забрать  почту. И знаете, могу поклясться: до этого случая я ни разу не бывал в этом доме и не знал до сегодняшнего дня, кто здесь живет. Но я испытал тогда такое странное чувство... Будто знаю это место. Будто во сне его видел. И вдруг очутился тут наяву. Все как-то... Знакомо.

От возбуждения он вскакивает с места и начинает ходить взад-вперед по комнате. Задача отловить эту головную боль и отправить восвояси как можно быстрее, становится первоочередной.

— Да, история странная, — торопливо соглашаюсь я. — Но, к сожалению, мне пора уходить. Был рад вас выручить. Советую обратиться за помощью к страже и не выходить без охраны, пока этих молодчиков не схватят. Может, все-таки вызвать вам извозчика?


Лекс смотрит на меня странным взглядом — недоверчивым и задумчивым одновременно.

— Не стоит, моя карета стоит за углом. Тут два шага пройти. Вряд ли они все еще караулят меня у двери, — наконец отвечает он. — Вы им задали неплохую взбучку.


Рука сама собой ползет к карману, и я нащупываю амулет с заклятьем Отвращения. Сейчас он повернется спиной и пойдет к выходу. Это мой единственный шанс. Или у меня будет третий случайный свидетель.


Я почти уверен, что Лекс, даже зная правду, никому не проболтается. Но я не могу допустить, чтобы он запомнил этот дом и эту дверь. Наше знакомство — точка невозврата. Я не имею права рисковать.


До выхода из гостиной, по коридору — шагов десять, не больше. Отпущенное мне время стремительно подходит к концу, а я никак не могу решиться. Уже в самом конце коридора, собрав волю в кулак, резко шагаю вперед, когда Лекс неожиданно оборачивается, и я застываю с поднятой рукой, припечатанный пристальным взглядом зеленых глаз.

— Простите, что злоупотребляю вашим гостеприимством, — словно не замечая странной позы, в которой я застыл, говорит он. — Но я хотел бы увидиться с вами еще раз, Рен, если ли вы позволите. Вы сегодня спасли меня, в прямом смысле этого слова. Моя семья имеет вес в этом городе. Я бы хотел вас отблагодарить.


«Лучший подарок для меня  — никогда не видеть, как ты умираешь», — думаю я.

— Вы позволите? — настигает настойчивый вопрос, и я отвечаю: «Да».


_____________


*Exorciso te creatura (лат.) - Заклинаю тебя, тварь.

Контракт с тишиной (2 часть)

Остаток дня меня трясет, и я как безумный мечусь по дому.

Ближе к вечеру, когда небо окрашивается в багрянец, а флакон с успокоительным настоем пустеет, я надеваю светло-серый костюм, хранимый для всех немногочисленных официальных случаев, и отправляюсь к особняку «Bon coeur»**.

Трехэтажный дом, окруженный роскошным садом за высокой кованной оградой, расположен в самом конце улицы, венчая собой мощенную дорогу. Все пути ведут к жилищу рода Д`Эрсте.

Уже за пару кварталов я вижу ореол света над крышами от иллюминации поместья, расцвеченного к празднеству тысячами огней. У обочины вдоль улицы, задолго до места, выстраивается длинная цепь замерших карет и фаэтонов. Глаза механических лошадей светятся голубым цветом. Припозднившиеся гости, вынужденные идти последнюю часть пути до особняка пешком, в изящных платьях и костюмах с иголочки выглядят фасмантагоричными фигурами театральной пьесы, добровольно шагающими в огненную пасть чудовища по дороге, обозначенной призрачными фонарями.

Ворота распахнуты настежь, двор заставлен каретами, деревья в саду увиты мерцающими огоньками. У дверей швейцар вежливо просит показать приглашение. Живые слуги вместо роботов — это тоже своего рода знак статуса.

Предъявляю письмо — измятое, будто я подкараулил истинного адресата в подворотне, отобрал конверт, и при этом минут пять мы с ним это злосчастное приглашение перетягивали. Швейцар поднимает изумленно брови, но ничего не говорит, видимо, сочтя, что если я умудрился застать противника врасплох, то заслуживаю попасть на прием.

— Прошу вас, сэр, — говорит он и распахивает передо мной дверь.

Миновав прихожую, оказываюсь в огромном зале для торжеств, полном людей. Мне приходится боком пробираться мимо кружков беседующих аристократов, то и дело втягивая живот, чтобы не задеть чей-нибудь спины, то и дело оглядываясь, дабы не наступить какой-нибудь из сиятельных дам на шлейф вечернего платья.

«Помощники»-официанты шныряют по залу ни в пример ловчее меня, разнося бокалы с винами и шампанским, то и дело подсовывая под руку гостям серебряные блюда с закусками. У стен выстроились столы с разнообразными блюдами. Из-за спин гостей мне видны распахнутые настежь стеклянные двери до потолка, ведущие в сад. С улицы веет ночной прохладой, и там же расставлены столики, окруженные мягкими креслами и диванчиками. Оркестр, втиснутый в боковую нишу, драпированную нежно-фиолетовой тканью, задаёт ненавязчивую мелодию, плывущую фоном этого вечера. В углу я замечаю гигантскую медную раковину граммофона, приготовленного сменить музыкантов, если тем потребуется отдых. И как корона, прибитая над троном, венчает все это великолепие огромная хрустальная люстра, сияющая тысячью свечей, похожая на громадный перевернутый многоярусный торт.

Блестит хрусталь фужеров, сладкий запах шампанского мешается с ванильным ароматом духов и терпкостью цветущих растений, доносящейся из сада. Струится мелодия рояля. Когда я прохожу мимо, до меня то и дело доносятся обрывки фраз, имена первых людей поднебесной, женский смех и мужские восклицания.

…Леди Рочестер была очаровательна на приеме герцога… майор Батт был назначен заместителем… это новейшая модель кареты…

— Вот ты где, — раздается голос у меня за спиной. Оборачиваюсь и вижу Ронни, облаченного в мантию нежно-фиолетового оттенка с родовым гербом, вышитым на груди золотой гладью.

Он выглядит настолько нелепо и претенциозно, что я дергаюсь, едва сдержав смешок.

Мой друг предостерегающе хватает меня за руку.

— Только посмей рассмеяться, — рычит он. — И при первом же случае подарю тебе такую же.

После чего хмуро смотрит на каскад хрусталя, свисающий над нашими головами, и оттаскивает меня подальше, из-под люстры.

— Идем, сядем.

Мы направляемся к столикам у стеклянной двери в сад.

— Рад, что ты пришел, — говорит Ронни, — и рад, что ты расстался со своей старой курткой и сообразил переодеться подобающим образом. А то я, признаться, уже подумывал, как буду объяснять отцу и знакомым присутствие на приеме какого-то оборванца с улицы. От тебя давно не было вестей.

— Работал, — поясняю, до поры не вдаваясь в подробности. — Кстати, хотел с тобой поговорить, только где не так шумно, желательно.

— Ну конечно, — вздыхает его высочество, — разве на день рождения приходят ради именинника? Сюда приходят, если что-то нужно: завести выгодное знакомство, узнать последние сплетни, поговорить… Ладно, но, если я сейчас уйду, не перездоровавшись с гостями, отец на меня всех собак спустит. Пару часов терпит твой разговор?

— Вполне.

— Ну вот и чудно, — друг хлопает меня по плечу. — Развлекайся пока. Нет, здорово, что ты выбрался. А то взял и пропал куда-то… Я уж подумал, ты с горя повесился, собирался на днях заехать, проверить. И поставь себе уже таксофон наконец.

Мы садимся за один из столиков, подальше от остальных. Ронни облегчено выдыхает.

— С самого утра на ногах, — признается он. — Думал, с ума сойду. Наконец, хоть небольшой отдых. Самое главное, …

— Ваше высочество, могу ли я напомнить, что своим отсутствием вы может нанести обиду нашим дорогим гостям?

Сбоку, внезапно, словно из-под земли, возникает девушка в изумрудном платье.

…— чтобы меня не нашла Кэрри, — обреченно заканчивает фразу Ронни и поднимает глаза на сестру.

Кэролин Д'Эрсте я видел последний раз не менее года назад, но и по сей день вспоминал о той встрече с содроганием. В отличие от брата, Кэрри, как звали ее в семейном кругу, была аристократкой до мозга костей и все условности и правила поведения, предписанные высшим светом, выполняла неукоснительно. В ее обществе невозможно было встать, почесаться, зевнуть иначе, нежели по этикету и правилам хорошего тона, что немало утомляло. В частности, из-за этого, несмотря на то, что мы были представлены друг другу и ранее, каждый раз при встрече мне приходилось проходить «обряд» знакомства с ней заново.

Пытаюсь вжаться в спинку дивана, надеясь остаться незамеченным, но на таком важном событии, как званный прием, Кэролин не может пренебречь ни одной деталью. Даже такой малозначительной, как проходимец, с которым вечно путается ее брат.

— Позвольте представиться, Кэролин Д'Эрсте с придыханием, — сообщает она мне, на минуту отвернувшись от Ронни, и протягивает в приветственном жесте руку в атласной бальной перчатке. — Какое чудо видеть вас на нашем празднике.

И ничего другого, как встать и начать раскланиваться, мне не остается. Некоторые из гостей кидают на нас завистливые взгляды. Кэрри считается очень красивой, и привлечь ее внимание — желание многих молодых кавалеров.

Мой друг, подстегиваемый гневными взглядами сестры, с тихим стоном поднимается, чтобы вернуться к своим обязанностям гостеприимного хозяина. Некоторое время они стоят передо мной рядом, и мне кажется, что я смотрю на близнецов: у обоих бархатные серые глаза, правильные тонкие черты лица и черные блестящие волосы, с той лишь разницей, что если у Ронни волосы свободно спускаются до плеч, то у Кэрри они собраны в высокую прическу. Глядя на этих двоих никто бы не усомнился в их родстве.

— Прошу нас простить, — с обворожительной улыбкой продолжает Кэрри, — но его высочество должен быть сейчас в другом месте, немного позже он с радостью уделит вам внимание. А чтобы компенсировать вам потерю собеседника, — Кэролин на секунду прерывается, с проворством работорговца выуживая из толпы и подтягивая к нам темноволосую невысокую девушку в платье небесно-голубого цвета, расшитого серебряной нитью, — позвольте представить, моя близкая подруга, баронесса Элизабет Дитер. Реньер Д’Алфорд, друг его высочества принца Анриера, — это уже кивок в мою сторону. — Уверена, вы займете друг друга. Прошу нас простить…

Крепко ухватив брата под руку, Кэрри решительно устремляется прочь. Ронни лишь успевает бросить назад полный мольбы взгляд и вслед за ней исчезает среди гостей. Я оборачиваюсь к новой знакомой.

Девушка улыбается. На ее щеках видны ямочки, из-за чего улыбка выходит слегка лукавой. В этот момент она напоминает мне Лекса. В груди теплеет, и я понимаю, что она мне симпатична.

— Какое облегчение, что рядом с его высочеством в этот важный день находится друг, — первой начинает разговор Элизабет. — Большинство этих людей, — она обводит глазами зал, — здесь совсем не ради праздника. Принц Анриер — счастливчик.

Мне хочется согласиться с ней, но в памяти слишком свежо несчастное лицо Ронни, утаскиваемого сестрой.

Я вежливо наклоняю голову. Элизабет пристально смотрит на меня.

— Только не говорите, что вы здесь тоже по делам.

Подобрав юбку, она опускается на место Ронни и жестом предлагает присоединиться к ней.

— Разве я похож на человека, у которого есть дела? — пожимаю плечами, присаживаясь рядом.

— Трудно сказать. Вы хорошо одеты, вращаетесь в блестящем обществе, если судить по тому, что оказались приглашены на такой прием. А ваша фамилия говорит о родстве с герцогом Мордредом Д’Алфордом. Пожалуй, вы и правда не похожи на человека, обременённого делами. Так как же вышло, что при вашей молодости у вас в волосах седина, а в глазах будто заключены все тяготы этого мира?

Моя новая знакомая подается вперед, требовательно вперившись взглядом мне в лицо.

Я не нахожусь, что ответить, и уж точно не собираюсь рассказывать, как получил фамилию от герцога в добрых десять лет, и то из жалости. Молча смотрю в большие лазоревые глаза. Кажется, именно о таких глазах говорил мистер Бейли.

— В любом случае, у меня к вам жизненно важная просьба, — наконец прерывает неловкую паузу девушка. — Прошу, спасите меня.

Страшные слова, произнесенные наигранно взволнованным тоном.

— Сделаю все, что в моих силах, — отвечаю ей в унисон, — только скажите, и по вашей просьбе я отправлюсь хоть на край света.

Элизабет подсаживается ближе, наши плечи соприкасаются.

— Это платье стоило целое состояние, — сообщает она. — Но если я покажусь в нем еще хоть на одном вечере меня поднимут на смех.

Несмотря на серьезный голос, в глазах искрятся смешинки.

— Пожалуйста, помогите показать его здешней публике во всей красе со всех сторон.

Оркестр, как по заказу, начинает играть медленную мелодию. Гости уступают середину залы танцующим парам, и мы присоединятся к ним. Кладу руку на талию девушки, и Элизабет вздрагивает в ответ на прикосновение. Мне кажется, от нее исходит сладковатый аромат — притягивающий и завораживающий. Мы медленно кружимся по залу, скользим по зеркальному паркету. Спрашиваю себя, не пьян ли я. Когда музыканты замолкают, меня охватывает разочарование. Не будучи любителем таких развлечений, на этот раз я чувствую, что все закончилось слишком быстро.

— Вы были великолепны, — не кривя душой, говорю своей спутнице. — Мне жаль, что вам достался столь неумелый партнер по танцу.

Она смеется и протягивает мне руку.

— Вы оказали мне неоценимую услугу.

Возвращаясь на прежнее место, за столик, я не могу избавиться от ощущения пристального взгляда, буравящего мне спину между лопатками.

Неспешно, как можно естественней, со скучающим видом оборачиваюсь и сразу замечаю неподалеку молодого мужчину в сером костюме безупречного кроя с короткими каштановыми волосами, смотрящего прямо на меня. Выражение его лица

— задумчивость напополам с презрением. Так мог бы смотреть ученый на интересный вид насекомого, размышляя, препарировать его для начала или сразу  засушить. Низенький толстяк рядом с незнакомцем, заметив мой маневр, начинает что-то с жаром тому нашептывать. Тайный поклонник новой знакомой? Только ревнивых женихов мне не хватало.

Заметив, что я отвлекся, Элизабет бросает мимолетный взгляд в том же направлении, замечает мужчину и хмурится.

— Благодарю за приятно проведенное время, — говорит она мне. И хотя ее слова учтивы, а на лице снова сияет улыбка, пальцы быстро нервно комкают платок. Торопится распрощаться как можно скорее. — Надеюсь увидеть вас снова.

Я вежливо кланяюсь, а когда поднимаю голову, моя спутница уже исчезает среди прочих гостей, оставив меня стоять посреди зала в замешательстве.

Неожиданно рядом выныривает Ронни.

— Да ты ловелас, — ухмыляется он. — Оттоптал маленькой мисс ноги, поэтому она так резко дала от тебя деру? <tab>Обращать внимания на его слова все равно что пытаться перелаять собаку.


— А тебе разве не надо корчить из себя гостеприимного хозяина? — спрашиваю я. — Кэрри имела неосторожность на минутку отвернуться? Не знаешь, кто это?

Украдкой указываю на странного типа. На меня тот больше не смотрит. Все его внимание занимает подошедшая Элизабет. Со стороны выглядит будто она не на шутку разозлена. Странная парочка, явно споря, попеременно отчаянно жестикулируя, удаляется прочь, толстяк понуро семенит следом.

Ронни смотрит на меня как на сумасшедшего.

— Рен, тут около трехсот человек. Неужели ты правда думаешь, что я помню и знаю всех в лицо? Хотя одно скажу наверняка — если папаша втиснул его в список гостей, то стопроцентно какой-то там чего-то там. А что?<tab>Я не отвечаю. Он мне не нравится. Он странный. Он — еще одно звено в длинной цепочке чего-то непонятного, случайного, неконтролируемого. Нависнувшего и угрожающего в любой момент сойти лавиной, смять, уничтожить. Звучит глупо даже в голове, поэтому объяснить вслух я и не пытаюсь. Ронни понимает, что ответа не дождется. Тряхнув головой, он тащит меня что есть сил прочь.


— Кэрри отвернулась, действительно, всего на минуту, так что нам лучше сбежать как можно дальше, — сопит он. — Хотел поговорить? Возрадуйся, я передумал. Мое высочество готово до тебя снизойти. Только надо найти место поукромнее.

На втором этаже особняка пусто. Контраст настолько велик, что на секунду мне кажется, будто я перенесся в другое место. Ронни заталкивает меня в одну из комнат и прикрывает дверь.

— Ну, что опять у тебя стряслось? — фыркает он. — Давай, не томи.

Некоторое время я думаю, с чего начать. И начинаю с главного — с Лекса. Рассказываю о нашей встрече, его спасении, о странных людях, исчезнувших с моего порога. Мешая одно с другим, выкладываю о своей работе на Лазаруса, о своих подозрения и страхах.

— Знаешь, милосерднее всего было бы тебя пристрелить, чтоб не мучился, — говорит мой друг, когда я наконец замолкаю. — Ну да ладно, это никогда не поздно сделать. Согласен, это все странно. Но ты не переживай. Я подключу своих людей, и они быстро разыщут этих громил. Заткнут навсегда, если будет нужно. Ну а насчет подозрительных слухов об аристократах, пользующихся магией… Знаешь, обычно в салонах и на светских раутах о таком не говорят. Но я постараюсь что-нибудь выяснить. Навскидку могу сказать только, что про герцога Аддерли, главного церемониймейстера при дворе Регента, ходят слухи, будто он умеет гадать на костях и по звездам. Якобы решения по всем важным вопросам он принимает только так и иногда соглашается помочь своим друзьям.

Я благодарно киваю. Хоть какая-то зацепка. А там, глядишь, Ронни удастся раскопать еще что-нибудь.

— Поговорить бы. Он станет беседовать о подобном с нами? — интересуюсь я, непрозрачно намекая, что под «нами» подразумеваю Ронни. Тот обречённо вздыхает.

— Завтра с утра заглянем к нему, посмотрим, что можно сделать. Герцог слывет любителем старых вин. Так и быть, поищу в своем погребе повод для визита. А тебя можно все-таки поздравить?

На мой взгляд, если меня с чем и можно поздравить, так только с тем, что я пока не оправдал опасений и не повесился.

— Лекс, — поясняет друг, видя мое недоумение. — Решился? Спас, познакомился... Процесс пошел? Никогда не понимал, почему ты от него бегаешь.

Мне очень хочется отправить Ронни в пешее путешествие по разным неприличным местам, но я сдерживаюсь. Во-первых, обидится, а мне еще у него просить и просить различных одолжений и помощи. Во-вторых, он ведь и правда не понимает.

— Ну сам посуди, не параноик ли ты, — продолжает развивать тему его выбешивающее высочество. — Когда вас схватили в прошлый раз, ты вел довольно беззаботный образ жизни. Неудивительно, что тебя выследили, и, конечно, все твои близкие попали под горячую руку. И Лекса тоже упекли в инквизицию. Но вы сбежали и…

— И Лекса убили во время побега, — тихо говорю я. Он лежал мертвый у меня на руках… Опять…

— …и с тех пор мы все кардинально поменялись, — твердо говорит Ронни. — Ты ведешь себя тише воды, ниже травы, я потратил уйму денег, чтобы вовремя получать новости о готовящихся облавах, и, боги мои, да вообще обо всем, что творится в этом чертовом городе. Да я не знаю, у кого сеть информаторов больше — у инквизиции или у меня. И все ради того, чтобы на этот раз все было по-другому и ты мог спокойно жить и ничего не бояться. Потому что мы друзья, а друзья, знаешь ли, помогают друг другу.

— Лекс снова погиб, а я не сумел его спасти, — тихо повторяю я.

Каждый раз, когда Ронни сначала исподтишка по-пьяни, а после настойчиво, недоумевая, заводил разговор, что мне пора бы забыть случившееся и жить счастливо настоящим, я чувствовал страх. Страх лжеца, который боится, что однажды его обман раскроется. Старая ложь со временем становится неподъемной.

— Что ты помнишь о произошедшем? — спрашиваю у Ронни, и тот задумывается.

— Помню, вас схватили, — медленно говорит он, как школьник, неуверенный в правильности своего ответа. — Я бросился узнавать, чем помочь, но если тебя обвиняют в колдовстве — адвокаты и прочая шушера бесполезны. И я начал собирать людей, нашел наемников с нижнего мира. Мы взяли тюрьму практически штурмом. Планировалось, что вы с Лексом скроетесь в Старом городе, но во время побега его убили. И… и ты сказал, что можно все исправить. Это было какое–то волшебство?  Меня тогда, по ощущениям, словно из тела вырвало, покрутило, а потом запихнуло обратно. И еще, насколько помню, после того, как запихнуло, я вдруг очнулся у себя дома. А потом появился ты и сказал, что все получилось. Что до того момента, как вас схватят, еще целый год, что еще ничего не случилось и Лекс жив.

— Какое-то волшебство, — усмехаюсь я. — Помнишь, я показывал тебе как–то раз Книгу? Мне по-настоящему повезло, что заполучил ее. Там было это заклинание «Возврата». Похоже, Род учителя специализировался на заклятьях времени. Я смог перенести нас назад, в то время, когда мы с Лексом еще даже не были знакомы. Один год. Предел. «И никто не будет помнить событий, кои еще не случились, а только могут быть, а могут не быть, кроме колдуна, волшбу творящего, и того, кто в момент колдовства к нему прикоснется...» Но Лекс был мертв, считай, что его там уже не было. А ты… Помнишь, как я сказал положить мне руку на плечо?

— И это ведь сработало, — говорит мой друг. — Так разве мы не сделали все возможное, чтобы вас не схватили, чтобы эта трагедия не повторилась? Если только не...

Понимание приходит к нему постепенно, и взгляд затопляет отчаянье и гнев.

— Сколько раз ты уже проделывал такое? — спрашивает он. — Сколько раз «возвращался»? Ты сказал «умер опять», значит… Сколько?

