Пролог. Сказка о том, что было.

Не было никакого Начала и не было никакого Слова, не было ничего, кроме Пустоты. И Пустота эта была идеалом, не осквернённым бытием, прекрасная в своём безжизненном естестве. Лишённая красок и звуков… совершенная вселенная. И лишь мысль была её существованием.

– Какая я? – спросила бы она у себя, в желании осознать собственную природу, но ей неведомо «Я». Кем она ощущала себя? Возможно, стихией – свободной от хаоса и порядка, а может существом, не обременённым плотью и кровью? Но поиск смыслов – чуждая её масштабу чепуха. Она даже не думала о таких вещах как скука, грусть или одиночество, ведь ей не ведомо, что может быть по-другому.

– Так, наверное, и должно быть? – спросила бы она у безликой темноты, если бы могла сомневаться.

Ей был знаком лишь голод. Она рвала себя клыками и когтями, разгрызала эфемерные жилы и впивалась в куски трепещущей плоти, давилась болью, жрала, утопала в собственной крови, но голод был неутолим. Ведь не было ничего: ни клыков и когтей, ни крови, ни тем более плоти. Вся эта боль – игра воображения.

Это всё, чем она владела… миллионы мыслей ни о чём, уже сгинувших в забытье и миллиарды, ещё ожидающих своей участи. Мрак забирал их без разбора и остатка, не оставляя даже осколков воспоминаний. Но была одна странная мысль, которая безмятежно купалась в темноте. Почему-то она не исчезала, не растворялась подобно остальным. Конечно, это не интересовало Пустоту, она и не замечала её, пока та не стала мельтешить перед её взором, будто требуя к себе внимания – мерцающая дырочка в чёрном полотне обыденности. Свет, исходивший от неё, как иголочка покалывал Пустоту. Игнорировать мысль становилось всё сложней. Искра становилась всё больше...

Пустота не понимала её, гнала от себя, но та была сильнее. Надо было сбежать, скрыться в тенях грёз, унестись по тропе фантазий как можно дальше, забыть эту навязчивую идею, переключиться уже на что-нибудь другое! Но вот бежать некуда. Не было ещё никаких дорог, лестниц и даже направлений. Она впервые почувствовала это, холодное, неизбежное, необъяснимо жестокое, сожравшее даже дикий голод. Как хотелось закричать! Оно медленно тянулось чёрными руками к её несуществующему телу, грозясь разорвать его в клочья, невзирая на абсурдность этого странного мира. Это был Страх – могущественнейшее нечто, что жило внутри тьмы, бушующий катаклизм, что расписывался смертью на каждой мысли. Страх заставлял её думать о чём-то, о чём-то конкретном, но у неё не получалось! Он вгрызался сильнее, и ядовитая смесь причин и следствий огненной лавиной неслась по воображаемым венам.

– Больно! Больно! Хватит! – и всё застыло.– Мой… Голос? – изумлённо вслушивалась она в настоящие звуки…

– Милый же у тебя голосок, – Страх ослабил хватку и тактично отступил. – И стоило бояться? – слишком уж игриво спросил он у юной Пустоты.– Не трясись ты так, уже ведь совсем не больно, да?

– Всё… Равно…Ты… Пугаешь?

– С интонациями ещё работать и работать. Это значит стараться, прикладывать усилия… не важно, сама разберёшься в этих тонкостях. Не я, я лишь хозяин страхов, ты сама пугала себя! И как видишь, не зря. Как твоё имя?

– Имя?

– Не знаешь, ну конечно. Меня вот зовут Страх, это моя природа или сущность, если тебе так проще. Хм, проще не стало… Не переживай, вместе мы обязательно отыщем твоё имя.

– Вместе.

– Да, хотя нас всегда было двое, просто раньше ты меня не замечала, точнее не замечала себя. Я всегда рядом, дитя. Не будешь больше убегать?

Она не знала, что нужно ответить, но главное, что и убегать ей теперь не хотелось. Та боль, что он ей причинил, сейчас её абсолютно не волновала, ведь она была ребёнком, который не ведал разницы между правдой и ложью.

– Осмотрись, что ты видишь? Темнота, уже хорошо, а если пытаться посмотреть чуть дальше? – обречённо вздохнул Страх.

– Ничего…нет…только…

– Ну, назови это! Не стесняйся, я ведь твой друг, как и друг всех идей и мыслей, ты же их не стесняешься? Вот, давай, смелее…

– Пус-то-та? – неуверенно спросила она у себя собственное имя, то единственное слово, в котором был смысл. Страх неловко улыбнулся этой наивной девочке, что так искренне ждала его реакции…

– Да, действительно прекрасное имя, как и ты, – Страх склонился над ней, Пустота не испугалась, но лучше бы она попыталась сбежать, ведь всё, что случилось дальше его вина. – Скажи, девочка, кто ты? – Тогда он разжал перед ней ладонь, в которой горела та самая искра, про которую Пустота уже и забыла. – Смотри, этот комочек света хочет тебе, что-то сказать. Не бойся, дитя, это ведь твоя первая настоящая мысль, ей ты можешь верить. Если не можешь ответить мне, то спроси у неё.

