# Дейн

Кай Расс

Он

Повсюду были проводки и тонкие трубки. Они крепились к голове, груди, рукам. По ним размеренно текла разная жидкость, а аппараты поддерживали их работу и работу изнеможенного тела. Юноша тяжело дышал, громко, хрипло, редко - ему помогал аппарат. Он, кажется, видел этот мир сквозь ресницы, лишь одним глазом - второй был тщательно закрыт повязкой, что опоясывала всю голову. Он пытался понять, где он и кто перед ним. Он знал его - знал голос, помнил хриплый кашель и шаги, но не мог его рассмотреть. Он силился что-то спросить, как-то показать себя - "эй, вот он я, я тебя слышу, я хочу тебе улыбнуться!" Но тело совсем не слушалось. Лежало, вовсе не хотело шевелиться. Он чувствовал ветер в открытое окно, как его держали за руку, говорили с ним, надеясь, что он слышит - и он слышал, но не мог этого показать. Единственный родственник - отчим - приходил всего пару раз и даже не заходил в палату, юноша только узнал его по голосу. Но рядом с ним был он. Его родной Голос, наизусть выученные Шаги, привычный Запах, Тепло рук. Он вдыхал его даже сквозь все те аппараты.

Так прошло пару месяцев. Однажды пришли врач и пара медсестёр - у них были мягкие, нежные руки и от них приятно пахло. Они приходили, чтобы снять бинты. Он, его Голос и Тепло бережно придерживали безвольное, будто мёртвое тело, шептали над самым ухом и уверяли, что всё, всё у них будет хорошо. "Ты справишься, а я буду с тобой. Я всегда буду с тобой, не бойся, всё будет хорошо. Слышишь?" "Слышу…". Потом эти Тёплые руки уложили его обратно и остались с ним до утра. Как-то раз сидящий рядом не выдержал, и он услышал его Плач. Он слышал его только однажды - тихий, дрожащий - ему хотелось вскочить с постели и обнять, крепко. Но он только чувствовал, как его холодную тонкую руку крепко сжимали тёплые пальцы. Губы он пытался рассмотреть сквозь ресницы, в  тот момент, когда они что-то рассказывали.Второй глаз так и не видел, хоть повязку и сняли, но это не страшно - он смотрел на него, он вдыхал его, он слышал его, он его чувствовал. А потом опять пришли врачи, и голос отчима был слышен у двери. Они говорили о чём-то, но он никак не мог понять о чём. Они спорили, громко, потом тихо, отчим – кажется именно он – размахивал руками, и мотал головой на любые доводы врачей. Они говорили ещё долго, очень долго. Потом, кажется, отчим что-то подписал. "Я останусь с Ним? Ты позволишь мне быть с Ним?" Как же он был рад этой мысли, что отчего-то так неожиданно возникла в голове. Так рад, что будто даже кончики пальцев начало щипать, и он вот-вот готов был открыть глаза, увидеть, наконец, этот мир. И в палате всё стихло - аппараты перестали работать. Он не понимал почему, как, что случилось. Он услышал его Шаги - они приближались невыносимо быстро, сбивая все преграды. Он услышал его Голос - Голос зарычал, закричал, заплакал навзрыд, в истерике выплёвывая слова как сгустки крови. Он увидел его Губы - они кричали, заставляли сейчас же вернуть всё на место. Он почувствовал его Тёплые руки, они судорожно сжимали его, потом пытались вернуть проводки на место. Он открыл глаза и увидел его. Хотел улыбнуться "всё хорошо, они мне не нужны, я справлюсь без них", но воздух выпорхнул через щёлочку в губах и в остекленевших глазах навсегда остался Он…

Был

Прошло несколько месяцев. Долгих, длинных и покрытых белым шумом. Он винил себя, он приходил вечером домой и кричал в стены о том, что должен был быть рядом с Ним. Там, держать его за руку, ждать его пробуждения, не отпускать ни на секунду. Он был бы жив. Он бы очнулся, обязательно пришёл в себя и всё бы было хорошо. Но его рядом не оказалось. "Как? Как я мог оставить тебя одного?.." но он не мог простить себя сам. Как он смел простить себя, совершив ошибку, за которую ему не было прощения.