— Четыре, — отвечаю я и отворачиваюсь. — Четыре раза я пытался все изменить, смастерить для этой истории счастливый конец и… — еще немного и я истерически расхохочусь, — четырежды у меня ничего не выходило. Потому что, как бы я не старался, наверное, самой судьбой предопределено: если мы с Лексом встречаемся, то он умирает. При разных обстоятельствах. По разным причинам. Но итог всегда один. В тот раз, когда нас схватили и он погиб в перестрелке, был четвертым. В прошлые разы причина была другой, но всегда что-то происходит. Не одно, так другое. И наша встреча — это переломный момент, после которого не изменить ничего. А я больше не могу воспользоваться этим заклятьем. Сейчас все более-менее хорошо. На этом и надо остановиться. Если я хочу не допустить его гибели, мне нельзя с ним встречаться, не имею права рисковать. Плата за такую магию мне больше не под силу.

— Дать в долг? — шутит Ронни, хотя судя по остекленевшим глазам, фраза вырывается на автомате, вряд ли он даже осознает, что говорит.

— Один раз — пять лет жизни, — отвечаю и сам удивляюсь, насколько убито звучит мой голос. — Одолжи, если не жалко.

- Глаза мои тебя б не видели, - хрипит Ронни. - Двадцать лет получается. Большой секрет? И почему скрывал, зачем же так... Не понимаю...

- Я сам не знаю, почему не рассказал раньше, прости, - перебиваю его прежде, чем сказанное упадет между нами тяжелым топором, навсегда разрубив любую связь.

- Мне было страшно и я паниковал, и собирался тебе как-нибудь все объяснить, честно. Но к слову не пришлось.  Глупо вышло...

- Подло вышло,- тихо говорит Ронни, и мне, будто наяву, слышится свист падающего  лезвия. - Признайся, Рен, ты не паниковал. Ты попросту решил, это не мое дело. Жизнь - твоя, решение - твое, любовник - твой. И придраться не к чему. Только все равно обидно. Вроде как, если надо будет спасать или помочь - позовут, а в прочие детали посвящать и не обязательно.

Я хочу сказать, что он не прав, и что никогда таких мыслей у меня не было. Но Ронни - мой друг и врать ему, сидя с каменным лицом, не получается. В итоге, мы молча смотрим друг на друга, надеясь, что другой сейчас скажет хоть что-нибудь.

-Уходи, - наконец просит Ронни, - мне надо вернуться на прием, не то Кэрри сожрет с потрохами. Завтра, как и обещал, съездим к  герцогу, а сейчас - уходи.

Это самое разумное, что можно сделать и самое нежеланное. Выйти за дверь - никогда еще не было так сложно. А после, только и останется, что ходить из угла в угол остаток ночи напролет и гадать - потерял ли я эту дружбу навсегда?

Ждать, заявится ли он ко мне домой еще хоть раз, умоляя спрятать от рутины светских обязанностей, обещая даже мыть полы, лишь бы не не сцеживать зевоту в кулак на очередном приеме. Кроме Ронни, у меня нет друзей. И ждать я ненавижу.

- До завтра,- киваю в ответ. - Не провожай, не заблужусь.

Последняя фраза летит уже вдогонку: быстрым шагом, опередив меня, принц Анриер первым устремляется к двери.

Я не помню, как добрался до Академии. Кажется, сел в первый попавшийся экипаж и приказал везти себя сюда. Все мысли заняты последними событиями, и  каша из воспоминаний в голове кажется реальней происходящего вокруг.

Прохладный ночной воздух отрезвляюще хлопает по щекам. Если какой-то из жизненных уроков мне и запомнился, так это тот, в котором говорилось о беспокойстве насчет неисправляемых вещей.  Кажется, там стояла пометка - "глупо".  "Спать",- приказываю я себе. "Завтра будешь метаться и плакаться." Тяжелая, дурная, будто с похмелья, голова решение одобряет. Ноги несут вперед. Ключи, отобранный у "помощника" все еще идеально подходят. Хотя, учитывая количество дряни, творящейся вокруг, меня не удивило бы, поменяй кто-нибудь именно сегодня все замки. Лестница, ведущая наверх, к кабинету, кажется бесконечной. Проходит целая вечность, прежде чем миновав последний пролет, я оказываюсь перед дверью.  Из под низа пробивается прыгающий неровный свет, значит Лазарус все-таки решил навестить меня сегодня. Интересно, добавит ли его визит неприятностей, и насколько отвратительным будет завершение сегодняшнего дня.

Толкаю плечом дверь, захожу и застываю на пороге. С губ срывается полу всхлип, полу стон. Первую минуту я стою в оцепенении, а потом изнутри будто что-то  взрывается, и я начинаю хохотать, сначала тихо, а потом все громче и пронзительнее.

В пляшущем свете горящего камина, я не сразу замечаю личного "помощника" профессора, застывшего у окна, а когда замечаю, первым делом бросаюсь к нему. Подцепив ногтем, отщелкиваю медную пластину у него на груди. На металлическом корпусе под ней, как и у всех роботов такого типа - дыра. Запускаю внутрь руку, нащупываю многогранную поверхность энерго-кристалла, по иронии механика, впихнутого аккурат на место человеческого сердца. Хватаю комок из опутывающих его трубок, проводов, что есть силы тяну на себя, выдираю "с мясом", чтобы не починить уже никому и никогда. "Помощник" оседает на пол марионеткой с перерезанными нитями. Свет в глазах-лампочках гаснет, знаменуя превращение робота в груду металлолома. Бумаги с переводами книг, сделанные для Лазаруса, я сгребаю со стола и бросаю в огонь, сами книги кое как запихиваю в сумку, сверху торопливо забрасываю их привезенными вещами. Подхватываю ремень на плечо, надеясь, что не забыл ничего, указывающего, кто обитал здесь последнее время и чем занимался. Все чего я желаю сейчас - это выбраться отсюда, как можно скорее и оказаться как можно дальше. От этой комнаты, от крови на мраморном полу и от обмякшей туши профессора Лазаруса, навсегда застывшего в кресле у камина с перерезанным горлом.


_____

*Exorciso te creatura (лат.) - Заклинаю тебя, тварь.

**Доброе сердце

Соприкосновение с тишиной (1 часть)

(с) wrote:Помнить — опасно. Прошлое всегда неприятное и нервное. Наша память коварна. Сначала ты помнишь карнавал, веселье и вкусные запахи. А потом память ведет тебя туда, куда не хочется. Туда, где темно и холодно. Туда, где бродят жуткие тени, о которых ты хочешь забыть. Память мерзкая и отвратительная.


Сердце колотится как бешеное, пока я, сгибаясь под тяжестью сумки, торопливо сбегаю вниз по лестнице. Вокруг царит мертвая звенящая тишина. Почему-то мне это совершенно не нравится. Здравомыслие и хладнокровие буквально испарились, оставив вместо себя только желание поскорее выбраться, замешанное на зарождающейся панике. Меня преследует ощущение, будто я с размаха вляпался во что-то мерзкое, липкое, приставшее насмерть, что теперь не отдерешь даже с кожей. У подножья лестницы на первом этаже я на мгновение останавливаюсь перевести дыхание. От выхода во двор меня отделяет только пустой холл. Высокие стрельчатые окна, подсвеченные луной, бросают длинные тени на пол и стены.

Воздух неожиданно становиться тяжелым, словно загустел. Безотчетное чувство страха парализует тело. Ноги, кажется, примерзают к полу. «Надо скорее убираться отсюда, — говорю про себя. — Двигайся». И словно услышав мои мысли, тьма на другом конце коридора вдруг приходит в движение.

Край тени вздрагивает, как если бы на полу лежало черное узорчатое полотно, которое кто-то небрежно встряхнул. Пространство оживает. Не таясь и не спеша, по стене ползет рябь, что-то движется в мою сторону, идет укрытое мраком, под тенью.

И тут откуда-то сбоку ко мне бросается белая фигура. Не в силах отвести взгляд от надвигающегося нечто, я замечаю ее боковым зрением в последний момент, когда уклоняться уже поздно. Изящные длинные пальцы хватают меня за грудки, с нечеловеческой силой толкая назад, увлекая под лестницу. Меня буквально впечатывает в стену, и тут же сверху придавливает хрупкое девичье тело.

— Тихо, — шепчет Элизабет. Ее голос — само отчаяние. Я чувствую, как от страха подрагивают пальцы, вцепившиеся в куртку с такой силой, что побелели костяшки. — Молчи или смерть. Он еще не ушел, понимаешь? Он все еще здесь.

Всего в нескольких метрах от нас тьма вскидывается высокой волной, заслоняя скудный свет луны, затопляя собой пространство. Становится темно, хоть глаз выколи, и в этой темноте я вижу силуэт человека. Чувствую, ощущаю, знаю, что он там. Наваливается невыносимая тяжесть, меня будто погребли под толщей воды. Я уже не могу с уверенностью сказать, стою или лежу, в какой позе и с каким выражением лица. Руки-ноги немеют, уши закладывает — нестерпимо хочется сглотнуть или прокашляться, но чужое присутствие парализует меня. И только слышно, как рядом бьется сердце Элизабет — последнее, что не дает утонуть.

...Не спрятаться. Он ищет. Он идет. Он уже близко...

На лоб ложится подрагивающая холодная ладонь.

— Lux in tenebris*... — едва слышно шепчет девушка, — силами дарованными и властью одолженной magni nominis umbra** даст нам защиту, возьмет под свое крыло, magni nominis umbra***.

Странные фразы, похожие на заклятья и не являющиеся ими. Так в чириканье попугая можно разобрать слова, но с человеческой речью никогда не спутаешь. Это не поможет. Я должен... мне надо...

Тьма отступает. Растворяется, оседает — не знаю, на самом ли деле или только в моих глазах — но неожиданно я вижу все совершенно четко и ясно. Человека в плаще с капюшоном, замершего от нас на расстоянии вытянутой руки, дверь, ведущую во двор Академии, у него за плечом, и бледное лицо Элизабет в каких-то десяти сантиметрах от моего. Страха больше нет. Несмотря на то, что темная фигура никуда не делась, я чувствую себя в безопасности, словно укрытый невидимым прочным щитом. Наш преследователь вздрагивает, поднимает голову, растерянно оглядывается, как гончая, потерявшая след. Его лицо скрыто в тени, и я вижу только глаза, ярко светящиеся из-под капюшона — льдисто-голубые, почти прозрачные. Пронзительные. Безжалостные. Мертвые.

В тишине коридора неожиданно раздаются быстрые шаги и из-за угла выныривают трое. Лунный свет падает на них, и я с удивлением узнаю избитую мной и таинственно пропавшую троицу бандитов.

- Ее нигде нет, мессир, - тонким голосом тянет один.

- Нигде нет, нигде нет,- синхронно поддакивают остальные.

- Вы забрали книгу?

Человек в капюшоне говорит тихо, почти шепотом, и троица, подавшись вперед, жадно, не дыша, ловит каждое слово.

- Мы гнались за девчонкой, по вашему приказу,- испуганно, чуть ли не воет, разбойник в ответ. - А когда вернулись, книг не было, и никого не было, и есть только труп дурака в кресле. Там побывал кто-то другой.

- Другой, другой,- синхронно кивают его подельники.- Там побывал...

Не дожидаясь, пока уже сказанное повторят еще два головореза, незнакомец резко взмахивает рукой, проводя в воздухе незримую черту, и в ту же секунду фигуры бандитов начинают оседать, лица и одежда превращаются в черную дегтеобразную жижу. Оплывшие силуэты какое-то время еще колеблются, а потом с противным хлюпаньем тьма падает во тьму, по тени на полу расходятся круги, как по болоту, и все замирает.

Зловещий человек не спеша разворачивается и идет прочь. В какой-то момент он исчезает из поля зрения, а затем рука затянутая в черную перчатку возникает буквально перед моими глазами, ложиться на перила и медленно ползет по ним вверх. Раздается звук шагов над головой - незнакомец неуверенно, будто нехотя, поднимается по лестнице. Постепенно шаги затихают, и воцаряется тишина.


Выждав еще пару минут, Элизабет осторожно отстраняется от меня, выглядывает из нашего укрытия, запрокинув голову, осматривается, желая удостовериться, что преследователь скрылся из виду.

- Быстрей! - шепотом требует она, убедившись, что угроза миновала, и тянет меня к выходу. - Надо выбираться!

Вопросы, десятки вопросов, роятся у меня в голове, как пчелы в растревоженном улье, но вырывается самый глупый и наивный из всех.

- Что здесь происходит? - интересуюсь я у новой знакомой, и тут же получаю неслабую оплеуху.

-Молчи! - требует новоиспеченная спасительница. - Идем скорее! Или хочешь дождаться, когда он вернется?

Оставшееся расстояние до двери мы преодолеваем почти бегом. Мне мешает довольно тяжелая сумка. Моя спутница не обременена какой-либо ношей, но тем не менее, выглядит паршиво: тяжело хрипло дышит и дрожит. Когда выскочив на улицу, мы пересекаем двор, ее резко ведет в сторону, так что я еле успеваю подхватить под локоть, поддерживая, чтобы она не упала, но вместо благодарности слышу только неизменное "Скорей!".

Перевести дух, мы останавливаемся только миновав несколько кварталов. К этому времени состояние девушки еще больше ухудшается. На ней лица нет, и ее трясет, как в лихорадке. В изнеможении, она садится на корточки, прислонившись к стене и прячет лицо в ладонях. Пережитое волнение вырывается злыми короткими всхлипами, от которых подрагивают узкие изящные плечи.

- Что вообще здесь происходит? - настойчиво повторяю свой прежний вопрос, так и не придумав ничего лучше. Но Элизабет, не меняя позы, только переводит на меня усталый взгляд, и чуть прикрыв глаза, с грустной усмешкой едва заметно отрицательно качает головой.

- Что здесь происходит? - неожиданно поддерживает мое недоумение зычный голос позади. Чуть не подпрыгнув на месте от неожиданности, я резко оборачиваюсь и едва не утыкаюсь носом в широкую грудь, с красующейся на ней медной бляхой стражей Внутреннего круга. Второй стражник, габаритами не уступающий первому, недоверчиво цикая сквозь зубы, возникает сбоку. Разница в росте между нами не меньше, чем между мной и ныне покойным профессором - макушка едва достает доблестным служителям порядка до подбородка. К тому же, оба сжимают в руках плазмометы, видимо перекочевавшие из заплечной кобуры, при виде подозрительных личностей. Про сопротивление можно забыть.

Если бы не сумка, набитая манускриптами с заклинаниями, я бы просто предъявил документы и пояснил, что после приема у принца Анриера сопровождаю до дома знакомую. К сожалению, не знающую меры, и изрядно перебравшую вина с шампанским. Все-таки, получить оплеуху ни что, было неприятно, волнение - еще не повод руки распускать.

- Будьте так любезны, покажите содержимое сумки, сэр.

Вот так сюрприз. От Элизабет ждать помощи не приходится. Та безучастно замерла и даже головы не подняла. Потеряла сознание? Будут ли патрульные вчитываться в заголовки книг или лениво пнут сумку ногой, не утруждая себя детальным осмотром, и пойдут дальше? Ни документы, ни объяснения, почему мы тут очутились, их не интересуют. Сразу про сумку спросили. Будто им кто заранее шепнул, что и где искать. А значит, вряд ли отнесутся к досмотру походя. Как вообще ночной дозор умудрился подкрасться незаметно?!

- Покажите вещи, сэр, - настойчивым голосом, не оставляющим выбора, требует стражник, и времени на раздумья и панику у меня не остается. Плевать на заклятья, всего то и надо - простым силовым ударом вырубить этих двоих. Сосредоточься, Рен. И...Фиолетовый сноп света вырывается откуда то из-за спин стражников и бьет мне в грудь. Всполохи юркими змейками расползаются по телу, подчиняя и парализуя. На мгновение, становиться невозможно ни вздохнуть, ни выдохнуть, дыхание прерывается и, кажется, даже сердце дает перебой. Ноги-руки отнимаются, и я падаю на мостовую, неуклюже заваливаясь набок. Уже лежа на земле, я замечаю, в перевернутом виде, невесть откуда взявшегося худого неказистого парня с безрадостным лицом, сжимающего длинный, не по росту, посох, увенчанный набалдашником из светло фиолетового ограненного кристалла. Видящий.

Неожиданное появление стражников, их целенаправленный интерес к сумке с магическими книгами и артефактами - все мгновенно обретает смысл.

Наверняка, патруль шел укрытый чем-то похожим на заклинанием невидимки, вроде того, что я использовал против разбойников. Удобно же. Как в засаде. Потому я их и не заметил. А вот видящий, конечно же, почувствовал исходящий от нас с Элизабет магический след и шепнул своим, что этих двоих стоит задержать и обыскать. А стоило ему понять, что я собираюсь колдовать, все еще будучи невидимым для меня, сковал парализующим заклинанием. Да, прав был Лазарус - как удобно ненавистная магия в нужных руках превращается в орудие священной борьбы.

Поняв, что на мой счет можно не беспокоиться, один из патрульных наклоняется над Элизабет.

- Без сознания, - подтверждает он мою догадку. Второй тем временем копошиться в моих вещах, зарывшись в сумку разве что не с головой. Выныривает он из ее недр весьма довольный результатом.

- Есть, - заключает он, кивает напарнику. - Как Морок и сказал. В Инквизицию обоих.

___________


*Lux in tenebris — свет во тьме

**magni nominis umbra — тень великого имени

***magni nominis umbra — зло пожрет само себя

Соприкосновение с тишиной (2 часть)

В «скотовозку» нас тащат волоком. Один из стражников так и сказал, обращаясь к напарнику: «Иди, подгони «скотовозку»». И, строго говоря, даже не преувеличил, потому что как только тебя запихивают в оббитую железом коробку с зарешеченными окнами, то человеком ты автоматически больше не считаешься. Особо не церемонясь, меня мешком забрасывают внутрь. Все это время видящий рядом, начеку. Не отходит ни на минуту, пока не убеждается, что все сделано, как положено. Руки за спиной закованы в наручники. На глазах повязка, на лице намордник, а ремни затянуты так, что и слова не выговорить. И только убедившись, что соблюдены необходимые меры предосторожности, он деактивирует заклинание. Все это я уже проходил однажды и повторять по новой, вообще-то, не собирался. Но где ж он, мой драгоценный выбор...

Что можно предпринять, если не имеешь понятия о происходящем вокруг, не видишь, кто находится рядом и не можешь пошевелиться без того, чтобы не почувствовать боль в отбитых ребрах и скованных за спиной вывернутых на излом руках? Единственный ответ, который приходит в голову, когда я задаю сам себе этот вопрос — плыть по течению. Так я и поступаю. Ткань на глазах совершенно непроницаема, и, чтобы хоть как-то сориентироваться в происходящем, остается полагаться только на слух и ощущения. Сначала меня потряхивает, когда экипаж едет по мостовой, потом, посчитав излишне хлопотным ждать, пока я вслепую буду тыкаться во все углы, меня волоком тащат по коридорам штаба Инквизиции. В конце же, снова мешкообразно, не считаясь с достоинством, запихивают в камеру, подбадривая толчками и ударами по многострадальным ребрам, чтобы лучше поместился. С тихим потрескиванием поднимается силовое поле, отрезая меня от внешнего мира.

Случается в жизни так — с первого взгляда ясно: в выигрыше ты в любом случае не останешься. И главная задача — свести ущерб к минимуму. Камера — по размерам нечто среднее между тесным платяным шкафом и просторным гробом, определенно попадает в разряд таких случаев.

Для начала я сдираю повязку. Не мудрствуя лукаво, безо всякого волшебства — приваливаюсь к шершавой каменной стене, прижимаюсь затылком и ластящимся котом начинаю тереться о нее головой, пока узел не размягчается и тряпка не сползает с глаз. Достижение почти что бесполезное: голая лампочка под потолком, периодически потрескивающая и затухающая — единственный источник света в подземелье, так что даже противоположной стены не разглядеть. Свободные руки или возможность говорить были бы куда лучше. И еще любопытно, куда дели Элизабет. В неизвестности и полумраке время тянется неизмеримо медленно. Мне больно и тоскливо, а неизвестность будущего мучает ожиданием.

— А я тебя помню, — шепчет темнота по ту сторону силового экрана. — Отлично помню, как вчера дело было. Ты тогда поклялся, что не окажешься здесь больше никогда и ни за что. Что же стало с твоей клятвой?

Мои клятвы... Все-таки, пожалуй, слишком часто и необдуманно я их раздавал. Я поклялся Лексу, что смогу его защитить, учителю, что сберегу Книгу, Лазарусу — помочь в поисках... И некоторое время спустя каждый из них умер. Похоже, мои обещания хуже проклятия. Себе самому я тоже давал клятву: в этих самых стенах я решил, что больше никогда не позволю загнать себя в ловушку, не попаду в ситуацию, когда оказался бы беспомощен и слаб. И вот теперь я тоже умру?..

— Не стоит отчаиваться раньше времени, — успокоительно вещает тьма. — Главное — помни, кто ты, помни свое имя, вспомни, что тебе дорого.

Помнить себя — последняя соломинка, спасающая от безумия. Пожалуй. Почему нет? Тем более, если судить по этому разговору с сами собой, оно уже на подходе. Самое дорогое в моей жизни... Лекс. И я благодарю богов за то, что он сейчас далеко отсюда. В прошлый раз свет в проходе между камерами специально горел ярко, давая в малейших деталях рассмотреть нам мучения друг друга. Может, если меня не станет, он будет в безопасности?


Боль в вывернутых суставах становится невыносимой, пережитое волнение, отчаянье и усталость запоздало обрушиваются волнами, одна за одной. Я уже не понимаю, качается ли дышащая на ладан лампочка в самом деле или это меня настолько сильно трясет.

— Лекс, — малодушно шепчу я, не в силах сдержать порыв, произнести вслух имя самого дорого человека, который у меня был. — Прости меня, наверное, в этот раз я не выкручусь.

Тьма отступает, словно кто-то поднимает завесу, и перед моими глазами всплывает лицо Лекса: тонкие черты, слегка ехидная улыбка и светлые волосы, небрежно падающие на лоб.

Он стоит передо мной, как живой, — подарок ускользающего сознания — в том самом костюме, который был на нем во время нашей последней встречи. Кажется, стоит руку протянуть и можно дотронуться.

— Не сдавайся, Рен, еще слишком рано сдаваться, — качает он головой. — Помни, кто ты.

— Не уходи, — прошу я в отчаянии, — мне тяжело, не оставляй меня сейчас одного, пожалуйста.

Ухмылка на лице Лекса становится еще шире.

— Я никогда не оставил бы тебя одного.

Откуда-то сбоку врывается громкий лязгающий звук отпираемой двери. Голова дергается сама собой, я словно проваливаюсь в воздушную яму и открываю глаза. Я сижу на полу, в углу, уткнувшись себе в колени. Видимо, когда я потерял сознание, то просто сполз по стене вниз. Силовое поле мигнув исчезает, а перед глазами возникают три пары тяжелых армейских сапог.

— На выход, — командует старший, но времени прийти в себя и подняться мне не дают. Проигнорировав мою готовность подчиниться, подхватывают под руки и тащат по коридору.

Комната для допросов оказывается чем-то средним между приемной какого-нибудь генерала и камерой пыток. Меня усаживают на кожаное кресло, пристегивают руки к подлокотникам и снимают намордник. Медные кирасы удаляются сразу же, как только приволокли меня. Вместо них в углу замирает худой парень — вчерашний видящий, принимавший участие в задержании. Вокруг меня вовсю хозяйничают деловитые опрятные люди в красной военной форме Инквизиции и черных брезентовых фартуках. Они раздвигают тяжелые шторы на окнах, впуская солнечный свет. Из ниш, скрытых за деревянными панелями, которыми обшита комната, быстро выкатывают разнообразные приборы, а на столе, по правую руку от меня, раскладывают инструменты, смутно напоминающие хирургические. Один из фартуков скупым привычным движением чиркает скальпелем по горлышку стеклянной ампулы, после чего, обхватив куском марлевого бинта, отламывает у нее носик и набирает в шприц темную жижу кофейного цвета.

— Прошу прощения, сэр, — мимоходом бросает он мне, закатывая рукав рубашки и прежде чем я успеваю опомниться, игла вонзается в вену, впрыскивая содержимое шприца. — Еще пять минут, сэр. Не сочтите за труд.

Предложение посидеть, прикованным к креслу, в то время как неизвестная дрянь расползается по телу, и подождать еще пять минут, когда меня начнут убивать, произносится настолько сдержанным, вежливым тоном, что так и подмывает ответить: «Все прекрасно, не извольте беспокоиться».

_— Достаточно, — командует спокойный голос у меня за спиной, и фартуки, встрепенувшись, замирают. — Ваша помощь не потребуется, свободны.

Услужливые тюремщики прыскают в разные стороны, как тараканы, и уже через несколько минут мы остаемся в комнате втроем: я, видящий и неизвестный, прогнавший инквизиторов.

Последний, немного помедлив, закрывает дверь и усаживается в кресло напротив моего, заложив ногу за ногу, пристроив на подлокотнике увесистую папку, перевязанную тесемками. Хоть он и сменил костюм серого цвета на красную форму, я сразу узнаю того самого молодого человека, наблюдавшего за мной на приеме у Ронни, с которым позже ушла Элизабет. День неожиданных встреч, чтоб его... Небрежным движением головы откинув со лба мешающиеся каштановые пряди, мой новый тюремщик вперивается в меня тяжелым взглядом. Тогда, на балу, я видел его мельком, и времени рассмотреть лицо как следует у меня не было. Сейчас же, пользуясь случаем, я отвечаю не менее хмурым и пристальным взглядом, внимательно изучая противника. Золотые лычки на рукаве мундира говорят о немалом чине — если я правильно помню иерархию должностей здешних мясников — начальник штаба инквизиции Внутреннего круга Небесной Обители. Вероятно, вхож даже в Эдем. На вид постарше меня, но ненамного. И уж точно слишком молод для такой должности. Волнистые волосы, приятные черты лица — уверен, любая девушка посчитала бы его красавцем, идеально подходящим под образ отважного героя, стерегущего покой жителей поднебесной, если бы впечатление не портил тонкий косой шрам от правой брови, по переносице и дальше, через всю левую щеку.

— Реньер Д'Алфорд, — первым нарушает молчание инквизитор, — вы задержаны по подозрению в колдовстве. В вашей сумке были обнаружены рукописи и предметы, подтверждающие вашу вину.

Не успеваю я возразить, как он распускает бант на папке, выуживает оттуда лист и сует мне его под нос.

— Ознакомьтесь, полный список.

Первое, что бросается мне в глаза — пункт «Рукопись в кожаном переплете с кованной застежкой». Сердце екает и сразу же начинает колотиться с удвоенной частотой. Книга учителя. Теперь мало выкрутиться самому. Я должен заполучить ее обратно, любой ценой.

— Вы признаете свою вину?

— Понятия не имею, что это за вещи, — надеюсь, мои ложь и смятение не читаются по лицу слишком уж откровенно.

— Вы знаете других людей, повинных в колдовстве? Вы состоите в тайной организации, практикующей магию?

— Никого не знаю. Никакой организации. И даже не практикую жертвоприношение черного козла в ночь с пятницы на субботу! — отрицать все подряд — единственное, что мне остается. Где Элизабет? Ее уже допрашивали? Обиднее всего, что я сам даже не колдовал, а оказался перемазанным магическим следом только из-за девчонки, которая, конечно, вроде как меня спасала, только не ясно от кого. А если посмотреть, к чему это привело, сразу и не поймешь: спасла ли или лучше б оставила в том коридоре...

— Конечно, вы можете заявить, будто никогда в жизни не видели этих улик, но если будете упорствовать, мои люди попросту обыщут ваш дом. Уверен, мы сможем получить там ответы на все вопросы. И учтите, сотрудничество со следствием вам зачтется. Хотите что-то спросить или готовы все рассказать?

...слишком рано сдаваться, Рен. Только не им. И не так...

Да, пожалуй, я хочу кое что спросить.

— С какой стати таким незначительным делом — рядовое обвинение в волшебстве —

занимается человек вашего ранга? Нет, не поймите неправильно, — если бы не кандалы, я даже развел бы руками в недоумении, — ничего не имею против вашего общества. Но вот взять хотя бы моего соседа, живущего дальше по улице. Его задерживали трижды по подозрению в колдовстве, и это только за последние полгода. Знаете, анонимные поклепы, якобы он приправляет свою выпечку волшебной пылью и поэтому она вкуснее, чем у остальных булочников нашего района. Его таскали в местное отделение Инквизиции, проверяли, а потом с извинениями отпускали. А сколько таких случаев происходит по всей Обители?.. Так неужели вы лично занимаетесь каждым доносом и каждым задержанием?

Выдохнувшись, я умолкаю. «Шрам» слушает меня молча, не перебивая. Соединив кончики пальцев, он снова смотрит исподлобья тем же странным, изучающим взглядом, что при нашей первой встрече.

— Нет, — спокойно подтверждает он мои опасения. — Я могу честно признаться, что прибыл лично исключительно ради знакомства с вами. Вы ведь человек-загадка, мистер Реньер. Появляетесь и исчезаете, а после вас остаются трупы. И вопросы. Много вопросов. Взять хотя бы вашего опекуна, герцога Мордреда Д'Алфорда...

— Что вы имеете ввиду?

Лучи солнца копьями пронизывают комнату. Я вижу подсвеченные ими пылинки, плывущие в воздухе, оседающие на блестящей металлической поверхности хирургических инструментов сбоку от меня. С улицы доноситься шум проезжающих экипажей и обрывки голосов людей, проходящих под окнами. Никто из них не догадывается, что я здесь. И не узнает, даже исчезни я насовсем. От этой мысли становится тоскливо.

Мой обвинитель тяжело вздыхает, словно жалуясь, что приходится объяснять настолько очевидные вещи.

— Я имею в виду, что герцог при всей показной бесшабашности был замкнутым и крайне осмотрительным человеком. Он никого не впускал в свою жизнь и мало кому доверял. Вы —

его подопечный, единственный, по словам его друзей, кто был с ним по-настоящему близок. Его смерть, чудовищную по своей жестокости, списали на неизвестных, так и не пойманных грабителей, якобы вломившихся к нему ночью в дом. Но уверяю вас, герцога никогда не смогли бы убить обычные... преступники. Кроме того, из дома ничего не пропало.

— К чему вы клоните?

Может, дело в той дряни, которую мне вкололи, но я чувствую себя все хуже и хуже, мысли путаются, а пальцы немеют, как на сильном холоде.

— Я клоню к тому, что вы, будучи магом, были к тому же единственным человеком, кому герцог доверял. У кого была возможность убить вашего опекуна. Застать врасплох.


В этом он прав. Обычные грабители убить учителя не могли, потому что тот был магом и справился бы с ними легко. А вот я, и сам будучи волшебником, мог, особенно если бы ударил исподтишка. И не поспоришь. Только вот откуда он знает, что мой опекун не был обычным человеком? Очевидно, что знает. Но напрямую я не могу спросить.

— Вы ошибаетесь! — единственное, что можно сказать не подставившись. — С какой стати мне убивать герцога, кусать руку, которая меня кормила?

Но мой собеседник только улыбается. В который раз я теряю нить разговора и замолкаю. Он явно куда-то клонит, но я не могу понять куда.

— Сегодня утром, уже после вашего задержания, пришло сообщение от городской Стражи, — неожиданно сообщает он, — в Академии обнаружен труп одного из профессоров. Покойного звали Лазарус Раф, и есть свидетели, видевшие вас вместе. Как вы можете это объяснить?<tab>Объяснить этого я не могу. Откуда могли появиться люди, якобы видевшие меня с Лазарусом, при всей его параноидальной осторожности — для меня загадка. Но улик против меня в той комнате не осталось. Это точно.


— Профессор Раф нанял меня для одной несложной работы, — осторожно начинаю, дабы не сболтнуть лишнего. Молчать и отнекиваться, когда тебя носом тыкают во второй труп, равносильно самоубийству. — Я согласился помочь. Понятия не имел, что с ним что-то случилось, до того, как вы рассказали.<tab>Инквизитор качает головой.


— Вы, кажется, занимаетесь химией и парфюмерией. Так что же профессору могло от вас понадобиться?

— Хотел сделать подарок своей сестре, просил подобрать подходящий вариант, что-нибудь изысканное. Благовония, духи... — времени придумывать оригинальное объяснение у меня нет. Приходится довольствоваться более-менее правдоподобным. — Они с сестрой давно не виделись, как он рассказывал...

Я уже почти по локоть не чувствую рук, в груди холодеет. В голову приходит пугающая мысль, что та дрянь из шприца постепенно захватывает все тело, превращая меня в послушную куклу. И если это произойдет, то я признаюсь во всем, а после даже ничего не вспомню.

Мой обвинитель подается вперед настолько близко, насколько возможно. Его лицо искажает внезапная злоба.

— Ты меня за дурака держишь? — шипит он, потрясая папкой у меня перед лицом. — У профессора Рафа никогда не было никакой сестры, мы собрали всю информацию о жертве и его родных. Я не знаю, под каким конкретно предлогом ты втерся к нему в доверие, но несомненно, что это ты убил его, так же как и своего опекуна.

Новый поворот сбивает меня с толку, напрочь выбивая из колеи. Врет? Блефует? Не знаю почему, но какая-то часть меня сразу верит словам инквизитора. У Лазаруса не было сестры... Дважды обездвиженный — прикованный к креслу и запертый в полупарализованном теле — я чувствую, как последняя надежда ускользает бесследно.

— Зачем мне убивать кого-то?

— Ради власти, — мой собеседник делает паузу. Чем дольше он смотрит на меня, тем сильнее в его глазах разгорается мрачный огонек торжества. — Ради силы. Ради Книги, которая сулила могущество и богатство... Что еще?

— Книги?

— Достаточно притворства, мистер Реньер, — торжествующе выдыхает «Шрам». — Вы прекрасно понимаете, о чем речь. Книга герцога Мордреда — единственное, что исчезло после его убийства. Вы думали, все удалось. Но это, оказалось, только половина рукописи, не так ли? А вторую половину, на свое горе, нашел профессор Раф, и вы безжалостно убили и его.


Все это звучит как бред сумасшедшего. Я не понимаю половины из услышанного. Вторая половина Книги? Молчание затягивается. Инквизитор поднимается с кресла, устало массируя виски.

— В любом случае, я рад одному, — сообщает он, возвращаясь к вежливому любезному тону, — возможности наконец-то поговорить с вами откровенно и без недомолвок. Ведь я уверен, сегодня мы узнаем ответы на все вопросы.

Голос доносится глухо, как через стену, а сам говорящий выглядит в моих глазах одним сплошным кроваво-алым пятном. В какой-то момент он пропадает из поля зрения и почти сразу же мне на лоб ложится узкий медный обруч, провода от которого идут к массивному коробу на колесах с кучей рычагов, утыканному лампочками.

— Благодаря этому прибору, — вкрадчиво сообщает голос на ухо, в то время как у меня на затылке затягиваются ремни, — между нами не останется недомолвок.

А потом я вижу, как рука тянется мимо меня к одному из рычагов и мягко, почти нежно, опускает его вниз. Мой обвинитель знает про Книгу, знает про учителя. Он знает даже про то, что мне неведомо и непонятно. Запоздалая догадка вспыхивает в мозгу одновременно с одной из лампочек на генераторе.

— Ты волшебник? — шепчу я. И в ту же секунду раздается тихий треск разряда, радостно рванувшегося по проводам. Меня пронзает дикая боль, накрывает волной, разрывая на части, и наступает темнота.


...Ненавижу вспоминать прошлое. Так уж сложилось, что каждый раз это не приносит ничего кроме боли. И оно послушно стирается из памяти, с каждым годом все больше. Мои воспоминания запорошены временем, как старые вещи на полке, покрытые пылью. И трогать их, пачкаться лишний раз, мне совершенно не хочется.

...помни кто ты...

Я стою посреди площади в окружении вздыбленных серых бетонных плит. Надо мной со всех сторон нависают руины, искореженные пожарами дома скалятся выбитыми окнами. Толстые медные кишки водопроводных труб вырваны из земли, вывернуты чуть ли не наизнанку, будто городу кто-то вспорол брюхо. Ржавыми струйками из них сочится вода, ползет по покрытому трещинами асфальту, и выточенные ею ложбинки покрыты плесенью и мхом. Все это будто срисовано с моих воспоминаний о катакомбах Старого города, в которых я жил в детстве.

— Неужели это место тебе так дорого? — раздается насмешливый голос. Я оборачиваюсь на звук и вижу... Самого себя, сидящего на краю одной из бетонных плит. — Сколько лет прошло, а ты до сих помнишь все детали, — усмехается мой двойник. — Забудь. Никто тебя не упрекнет. Прошлое должно оставаться в прошлом.

— Кто ты? — я делаю шаг вперед, и мы оказываемся лицом к лицу. Я будто смотрюсь в зеркало.

— Неужели не узнаешь? — улыбается второй я. — Давно ли ты забыл сам себя? Ну так полюбуйся, во что превратился. А все потому, что был слишком слаб. Боялся всего. Опасался, переживал, и сам не заметил, как стал жалким подобием человека, трясущимся от страха, как бы завтра сильные мира сего не отняли последнее. С Книгой ты мог... Многое. А вместо этого стал никем. А я день изо дня наблюдал и ждал. Думал, ну может, однажды все изменится.


Как ни странно, пафосные слова моего отражения звучат разумно. Куда разумнее, чем обычно, в моих кошмарах, когда подсознательные страхи и сомнения врывались в сны неясными образами, изрыгающими укоры и упреки.


— Не волнуйся, — двойник спрыгивает с плиты, заставляя меня попятиться. — У тебя еще будет шанс. Ты же слышал, что сказал этот милый мальчик-палач. Твой профессор нашел вторую часть Книги. Это еще не конец. Если заклятья из первой помогали тебе сдвигать пласты времени, представь, сколько силы сокрыто во второй. А она, вот умора-то, оказывается, болтается в твоей сумке. Ведь это ты забрал все найденные Рафом рукописи?

Я киваю, и собеседник удовлетворенно выдыхает.

— Тебе больше не придется дрожать в страхе, — продолжает он, — перед лицом врагов, в ожидании туманного будущего... В страхе за судьбу любимых. Разве не этого шанса ты ждал, разве не об этом чуде молил? Чтобы свершилось, пришло, нагрянуло нечто, что позволит тебе спасти Лекса раз и навсегда и быть рядом?

— Не помню, чтобы я успел стать безумцем, мечтающим о власти, — сообщаю я двойнику.

— В этом и загвоздка, — тихо вздыхает тот. — Я заглянул к тебе в голову и обнаружил, что ты хранишь в своей памяти это ненавистное для себя место, ненужные вещи, чужих тебе людей. И забываешь по-настоящему важное. Твой учитель был таким же. Он слишком дорожил прошлым. Как видишь, не моя вина, что он погиб. Просто в будущем места для него не осталось.

Страшная догадка рождается в моей голове, но губы отказываются произнести это прозвище вслух.

— Кто ты?

Бесполезный и бессмысленный вопрос вырывается сам собой. Дома начинают дрожать и растекаться. Стены оплывают, контуры меняются. Меня окружают громадные шевелящиеся волны, готовые вот-вот обрушиться вниз.

— Вот видишь, ты и это забыл, — говорит мой двойник, заглядывает мне в лицо и почему-то грустно усмехается. — Ну, не страшно. Уж себя-то я заставлю вспомнить.


Как гроздь фейерверка взрывается в небе, рожденная из одной единственной точки, в глазах моего собеседника будто раскрывается цветок — от зрачка до самого края, стремительно заполняя всю радужку, превращая карие глаза в льдисто-голубые. Я хочу бежать прочь, но... «Я же прикован», — нелепая мысль приходит в голову совершенно не вовремя. Стоит подумать о кандалах, которыми мои руки приковали к подлокотникам кресла, как тут же нечто с нечеловеческой силой стискивает запястья, лишая возможности двинуться. Мой двойник удрученно качает головой.

— Сейчас, изнутри, я вижу тебя насквозь, — говорит он. — И нет такой мысли, которая была бы для меня тайной, и каждое твое сомнение — мое оружие.

Он замолкает, слегка наклоняя голову, словно прислушиваясь к чему-то.

— Тебя закончили пытать, — беззаботно сообщает он. — Думаю, стоит продолжить в другой раз. За анестетик потом спасибо скажешь.

— Что? — удивленно переспрашиваю, но в этот миг волны цвета кофейной бурды, которую мне вкололи перед пыткой, лавиной обрушиваются вниз, затопляя площадь и все вокруг.

Игра с тишиной (1 часть)

...

— Говорю же, это был он!

— Невозможно. Тебе показалось.

— Там были теневые големы! Я своими глазами видела! Кто еще на такое способен?

Два голоса: взволнованный женский и рассудительный мужской. Элизабет и инквизитор.

— Говорю тебе, это был Двуликий! Двуликий убил Рафа! Его големы гнались за мной!

Слова насквозь пропитаны обидой. Так дети злятся на родителей, не верящих, что под кроватью притаился монстр.

Я сижу в кресле, обмякнув, все еще пристегнутый к нему, и только благодаря этому не сползаю на пол. Внимания на меня никто не обращает, не замечая, что я уже очнулся от обморока. Удобная позиция, чтобы разобраться в происходящем.

— Ты не понимаешь! — голос Элизабет звенит от возбуждения. — Если Двуликий жив, если он вернулся, мы не справимся с ним. Мы должны, мы должны...

— Эльза, пожалуйста, — инквизитор совершенно спокоен и — даже для меня очевидно — не верит ей ни на грош. — Ты еще не восстановила силы до конца. Я уверен, что все будет хорошо. Почему бы тебе прямо сейчас не пойти отдохнуть, а я тут со всем закончу и...

— Нет! — предложение удалиться становится той последней каплей, которой не хватало девушке для превращения в разъяренную фурию. — Что ты вообще здесь устроил! Вил, я же просила — дай мне время во всем разобраться! Ты обещал не вмешиваться! Помоги перенести его на диван.

Раздается звук отодвигаемого стула и следом шаги. Железные полосы, охватывающие мои запястья, бесшумно исчезают в подлокотниках кресла, и, прежде чем я оседаю на пол, кто-то с двух сторон подхватывает меня под руки. Я позволяю волочить себя, как им вздумается, отчасти из-за твердого убеждения: в моем присутствии разговаривать эти двое не станут, отчасти потому, что инквизитор надсадно пыхтит, пока тащит меня до дивана, и облегчать ему задачу я не собираюсь. Наконец, меня довольно нелюбезно кидают спиной вперед на пружинистые диванные подушки. «Шрам» облегченно выдыхает.

— В любом случае, что бы я не обещал, — судя по одышке, перетаскивать заключенных после издевательств он обычно поручал медноголовым стражникам, — ты не можешь не признать, что я вмешался вовремя. Морок сказал, когда патруль вас обнаружил, ты была без сознания. Этот... мог сделать с тобой что угодно, ты была полностью беспомощна.

- «Этот», как ты выражаешься, никого не убивал, а вот ты мало того, что едва не прикончил своими пытками невиновного, так еще и чуть не лишил нас единственного свидетеля, который может подтвердить, что там происходило!

Я абсолютно солидарен с девчонкой в той части, где речь шла о моей невиновности. Кроме того, очевидно, что я ей нужен. Остается лишь сторговаться.

не на лоб с противным хлюпаньем падает нечто мокрое и холодное. Похоже, Элизабет посчитала, что мое забытье затянулось, и решила поставить мне компресс.

— Да плевать, что он может. Думаешь, я буду молча смотреть, как моя сестра подвергается опасности?

Сестра? Только ради этого уже стоит «очнуться». Первое, что я вижу — лазоревые глаза. Все еще бледное лицо Элизабет в обрамлении черных локонов, нависшее прямо надо мной.

— Рен?! — такого живительного эффекта от мокрой тряпки она явна не ожидала. — Как ты?

Инквизитор презрительно кривится, всем своим видом показывая, что, будь его воля, со мной никто бы не церемонился.

— Рен, не бойся, — Элизабет перехватывает мой встревоженный взгляд, устремленный на человека в красной форме. — Мы немного... Перестарались. Ты в безопасности, даю слово, произошло недоразумение. Принеси воды!

Последняя фраза адресована инквизитору, который с каждым словом хмурится все больше и к концу сбивчивых извинений уже похож на грозовую тучу. Поединок грозных взглядов длится несколько минут, но в конце концов мой палач пасует и выходит из комнаты, напоследок хлопнув дверью так, что чуть штукатурка не посыпалась. Я невольно вздрагиваю от резкого звука. Элизабет трактует это по-своему.

— Не волнуйся, тебя больше никто здесь не тронет и пальцем, — твердо говорит она. — Это мой брат, Вильхенстрейм. Я уже сказала ему, чтобы он даже не думал к тебе приближаться. Но сейчас, Рен, нам надо кое-что обсудить.

Вильхенстрейм. А я-то раньше, бывало, посмеивался, считая, что Лексерос — излишне вычурное и нелепое имя. Разобраться, что твориться в головах у аристократов поднебесной, похоже, никакой магии не под силу.