Он жил один. У него не было совсем никого. Уже давно. Они были друзьями. Дружили много лет и дорожили этой дружбой. Они нуждались друг в друге. Они часто ночевали в его доме - смотрели фильмы, как дети носились по дому в драке, или целыми ночами лежали и говорили. Они хотели закончить школу и уехать куда-нибудь подальше из города, который не любили. Но он оплошал, оставил Его на несколько минут - и тот умер в его руках. Он слышал, он всё чувствовал - нужно было лишь подождать и он проснулся бы. Не успел.


Глаза его потускнели, кожа побледнела, голос перестал быть звонким и тёплым. Но он жил пока, существовал. Умереть - слишком просто, слишком легко - он считал, что не заслужил такого облегчения. Он вынуждал себя жить, мучаясь каждым днём. Месяцы шли, медленно, через силу тянулись, кричали в уши его голосом. Он закончил учёбу. Теперь им можно уехать куда-то. Вот только ехать больше не с кем.  Он поехал один. Не взял вещей, сел в машину и поехал куда-то. Просто, молча завёл машину и уехал рано утром. По радио кто-то радостно поздравлял с началом нового дня, играла музыка и был слышен смех ведущих. А потом послышался скрежет металла, визг тормозов где-то сзади, удар, толчок, тишина, тихий больничный шум. Лицо было полностью покрыто бинтами, к носу шли трубочки, и во рту, подавая кислород прямо в лёгкие, была большая грубая трубка. Он чувствовал бинты на своей голове, чувствовал как они прижимались к обожжённым рукам и телу. Он не чувствовал ног, совсем, будто их и не было. Он чувствовал как люди ходили вокруг него, втыкали в его вены иголки. Он не мог дышать без помощи противной трубки, достающей самого горла и закреплённой в носу. Когда его случайно задели, он невнятно замычал, хватая за руки неизвестное существо. Это принесло ещё большую боль и он отпустил его, разжал пальцы и со стоном выгнулся на кровати. Бинты мешали слышать. Его "кормили" через капельницы, он понимал только свет и темноту. Когда было светло, это было заметно через бинты и закрытые веки. Он двигал пальцами, мычал, пытался быть живым. Он невыносимо сильно захотел жить. Но не хотел пытаться выжить. А потом сняли бинты. Но он всё равно не видел. Раны стали покрываться корочкой, рубцами, зудели и болели. Он не мог ходить. Он различал только темноту и свет. Когда было светло, перед глазами расстилалась серая пелена. Его возили на коляске, к который был прикреплён аппарат, с помощью которого он дышал. Санитар, вывозивший его иногда на улицу, всё время что-то ему рассказывал, но парень слышал его будто бы через бинты.