— Обсудить — это здорово, — тело еще плохо меня слушается, и приподняться на диване удается лишь со второй попытки. — Особенно, если мне тоже разрешат говорить.

Но мою ершистость Элизабет пропускает мимо ушей.

— Ты помнишь, что случилось в Академии? — настойчиво интересуется она. — Помнишь, там был человек в черном плаще? Ты знаешь, кто это?

Ужас прожитого царапает душу обрывочными воспоминаниями. Кажется, это было сто лет назад.

— Понятия не имею. И если уж спросили... — с трудом сбрасываю ноги с дивана на пол, верхнюю часть тела дергает по инерции в противоположную сторону, и я благополучно принимаю сидячее положение. — Если моя версия вообще кого-то здесь интересует... На момент, когда я зашел в ту комнату, профессор был уже мертв. И я не знаю, чьих это рук дело.

— Я знаю, — неожиданно покладисто соглашается Элизабет. — Я видела того, кто убил. Но, конечно, Вил прав, — уголки губ брюнетки нервно дергаются, — я была слишком самоуверенна и неосторожна. Правда, я не ожидала встретить кого-то вроде... него. Но я все видела. Приоткрыла дверь и видела, как около трупа стоял тот человек с ножом в руке. Он услышал скрип дверных петель и приказал големам схватить меня.

— Големам ?

— Та троица головорезов, — присев на край дивана, Элизабет, сгорбившись, рассеяно складывает четвертинками тряпку у себя на коленях, снова и снова. — Маг призывает тьму, дает ей форму и подчиняет себе. Эта форма лишена воли и мыслей, для нее существует лишь приказ господина. А когда приказ выполнен, маг отпускает голема, тот обращается тенью и исчезает. Ты же видел, как это было.

Я никогда не слышал о подобном, но в качестве объяснения того, как трое здоровенных лбов тогда, после драки, необъяснимым образом пропали с моего порога — годится.

— Правда, далеко не каждому это под силу, — неожиданно добавляет девушка и, нервно передернув плечами, словно очнувшись, резко выпрямляется, оборачивается ко мне. — Самых смелых духом и непоколебимых верой безлунная ночь введет в уныние, а кромешная тьма ввергнет в страх. Тьма очень могущественна, она как ртуть — найдет малейшую трещину в человеческом сердце, вере, убеждениях. Просочится незаметно и отравит изнутри. Так представь, каким могуществом и какой непоколебимой целостностью должна обладать душа, что подчинит эту ядовитую дрянь своей воле. Известно только об одном человеке, способном на такое. О том, кто и создал заклятье призыва теневых големов. Двуликий, — Элизабет подается вперед, вглядываясь мне в лицо. Ждет, как я отреагирую на это имя. Я был бы рад поднять брови, нахмуриться или скорчить испуганную рожу, но мышцы лица все еще вялые, как если бы я проспал всю ночь, уткнувшись в подушку, и, к разочарованию моей собеседницы, мои чувства остаются при мне.

— Что скажешь, Рен? — интересуется она, так и не дождавшись реакции.

— Мне не нравится наш разговор, — честно признаюсь я. — Вы так откровенны со мной, миледи... Вы настолько уверены, что я никогда не выберусь отсюда и не расскажу никому?

— Я настолько уверена, что мы нужны друг другу, — возражает Элизабет. — Тебе доводилось слышать о Двуликом? Это он возжелал запретных знаний, а когда нашлись те, кто решился ему противостоять, поднял восстание и начал Великую войну. Говорят, по могуществу среди волшебников ему не было равных. В то время многие пошли за ним, и сначала город магов Льех, а после половина мира захлебнулась в собственной крови. А затем он исчез. Долгое время о нем ничего не было слышно. И мы, будучи не в силах противостоять этой силе, грели душу надеждой, что даже такое чудовище не может жить вечно. И он, проиграв войну, со временем сгинул бесследно, ведь с тех событий прошло уже больше сотни лет. Но если я права, если тот человек, которого мы видели — это он, Рен, мы все в страшной опасности. Ты же слышал — там, в Академии. Двуликий спрашивал своих големов о Книге. Он охотится за ней. Будь уверен, рано или поздно он узнает о твоем участии во всей этой истории. И тогда он придет, если не за тобой, то за твоими родными и друзьями. И никто из них не будет в безопасности, пока Двуликий не получит свое.

Она права. До дрожи в коленях, до звона в ушах. Меня будто окатили ледяной водой. Я слишком долго был один и отвык бояться за кого-то кроме себя. Слишком потускнело от времени воспоминание о кровавом пятне на полу в доме учителя. Теперь же картина будущего нарисована с такой пугающей ясностью, что хоть глаза закрывай — проступает неумолимо. Двуликий и правда придет. Только не ко мне или Ронни. Я твердо знаю, он придет за тем, кто всегда оказывается в опасности лишь из-за нашего знакомства. Кому судьба уготовила участь умереть, если мы сближаемся. Он придет за Лексом. Наши пути пересеклись, и винтики судьбы пришли в движение. Неумолимый рок снова потащит его к краю пропасти только потому, что я оказался рядом. Двуликий убьет Лекса. Я осознаю это абсолютно четко. В глазах темнеет. Мне становиться плохо. В одном Элизабет только ошиблась — томиться в предвкушении апокалипсиса не придется. Дьявол был настолько любезен, что не заставил себя ждать и уже явился. Ведь это его прислужники напали на Лекса у моего дома — им уже почти удалось добраться до него.

Сцепив пальцы в замок, чтобы унять дрожь, интересуюсь, стараясь, чтобы голос звучал как можно более непринужденно:

— И что конкретно вам от меня надо?

Элизабет облегченно выдыхает, машинально отбрасывая челку со лба. Она понимает, что дело сдвинулось с мертвой точки. Торги прошли успешно.

— Нам нужна правда. Рен, очевидно, что ты крепко в этом увяз. Расскажи, что тебе известно и вместе мы найдем способ, как противостоять этому чудовищу.

— Первый раз инквизиция предлагает мне сотрудничество, — вздыхаю я, покосившись на железный обруч от адской машины, еще недавно сжимающий мне голову, а ныне сиротливо валяющийся на полу.

— Инквизиция не так плоха, как ты наверняка считаешь, — уверенно возражает Элизабет, — например, ты знал, что любой чародей, пришедший добровольно, не будет арестован? У него лишь запечатают силу и тут же отпустят. В конце концов, идет война и, как показывает практика, большинство тех, кто упорствует, являются пособниками мятежников, что посчитали себя лучше остальных и не согласны потерять могущество, дарованное им магией.

Я не только знаю об этом, но и лично встречал одного из магов, добровольно сдавшихся Инквизиции. Часовщик, живущий в соседнем квартале, регулярно покупавший у меня благовония от мигрени. Унылый, потерянный человек с серым лицом. Каждый раз, когда я его видел, у меня возникала четкая ассоциация с кастрированным животным — вроде и не мертвым, но полностью утратившим интерес к жизни. Все-таки магическая сила — неотъемлемая часть души. Ее утрата — непереносимый удар сродни тяжелейшей психологической травме, после которого человек никогда не сможет стать прежним.

— Но самая главная наша обязанность — контроль над артефактами и Книгами древних магических семей, — продолжает Элизабет. — И интересующая нас Книга Рода, поверь, уникальна. В ней заключены удивительные знания об управлении тканью времени. Для сохранности ее разделили на две части: одна хранилась у герцога Мордреда и была утеряна после его убийства. Другая — спрятана в тайнике в Академии.

В который раз за день логика перестаёт работать. На мой взгляд, настолько ценную вещь было бы логичнее хранить в сейфе в главном корпусе Инквизиции, если уж они там все равно свои люди. Но в ответ на мои возражения Элизабет самоуверенно мотает головой.

— Никогда не слышал пословицу: не класть яйца в одну корзину? — поучительным тоном спрашивает она. — Сосредоточить слишком большую силу в одном месте куда опаснее. Кроме того, поверь, оба варианта намного надежнее любого сейфа.

Утверждение кажется мне сомнительным, но я решаю промолчать. Тем более, что вытянуть больше вряд ли удастся. Сейчас Элизабет напоминает мне ученицу, рассказывающую исправно выученный урок.

— Кроме всего прочего, я лично поставила на плиту тайника охраняющую печать.

Припоминаю, что магическое пятно на плите и правда было, только вот даже в пьяном угаре я не принял бы его за печать.

— Я сразу почувствовала, что ее вскрыли, — продолжает девушка, — и прибыла на место так быстро, как смогла. Магический шлейф следа вел от тайника в соседний корпус, наверх по лестнице. Вил говорит, что я не должна была действовать в одиночку. Что надо было вызвать подмогу и ждать, но в тот момент решение — немедленно разобраться в происходящем до конца — казалось единственно правильным... И я поднялась в ту комнату, заглянула в щель приоткрытой двери и увидела…

Голос вздрагивает буквально на мгновенье. В следующую секунду Элизабет снова берет эмоции под контроль.

— Там был мертвый человек, в кресле — тот профессор. Рядом стоял еще один — с ножом, а у стола копошились трое. Не знаю, как они почувствовали мое присутствие, но почувствовали и погнались следом. Я пыталась сбежать, петляла по коридорам, потом они, наконец, в один момент отстали, а я забилась в какую-то нишу и просидела там, наверное, полчаса, прежде чем решилась пробираться к выходу. Выскочила в главный холл и наткнулась на тебя. А что ты помнишь из событий прошлой ночи?

Похоже, мне здорово повезло разминуться с настоящим убийцей профессора. Скорее всего, я умудрился побывать в комнате как раз в то время, когда убийца был занят погоней за нежеланным свидетелем. Но ответные откровения все равно никак мне не даются. Пускай она спасла меня, пускай она явно обладает навыками колдовства — я не могу избавиться от ощущения, что передо мной враг.

— С чего вы взяли, что мне вообще что-то известно?

Мой вопрос по степени раздражения обгоняет предложение братца пойти отдохнуть. Только-только все вроде начало налаживаться, а тут я опять иду на попятную.

— Может, потому, что у тебя в вещах нашли обе части Книги? А после ареста, когда о тебе собрали всю информацию, выяснилось — герцог Мордред был твоим опекуном? — едко интересуется Элизабет. — Может, потому, что прошлой ночью ты опять оказался в гуще событий? Может ли тот факт, что твоя макушка торчит из каждой части этой истории, означать, что тебе все-таки что-то известно, но ты предпочитаешь умалчивать об этом?

Некоторое время я размышляю, стоит ли мне послать ее на все четыре стороны и разобраться со всем, как обычно, в одиночку. Но перед глазами встает бездыханное тело Лекса, в горле перехватывает.

— Мордреда убил Двуликий, а Книгу Рода герцог отдал мне незадолго до гибели на хранение, — цежу сквозь зубы, — он знал, что за ним придут. Он сам об этом говорил, что ваша ходячая, так и не умершая до сих пор столетняя древность вот-вот нагрянет и что Книга не должна ему достаться.

— И ты никому ничего не сказал… — Элизабет потрясена. Распахнув лазоревые глаза, она смотрит так, будто я совершил смертный грех и совершенно не стыжусь в этом признаваться. Выражение ее лица приводит меня в ярость.

— Кому и о чем, по-твоему, я должен был говорить? — почти кричу на «союзницу», забыв обо всех приличиях. Даже если бы она, разозлившись, пригрозила нацепить на меня опять электрический ошейник, мне было бы плевать. — Сообщить в инквизицию, что одному магу угрожает другой?

Чуть не скрипя зубами от злости и безысходности добавляю:

— Ну, а Раф, чтобы вы так знали, сам меня отыскал и предложил работу. До сегодняшнего дня я понятия не имел, что он откопал вторую часть Книги герцога. Он сказал, что найденные им записи помогут найти его сестру. И хоть ваш братец утверждал, что никакой сестры у профессора не было, Лазарус не врал. Я проверял его знаком «лживых слов».

Пользуясь ступором, в который мои слова вогнали Элизабет, медленно поднимаюсь с дивана и потягиваюсь, разминая затекшие плечи и шею.

— Вы ведь колдовали там, в Академии, не правда ли, миледи? Вы должны бы знать, что знаки — довольно сильный инструмент.

Брюнетка отрешенно кивает. И даже не думает отрицать, что умеет колдовать. А я-то думал, из нее это признание клещами не вытянешь.

— Кстати, — спросить, не спросить? Уж слишком меня выводит из себя ее самоуверенный тон, нарочито успокоительное выражение лица, будто разговаривает с не вполне вменяемым, ее растрепанные волосы. Бежала сюда со всех ног остановить экзекуцию надо мной? Нет, не удержаться. — Лазарус Раф вскрыл тайник месяц назад — не меньше — а вы узнали об этом только вчера? Как же ваша хваленная печать?

С вопросом я не прогадал — девушка поникает еще больше.

— Она была рассчитана только на магическое вмешательство, — нехотя признается Элизабет. — Мы не могли поверить, что тайник будет обнаружен обычным человеком. Теперь я понимаю, что это было самонадеянно с нашей стороны. А потом…

— Дайте угадаю, — вскинув ладонь, заставляю брюнетку замолчать. — В инквизиции, которая желает магам и прочим обитателям поднебесной только добра, на самом деле не знают о ваших удивительных способностях. А если кто-то и знает, то только высшие чины. Поэтому стремительно сорваться с места, как только вы почувствовали проникновение в тайник, не получилось, действовать надо было втихаря. Ведь о таких вещах, как Книга, вообще вряд ли известно широкому кругу людей. Иначе непосвященные в их значимость и неспособные оценить важность потребовали бы от вас их попросту сжечь.

Не торопясь прохожу по комнате и усаживаюсь в пыточное кресло, развалившись в нем, заложив ногу за ногу.

— И вы метались не зная, что делать: выгуливать новое платье или сбежать от светских обязанностей, рискуя не только навлечь на себя неудовольствие родни, но и быть уличенной в близости к магическим артефактам, — Элизабет как воды в рот набрала, немым согласием подтверждает правильность моих слов. — В итоге, пришли к компромиссу: сразу после бала под покровом ночи бросились смотреть, что случилось с тайником. Братик, скорее всего, хотел отправиться следом, но наверняка услышал в ответ, что вы — девочка уже взрослая и разберетесь со всем сами. Ну, а что было дальше — уже известно. И как результат — мы мило беседуем здесь, — пожалуй, пора переходить к самому главному, что не давало мне покоя. — Если уж мы стали лучшими друзьями, так, может, ответите на вопрос, который назревает из нашей беседы сам собой? Как чародеи попали на службу в Инквизицию и почему стараются искоренить магию, почему верхушка Небесной Обители вас покрывает и кому принадлежит Книга, если даже у герцога Мордреда она была, как вы сами сказали, всего лишь на хранении?

Дверь в комнату распахивается безо всякого предупреждения и входит «шрам» со стаканом, который он бесцеремонно сует мне в руки. Запоздало понимаю, что настолько долго ходить за водой попросту невозможно, да и приближающихся шагов я не слышал. Похоже, доблестный Вильхенстрейм все это время подслушивал под дверью, но когда разговор повернул в нежелательное русло, решил нас прервать.

Игра с тишиной (2 часть)

Элизабет порывается пересказать брату наш с ней разговор, но тот нетерпеливо отмахивается. Тоже верно. Его Инквизиция — его правила. Подумаешь, подслушивал — абсолютно нечего стыдиться. Даже отнекиваться не стоит.

— Похоже, мы больше не друзья, — констатирую я, выбираясь из кресла, — собираетесь сказать что-то вроде «не твое собачье дело»?

— Сообразительный, — цедит Вильхенстрейм, — это хорошо. Значит, есть шанс, что уцелеешь. А теперь слушай внимательно. Сейчас я тебя отпускаю. Но не воображай, будто ты свободен. Еще осталось слишком много вопросов, чтобы можно было расслабиться. Эльза отвезет тебя домой. Будешь сидеть тише воды ниже травы. Она проследит. За порог ни ногой. По крайней мере, пока мы во всем не разберемся. Вещи тебе отдадут.


Ну разумеется. Лица преступника никто из нас двоих с Элизабет не разглядел, зато, что он искал, нам доподлинно известно. Насколько проще вместо бессмысленных облав на неизвестно кого — все равно что воздух руками ловить — посадить меня приманкой в собственном доме, отдав обе книги и превратив в тот лакомый кусочек сыра, за которым Двуликий полезет в мышеловку. Интересно, если это чудовище придет меня убивать, они сразу бросятся его ловить или позволят ему закончить начатое, чтобы избавиться от двух проблем одним махом? Поразительно, как быстро я скатываюсь от равноправного сотрудничества до положения наживки, болтающейся на крючке.

— Если у тебя есть близкий человек, за которого ты особенно сильно беспокоишься, скажи, — вклинивается Элизабет в грозную тираду «Шрама». — Мы приставим к нему охрану из видящих.<tab>Охрана — это хорошо, только в данном случае совершенно бесполезно. Особенно против Двуликого. Уж я-то видел, на что он способен. Лекса надо спрятать. Отправить куда-то далеко-далеко, скрыть от всего мира. Но… совершенно чётко я осознаю — это не сработает. И даже не столько из-за упущенного для подобных мер времени, а потому что во вселенной действуют свои законы, неизменные со дня сотворения. Нет более вечного, чем взятое на время. Самая нелепая и невероятная случайность непременно произойдет. Ну, а хочешь сделать противоядие от укуса змеи — делай из ее же яда. Лекс всегда оказывается в опасности рядом со мной. Значит…


— Лексерос Д'Ренделл. Привезите его ко мне, — требую, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно тверже. — Он работает в кафе на бульваре Роз. Хотите сотрудничества — всеми правдами и не правдами заставьте его приехать. Уговаривайте, убеждайте, как хотите. Хоть похищайте. Мне все равно. Главное — доставьте ко мне. Это самое важное.

Вил кивает. Задача есть — задача ясна. В глазах читаются невысказанные вопросы, но задавать их он не спешит. Наверняка считает, что этим можно заняться и позже. Никуда я не денусь.

— Пропуск, — мне в руки падает квадратный картонный прямоугольник. — Покажешь на выходе. Эльза?

— Я готова, только сумку его заберу. Встречаемся у выхода.

Это уже мне. И все бы хорошо, только уж как-то подозрительно радостно улыбается девчонка. Не говорите мне, что это ее первое серьезное задание... Не обращая внимания на мою кислую мину, Элизабет выходит из комнаты, по пути заботливо подняв с пола металлический обруч электрошокера и пристроив его на подлокотник кресла.

— Может, вы сами меня домой доставите и за всем проследите? - обреченно интересуюсь у инквизитора, когда дверь за брюнеткой захлопывается. Некоторое время тот размышляет, а потом отрицательно качает головой:

— Она справится, — медленно говорит он.

Но недоверчиво поджимаем губы мы почему-то синхронно.


Как и обещала, Элизабет поджидает меня у подъезда. За время, пока я препирался с дуболомом на выходе, тыкая ему пропуском под нос и доказывая, что я не сбегаю, а меня отпускают, она успевает прихватить мою сумку с книгами и вещами, которую я, по правде, уже не надеялся увидеть снова, и прийти к месту встречи первой.

Но ни повозки инквизиции, ни даже обычного экипажа рядом не стоит .

— Отсюда до вокзала — два шага, — поясняет Элизабет, заметив мое недоумение. — И погода хорошая. Пройдемся.

С тем, что погода для прогулки и в самом деле превосходная, невозможно не согласиться — день выдался в меру солнечный и не жаркий. Но после бессонной ночи и пережитых тревог я бы больше обрадовался, если б меня снова уложили в скотовозку, чем тащиться куда-то пешком.

Девушка, в отличие от меня, в превосходном расположении духа. С ее лица еще не до конца сошла болезненная бледность, но улыбается вполне искренне.

Носком сапога она легонько поддевает сумку у своих ног.

— Ну что, бери и пошли?


Пара шагов до вокзала на деле оборачивается парой кварталов. Поначалу. А потом еще парой. И я начинаю сомневаться, что мне суждено выжить в этом путешествии, когда, наконец, из-за поворота выплывает высокое красное здание, а в нос ударяет запах смазочного масла и разогретого железа.


На привокзальной площади многолюдно и многолико. Носильщики в опрятной синей униформе, «помощники» с медными бляхами на груди, дамы с зонтиками от солнца и аккуратными саквояжами деловито снуют туда-сюда. Представительные господа у длинного ряда билетных касс негодуют по поводу проволочек в отправлении исключительно изящно и в культурной форме, картинно промакивая лбы платками.

И вся эта толпа присыпана, как сдобная булка маком, черными точками оборванных рабочих, только что прибывших снизу, из Старого Города.


Вместо того, чтобы встать в очередь у касс, Элизабет направляется сразу к выходу на перрон, махнув перед носом у «помощника»-контролера металлической бляхой инквизитора.

— Это со мной, — покровительственно заявляет она, кивнув в мою сторону, и, ухватив меня под локоть, протаскивает через турникет.

Надеть наручники девушка не удосужилась, а стоит нам миновать контролера еще и заговорщицки подмигивает, мол, как я его — словно мы обычная парочка на прогулке. И как не было пыточного кресла и ночи в узком гробу одиночной камеры.


Узкие полосы монорельсовой дороги, посеребренные солнечными лучами, расходятся от терминалов перрона в разные стороны, тянут щупальца к самым отдаленным уголкам поднебесной. Кажется, стоит только выбрать правильный выход — и можно было бы доехать до самого горизонта.

На большом табло белые цифры и буквы на черных табличках начинают бешено крутиться со звонкими щелчками, пока резко не замирают, выстроив искомую комбинацию — название станции прибытия и времени отправления по нужному нам маршруту. С тихим шипением прибывает цепочка прозрачных яйцеобразных капсул голубого стекла.

Монорельсовая дорога нависает над Небесной Обителью на высоких стальных опорах, наподобие своеобразного акведука, по которым капсулы летят с неимоверной скоростью. Там, где извозчик будет тащиться добрый час, по воздушному пути доберешься за каких-то пятнадцать минут. Главное — все это время не смотреть себе под ноги. Каждый раз, когда я ездил на этой штуковине, вид несущихся подо мной крыш и улиц заставлял нервно сглатывать тошнотворный ком, подступающий к горлу, и крепче держаться за сидение.


<tab>Возблагодарив богов, что наконец-то можно отправляться, пассажиры начинают рассаживаться. Сидения внутри стеклянного яйца располагаются по кругу вдоль стенки, так что попутчики оказываются лицом друг к другу. Надеясь избежать в дороге разговоров с Элизабет, я уже намечаю себе местечко между двумя пожилыми джентльменами, надеясь, что моей спутнице хватит такта молчать, раз она будет лишена возможности тихо шептать мне на ухо. Но тут кто-то резко дергает меня сзади за ремень сумки. Не сумев перенести центр тяжести в противовес съехавшим за спину книгам, я, попятившись, падаю совсем не на то место, которое присмотрел. А повернув голову, сразу вижу ехидную улыбку Элизабет.


— Сбежать не получится, — пафосно шепчет она так, чтобы другие пассажиры не услышали.

И выбора у меня в который раз не остается. Дверь бесшумно захлопывается, вереница капсул приходит в движение.

Элизе, конечно же, не утерпеть — прижимается сбоку, жарко дышит в ухо:

— Лексерос Д'Ренделл — твой друг?

Мне хочется поинтересоваться, как вышло, что они собирали обо мне информацию и не удосужились выяснить, кто такой Лекс, но через секунду вспоминаю, что в этой версии реальности мы с ним не знакомы. Не были знакомы до недавнего времени. Так что ничего удивительного.

— Да, друг, — я отворачиваюсь от спутницы, глядя через плечо на проплывающий мимо шпиль Эдема. Но Элизабет не собирается сдаваться.

— И как вы познакомились?

Кажется, именно это называют пустым трепом.

— Тебе-то не без разницы? — ответ звучит резко и даже грубо. Только терять мне уже все равно нечего.

Куда там. Глаза блестят, щеки раскраснелись. Пережитый ужас растворился во тьме прошлой ночи и сгинул вместе с ней, а осталось захватывающее приключение и она в главной роли. Хочется отпихнуть девчонку подальше локтем, тряхнуть за плечи, может, даже наорать. Криком смыть из ее глаз этот азарт. Но меня останавливает запах — приятный терпкий аромат, который исходит от девушки. И я решаю еще немного потерпеть.

— На улице, — нехотя отвечаю, не вдаваясь в подробности, — он сам подошел ко мне на улице. Так и познакомились.

— Незнакомый человек подходит и предлагает познакомиться? — фыркает Элиза. — Как-то слишком экстравагантно. Ренделл... Знаю одного Ренделла, входит в Городской Совет — очень представительный мужчина. Случайно не родственник?

— Отец.

— Лексерос Д'Ренделл... Нет, — моя спутница качает головой, — боюсь, не знакома с ним. Наверное, ваш друг не любит светские мероприятия и редко появляется на людях, — замечает она, оправдывая свое неведение.

— Абсолютно не выносит, — подтверждаю я, и мы замолкаем.


...Это очень страшно — быть единственным, кто помнит. Целый мир исчез, а ты —последний выживший. Стало ли по-другому? Ты никогда не узнаешь. Был ли раньше счастлив тот, кто нынче от горя рвет на себе волосы? Не у кого спросить. И ты засыпаешь под утро, мучимый головной болью, рожденной из страхов и сомнений, успокаивая себя, что это судьба... Значит, судьба.

Осень в том году выдалась светлой и теплой. Но поначалу я этого не замечал. Работал у себя в лавке, разносил заказы, глотал залпом горячий кофе по утрам, обжигая горло. Бежал сквозь осень, не любопытствуя и не обращая внимания, что творится вокруг. А потом однажды остановился и увидел...

В тот день мне надо было доставить заказ маркизе Рочестер. И как бывало, провозившись в лаборатории до самого утра, стараясь успеть в срок, все равно безнадежно опаздывал. Выскочил из дома, думая лишь как бы добраться поскорее, одной рукой пытаясь выудить из кармана ключи, другой прижимая к себе открытый саквояж, куда спешно побросал в последний момент закупоренные флаконы.

Напротив дома стоял молодой светловолосый парень в сером плаще и смотрел в мою сторону. Наши взгляды встретились, и я, нетерпеливо поджав губы, покачал головой, показывая, что слишком занят и принять посетителя не смогу. Гость бросил на меня удивленный недоверчивый взгляд и медленно двинулся навстречу. Но ждать, пока он подойдет и начнет сулить золотые горы, я не собирался.

«Ни за какие деньги, — мелькнула мысль, — в другой раз, и так вымотался, как собака. Никаких новых заказов».

Саквояж, набитый доверху, упорно не желал закрываться, и я быстрым шагом пошел вперед, на ходу пытаясь совладать с замком. Резкий скрежет заставил меня поднять голову как раз вовремя, чтобы увидеть нависающий металлический корпус механической лошади и понять — уклониться от удара я уже не успею. И тут чья-то рука схватила за плечо, выдергивая из-под копыт. Флаконы и пробирки с торжествующим звоном высыпались на брусчатку мостовой, разбиваясь вдребезги.

Резко обернувшись, я увидел того самого светловолосого парня, по виду напуганного не меньше моего.

— Все в порядке, — он успокоительно помахал женщине, по пояс высунувшейся из окна кареты, — никто не пострадал. Езжайте.

Алые потеки «Розовых» благовоний растекались по земле, мешаясь с придорожной пылью. Все труды насмарку. Оставалось только мысленно застонать.

— Не хмурьтесь, — заметил спаситель, улыбаясь кончиками губ, — на самом деле, вы только что избежали страшной участи. Вам надо улыбаться. Все же хорошо.

Я подумал, что парень преувеличил, конечно. Погибнуть под механической лошадью мне вряд ли грозило, но от синяков и кровоподтеков он спас меня — это точно. Да еще и встречу пришлось бы переносить.

— Если не считать половины заказа, убитой об мостовую.

Незнакомец был, конечно, ни при чем, но пожаловаться хоть кому-нибудь хотелось смертельно.

— Если я еще и опоздаю, то участь моя будет совсем незавидна, лучше бы и не спасали.

Светловолосый улыбнулся, окончательно приходя в себя после происшествия, даже в зеленых глазах мелькнули смешинки. — Ну что ж, буду рад помочь еще раз, — заявил он, — мой экипаж за углом. Если не возражаете, с удовольствием подвезу.

— Благодарю... — я запнулся, протягивая руку для рукопожатия.

— Лекс, — парень стиснул ладонь, — меня зовут Лекс.

Чаепитие с тишиной

В жизни некоторые финалы бывают горькими, особенно, когда дело касается любви. Иногда герой, наконец, делает правильный выбор, но не в правильное время. Говорят, время решает все...


Оставшийся путь мы проделываем в гробовом молчании. Элизабет то ли обиделась, то ли задумалась. Даже когда уже в доме, на правах хозяина, я показываю, где чайник, а где можно умыться, она лишь молча кивает.

На вопрос, сколько мне терпеть ее присутствие, незваная гостья только неопределенно пожимает плечами, мол, время покажет.

Книги я аккуратно раскладываю на столе в гостиной. Есть нечто иррациональное, щекочущее нервы в том, чтобы преспокойно перебирать магические рукописи у инквизитора под боком.

Разговаривать особо не o чем, да и не хочется: я вымотан до предела, а Элиза будто что-то напряженно обдумывает и на любой, отвлекающий от мыслей, фактор досадливо морщится.

И только за обедом я вспоминаю нечто, что не давало мне покоя еще там, в отделении Инквизиции.

— А у вашего рода тоже есть своя Книга? — интересуюсь я, стараясь, чтоб фраза прозвучала как можно более невинно.

Сначала Элизабет задумывается, прикидывая, стоит ли откровенничать со мной, потом отрицательно качает головой.

— Наша сила — особенная, — поясняет она. — В формулах и заклятьях нет необходимости. Нечего записывать. Мой род — мастера визуализации. Это не просто объяснить. Ты как бы... Рисуешь картинку у себя в голове и переносишь ее в реальность. Придумываешь нечто и убеждаешь сам себя, что это правда. И в этом все средства хороши. Хочешь — бормочи фразы, будто это твои собственные, особые заклинания, хоть песни пой. Главное —

поверить. И если у тебя выходит, то может получится нечто необыкновенное. Или не получится ничего, если твоя вера слишком слаба.

— Значит, в Академии ты придумала что-то вроде щита, который скрыл нас от взора убийцы?

Элиза усмехается.

— Игра в жмурки. Единственное, что пришло в голову. У ведущего на глазах повязка, а мы в надежном укрытии. Главное — не шуметь.

— Никогда не слышал о таких способностях, — признаю я. — И каков же предел вашей фантазии, миледи?

— Трудно сказать, — увлекшись рассказом, девушка машинально размазывает соус по тарелке, — иногда сам не понимаешь почему, а не выходит, и все. Бывает, подсознательно не веришь в себя, или боишься чего-то, или в глубине души убежден, что пытаешься сотворить невозможное. Да и душевных сил это требует немалых. Каждый раз потом ощущение, будто палкой избили.

«После колдовства беззащитна, — тихо шепчет с гаденькой ухмылкой маленький человечек, живущий у меня голове, — запомни. Захочешь избавиться от нее без проблем — вот он, твой шанс». И я покорно запоминаю.


Стук в дверь раздается громом среди ясного неба. «Угадай кто», — издевательски требует неизвестность, пока я подрагивающими пальцами пытаюсь попасть ключом в замочную скважину. Конечно, шанс, что это Двуликий — уже успел все разузнать и явиться — не больше, чем один к ста, но почему-то, когда речь идет о твоей жизни и смерти, он не кажется таким уж ничтожно маленьким, и помимо воли в голове всплывают услышанные рассказы о молнии, ударившей именно в одинокого прохожего, и выигрышах в лотерею.

За дверью обнаруживается Вильхенстрейм. Войти он категорически отказывается, не соблазнившись даже чашкой чая, разговаривает скороговоркой сквозь зубы, совершенно очевидно желая отделаться от моего общества как можно скорее.

— Весь район находится под нашим пристальным наблюдением, за домом следят видящие. Сиди тихо, не высовывайся, — командует он. Оборачивается через плечо и кричит: — Ведите сюда!

Дверь экипажа, стоящего напротив моего дома, открывается. Первым наружу выбирается стражник, а следом за ним появляется Лекс. Не двинувшись с места, я всем телом непроизвольно подаюсь вперед, гончей, почуявшей след.

— Твой друг, — равнодушно говорит Вил, — как договаривались. Доставлен в целости и сохранности.

Стражник у него за спиной кивает Лексу в сторону моего дома, и тот послушно идет в указанном направлении. На полпути до двери он замечает меня на пороге и ускоряет шаги.

— Так что наша часть сделки выполнена, — подытоживает Вил. — Теперь дело за тобой. Надеюсь, ты понимаешь, насколько все серьезно. Ну а вам, сэр, — инквизитор оборачивается к приблизившемуся Лексу, — все объяснит этот молодой человек, — тычок в мою сторону. — Мне же позвольте откланяться.

Ни один из нас не успевает и слова сказать, как «Шрам» резко разворачивается на каблуках и направляется к карете.

— Вы и правда объясните, что происходит? - устало уточняет Лекс. — Мне никто не сказал ничего вразумительно. Жетоном инквизиции помахали перед носом, вроде как, только попробуй не подчиниться, заявили, что это вопрос жизни и смерти, и увезли.

— Постараюсь объяснить, — обещаю я, — только сначала, прошу, зайдем внутрь. С некоторых пор мне спокойнее с закрытой дверью.

Гостиная пуста, хотя когда я уходил, Элизабет сидела в кресле. Пустые тарелки со стола тоже исчезли. «Обеззаражено», — мелькает странная мысль, и я останавливаюсь, пытаясь понять, что имел в виду: грязную посуду или девушку.

Лекс нетерпеливо дергает на себя стул, ножки скребут по полу. Этот звук возвращает меня к реальности.

— Рад вас видеть, но, может, наконец расскажете, что происходит?

— Это... — Вил устроил мне настоящую западню, пообещав, что я все объясню, — дело в недавнем нападении на вас. Из-за которого мы и познакомились. Похоже, у тех троих хмырей хозяин шутки не шутит и, есть вероятность, может явиться к вам самолично.

— И что ему надо от меня?

«Время, теряю время», — стучит в висках. Рассказать — не рассказать? Судьба ласково гладит по спине: «Все равно ведь никуда не денешься, голубчик.»

Зеленые глаза смотрят в упор. И я рассказываю. Почти все и почти правду. Слова льются, как из крана вода. С ржавчиной горечи, нескончаемым потоком. Я бегу по лабиринту из уверток и недомолвок, петляю, чтобы не быть раздавленным громадным валуном правды, катящимся позади. Что умирал — сказать, нет? Нет. Волшебник — да. Книга — да. Лазарус — да. Элизабет тоже маг — нет. Не обрадуется она, чувствую. Люблю... Нет. Нет? Нет! Иначе придется выкладывать все с самого начала. Не изобрели еще способа, как потактичнее сказать человеку, что он умирал. А мне не хватит сил жить без него, если решит держаться подальше после того, как узнает, что отсчет начинается с момента нашей встречи. А не встречаться вовсе не получается, как ни старайся. Все решено судьбой. И остается только принять бой, уповать на счастливый жребий. Хоть в этот раз. Тем более сейчас все гораздо лучше, чем было до этого. Тогда я не знал, откуда угрожает опасность. Сейчас — знаю.


Лекс слушает молча, не перебивая.

— Вот так и получилось: чтобы добраться до меня и заполучить Книгу, этот монстр может прийти за вами, — оканчиваю я свой рассказ и замолкаю.

Секунды височным пульсом стучат в голове. Лекс молчит. Наверное, ждет, что сейчас кто-нибудь выглянет из-за шторы и крикнет: «Шутка». Но я тоже молчу. Элизабет возникает в дверях и замирает каменным изваянием, стараясь не упустить ни слова, только глаза беспокойно бегают.

— За домом установлено круглосуточное наблюдение Инквизиции, — глухо добавляю, когда тишина становится совсем угнетающей. — Поверьте, здесь вы в безопасности.

Еще одно пустое обещание — бумажный фантик, улетающий по ветру. Мне становится тошно от своих же слов, и помимо воли в голове всплывает не проходящее ощущение отчаянья, которое я так долго и упорно старался загнать на задворки памяти, дабы не сойти с ума.

Лекс сглатывает и сосредоточенно хмурится, поджимая губы. Зябко кутается в светлую тонкую куртку, которая и от обычного дождя-то не защитит, не то что от ужаса происходящего, вылившегося на него липкой жижей помойного ведра. Я смотрю на его нервно подрагивающие кончики пальцев, в тихой безысходности скребущие по шелковой глади скатерти, и с трудом сдерживаюсь, чтобы не сжать их в своих руках.

— Скажите хотя бы, насколько это может затянуться? — жалобно интересуется Лекс, — инквизитор, который меня привез, упомянул, что дело крайне опасное, но не могу же я просидеть всю жизнь взаперти?

Уголки губ у него дергаются, но улыбка не держится на лице — тревога кислотой разъедает ее.

Элизабет мягко шагает вперед и оказывается сбоку. Изящная ладонь сжимает мое плечо с неженской силой, мол, только попробуй встрянь.

— Не беспокойтесь, Лекс, — воркует она медовым голосом. — Ничего страшного, что я называю вас по имени? Поверьте, мы делаем все возможное, чтобы поймать преступника как можно быстрее. Вам не о чем беспокоиться. А пока погостите здесь, Рен будет очень рад. Ради вашего же блага.

Она оборачивается ко мне, делая вид, что ожидает услышать подтверждение своих слов. Пользуясь моментом, повернувшись к Лексеросу спиной, тихо недовольно шипит одними губами:

— Ты с ума сошел — просто взять и выложить все как на духу?! У него шок. Отведи на кухню, дай воды, пусть придет в себя.

— Не хотите ли чашку чая с дороги? — послушно предлагаю Лексу. Плечо немеет, и я готов согласиться с чем угодно. Признание собственной глупости уже не кажется слишком высокой ценой за целые кости. — Идите за мной.


Лекса уговаривать не приходится. Он покорно идет следом и, кажется, даже с облегчением. В обществе Элизабет, видимо, не одному мне неуютно.

Горячая чашка травяного чая прогоняет мертвенную бледность с его лица. Несколько раз Лекс пытается заговорить со мной, но я упорно отмалчиваюсь и в сторону гостя стараюсь не смотреть. Удивительно, но я не чувствую облегчения от его присутствия. Для него я совершенно чужой, плохо знакомый человек, и горечь мнимой близости делает мою боль острее, а сожаление, что я втянул Лекса в эту историю — глубже.


— Получается, своим спасением я снова обязан вам, Рен, — вздыхает он мне в спину, допивая исходящий последними завитками пара чай, в то время как я бесцельно кружусь по кухне, создавая видимость активной деятельности — открывая и закрывая настенные шкафчики и споласкивая под краном и без того чистые приборы — лишь бы не встречаться взглядом. — Немного иронично, что в итоге вы вытаскиваете меня из неприятностей, в которые я оказываюсь втянут именно по вашей милости. Как считаете, наша встреча — это удача или мое персональное проклятье?

Я не нахожу, что ответить, и Лекс удовлетворенно хмыкает, будто доволен, что подловил.

Все-таки недооценивает его Элизабет. С неприятностями он всегда умел справляться куда как лучше меня. Не в первый раз замечаю, что уж если заводные задорные искры злости вспыхивают в зеленых глазах, а губы кривятся в полупрезрительной усмешке, спорить или настаивать себе дороже — все равно сделает, как хочет. И уж точно не бывало такого, чтобы трудности могли раздавить его или надолго вогнать в панику.

Вот и в этот раз: встряхнулся, огляделся, растерянность и страх первых минут схлынули, и Лекс готов к бою.

— Надеюсь, когда с этой историей будет покончено, у вас не возникнет проблем с инквизицией, — вздыхает тем временем он, прерывая мои мысли. — Поверьте, после нашей той встречи я никому не рассказывал о ваших... способностях. Как получилось, что вас взяли в оборот? Думаете, после поимки преступника вас оставят в покое?

Вопрос бьет ударом под дых. В круговерти событий я и не подумал поинтересоваться, что будет со мной, когда все закончится. Впрочем, чему удивляться. Сейчас сложно даже представить конец этой истории.

Лекс смотрит с прищуром. Должно быть, моя растерянная физиономия лучше любых слов свидетельствует, что о будущем я не задумывался.

— Можете считать, у меня корыстный интерес, — хмыкает он, — если с вами случится беда, кто будет меня спасать?

Пожимаю плечами, мол, ничего от меня не зависит. Но Лексу мало — прет напролом.

— Откуда мы знаем, что им вообще можно доверять? — театральным шепотом провозглашает он, патетически указав в сторону гостиной, где осталась Элиза. Пожалуй, Лекс — единственный из жителей поднебесной, кто способен усомниться в благонадежности инквизиции. Как раз в его духе.

— Я серьезно, — с нажимом продолжает он тем временем. — Мы здесь как сыр в мышеловке, вместо того, чтобы первыми нанести удар, ждем неизвестно чего. И она, — еще один тычок в сторону гостиной, — мне не нравится. Почему вы смеетесь?

Я поспешно сгоняю глупую улыбку с лица.

— Вам показалось, — заверяю Лекса, хотя чувствую себя полным идиотом, отрицая неоспоримый факт. — Но что конкретно вы предлагаете?

Мне нравится вот так сидеть и говорить, как будто мы команда, обсуждать несбыточный план, словно у нас есть что-то общее.

— Надо сбежать и самим выследить этого многорожего, — выдает Лекс. — Есть у вас где спрятаться?

— Двуликого, — поправляю я, снова помимо воли расплываясь в дурацкой ухмылке. — Нет. Боюсь, нереально. Он слишком силен, и вдвоем нам не справиться.

— И у вас нет друзей, которые могли бы помочь? — разочарованно спрашивает Лекс. — Только настоящих друзей, в которых вы уверены, а не... это.

Третий тычок выходит резким, словно он надеется проткнуть невидимую Элизу насквозь.

— Откуда у вас уверенность, что мы не справимся с Двуликим, если сами рассказывали: о нем ничего толком не известно? Надо выбраться отсюда незаметно и собрать как можно больше информации...

Конечно, сама по себе идея — полная дребедень, но мне нравится смотреть на Лекса, и сейчас, пользуясь случаем, под прикрытием беседы, я могу делать это не скрывая. Мне нравится рассматривать русые волосы, наблюдать, как двигаются тонкие губы, слушать его голос и тихо надеяться, что все не так уж безнадежно.

— Как дела? — раздаётся из-за спины, и Лекс моментально сникает и замолкает.

Элизабет медленно входит, осматриваясь. Видит заварочный чайник на столе и одобрительно кивает.

— Вам лучше? — участливо спрашивает она Лекса.

— Да-да, благодарю.

Если не знать, то и не скажешь, насколько он раздосадован. «Провались ты пропадом, мешаешь», — читается в приподнятой надломленной брови, но голос — само очарование.

— Если позволите, я бы прилег, — говорит Лекс, и я веду его наверх в гостевую спальню.

— Твой друг или твой любовник?

Этот вопрос Элизабет задает напрямую, в лоб, стоит мне вернуться в гостиную. Даже сесть не успел. Девушка хмурится.

— Так кто он тебе? — упрямо повторяет она.

— Друг, — вру с легким сердцем, не задумываясь. — Что за вопрос?

— Ты смотрел на него так, будто хочешь сгрести в охапку, — нехотя отвечает Элиза. — И я подумала... Всякое может быть. Он ведь красивый.

— Ага, поэтому когда мы вместе, все девушки его, а не мои. И это изрядно раздражает, — легко отбрехиваюсь я.

Собеседница авторитетно пожимает плечами:

— Никогда не любила блондинов. Не комплексуй, ты лучше.

— Что? — меня разбирает смех от этих безыскусных прямолинейных слов.

— Ты как мужчина мне нравишься больше, — спокойно говорит Элизабет, подтверждая, что ошибки не было. Откидывает волосы со лба и устремляет в пустоту задумчивый взгляд. — Конечно, седой насквозь, зато лицо приятное и фигура. Жилистый немного, худой...Но не тощий. Сколько тебе, двадцать три?

— Около того, — оторопело поддакиваю я. Точная дата рождения мне не известна, поэтому сложно сказать наверняка. — Так. Стоп. О чем мы вообще сейчас говорим?

— О том, что ты мне нравишься, а твой друг — нет.

Элизабет выныривает из своих мыслей, скрещивает руки на груди и, покачивая головой, медленно по слогам повторяет: — Не нра-вит-ся.


Ужин проходит в тишине. Лекс спускается еще более бледный, чем был до того, как ушел отдохнуть. За едой он преимущественно молчит, и я замечаю, как дрожит кончик вилки в его руке. Элизабет тихо шепчет мне:

— Запоздалая реакция на шок.

В окно сквозь шторы бьет оранжево-красная волна заката. Тени вытягиваются, расправляют плечи, готовясь к решающему броску — захватить мир и сдать его ночной тьме с потрохами.