Почти

В коляске сидело существо, бывшее когда-то человеком. Оно склонило голову на бок и смотрело своими тусклыми, будто выцветшими глазами в пол. Ноги, исхудавшие, атрофированные от того, что ими давно не пользовались, безвольно стояли на подставке будто чужие. Сбоку был закреплён небольшой аппарат от которого шла трубка - она заканчивалась где-то под бинтами, что опоясывали шею юноши. Его щека, лоб были покрыты шрамами и рубцами, ещё довольно новыми и, несомненно, причиняющими боль. Это было когда-то молодое, полное жизни создание, оболочка которого теперь была непоправимо повреждена. Он сидел в комнате совсем один, освещаемый белым светом ламп. Больше никого не было в комнате отдыха, никто не был рядом с изувеченным созданием, отдалённо напоминавшим человека. Он почти не двигался, лишь изредка перебирая пальцами по своим коленям. Потом он впился пальцами в них что есть силы, воздух выпущенный им из лёгких зашипел, пальцы побелели, а затем ослабили хватку - сил совсем не осталось. Может он пытался почувствовать то, что когда-то было полноправной частью его тела? Но у него этого совсем не получилось. К нему наконец подошли - высокая медсестра и тот санитар, что изредка выводил больного на улицу. Молодая женщина осторожно коснулась плеча сидящего и что-то произнесла. Голос пришлось слегка повысить из-за того, что юноша плохо слышал, но этот самый голос при этом остался ласковым и добрым. Или полным жалости? Парнишка поднял голову в её сторону, смотря мимо неё невидящими глазами - он отреагировал, он её услышал. Он её понял. Тогда санитар - ему было от силы лет двадцать пять, он был крайне улыбчивым, и при каждой новой порции улыбки показывал свои белые красивые зубы, высокий, с салатовыми глазами и русыми волосами, немного неловким в некоторых своих движениях - ловко взялся за ручки кресла-каталки и повёз парнишку в палату. Не спеша, осторожно, отстранённо разговаривая о чём-то с медсестрой, что шла рядом. Его привезли в палату. Она была небольшой, практически точно такой же как та, в которой когда-то лежал его друг - но в этой было меньше аппаратов, в ней было тише и теплее.  Предупредив, женщина поставила укол парнишке - в предплечье. Жидкость была желтоватого цвета, заполняла ёмкость шприца почти полностью. Но больной никак не отреагировал на него, опустив голову и окончательно потеряв зрение в приглушённом свете палаты. Он ждал, когда она закончит. Аппарат, который дышал за него, еле слышно жужжал, снабжая воздухом слабый организм - пока медсестра ставила укол, молодой мужчина повесил его на кровать, случайно дёрнув за прозрачный силиконовый шланг, чем вызвал тихий короткий хрип юноши. А женщина, убедившись, что из маленькой ранки не шла больше кровь, торопливо скрылась в коридоре, спеша к другим пациентам.  Санитар, снова улыбнувшись и обратившись к парнишке как к старому другу, легко поднял того из кресла-каталки. Нужно было быть осторожным - ожоги и раны на теле пострадавшего болели, никак не заживая до конца, он был ещё слишком слаб для того, чтобы помогать перемещать себя с кровати на кресло и обратно, а трубка от аппарата была не слишком длинной - нужно было быть крайне осторожным, чтобы ненароком не выдернуть её из фиксатора в шее юноши, а ещё она неприятно двигала собой фиксатор, напоминая о том, что он крепился в самом теле подобно катетеру. На ночь аппарат меняли на другой - такой, чтобы пострадавший ночью случайно не выдернул его. Но санитар управлялся с этим делом крайне умело - он делал такое не впервые, он считал это очень ответственным, он был единственным, кто мог вот так позаботиться о парнишке. Но и он, уложив его, накрыв, сказав что-то, что было обязательно говорить, ушёл собираться домой. Он выполнил свою работу, он был не больше, чем ответственный, добрый санитар в больнице. А парнишка остался в абсолютной темноте, в тишине, ведь не в мог услышать тихих звуков ночной больницы. Его тело болело. Он был заперт в изувеченном теле, он долго лежал, перебирая пальцами одеяло, потом натянул его выше, замёрзнув, и уснул - он не знал, что было раннее утро.

Самым

По коридору больницы кто-то шёл. Настолько громкими были его шаги, что даже парень, сидевший в коляске в своей палате его слышал. Было слышно, что этот кто-то хромал – звук был не ровным, но ритмичным. И как бы не пытался паренёк, больше он ничего расслышать не мог, не слыша даже, как рядом, тихонько шурша, работал аппарат, что поддерживал его дыхание. Молодой мужчина с воодушевлением, с безумной радостью в глазах, от волнения вдыхая через раз, шёл по коридору. Не спеша, ещё неловко хромая, он шёл. Шёл сам. Одна штанина его на его ноге была высоко закатана, показывая всем вокруг, то из-за чего он был так счастлив. Он считал себя почти самым счастливым на Земле. Чуть выше того места, где должно быть колено – у него начинался протез. Серебристо-стальной, двигающийся почти как настоящая нога – он помогал ему снова почувствовать себя самым обычным человеком. Немного практики, привычки – и походка станет плавнее, будет легче, можно будет начать бегать и самому, ступая собственными ногами, прогуливаться в парке со своим псом. Как давно он этого не мог сделать. И проходя мимо палаты, в которой дышал аппарат и осторожно что-то делала медсестра, он даже не заметил сидящего там мальчишку.