В половину восьмого приезжает Вильхенстрейм. Извинившись, Элизабет выходит из-за стола, и они тихо монотонно бубнят о чем-то в коридоре.

— Еще один инквизитор? — вяло интересуется Лексерос.

— Ага, — встаю и начинаю собирать тарелки со стола. Лекс, последние двадцать минут размазывающий соус по тарелке, будучи не в силах заставить себя съесть хоть что-нибудь, с благодарностью отдает свою.

— Для волшебника у вас слишком много друзей-инквизиторов, — слабо улыбается он.

— Они мне не друзья.

— А кто тогда?

— С учетом обстоятельств... — я задумываюсь. — Самое главное — выбраться из нынешней передряги. Так что назовем этих двоих моим планом по выживанию.

— Но мы-то с вами — друзья?

Вопрос настигает меня уже на излете. Слова, произнесенные дрогнувшим, севшим голосом, звучат так тихо, что уйди я еще немного дальше, запросто затерялись бы и сгинули в никуда. Медленно, боясь спугнуть, я оборачиваюсь и натыкаюсь на выжидающий встревоженный взгляд.

— Мы — друзья, — соглашаюсь я, — может, даже больше.

Говорю и сам пугаюсь сказанного. Ведь нельзя. Проверено. Но Лекс молчит. Может, не понял, может, не хочет понимать. Но молчит — не трясет головой, не кривится в отвращении, не пытается спешно отрицать. Значит, можно?..

Высокие часы с маятником бьют восемь. Раз, два, три... Я считаю про себя удары и загадываю, что, если до того, как ударит восемь, ни один из нас не проронит ни слова, наступит новое, счастливое время и все будет хорошо. Семь и...

— Осторожно! — кричит Лекс. Окно сбоку взрывается фейерверком мелких осколков. Огненный шар размером с кулак пролетает через всю комнату и врезается в деревянную лестницу. Мелкая щепа разлетается осколками взрыва во все стороны, пламя, взметнувшись в человеческий рост, набрасывается на деревянные перила. И одновременно сверху, со второго этажа, и сбоку, из кухни, раздается звон бьющегося стекла, чередующийся с грохотом. Едкий дым ползет под потолком. Я бросаюсь в сторону кухни, но по стенам коридора уже пляшет пламя. Еще один файерболл влетает в окно. В комнату вбегает Элизабет, кричит:

— Рен! Рен, это он! — в голосе паника. — Рен, дом горит, нам надо выбираться.

Да, выбираться надо. Только вот это не он. Потому что через выбитую оконную раму я вижу, что это они — целая армия безликих теневых големов, кукол из липкой черной жижи, вырастающая прямо из под земли. Тьма тянет жилы из длинных теней вокруг, булькая, болотной грязью просачивается между булыжниками мостовой и вырастает в длинные черные несуразные фигуры, бредущие к дому, окружая его плотным кольцом. Время от времени на ладони у кого-то из фигур вспыхивает файербол, и, размахнувшись, они кидают его, стараясь попасть в окна тем же размашистым неловким движением, как дети кидаются снежками.

Серебристые разряды прочерчивают в воздухе ослепительные дуги. Это в бой вступили видящие. За домом и правда наблюдали. Только вот защитников явно меньше, а враги вырастают буквально из-под земли один за одним. Инквизиторы ждали Двуликого. Ждали, когда он придет, попытается вломиться в дом, когда можно будет наброситься скопом, всем миром на одного и скрутить. Но никто и не подумал, что вместо себя он пошлет на штурм армию своих слуг. Знали ли они вообще, что он на такое способен — создать себе армию из тварей, вроде тех трех в Академии?

— Скорее! — Элизабет тянет меня к выходу. От дыма у нее слезятся глаза и она почти непрерывно кашляет. — Огонь уже охватил большую часть дома. Еще немного — и будет поздно.

— Бежим! — я оборачиваюсь к Лексу и столбенею от ужаса, потому что не вижу его. — Лекс!

В густом дыму я еле различаю фигуру, мелькнувшую в углу комнаты.

— Книги! — глухо отзывается Лекс. — Книги сгорят, вы же говорили, они бесценны!

Не глядя в охапку сгребает рукописи со стола, прижимая к боку, прикрывает курткой оберегая от тянущихся со всех сторон языков пламени.

— Ну все, я готов, спасайте, — пытается шутить он и, закрывая нос и рот ладонью, направляется ко мне.

... Говорят, один раз — случайность. Два — закономерность. Три — судьба.

Я ни разу не успел. Сколько бы ни пытался. Я ни разу не смог его спасти. И сейчас тоже не успеваю. Мне не хватает всего пары секунд в этом удушающем аде, чтобы схватить Лекса и вытащить наружу, на воздух. Потому что в тот момент, когда я делаю шаг навстречу, чтобы помочь, подхватить часть книг и вместе пробираться к двери, раздается громкий треск, и огненное месиво из сломанных перил и обугленных досок верхнего перекрытия обрушивается прямо передо мной, заслоняя фигуру в светлой куртке от моих глаз, погребая ее под собой.

Гений тишины

Встань среди праха триллионов погибших и спроси у их теней, важна ли честь.


Сердце дает перебой, замирает и останавливается. Комната плывет перед глазами, когда я на негнущихся ногах бросаюсь вперед. Дым и огонь - все побоку. В два прыжка оказаться рядом, чтобы увидеть распростертое тело и...

— Скорее, — хрипит парень с землистым лицом, — вытаскивай его.

Мне требуется не больше секунды, чтобы узнать его —

видящий, принимавший участие в моем задержании. Кажется, его еще звали странным именем — Морок.

Куча обломков комом плавает в воздухе у самого пола, в последний момент пойманная в силки заклятья. Лекс со стоном переворачивается на живот, поднимается на локте. Доски успели обрушиться ему на голову и сбить с ног, но, благодаря неизвестно откуда взявшемуся спасителю, не погребли под собой.

Выйдя из оцепенения, я бросаюсь вперед и, схватив Лекса под мышки, вытягиваю из под нависших над ним обломков. Видящий облегченно выдыхает, кристалл в набалдашнике посоха гаснет, и куча с грохотом падает на пол.

Я закидываю руку Лекса себе за шею, обхватываю его за талию и рывком ставлю на ноги. Морок подхватывает полубесчувственное тело с другой стороны, но вместо обычной двери тянет нас вглубь дома, к черному выходу позади кухни.

— За мной! — требовательно кричит он. Колебаться и спорить нет времени. То и дело срываясь на хриплый утробный кашель, мы пробегаем по коридору и, потолкавшись в дверном проеме, наконец буквально вываливаемся наружу, на свежий воздух. Дом пылает. Со всех сторон к нему спешат люди. Едкая гарь, осевшая в легких, скручивает желудок узлом, я падаю на колени — меня тошнит. Лекс рядом осовело мотает головой, приходя в себя.

Големы исчезли. Вместо них пепелище окружает гомонящая взволнованная толпа, пытающаяся разобраться, что произошло. Я пытаюсь глазами отыскать Элизабет, но безуспешно. Видящий хватает меня за рукав и тянет за собой, вынуждая подняться.

— Скорее, — требует он, — надо срочно уходить, пока вас не хватились инквизиторы. Здесь больше не безопасно.

Я колеблюсь. Возможность вырваться из-под крыла инквизиции очень заманчива. Невольно вспоминается вопрос Лекса: «Думаешь, они оставят тебя в покое, когда все закончится?»

Кажется глупым покорно ждать, пока нас пересадят в другую крысоловку. Но вслепую довериться первому встречному, выглядит еще большим безумием.

— Пожалуйста, — землистолицый становится настойчивее. — Я обещал принцу Анриеру доставить вас к нему.

— Ронни? — имя друга заставляет меня сдаться, и я, наконец, позволяю видящему увлечь меня за собой. — Вас прислал Ронни? Но... — беспомощно оглядываюсь на Лекса, который все еще очумелый сидит на земле, — мой друг...

— Пойдет с нами, — решительно заявляет посланник, — только прошу, решайтесь быстрее!

Бросив последний взгляд на толпу, я нагибаюсь помочь Лексу встать, но тот качает головой, отвергая протянутую руку.

— Сам, — односложно поясняет он и поднимается на ноги, довольно уверено для человека, пережившего такое потрясение.

Люди, стоящие поблизости, сочувственно косятся, пока мы полуваляемся на земле, но как только вся наша троица оказывается на ногах, видя, что на первый взгляд с нами все в порядке и срочная помощь не требуется, стремительно теряют к нам всякий интерес. Полыхающая высоким костром кровля впечатляет куда больше.

Спокойным шагом, не привлекая лишнего внимания и в то же время стараясь убраться с места происшествия как можно быстрее, мы втроем просачиваемся сквозь толпу зевак, рвущихся наоборот подойти как можно ближе, дабы все рассмотреть в деталях, и, постепенно отступая, сворачиваем за угол в соседний проулок. В последний момент, перед тем как стена окончательно закрывает обзор на развалины догорающего дома, мне чудится мелькнувший сквозь нестройные ряды глазеющих красный инквизиторский плащ Элизабет, как раз на том месте, где мы стояли каких-то пять минут назад, и ощущение свободы и превосходства разливается адреналином по венам, заставляя ускорить шаг.

Ронни рад нас видеть. По-крайней мере, я решаю именно так расценивать его выпученные глаза и бестолково шевелящиеся губы. Он явно не ожидал, что нас будет трое, и сбит с толка.

— Все нормально? — наконец выдавливает мой друг, отчаянно кося в сторону Лекса глазами.

— Да, добрались без происшествий, — я решаю до поры до времени не понимать его намеков и не вдаваться в подробности.

На самом деле даже под дулом плазмомета мне бы не удалось самостоятельно повторить проделанный путь. Как только догорающий дом скрывается за поворотом, видящий плечом отжимает меня вбок, и мы ныряем в чью-то незапертую парадную. Миновав пустой коридор, выбираемся через заднюю дверь во внутренний двор и уже оттуда попадаем в извилистый проулок. Некоторое время петляем по закоулкам, а под конец спускаемся на цокольный этаж полузаброшенного винного погреба и через сообщающиеся подвалы выходим в начало длинного тоннеля городских подземных коммуникаций, оканчивающегося зловещим черным кружком непроглядной темноты. Переплетенные толстые красно-рыжие трубы, проложенные по тоннелю, пышут жаром, а развесистые лапы чугунных вентилей то и дело норовят ухватить за край куртки. В какой-то момент до меня доносится зычное покрикивание стражи поверх недовольного многоголосого шума, и я понимаю, что мы только что благополучно прошли во Внутренний круг, без какого-либо досмотра или проверки документов на пропускном пункте у ворот. В конце тоннеля видящий оставляет нас с Лексом на некоторое время одних, сославшись на необходимость сделать кое-какие приготовления, и около получаса мы проводим в полумраке, неловко переглядываясь. А потом возвращается наш проводник, кивком приглашая идти следом, и спустя еще минут десять мы оказываемся в узком каменном погребе с зарешеченными окошками под самым потолком, где, к моему облегчению, нас встречает принц Анриер собственной персоной.


— Понятно, — тянет Ронни. По глазам вижу, мой ответ ни капли не утолил его любопытства, но спасибо, что хоть пояснять и настаивать не стал. Вместо этого он обращается к видящему:

— Иди глянь, чтобы наверху никого не было.

Тот кивает и исчезает.

— Не знал, что ты водишь дружбу с инквизиторами, — с подозрением замечаю, воспользовавшись моментом.

— Не ревнуй, — хохотнув парирует Ронни, — у меня много друзей помимо тебя. Но Морок — отдельный разговор. Я же говорил: моя сеть информаторов ничуть не уступает инквизиторской по размаху.

— И?

— И именно благодаря этому парню мне стало известно о твоем аресте уже через час после оного, — хмыкает мой друг. Из внутреннего кармана темно-коричневого плаща он извлекает прямоугольную карточку с переливающейся всеми цветами радуги голографической печатью в углу и протягивает мне, — твое новое удостоверение личности. Хорошо, что позаботился об этом заранее. Я сказал Мороку внимательно наблюдать за ситуацией и немедленно сообщать обо всем, что произойдет. Надеялся найти способ вытащить тебя из-под надзора инквизиции, но не подозревал, что удобный случай представится так скоро и настолько внезапно. Когда он, — Ронни понижает голос и тыкает большим пальцем себе за плечо, показывая, что имеет ввиду отлучившегося Морока, — заявился час назад с новостью о вашем побеге, я, признаться, подумал, это шутка.

Лекс нарочито напоказ отряхивает измазанный сажей рукав куртки и громко саркастически хмыкает.

— Нам было не до смеха, — виновато перевожу я. — И да, кстати, позволь представить...

Я знакомлю Ронни и Лекса, чувствуя себя героем пьесы в театре абсурда. К счастью, Ронни моментально соображает, что последний раз Лекс видел его в том мире, где погиб при побеге из тюрьмы инквизиции, о котором ничего не помнит. А в нынешней реальности они пока не знакомы.


— Простите мою бестактность, — извиняющимся тоном просит он, пожимая Лексу руку. — Морок в общих чертах обрисовал мне случившееся. Да... Жарко вам пришлось. Хм, то есть, да, извините...

Окончательно стушевавшись, мой друг умолкает, а я задумываюсь, что у видящего странное имя — Морок. Кличка, по сути. Хотя, наверняка имеется и нормальное. Что-то вроде Навуходотрихонорейма, как и подобает благопорядочному жителю поднебесной.

— Не волнуйся, — по-своему истолковывает мой задумчивый вид Ронни, — теперь вам ничто не угрожает. Я знаю отличное место, где можно спрятаться. В случае необходимости достану документы и для твоего друга тоже. А у тебя наконец-то будет пара дней прийти в себя после случившегося, передохнуть.

Мне странно слышать подобное, как будто вся проблема заключается лишь в том, чтобы найти достаточно надежное убежище, где можно переждать ненастье, пока кто-нибудь не решит все наши проблемы. О каком отдыхе может идти речь, особенно после всего произошедшего?

Лекс поджимает губы и, скрестив руки на груди, отрицательно качает головой, словно читает мои мысли. Все время пока мы шли, он не прекращал попыток тыльной стороной ладони хоть как-то вытереть лицо, испачканное сажей, но в итоге, лишь размазал ее по щекам, отчего кожа стала серой, обострив черты, придав ему изможденный вид. На скуле алеет свежая рваная ссадина. Но несмотря на усталость, взгляд зеленых глаз преисполнен решительности и твердости.

— Вы с ума сошли? — вкрадчиво интересуется он. — Мы должны как можно быстрее разобраться с негодяем, пытавшимся нас убить, а не прятаться, как крыса в подполе. Может, лучше подкинете идею, с чего начать?

Единственное, что приходит мне в голову — наш план, составленный на приеме в честь дня рождения Ронни. И он становится той единственной соломинкой, за которую можно ухватиться.

— Мы же собирались поговорить с герцогом Аддерли, — ненавязчиво напоминаю я, — надо понять, кто нам противостоит, а для этого придется начинать с самого начала. Когда мы сможем отправиться к герцогу?

Ронни растерянно переводит взгляд с меня на Лекса, пытаясь подобрать правильные слова. Наконец, не придумав, как сказать так, чтобы понятно было лишь нам двоим, выдает без обиняков прямым текстом:

— Тебе не кажется, что разумнее сначала обустроить мистера Ренделла в безопасном убежище, дабы не подвергать его лишний раз опасности, а уже потом бросаться в бой?

— Вы считаете меня настолько беззащитным или настолько бесполезным? — ядовито уточняет Лекс.

Его высочество, встретив сопротивление где не ожидал, недовольно кривится. Идеальный план начинает портиться. А необходимость в чем-то убеждать человека, который даже не до конца в курсе всех нюансов происходящего, не может не раздражать.


Сейчас со стороны они смотрятся полными противоположностями. Высокий черноволосый красавец Ронни в дорогом коричневом плаще, с мальчишечьей озорной искрой в глазах и блондинистый Лекс на голову ниже принца и фунтов на двадцать легче, вымотанный, зло ощетинившийся на всех и вся, перемазанный в копоти, с разбитым лицом. В прошлом они неплохо ладили, разве что иногда, в мимолетных житейских спорах, в голосе Лекса могли прорезаться свойственные ему ехидные нотки, но в целом общались вполне дружелюбно. Ронни прекрасно знал, как мне дорог светловолосый, а тот, в свою очередь, старался поладить с моим другом. Сейчас же я боюсь, как бы не пришлось их разнимать.

— Оставь, — торопливо говорю. — Лучше, если он будет с нами.

Ронни мгновенно пасует, пожимает плечами — вольному воля.

— Чтобы достать еще одни документы, потребуется время, — сухо говорит он, — уж прости, твоего спутника в планах не было. Так что ему придётся либо отсидеться в убежище, либо очень постараться не попадаться. Сейчас отведу вас в дом, где изначально планировалось вас укрыть, сможете переодеться, умыться, поесть, а там уже хоть на все четыре стороны.

Наверху явственно хлопает дверь. Раздаются быстрые шаги, и мы замираем, повернув головы в сторону лестницы. В подвал заглядывает Морок. Перегнувшись через перила, докладывает: «Чисто», — и снова исчезает. Не дожидаясь команды, Лекс устремляется за ним, мимоходом злобно зыркнув в сторону принца. Я порываюсь броситься следом, но Ронни хватает меня за рукав.

— Если его убьют, жаловаться не приходи. Хватит с меня! Даже не заикайся, — скороговоркой жарко шепчет он и, оттолкнув меня, первым поднимается по ступеням.


Густые сумерки встречают нас теплым дыханием летней ночи. Черным бархатом падают на плечи, поскрипыванием невидимых сверчков сонно зевают в уши, так что веки тяжелеют сами собой. В чехарде событий я и забыл, что на улице уже, должно быть, практически полностью стемнело. Электрические фонари окутаны облаками мелкой мошкары. Высоко над городом падающей звездой проносится светящаяся вереница овальных капсул воздушной дороги. И совсем близко, так, что кажется рукой подать, путеводным маяком в небе светится шпиль Эдема. Похоже, мы пробрались в самое сердце Внутреннего круга.

Лекс и Морок ждут рядом, буквально в двух шагах от выхода, пока мы с Ронни, пригнувшись, чтобы не задеть головой низкую притолоку, вылезаем из подвала наружу. Краем глаза я замечаю, как при нашем появлении Лекс быстрым, едва уловимым движением отдергивает руку от лица видящего, будто хотел отвести у того со лба прядь волос. Но тут широкая спина Ронни, идущего впереди, заслоняет обзор, и мне остается лишь гадать: почудилось или нет.


— Ну что, готовы? — интересуется мой друг, попутно стряхивая налипшую паутину, которую он щедро собрал со стены, от души чиркнув по ней плечом пока поднимался. — Тогда пошли. Здесь недалеко.

По пути нам встречается лишь пара запоздалых прохожих, гораздо больше интересующихся своими делами, чем нашей четверкой. Морок и Лекс идут впереди, изредка переговариваясь. Точнее, Лекс время от времени что-то начинает втолковывать угрюмому проводнику. Судя по долетающим обрывкам фраз — благодарит за спасение. Видящий отвечает односложно или вовсе молчит. Ронни, пользуясь моментом, шепотом расспрашивает меня о событиях прошедшего дня. Когда я дохожу до места, где Лекс чуть не погиб под горящими обломками, он приглушенно охает.

— Погоди, так выходит, все рукописи и твоя Книга — все сгорело? — спрашивает он.

— Почти все.

Когда я вытягивал Лекса из-под плавающей в воздухе груды досок, первое, что мне бросилось в глаза — тяжелый прямоугольный кирпич фолианта, который он так крепко прижимал к груди, что не выпустил, даже потеряв сознание. Это была моя Книга. Часть, доставшаяся в наследство от Мордреда. Собирать остальные, ворохом разбросанные по полу, времени не было, да и думал я тогда совсем не об этом. Так что, вполне очевидно, большинство записей, древних дневников и рецептов безвозвратно поглотил огонь, в том числе и вторую часть Книги — небольшой пухлый томик, который я собственноручно извлек из тайника в Академии.

Ронни разочарованно присвистнул.

— Хорошо хоть что-то удалось спасти, — примирительно говорит он. — Все-таки твой любовник не промах, — и шутливо пихает меня в бок. — Знаешь, во время пожара каждый хватается за самое дорогое. Мать — за дитя, муж спасает жену. Ты дрожал за Лекса. А он — за книги. Похоже, ты у него значишься совсем не на первом месте по важности.

Довольный шуткой Ронни улыбается, а мне почему-то становится не по себе, будто мои чувства выставили на посмешище, и больше я на его вопросы не отвечаю, предпочитая отмалчиваться.

Потайное убежище на поверку оказывается закрытой фабрикой. Поначалу Ронни честно старается объяснить, с кем и в каких выражениях он договаривался о временном использовании сего помещения, но потом, махнув рукой, безапелляционно заявляет:

— В общем, я все уладил. Заходите.

Я решаю не уточнять. Во-первых, все равно из его путанного рассказа ничего толком не понятно, во-вторых, надо же хоть кому-то слепо верить.

Тяжелый амбарный замок сердито щелкает, когда ключ проворачивается в его утробе и, скрипнув, скособочившись, повисает на дужке. Внутри все как полагается: гигантские, в человеческий рост станки, массивные турбины генераторов, заботливо укутанные защитными листами на время простоя, и запах машинного масла. Мы поднимаемся на второй этаж, где раньше, видимо, располагался кабинет управляющего, усилиями Ронни временно превращенный в жилую комнату. И хотя полностью избавиться от фабричного антуража ему так и не удалось, в частности из-за торчащих из дощатого пола рычагов и переплетения тонких медных труб с датчиками, сетью опутавших одну из стен, все оказывается куда лучше, чем можно было надеяться.

У стены стоит широкая кровать, на табурете рядом — никелированный таз для умывания. На стене в углу висит таксофон. На письменном столе — кувшин с водой и старая керосиновая лампа.

— Электричества нет, - виновато поясняет Ронни, и, чиркнув спичкой, зажигает фитиль, - генераторы все отключены. Но вам же здесь не фейерверки устраивать, правда? Отдыхайте. Завтра рано утром зайду за вами и навестим герцога Аддерли. Посмотрим, захочет ли он вообще с нами разговаривать.

Махнув рукой на прощание, мой друг уходит. Морок испаряется еще раньше, едва убедившись, что мы благополучно доставлены на место. Уж кому не позавидуешь, так это видящему. Интересно, он уже придумал, как будет оправдываться за свое исчезновение перед Вильхенстреймом?