Дни и недели реабилитации не прошли даром – вот, он уже готов бежать куда угодно, вдыхая мягкий воздух полной грудью. Да, он почти самый счастливый на Земле. Он спокойно шёл по коридору, задумавшись о чём-то абсолютно бесполезном, но до неприличия интересном, отстранённо смотря по сторонам. А потом на его глаза попался он. Он сидел в комнате отдыха – совсем один, не дыша и, кажется, даже не видя. В коляске, худой, измученный и поломанный, он смотрел куда-то в пустоту стены, замечая, но почти не видя её.

Чьи-то шаги приближались, медленные, не знакомые, до тех пор, пока не остановились совсем рядом. Кто-то что-то сказал, тихо, а может громко, но не настолько, чтобы можно было услышать. Но парнишка всё же повернулся на источник звука, видя перед собой очертания кого-то высокого – он вглядывался в человека, который был будто за пеленой белёсого тумана и, кажется, даже не пытался понять, знает он его или нет, а потом снова опустил голову. В комнату вошёл кто-то ещё – двое стали разговаривать, долго, шурша разными тонами своих голосов, а потом, всё так же говоря, увели сидящую в коляске куклу обратно в палату. Он стал слышать этот голос всё чаще. Ещё чаще. Ну вот опять. Каждый день. Далеко или близко. Понимал его или слышат только его шуршание. Он начал его узнавать. Начал узнавать очертания высокого силуэта. Он водил его на улицу, гулял с ним по парку и разговаривал. Разговаривал так, чтобы тот смог услышать. Мальчишка никак не обращал на него внимания. Не отвечал и не пытался ответить. Изредка поднимал на него взгляд тусклых глаз, смотрел пару секунд и снова опускал голову, даже не слушая его. Не мог. Не хотел. Не считал нужным это делать. С новым аппаратом было легче. Гораздо легче – можно было крутить головой и нормально есть, можно было говорить и было легче двигаться. Но он молчал. Тело не станет снова здоровым, но оно было молодо и желало хоть немного оправиться. Восстанавливалось потихоньку, медленно и неуверенно, с помощью врачей, с помощью уже ненавистных лекарств. Но в отличии от собственного тела, сам парнишка совсем не восстанавливался, уснув в собственном сознании, и даже не пытаясь покинуть этот сон.

Счастливым

Молодой, лет двадцати пяти(семи?), а может и чуть больше, мужчина каждый день ходил в больницу. Уже не для себя, но и вряд ли для кого-то другого. Несколько недель назад, идя домой и чувствуя себя почти самым счастливым человеком на Земле, он увидел, наверное, самого несчастного. Так ему показалось. Он долго разговаривал с врачом о этом исхудавшем существе, что даже не пыталось их слушать, потом взявшись за ручки коляски, отвёз его в палату. А потом пришёл. Пришёл снова. Ну вот опять. Ещё раз. Каждый день.

Правда ведь – деньги могут спасать жизни.Парнишке сделали операции – и вот он уже слышит. Не идеально, не так как раньше, но слышит. А потом он начал дышать. Слабо, неуверенно, ему всё ещё приходилось помогать, но лёгкие старались изо всех сил. Ничего, скоро он сможет делать это сам. Вдыхать этот воздух – тёплый и холодный, мягкий и колючий, у него начнёт получаться. Никто не мог снять пелену с его глаз. Может когда-нибудь, но не сейчас. И не через неделю, и не через месяц. Но они постараются. Мужчина приходил к нему. Разговаривал с ним – он знал, что мальчишка его слышал, он видел, что мальчишка его слушал. Не сразу, но он начал его слушать. Он поправиться – не до конца, но он сможет. Когда-нибудь. Когда-нибудь шрамы побледнеют и совсем перестанут болеть. Когда-нибудь.Мужчина молча вошёл в палату. Парнишка сидел на кровати, слушая телевизор, нахмурившись и опустив голову, еле уловимо отреагировав на то, как открылась дверь. Коляска подкатилась к кровати, кто-то уже очень знакомый заходил рядом, и одна его нога поблёскивала, попадая под луч солнца –паренёк видел это, размыто, он долго не мог понять, что же это такое. Просто на тёмном пятне вдруг возникал рассеянный белёсый всплеск. Потом его усадили в коляску и повели на улицу – перед этим он услышал, как знакомый

мужской голос спросил, хочет ли он на улицу, но промолчал, понуро склонив голову. А может стоило ответить…Было тепло. Солнце цеплялось своими лучами за всё, что попадало в поле его зрения. Протез, железно-серебристый, был виден в том промежутке, где кончались джинсовые бриджи и начинались кеды мужчины и поблёскивал на солнце. А потом он спросил его. Тихо, хрипло, ломанно,

неуверенно, дрогнув. Он проснулся. Очнулся. Подавился воздухом, что ударил по сознанию, зло шипя о том, что пора было проснуться. Блик солнца его заинтересовал. «Что с твоей ногой?»  Мужчина вздрогнул, на секунду остановившись и ускорив затем шаг. Почти, почти совсем самый счастливый на Земле. Когда-нибудь наступит. «Её нет.» Они говорили. Он заново учил его разговаривать – отвечать на вопросы. Удивляться, интересоваться, спрашивать. Говорить.

Шуршала. Одежда шуршала. Мужчина складывал одежду в небольшую сумку и она шуршала. Юноша слышал это. А может ему просто казалось, что он это слышит, ведь он знал, что это происходит. Пусть он слышал. По коридору кто-то ходил. Люди. Люди. Люди. Он почти их видел. Тёмные облачка тумана проплывали в дверном проёме – наверное в коридоре было не так светло как в палате… высокий силуэт ходил по палате, чем-то шурша, всё никак не заканчивая и не подходя к парнишке, что сидел у выхода в коляске. Наконец подошёл, протянув ему что-то мягкое и тёмное. Тёплое. Одев кофту, он тихо, почти неслышно попросил поторопиться. Так тихо, что не услышал себя, но не настолько тихо, чтобы мужчина не услышал. Но тот лишь вышел – кажется он был где-то рядом, мальчишка слышал его знакомый голос, разговаривающий с кем-то. Врач. Долго. Долго говорили. А потом он наконец-то вернулся и, взявшись за ручки коляски, осторожно, но не стараясь медлить, пошёл прочь из палаты. Двери больницы позади. Машины начали разноцветными пятнами мелькать перед глазами, но юноше не удалось долго смотреть на этот задымлённый калейдоскоп – перед ним выросло большое серое

пятно. Дверь машины открылась и спустя несколько секунд мальчишка оказался в тёплом салоне незнакомой машины. Хлоп. Дверь закрыта. И стало страшно. Одному в машине стало страшно. Мужчина сел в соседнее кресло. Ехать в машине самому – держать руль, давить на педали, самому, ехать домой, где ждёт мохнатый весёлый пёс и видеть краем глаза, существо, которое никогда не станет таким, каким когда-то было, но которое не увядает, а пытается жить вновь. Что может быть лучше, чем наблюдать за тем, как кто-то, кого насильно, изо всех сил пытались заставить жить - начинает поддаваться и стремиться выбраться из пропасти боли и страданий. Он сам. Сам пытается это делать. Часто что-то вспоминает и замыкается в себе, винит себя в попытке жить, а потом снова пытается очнуться от острых иголок воспоминаний, о которых никогда не решиться рассказать, о которых мужчина уже знал.

Лето. Горячее. Яркое. Щекочущее кожу. Греющее воздух. В парке играли дети, бегали и кружились


на полянках под деревьями. Расстелив мягкие пледы, тут и там сидели семьи или


друзья, устроив пикники. По теплым дорожкам ходили лениво прохожие. Огромный пёс,


на длинном крепком поводке шёл рядом с коляской, в которой сидел молодой


парень. С одной стороны его лица и шеи виднелись бледные шрамы – слабо заметно,


но их всё же было видно, он иногда тянулся к собаке, трепля её по большой


голове, губы растягивались в слабой улыбке, а будто выцветшие глаза старательно


всматривались в окружающий мир за тонкой пеленой тумана. Позади коляски шёл


молодой мужчина, еле заметно прихрамывая – его бриджи кончались чуть ниже того


места, где плоть состыковывалась с протезом, отчего его было видно. Но как же


здорово было ходить самому. Для того, чтобы вот так просто прогуливаться по


парку с кукольно-хрупким мальчишкой в коляске. Он о чём-то говорил, широко


улыбаясь и изредка наклоняясь чуть вперёд, что-то спрашивая.

Страница книги Дейн в интернете