Лекс не раздеваясь падает на кровать, благо она достаточно велика для двоих, и практически мгновенно засыпает. А я лежу без сна, уставившись в потолок. Мысли, как на подбор, лезут в голову все безрадостные. И нынешний расклад все больше кажется лишь отсрочкой перед неминуемым концом, а план — наигранным и наивным. Так ребенок воображает себя бесстрашным рыцарем, срубающим головы чудовищам, в реальности будучи неспособным даже отбиться от более-менее крупного пса.

Лунный свет проникает через незанавешенное окно, кривым прямоугольником ползет по стене, ложится на потолок — голубым на черное. В стекло бьется большая, толстобрюхая, уродливая ночная бабочка. То взлетая к самому карнизу, то опадая, она раз за разом упрямо летит напролом, хотя и дураку ясно, что лазейки нет. И остается лишь удивляться, как она до сих пор умудрилась не разбить себе голову.


В ушах начинает тихо звенеть, а кончики пальцев покалывать. Лунный свет плещет на кровать, его свечение сводит меня с ума.

— Не спится?

Повернувшись набок, Лекс смотрит на меня в упор со странным сочувствием во взгляде.

— На новом месте сон плохо идет, — отшучиваюсь я. — А ты чего?

— Сам же разбудил, — фыркает тот, поднимая руку над кроватью. Мое плечо почему-то дергается следом, и я с удивлением понимаю, что крепко сжимаю его ладонь. — Уснешь тут, когда сдавил, как клещами, — резюмирует блондин с ухмылкой. — Но знаешь, — поспешно добавляет он, когда я отдергиваю руку, как от раскаленных углей, — все это совершенно не кажется каким-то чужим. Наоборот, ты рядом, и от этого странное чувство будто все наконец стало на свои места.

— Может, мы были знакомы в прошлой жизни, — с трудом выдавливаю я.

Лекс взбивает подушку, устраиваясь поудобнее.

— Интересная теория, — сонно вздыхает он, — но знаешь, никогда не любил сказки на ночь.

— А ты представь. В жизни все возможно, — настаиваю я. Надо же, никогда мазохистом себя не считал, а тут не могу удержаться. И все равно же рассказать не посмею, но и замолчать не могу. Это как висеть над пропастью на веревке, не имея ни сил — выбраться, ни духа — смириться с неизбежным и отпустить канат. Лекс тихо смеется.

— В жизни такого не бывает, — уверенно говорит он. — А вот в сказке... Рядом с кафе, где я работал, был букинистический магазин. Так вот, там постоянно на витрине пылились подобные истории, переплетенные в розовые обложки. Прошлая жизнь, говоришь... Наверное, я был прекрасным принцем. А ты — моим верным оруженосцем. И жили мы припеваючи. А потом на наше королевство напал монстр, и мы бросились на бой с ним, и пали в неравной битве, уничтожив врага, но пожертвовав ради этого своими жизнями. И перед смертью поклялись обязательно найти друг друга в ином мире.

— Грустная какая-то сказка получилась, — шепчу я в темноту.

— Не говори так, — Лекс втягивает голову в плечи и ежится, как от холода. — Грустной она была бы, если бы ты встал на сторону монстра. И мне пришлось бы тебя убить. Спи.


Ронни возвращается рано утром, едва рассвело. Небось, всю ночь промаялся от нетерпения. Я совершенно некстати вспоминаю, что точно так же горел азартом профессор Раф накануне начала нашего сотрудничества и чем это все для него закончилось. Настроение, и без того убитое, окончательно падает куда-то под ноги, и я тихо бормочу себе под нос: «Глупости».

Экипаж стоит у входа. Еще из недр первого этажа, лавируя между замершими станками, я вижу в открытой пасти дверного проема крутой блестящий бок механической лошади и непроизвольно замедляю шаг. Воздух будто загустел и не пускает меня. Неожиданно, с предельной ясностью я осознаю, что подошел вплотную к черте, после которой не будет возврата. «Все изменится с тобой или без тебя, — шепчет внутренний голос, — отныне все будет по-другому».

Лекс, не обративший внимания на мое замешательство, удивленно вертит головой, не понимая, в какой момент я отстал. Ронни, идущий следом, ощутимо тыкает в спину набалдашником трости, поторапливая:

— Рен, чего застыл?

«Психика у тебя ни к черту, Рен. Нашел время — с ума сходить».

Стараясь прогнать подступающую панику, распрямляю плечи и шагаю вперед, ныряя с головой из запыленного полумрака цеха в солнечную палитру нового дня.

И ничего плохого не происходит. Сначала.

А потом силовая волна, налетевшая сбоку, ураганным порывом сбивает с ног, выдавливая воздух из легких. Волочет по мостовой, сдирая кожу, протаскивает метров десять и, швырнув меня, оглушенного, к канаве водостока на противоположной стороне улицы, исчезает. Кровь из разбитой брови заливает глаза. Я слышу шаги и вижу приближающееся мутное пятно, но не могу понять, кто это. Вскидываю руку в защитном жесте, однако новый удар так и не обрушивается. Вместо этого неизвестный железной хваткой берет меня за горло, заставляя приподняться.

— Где Книга? — яростно шипит он. — Отдай сейчас же. Слышишь? Отвечай!

Думаю, и согласись я ответить, ничего бы не вышло. По ощущениям грудная клетка впечаталась в лёгкие, рот наполняется кровью. Я машинально щупаю рукой живот и задним умом удивляюсь, что меня не выпотрошило. В глазах мешанина из красного и черного. Инквизиторский плащ и волосы цвета воронова крыла. Осознание происходящего болезненным пульсом стучит в висок. «Элизабет. Все-таки нашла».

Ронни кидается на подмогу. Не знаю, на что он рассчитывает, нападая на мага безоружным. Судя по угловатым неуверенным движениям, он и сам не знает. Издав дикий клич в странном полупрыжке, мой друг замахивается тростью, видимо, надеясь оглушить противницу. Не поворачивая головы, та резко выбрасывает руку ему навстречу. Черты Анриера искажаются, и он застывает в воздухе, будто вляпавшись с размаха в невидимое желе, будучи не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой, и только бешено вращая глазами.

— Итак, Рен, — тяжело дыша продолжает Элиза, — где Книга? Сгорела? Или у тебя? Отдавай, живо! Или, боюсь, твой защитник может пострадать.

Голова гудит, как котел, по которому со всей силы врезали поварешкой. Сознание так и норовит ускользнуть. Выхода нет. Или есть?

Лекс выныривает откуда-то из-за плеча Ронни. Я надеялся, у него хватит ума отсидеться внутри или сбежать, пока Элизабет, занятая нами, не принялась разыскивать его. Но, похоже, бегство — последнее, о чем сейчас думает Лекс. В отличие от Ронни, он двигается быстро и тихо, как человек имеющий четкий план. Занятая моим допросом, инквизиторша замечает приближение врага лишь в последний момент, когда тот в буквальном смысле уже стоит у нее за спиной. А когда замечает, ничего не может поделать: одной рукой она держит меня за горло, другой — контролирует Ронни.

Быстрым движением, словно накидывая платок на клетку с раскричавшимся попугаем, Лекс набрасывает девушке на голову свою куртку, ослепляя и обескураживая, и тут же резко бьет ногой под колено. Глухо вскрикнув, та падает на четвереньки, инстинктивно вытянув руки вперед, так что мы с Ронни падаем на землю синхронно с ней. Краем глаза, уже лежа на земле, я вижу, как Анриер бросается Лексу на подмогу, и теряю сознание.


— ышь... ешешь... Слышишь?! — раздается в голове с каждый разом все пронзительнее и громче. Со стоном пытаюсь разлепить глаза, и хотя получается плохо, старания не проходят даром — друзья замечают, что я уже очнулся, и начинают тормошить меня в два раза активнее. Похоже, Ронни с Лексом затащили мою бесчувственную тушку обратно в наше временное прибежище и уложили на кровать, пока не станет ясно, что со мной делать: лечить или прятать труп.

— Вроде переломов нет, — бубнит Ронни, пытаясь ощупывать кости прямо поверх одежды. Лекс наблюдает, скептически подняв брови, но не вмешивается. — Ну ничего, ничего. Эта гадина у нас сейчас попляшет... Мы сейчас...

Что мы сейчас сделаем Ронни и сам толком не знает, тоже еще до конца не пришел в себя после произошедшего. Поэтому ограничивается гримасами, которые должны бы быть злобными, но больше смахивают на то, что у него несварение желудка.

— Сейчас мы пойдем и спросим, почему она пыталась нас убить, — подсказывает Лекс из своего угла.

— Не убить, — я сам не узнаю свой клокочущий хриплый голос. Горло после неженственной железной хватки горит огнем. — Ей нужна была Книга. Где она, кстати?

— Книга? С ней все в порядке. Тут сейф нашелся — в нем решили запереть на время, — немедленно рапортует Лекс, — а пленница там, — он делает неопределенный взмах рукой. — Только вот Его Высочество принц Анриер малость озлобился и... немного перестарался.


Мне больно не то что двигаться — дышать. Но любопытство берет верх. Сопровождаемый обеспокоенным взглядом Ронни и ехидной ухмылкой Лекса, я осторожно приподнимаюсь на локтях, поднатужившись, перекатываюсь на край кровати и встаю на ноги. Пол слегка покачивается, но в целом все лучше, чем можно было бы ожидать. Подоспевший Лекс обхватывает меня рукой за пояс, поддерживая.

— Стоишь?

— Стою, — подтверждаю я. Почти что правда. — Покажи, что вы там с ней сделали.


Ронни и правда переборщил. Я обнаруживаю Элизабет на первом этаже, привязанную к какой-то гигантской турбине, практически распятую на ней, как на железной дыбе. Заметив наше приближение, девушка начинает яростно извиваться, дергаться и мычать. Сжалившись, Лекс вытаскивает у нее изо рта носовой платок, который Ронни, не придумав ничего лучше, использовал в качестве кляпа. Вместо благодарности в него летит плевок.

— Где Книга? — шипит инквизиторша, не размениваясь на приветствия. — Вы должны отдать ее. Я требую.

— Может, стоит сначала потребовать, чтобы тебя развязали? — нагло уточняет Лекс. — А то если мы и согласимся, то взять ее ты сможешь разве что в зубы.

Но пленница не унимается.

— Ты меня слышишь, Рен? Отдай немедленно!

Крики — последнее, что сейчас нужно моей больной голове.

— На что она тебе? — спокойно спрашиваю я. — Ты охотишься за Книгой, значит, ты заодно с Двуликим? Он прислал тебя?

— Совсем спятил? — возмущается Эльза, ошарашенная такими выводами. — Нет! Я ...

— Ну почему же, спятил?

Мир вокруг начинает раскачиваться все сильнее, и, плюнув на приличия, я сажусь напротив связанной девушки прямо на пыльные доски пола.

— Ты ведь была в моем доме, когда он подвергся атаке. Быть может, это ты ее устроила? Ты чуть меня не убила и требуешь отдать Книгу. Думаю, если бы ты планировала нас задержать, чтобы водворить на прежнее место — под надзор Инквизиции, то не выслеживала бы нас в одиночку. Да и выпытывать подробности о Книге начала бы после ареста, а не вместо. Так что тобой движет? Деньги, жажда власти? Что тебе обещал Двуликий за наши головы?

По мере того, как я говорю, оцепенение, в которое поначалу впадает Эльза, сменяется неподдельной яростью.

— Не суди меня по себе, — выплевывает она гневно. — Это тебя можно нанять и купить за пригоршню золота. А я поклялась честью своей семьи, что покончу с этим монстром. И не советую мне мешать! Я убью его собственными руками.

Лекс морщится.

— А пока Двуликого нет на горизонте, решила попрактиковаться на нас? — уточняет он.

— Двуликому вы не нужны, — глухо парирует девушка. — Он преследует того, кто владеет Книгой. Отдайте ее мне и будете в безопасности. Ну, а я... — глаза Элизабет вспыхивают мрачным торжеством, — смогу за себя постоять. Я убью его, пусть только явится.

— Это вряд ли, - слишком свежо в памяти испуганное лицо Эльзы, когда мы спасались от таинственного преследователя в Академии. — Не похоже, чтобы ты могла справиться с ним в одиночку. Хотя, конечно, если навалитесь всей Инквизицией, у вас будет шанс.

Взгляд Элизы потухает.

— Сама как-нибудь справлюсь, — упрямо бормочет она. Ее расстроенное поникшее лицо наводит меня на неожиданную мысль.

— Тебе все-таки не поверили, да? — тихо уточняю у Элизабет.

Я помню сомнение в глазах ее брата, Вила, когда тот слушал историю нашего столкновения с Двуликим. И то, с каким недоверием он к ней отнесся.

— Твое руководство. Они согласились поместить меня под домашний арест и установить наблюдение. Но только потому, что вы, миледи, на этом яростно настаивали. А не из-за того, что поверили в вашу историю. Ну, а когда дело запахло жареным, когда посреди поднебесной началась бойня, привлекшая кучу зевак, вы были первой, на кого пал их гнев. Ведь все затевалось из-за вашей безумной идеи, якобы чародей, считавшийся давно мертвым, вдруг воскрес. Ваше начальство наверняка очень пожалело, что пошло у вас на поводу. Для них гораздо удобнее считать, что на дом напали мои подельники, решившие вызволить меня из-под надзора инквизиции. И в итоге, несмотря на ваши требования немедленно организовать погоню, вам было сказано забыть свои безумные бредни. Что сейчас гораздо важнее не допустить хаоса в Обители и распространения слухов о случившемся. Ликвидировать последствия, одним словом. Вот вы и бросились в погоню в одиночку... Но чем рождена такая ненависть?

Некоторое время Элизабет молчит. Мне начинает казаться, что она решила попросту меня игнорировать. Неожиданное признание застает врасплох.

— Двуликий убил наших родителей, — тихо говорит девушка. — Прямо у нас с Вилом на глазах. Это случилось уже в самом конце войны. Он пришел в наш дом, чтобы переманить их на свою сторону. Он проигрывал и отчаянно нуждался в новых союзниках. А мама с папой были сильными магами. Но они отказались. И тогда он попросту хладнокровно убил их. Мне было пять, Вилу семь. Брат бросился на защиту родителей, хотел хоть как-то помочь, и тогда убийца не глядя хлестнул его заклятьем. Вил упал, обливаясь кровью, а Двуликий развернулся и ушел. Я под кроватью пряталась, он меня не заметил. А Вила, наверное, счел мертвым. У брата на лице с того дня остался шрам... Регент взял нас под свое крыло, не дал пропасть. Но мы поклялись. Мы поклялись честью своей семьи, что отомстим убийце во что бы то ни стало! А вскоре после этого Двуликий исчез. И не появлялся до этих пор. И теперь, когда он вернулся, я сдержу клятву! Я пятнадцать лет жила ожиданием этого дня!

— Тогда почему бы нам не объединиться? — оптимистично вопрошает Ронни. И оказывается пронзенным сразу тремя удивленными взглядами. — Нет, ну, а что? — оправдывается он. — У нас одна цель и один враг, с которым никто из нас не может справиться в одиночку. Не говорите, будто только я сообразил, что залог успеха — действовать сообща.

— А неплохая мысль, — задумчиво тянет Лекс. — Действительно, почему бы и нет? В конце концов, возможно, госпоже Элизабет известно больше, чем нам.

Элизабет смотрит в пол. Не улыбается ей брататься со вчерашними арестантами. Только выбор у нее невелик. Да и положение незавидно.

— Подумайте, чего будет стоить ваша клятва, если враг, для битвы с которым вы столько времени копили силы, попросту убьет вас в первой же стычке, — мягко убеждает ее Лекс.

С соседнего верстака он берет широкий мастеровой нож и решительно перепиливает веревки.

— Очевидно, что, если вы действительно хотите одолеть настолько грозного противника, у вас попросту нет выбора. Давайте поможем друг другу. Что вам известно о Двуликом? Что вообще это за чудовище, с которым мы имеем дело?

Элизабет по-детски хлюпает носом, растирая покрасневшие запястья. Ее плечи мелко подрагивают. Я запоздало вспоминаю, что магические пассы даются ей ценой большого упадка сил. Мне ее жаль и не жаль одновременно.

— Учтите, все рассказанное мной — государственная тайна, — наконец выдавливает девушка. — Так что постарайтесь не трепаться об этом на каждом углу, если не хотите неприятностей.

На самом деле мало кто знает, но все началось почти столетие назад, в городе чародеев Льех. В те времена там правил Верховный Совет, состоящий из глав наиболее сильных магических семей. И самым могущественным из них был глава клана владеющего тайным знанием, что даровало власть над потоком времени. Так продолжалось не одно десятилетие, пока с возрастом сила мага не начала угасать. И он решил, что пришла пора ему уйти в тень, передав наследие предков двум своим сыновьям. Однако мудрость чародея была сродни его силе. А потому он не выбрал кого-то одного, но вместо этого разделил Книгу рода на две части. Старшему сыну были завещаны заклятья, позволяющее повернуть время вспять, дабы обратить самые великие беды и катастрофы. А младшему досталось волшебство видеть грядущее. Полной же власти над течением времени не было ни у кого, и это должно было стать залогом равновесия. Но случилась непредвиденное.

— Ожидаемо, — фыркает Лекс. — Все-таки не с пустого же места война должна была начаться.

Элиза бросает на него испепеляющий взгляд, а Ронни тыкает локтем в бок, заставляя умолкнуть.

— Говорят, — продолжает Элизабет, — что однажды, не утерпев, младший сын заглянул в будущее, чтобы узнать свою судьбу. Но вместо славы и почета, к своему ужасу, лицезрел собственную смерть. В отчаянии он бросился к брату и молил того отдать Книгу, дабы, объединив обе части воедино, стать настоящим Повелителем времени, как их отец. Он верил, что обладая властью предвидеть то, чего еще нет, и исправить уже случившееся, он сможет отыскать лазейку меж нитей судьбы, изменить свою участь и избежать гибели.


Я нервно сглатываю, не в силах сдержать волнение. Неужели вот оно — долгожданное чудо? Не это ли ключ ко всему? Обладая такими знаниями, я мог бы спасти Лекса! Все один к одному! Похоже, в голове Ронни тоже щелкает лампочка, потому что он поспешно осведомляется:

— И как, все удалось?

Элиза отрицательно мотает головой.

— Старший брат отказался помочь, посчитав, что их отец неспроста разделил Книгу и был прав, когда не отдал столь великую силу в одни руки. Он сказал, что каждый человек должен с достоинством принимать уготованное судьбой, а не бегать от нее вертлявым лисом.

И тогда, обезумев от страха, младший решил забрать Книгу силой. Говорят, их битва продолжалась не один день. Воздух трескался, и сама материя мироздания рвалась на лоскуты от разрушительной мощи их заклятий. Но в итоге старший брат одержал верх.

И тогда отступник, преисполненный неутолимой злобы, жаждая победы любой ценой, прибегнул к запрещенному ритуалу темной магии. Он убил второго по силе чародея Совета и вобрал в себя его мощь, чтобы приумножить собственную силу. В тот день родился Двуликий — чудовище, которое и человеком не назовешь. Монстр, в погоне за могуществом сплавивший свою душу с чужой.

И братья дрались снова. Но на этот раз в лице младшего сражались двое. Никто не справился бы с ним в одиночку. И тогда старший брат воззвал ко всем, кто остался верен прежним устоям. На зов откликнулись многие, и верные союзники горой встали у него за плечами. К несчастью, после того, как чародеи узрели могущество Двуликого, нашлось немало и таких, кто в надежде урвать хоть кроху его сил предал Совет и перешел на сторону убийцы. Так произошел раскол и началась Великая война.

Было пролито много крови. Маги Совета сражались как могли, не жалея своих жизней, но постепенно Двуликий и его приспешники стали брали верх. Они не гнушались никаких запретных заклятий и самых омерзительных методов. Убийства и похищения были для них в порядке вещей.

И тогда Совет решил обратиться за помощью к простым людям. О существовании Льеха было известно всегда. Но город стоял особняком от прочего мира, не вмешиваясь в политические дрязги, спрятанный и укрытый от любопытных глаз, но в тот момент иного выбора не было. Старший брат вывел чародеев из тени. Он поведал о случившемся, о том, что если столь жестокий человек, как Двуликий, одержит верх, то ему будет мало Льеха. С помощью силы владыки времени он мог бы подчинить себе весь мир. И обычные люди пришли магам на помощь. Заклятья могущественны и смертоносны, но пуля, пущенная из засады, убивает ничуть не хуже.

Войска магов — видящие и отряды ополченцев, назвавшие себя Инквизицией, шли сплоченной лавиной. Границы и запреты были стерты. Война охватила все. Пылали города. Пылал Льех. Но вместе им удалось остановить Двуликого.

Именно в то время совместными усилиями чародеев и ученных была создана Небесная Обитель — цитадель объединенных сил, откуда началось победоносное шествие на врага, пока он не был разгромлен окончательно. Отряды инквизиторов уже шли по следу главаря отступников, готовясь нанести последний решающий удар в этой войне, когда тот исчез, будто растворился. Многие решили, что вероятно судьба, от которой Двуликий пытался скрыться, настигла его, и он мертв. Логово преступников взяли штурмом. Кого арестовали, кого убили. А Книгу, принадлежавшую Двуликому, доставили в Небесную Обитель.

Общим голосованием, старший брат стал Первым Регентом поднебесной. Выжившие члены Совета вошли в правящую верхушку нового города. Из благодарности и уважения к простым людям, Регент повелел, чтобы отныне любая магия была запрещена. Так он надеялся не допустить повторения трагедии, чтобы больше ни один чародей не встал на путь Двуликого. Со временем, даже упоминать о волшебстве стало преступлением. И дабы не смущать умы жителей поднебесной, история была частично скрыта, частично изменена. Так например, не принято упоминать о том, что Первый Регент был чародеем, хоть он и отказался добровольно от своего дара ради общего спокойствия.

— «Не принято упоминать» — слабо сказано, — резонно замечает Лекс. — И, кстати, свои Книги он не уничтожил. Ностальгия мучила?

Элизабет пожимает плечами.

— Он их спрятал. Незачем уничтожать всю силу этого мира. Свою собственную Книгу Регент отдал ближайшему соратнику — герцогу Д'Алфорду. Одному из немногих, кому было разрешено оставить магический дар незапечатанным. А Книгу Двуликого запер в тайнике. Итак, Книги. Где они?

Девушка обводит нашу троицу обеспокоенным взглядом.

— Одна у нас, — признается Ронни, — а вторая сгорела при пожаре.

...Сгорела вместе с надеждой использовать власть над временем ради спасения Лекса...

У меня в ушах стоит гул горящего дерева и грохот рушащихся перекрытий, но теперь в эту какофонию тонкой неуловимой струной примешивается шелест пылающих страниц. Я сижу на полу, обхватив голову руками, отчаянно пытаясь сообразить, что теперь делать.

Наслаждение тишиной

Спасение тоже имеет цену. Судите нас не по тому, как мы действуем, а по тому, к чему стремимся.


Если Элизабет и сожалеет по поводу утраты Книги, то скрывает это мастерски. «Понятно», — единственный комментарий, который она равнодушно роняет, узнав о судьбе бесценного артефакта, навсегда сгинувшего в разгуле пламени. И сразу же переходит к обсуждению наших планов относительно посещения герцога Аддерли. Правда, при этом с ее лица не сходит многозначительная ухмылка, но, в итоге, собираемся ехать мы уже вчетвером.

С того момента, как статус недавней пленницы повысился до соучастницы, Эльза стремительно приходит в себя, с каждой секундой всё больше захватывая лидерство в нашей маленькой мятежной группе. Так что к концу пути, когда карета останавливается напротив роскошного особняка, иллюзий по поводу того, кто здесь главный, уже ни у кого не остается.

— Вы двое, ждите здесь, — командует девушка, поочередно тыкая в Лекса и Ронни пальцем.

— Еще не хватало, чтобы принц Анриер появился на людях в компании беглых преступников. Да и вам, — в сторону Лекса летит хмурый взгляд, — лучше лишний раз не светиться. А то уж больно Рен за вас переживает почему-то. Я бы, конечно, предпочла вообще пойти одна, но…

— Но вас одну, миледи, никто никуда не отпустит, — в унисон ей заканчиваю я. Однако идея оставить Лекса дожидаться в карете, подальше от новых неприятностей, мне определенно нравится. Кто знает, как нас примут.

Элизабет распахивает дверцу и ловко спрыгивает на землю, не опуская ступеньки. Меня же глухая боль в ребрах, засевшая в костях после утренней драки, заставляет выбираться не в пример осторожнее, не делая резких движений.

— Говорить буду я, — предупреждает Элиза, решительно дергая шнурок колокольчика над парадным входом. — А ты лучше помалкивай. Сейчас самое главное — не испортить все.


Красный инквизиторский плащ выглядит в глазах домашней челяди достойной рекомендацией благонадежности. Да и сама гостья им, похоже, знакома. Видимо, девушка бывала здесь и раньше. Так что впускают нас охотно, кланяются с уважением. Один из слуг отправляется доложить хозяину дома о прибытии визитеров, другой вежливо осведомляется, не соизволят ли гости кофе.

Роскошь убранства особняка, как и ожидалось, сверх всякой меры. Зеркала в прихожей множат наши лица. Стоит шевельнуться — и все пространство вокруг начинает колыхаться в ответ. Круглые, квадратные, овальные, в тяжелых рамах и без, зеркала зияют дырами на светлых гобеленах, будто кто-то изрешетил стены. Насколько я знаю, церемониймейстер Эдема был уже немолодым толстым мужчиной, которого чрезмерная выпивка и ночная гульба превратили в обрюзгшее лысеющее чудовище с красными веками и по-бульдожьи свисающими щеками. Неужели ему приятно, возвращаясь домой, видеть куда не глянь свое уродство, помноженное в десятки раз?

— Его светлость ждет, — вырывает меня из размышлений голос слуги. — Он в своем кабинете. Прошу за мной.


Не знаю, бывала ли тут Элизабет раньше, но приветствовать ее, как дорогую гостью, Аддерли не спешит. Зато он сразу узнает меня, стоит переступить порог. Вероятнее всего, из-за литографий, которые, как я запоздало понимаю, уже наверняка развешены по всему городу с громким заголовком «Разыскивается». Так что Эльза чудом успевает метнуться вперед, чтобы вовремя преградить герцогу путь, когда тот устремляется во всю прыть двухсот фунтового тела к столику с таксофоном.

— Ваша светлость, он со мной. Со мной! — твердо говорит девушка. — Пожалуйста, не зовите никого. Все в порядке. Нам нужна ваша помощь. Нам нужна Нора.

Герцог хватает воздух ртом, как выброшенная на берег рыба.

— Вас прислал Регент? — с трудом выдавливает он. — Вильхенстрейм знает, что вы здесь? И что он… тоже… — не найдя достойного эпитета, способного выразить, насколько в этом доме не рады моему визиту, Аддерли, запнувшись, машет рукой, словно надеясь, что меня сдует с глаз долой.


Похоже они все же знакомы: инквизиторша даже не удосужилась представиться. Да и хозяин дома узнал ее с первого взгляда. Причем не только узнал, но и послушался, иначе сюда бы уже бежала стража.


— Нет, брат не в курсе. Но выслушайте меня, — перебивает Элиза, повышая голос. — Нам необходимо кое-что узнать. Это очень важно. Нам надо срочно поговорить с Норой. Пожалуйста.

Герцог шарит по мне глазами, видимо, отчаянно ища повод выставить вон. Элизабет требовательно дергает его за руку, переключая внимание на себя.

— Это чрезвычайно важно. Прошу вас.

И Аддерли сдается. Тихо вздохнув, нервными движениями оправляет измятое кружево манжета.

— Хорошо, ждите здесь. Я спрошу Нору.

И не дожидаясь ответа выходит из комнаты, предусмотрительно оставив дверь кабинета открытой.

Я с беспокойством оглядываюсь на Элизабет. Та ободряюще улыбается.

— Все в порядке, — поясняет она шепотом. — На самом деле твой друг Ронни полную чушь порол. Герцог Аддерли — не маг и волшебством никогда не занимался. Его предки были одними из тех, кто откликнулся на призыв Первого Регента объединиться в борьбе против Двуликого. А когда война окончилась, они остались жить в поднебесной. В знак благодарности за помощь, Регент даровал всему роду богатство и почет. Глава же семейства занял завидную должность при дворе, передающуюся по наследству. Ну, а слухи, будто герцог — колдун пошли из-за Нориэль. Не слышал о ней?

Я отрицательно качаю головой. Элиза, кажется, с трудом сдерживается, чтобы не возвести страдальчески глаза к потолку.

— И чему тебя только опекун учил? Нориэль была одной из самых сильных магов Льеха, и когда произошел раскол, сражалась на стороне Совета. Правда, под конец ужасы войны ее сильно подкосили. Я слышала, после того, как у нее на глазах от рук Двуликого погибла вся ее семья, Нора частично утратила рассудок. А сейчас она, к тому же, еще и чудовищно стара. Первый Регент поручил роду Аддерли позаботиться о ней. С тех пор Нора тут и живет. Но несмотря ни на что, даже нынешний правитель поднебесной спрашивает ее совета. Иногда нам с братом поручали передать ей послания из главного дворца Эдема, а после доложить, что Нориэль ответила. Правда, она далеко не всегда удостаивала меня вниманием. Бывало, просто молчала, и приходилось уйти ни с чем. Говорят, через свои гадания Нора может заглянуть за ширму судьбы. И если повезет, она может поведать нам нечто новое о Двуликом.


Похоже, мне несравненно повезло, когда Элиза волею случая присоединилась к нам. На фоне открывшихся тайн прежний план кажется легкомысленным и по-детски наивным. А еще у меня странное ощущение, будто реальность исказилась донельзя. Первый Регент — маг. А у Аддерли живет ведьма… Все привычные понятия меняют очертания, преображаясь, всплывают на поверхность, видимые совсем в ином свете. Может, дело в растревоженной подозрительности, но я неожиданно задаюсь вопросом, который раньше мне никогда не приходил в голову: как много на самом деле известно Ронни? Существовало ли нечто, о чем он умолчал?

На первый взгляд предположение кажется абсурдным, а задумавшись над этим крепче, я вдруг понимаю, что не могу быть ни в чем уверен.

— Все, о чем ты рассказала, — на всякий случай интересуюсь у Элизабет, — про истинное происхождение Регента и создание Небесной Обители… Кто еще об этом знает?

Девушка рассеянно пожимает плечами, не усмотрев в моем вопросе излишнего любопытства.

— Трудно сказать. Главы магических кланов, перекочевавших из Льеха — однозначно. Главы семей, чьи предки принимали активное участие в войне, вроде Аддерли… С одной стороны, прошло достаточно времени, чтобы многие участники тех событий уже умерли, с другой — слишком мало, чтобы навсегда стереть произошедшее из людской памяти. К тому же, учти: есть и такие, кто после окончания войны остались жить внизу.

Вил регулярно получает донесения от расквартированных там отрядов Инквизиции, отчеты от наместников, управляющих жизнью Нижнего города. И, судя по ним, в большинстве мест, разрушенных войной, удалось вполне сносно наладить жизнь. Конечно, там нет роскоши, как в поднебесной, но люди работают на фермах, были запущены фабрики, кое-где основали новые поселения…

Ну, а те, кто живет в Обители и знает правду, хорошо постарались, чтобы не допустить всеобщей огласки. Например, в родовитых семействах эта информация передается только устно от главы рода прямому наследнику со строгим наказом — хранить секрет от всех прочих. Среди членов же побочных ветвей рода про это вообще никто ничего может не знать.


Я плохо помню генеалогию дома Д’Эрсте, но судя по тому, что семья Ронни даже не проживает в Эдеме, трон моему другу не грозит. Так что, похоже, он и правда может ничего не знать. Эта мысль приносит облегчение, хотя, как говорится, «понадеяться — еще не доказать».


Мне нестерпимо хочется уйти ото всех подальше, закрыться в комнате одному и как следует поразмыслить над всем происходящим. Меня не покидает ощущение, словно я что-то упускаю. Возможно, Ронни ничего не знал. Что насчет самой Элизабет… С ее слов, воспитывалась в Эдеме, была под опекой Первого Регента. Не удивительно, что ей многое известно. С другой стороны — не чересчур ли много…

Первый Регент правил совсем недолго, но память о себе оставил громкую. Не было учреждения или городской площади, где не торчал бы его памятник или бюст на худой конец. Судя по хвалебным манускриптам, выбитым на мраморных плитах Храмов Науки, был милостив и сделал для людей столько, что вход в лучший мир вечного удовольствия ему был обеспечен. Так что история, будто он взял под опеку детей своих ближайших сподвижников, осиротевших после нападения Двуликого, не кажется слишком странной. Умер Регент быстро и внезапно лет пять назад. Ходили слухи, будто его отравили, и в свое время я, признаться, относился к таким сплетням с пониманием, но теперь даже это как-то не удивляет. Одно дело, будь он простым человеком, а другое дело — магом, столько времени использовавшим свои силы на пределе возможности. Это кого угодно подкосило бы.


а стеной раздаются торопливые шаги, и в дверном проеме возникает запыхавшийся хозяин особняка. Привалившись к дверному косяку, он тяжело дышит, хватаясь одной рукой за сердце. Похоже, чуть ли не бегом бежал, насколько к этой жирной туше применимо понятие «бегом».

— Все в порядк-гх-ке, — хрипит герцог, — идемте. Нора сказала привести вас как можно скорее.


Идти приходится недалеко. Все вместе мы спускаемся по парадной лестнице на первый этаж, минуем галерею и через стеклянную дверь выходим во внутренней двор, превращенный заботливыми руками садовников в благоухающий цветник. По изумрудному полотну травы струится дорожка из желтого гравия, ведущая к затаившемуся в глубине сада небольшому каменному домику.

Герцог нетерпеливо машет рукой в его сторону.

— Вас ждут.

На мгновение мне кажется, что он шутит. Жить в этой крытой беседке с узкими зарешеченными окошками попросту невозможно: да у меня чулан для метел и то был просторнее. Но Элизабет, не смутившись, кивком благодарит нашего провожатого и, обогнав меня, быстрым уверенным шагом направляется вперед. Так что мне не остается ничего, кроме как кинуться вслед за ней.

Дверь — добротная дубовая, такую не то что в садовый домик, в обычный дом не грех поставить — не заперта. Похоже, герцог не соврал, сказав, что нас ожидают. Решительно сжав губы, Эльза шагает внутрь. Я проскальзываю следом и не верю своим глазам, настолько фантастична открывшаяся картина.

Я оказываюсь в просторной зале без единого окна. Грубо обтесанные каменные колонны уходят вверх и теряются во мраке, словно потолка нет в помине. По бокам клубится тьма, и я неожиданно понимаю, что за этой непроницаемой для взора завесой нет ни стен, ни чего-либо еще.


— Материализовавшийся обрывок воспоминаний, — шепчет Элизабет. Сама того не понимая, она становится для меня гидом, объясняющим происходящее. — Идем. Только, Рен, не смей говорить первым и не смей дерзить. Если она разозлится, то при желании раздавит, как тараканов. Мокрого пятна не останется.


Пол устлан шкурами, из обстановки — лишь круглый стол, заваленный охапками высушенных трав. В общем ворохе виднеются белесые, будто тронутые инеем, листья полыни и желтые сморщенные головки полевых ромашек. В воздухе разлит дурманящий сладковато-приторный запах. Я несколько раз глубоко вдыхаю, стараясь определить, что это, но все напрасно, только голова начинает кружиться.

Над столом плавают голубые огоньки.

Я видел такие в детстве в Нижнем Городе. Мальчишкой бегал смотреть морозными ночами на пляшущие призрачные фонарики, как их называли, над посеребренными луной болотными топями. И тогда верилось, что это и правда души предков, вернувшиеся в наш мир повидаться со своими живыми родичами. Я еще все думал, пришла ли хоть одна из этих искорок ради меня? Нужен ли я хоть кому-то?

Чуть дальше рыжим пламенем цветет грубый каменный очаг, но ореол света вокруг на удивление ничтожен — подползающая тьма будто душит его.


Перед очагом, закутавшись в шерстяную накидку, опустив плечи сидит старуха. Перед ней на огне стоит небольшой котелок, содержимое которого она мешает длинной деревянной ложкой.

Элизабет садится на пол сбоку от сгорбившейся фигуры. Я решаю последовать примеру инквизиторши. Если Нориэль и заметила наше появление, то виду не подает, все так же сосредоточено помешивая свою стряпню. В котелке — странное варево, смахивающее на расплавленное золото, и пьянящий запах, похоже, как раз от него. Я никогда не видел ничего подобного и не могу оторвать глаз от блестящих переливов, тянущихся вслед за ложкой, когда та описывает новый круг. Элизабет же лишь бросает мимолетный взгляд и тут же отводит глаза — видно, и не такое уже видала.

— Почему вы здесь? — раздается тихий скрипучий голос. Старуха поворачивает голову и в меня впивается глубокий взгляд темных глаз.

Элизабет незамедлительно подается вперед.

— Достопочтенная Нориэль, простите за беспокойство, причиненное этим визитом, но нам очень нужно спросить вас про одного человека, — скороговоркой выпаливает она. — Про того, кого зовут Двуликим. Этот монстр, что навсегда потерял право назваться человеком, преследует нас. И нам нужна ваша помочь. Мы должны найти его. Мы должны больше узнать о нем.

— Птенец в яйце, — шамкает беззубым ртом старая ведьма, — уже чувствует тепло солнца и стремится к нему. Каждое семечко, упавшее в землю, желает стать деревом. Все, что существует, и все, что дышит, тянется к свету и жизни. Так для чего вам искать того, у кого за плечами лишь тьма и смерть?

— Чтобы быть готовыми, когда он явится. Чтобы нанести удар первыми. Чтобы остановить его, — ответ кажется очевидным. Мной овладевает недоумение. — Разве не будет правильным положить конец его злодеяниям?

Элиза с тихим стоном пихает меня локтем в бок, и я запоздало вспоминаю о ее предупреждении — вести себя максимально почтительно.

— Разве тебе это под силу? — тихо смеется Нора и сокрушенно качает головой, будто уличила меня во лжи.

— У нас есть союзники, — твердо говорит Элиза, — все вместе мы справимся и покончим с Двуликим раз и навсегда. Пожалуйста, помогите нам. Скажите, где его можно найти? Может, вам известно, где его логово… В чем его слабое место?

— Есть ли у него вообще слабое место?.. — тихо шепчет старуха и резко поворачивается в мою сторону, ткнув ложкой в грудь, заставляя отпрянуть от неожиданности. Темный огонь ненависти пылает в ее взгляде. — Пожалуй, есть одно. Только все это без толку, потому что ты, мальчик, слишком слаб, чтобы нанести удар. Ты не посмеешь пожертвовать самым дорогим ради победы. Ты… Все вы уже проиграли… И в этом ваше счастье — ждать конца без метаний и страха.

— Как нам найти Двуликого? — требовательно повышает голос Элиза. — Вы знаете?

— Откуда мне знать, где искать того, кто подобен живой тени? — качает головой Нориэль, снова безучастно поникнув. — Разве мне дано знать, как одолеть призрака прошлого? Ради этого знания вам придется упасть… Долго падать…

— Что это значит? — встреваю я. — Нельзя ли поконкретнее? То есть, я хотел сказать… Может быть, достопочтенная Нориэль, если вы и правда можете видеть будущее, вы напрямую скажете, как следует поступить?

— Разве я вижу будущее? — удивляется старуха. — Двуликий видел. А передо мной лишь мелькают тени, отбрасываемые временем. Было оно или только свершится — кто знает. Можно лишь попытаться угадать.

Краем глаза я улавливаю движение сбоку от себя, тьма дрожит, подползает ближе, сужая освещенный круг. Голубые огоньки слетелись в кучу и сиротливо жмутся друг к другу.

Элиза слегка касается моей руки, привлекая внимание и, когда наши взгляды встречаются, едва заметно качает головой, а потом незаметно указывает в сторону выхода.

— Благодарю вас за уделенное время, Нориэль, — склоняет она голову и, поднявшись, идет прочь. Я не могу уйти — это выше моих сил. Старуха или ничего не знает, или не хочет говорить. Но я не могу поверить, что придется отступиться, когда разгадка кажется так близка. Смириться с тем, что наш визит ни к чему не привел, все равно, что признать поражение. Нора тем временем уже потеряла ко мне всякий интерес и всецело занята золотым зельем. Отложив ложку, она аккуратно снимает котелок с огня.

— Прошу вас! — я сам удивлен, как дрожит мой голос. — Называйте слабаком, ничтожеством, как угодно. Только помогите. Скажите, в чем слабость Двуликого. Я должен знать! Потому что… Пока Двуликий жив, мой самый дорогой, любимый человек тоже в опасности. Прошу, поймите! Я должен его спасти. Я уже столько раз ошибался, я столько раз его подводил, хотя клялся защитить! Это мой последний шанс!

— Исправлять ошибки всегда труднее, чем писать начисто с первого раза, — соглашается Нориэль. — Но если такого твое окончательное желание…

Улыбнувшись, она манит меня пальцем, приглашая наклониться ближе, и я немедленно повинуюсь, затаив дыхание.

Содержимого котелка плещет мне в лицо. Я отшатываюсь, стараясь закрыться рукой от кипящей жидкости, но тщетно. Золотая жижа заливает мне глаза, затекает в рот, я чувствую, как она струится по глотке. Крик рвется из горла, но не слышно ни звука. И голос звонкий и молодой, совсем не похожий на шелест натужного старушечьего хрипа… Приказ, будто плетью хлестнувший по обожженной душе: «Тони»!

Я тону, покорно погружаясь в небытие пустоты. Свет… Белая искра мелькает перед внутренним взором, вдруг, вздрогнув, расширяется в целый необъятный мир, поглощая меня.


… Я стою посреди ухоженной чистой комнаты. Женщина напротив — Элиза. Только уже постаревшая, как если бы ей пошел пятый десяток, одетая в изящное черное платье, неодобрительно смотрит на меня, поджав губы. В черных волосах блестит седина. — Уходи, — твердо говорит она. — Я не прощу твоих слов и не забуду их никогда. Надеюсь, больше наши пути не пересекутся.


Комната плывет, очертания меняются, и передо мной возникает город — Небесная Обитель, охваченная огнем. Люди в панике бегут кто куда, падают, кричат. Меня раздирает на части чувство вины и обреченности…

Пепел летит в глаза, ложится на кожу, жжет… холодом… Не пепел — снег… Все началось со снега и закончится снегом…

Позади меня стоит черная фигура, а впереди — Лекс с изможденным посеревшим лицом, бредет едва волоча ноги. Правый бок залит кровью, рука плетью недвижно висит вдоль туловища. В запавших глазах — мольба и надежда.

— Пожалуйста, — шепчут бескровные губы, — ты должен поверить, он не друг тебе. Он хочет всех нас уничтожить. Помоги. Мы должны это остановить.

Запнувшись на очередном шаге, Лекс бессильно падает на землю. Я хочу рвануться вперед, навстречу самому дорогому мне человеку, чтобы поддержать его, но ноги сами делают шаг в противоположном направлении. Лекс это замечает.

— Нет… Нет! — в устремленном на меня взгляде изумрудных глаз испуг. — Не делай этого! Не бросай меня сейчас. Ты должен мне помочь, пожалуйста!

Чья-то рука ложится мне на плечо. Я не вижу лица человека за спиной, но отчего-то уверен, что тот улыбается.

Метель становится гуще, словно пелена падает мне на глаза, заслоняя окровавленную фигуру на снегу, и только крик, полный отчаянья и боли, коему вьюга — не помеха, достигает моих ушей, прежде чем я окончательно теряю Лекса из вида: «Пожалуйста!»

— Рен! Пожалуйста… Рен! Да очнись же ты. Пожалуйста! — раздается над ухом, и я открываю глаза как раз в тот момент, когда узкая изящная ладонь с размаха влепляет мне пощечину.

— Очнись! — требует Элизабет. — Да что с тобой! Что произошло?

Приподнявшись на локте, я растерянно оглядываюсь, не понимая, реально ли происходящее или это — очередное видение. Я лежу перед потухшим камином, холодным даже на вид. Нора сидит на прежнем месте, повернувшись спиной, не замечая происходящего и не реагируя ни на что.

Пустой котелок валяется рядом на боку, истекая последними золотыми… нет… прозрачными белесыми каплями? Элизабет осторожно подталкивает его пальцем, отчего тот, загремев по каменному полу, откатывается в сторону. Недоуменно подняв брови, девушка протягивает руку и снимает у меня с волос золотистое ребристое колечко.

— Мадам, — медленно спрашивает она, обращаясь к Нориэль, — я прошу прощения, но зачем вы плеснули в Рена луковым супом?

Страница книги Отравленные тишиной в интернете