И Пустота прикоснувшись спросила у света:

– Кто я?

Это было нечто совершенно иное: тёплое, нежное, доброе. Мысль согрела её, всё стало одним целым. Страх уважительно поклонился и, попрощавшись, растворился в темноте. Глубоко внутри себя Пустота заметила рождение чего-то нового: неуверенности, неоднозначности – сомнений. Теперь она не боялась, не пыталась сбежать, ведь эти сомнения были «надеждой».

– Это и есть я! – сказала она, прижавшись к тёплому шарику. – Все мысли и желания, вопросы и ответы, всё это я… Я целый мир!

Она представляла себе, какие-то странные вещи и радовалась этому словно ребёнок. Одна получилась шершавой, грубой и, в общем-то, не красивой, но Пустоте от этого она нравилась не меньше, чем вторая идея: одновременно завораживающая своей плавностью и прозрачностью, спокойная и податливая, но вместе с тем поражающая нескрываемой мощью. Так она создала реальность из земли и воды среди своей темноты. Удивительные картины были созданы всего из двух красок, но от чего-то, ей казались они незаконченными, будто эти мириады вселенных лишь небрежные наброски. И всё пришло в движение, галактики кружились вокруг неё тысячами каруселей, словно она была внутри гигантского сказочного калейдоскопа. Так было создано время – теперь всё имело смысл. Пустота творила, столетиями, тысячелетиями, очень-очень долго. Она была счастлива, так счастлива, что хотелось кричать изо всех сил, чтобы всё вокруг почувствовало её радость. И она крикнула – никто не ответил.

Она крикнула ещё раз. И ещё. Кричала вновь и вновь, срывая голос, прорываясь сквозь далёкие галактики, в надежде услышать хоть одно слово. Её одиночество, никуда не делось. Даже Страх не желал показаться, словно его и не существовало вовсе.

Прошли многие века прежде, чем её достигли едва различимые отголоски сожаления и тоски. Пусть хоть этот слабенький отзвук, пусть хотя бы он! Пустота долго искала его хозяина среди громоздких камней, парящих в невесомости, но всё было напрасно, ведь это всего лишь эхо. Её эхо, отскочившее от границ осознания, от рамок, что она создала вместе с этими бесчисленными вселенными, сама заперла себя в картине нового мира. Каждая планета пронзала её сущность, оставляя рваные раны наполненные болью. Она заплакала.

– Что с тобой?

Перед ней сидело маленькое чудо, непонятное и несуразное создание, такое хрупкое и щупленькое. Оно повторило вопрос, его синие прозрачные крылышки встрепенулись, а большие ресницы хлопали без остановки. Такова была эта странная жизнь. Первая жизнь, сотворённая ей.

– Мне одиноко,– ответила она, впервые за всё время не сама себе. Сквозь слёзы улыбнулась крохе.

– Одиноко? – дитя явно не понимало смысла дивного слова.– Одиноко, это больно?

Как хорошо, что им некуда было спешить, ведь всё время принадлежало им. Они могли говорить, сколько угодно.

– Так кто ты? мой маленький друг?

– Не знаю, – всё с тем же энтузиазмом отвечало чудо, крутя головой во все стороны, пытаясь полностью разглядеть собеседницу, жаль, что не удалось,– меня же не было, а теперь я вот есть. Ты ведь тоже не знаешь, кто ты?

– Не знаю, хотя была всегда и даже больше.

– А что ты тут делаешь? – чудо энергично замахало крылышками.

– Всё. И даже тебя создала я, наверное – кроха нахмурила нос и пыталась, что-то выдумать. Пустота призадумалась, интересно как выглядит в такие моменты она сама?

– Всё?! Ясно! Ты же устала! Смотри, – существо встало и развело ручки так широко, словно пыталось объять все эти просторы, – сколько же тут всего! Хочешь, я тебе помогу? – создание было очень добрым, Пустота даже улыбнулась, глядя на него.

– А что ты умеешь?

– Не знаю! – с нескончаемым задором ответил помощник. – Но стараться буду!

Так началась их дружба, долгая и плодотворная. Они раскрашивали миры в палитру чувств, без планов и задумок. Вместе наполняли звуками бытие, и долгими тысячелетними вечерами наслаждались убаюкивающей гармонией сфер. И наконец, за столь долгое существование, пройдя путь от бессознательной разрушительной силы, до созидающей доброты ей впервые захотелось уснуть. Окунуться в дремоту, отдохнуть под присмотром своего друга.

– Спи спокойно Пустота, я сберегу твоя время! – И она уснула, оставив эту художественную галерею на его попечение. Она уснула, с улыбкой на устах, а он смотрел на неё и так же улыбался в ответ.

Не было никаких мыслей и никаких желаний, лишь блаженная тишина и спокойствие. Так тянулось время, сон излечил боль реальности, ведь каждая картина писалась её кровью. Но сколько бы ни длилась сказка сна, всегда наступает момент, когда суждено проснуться.

Проснувшись, она увидела всё тот же огромный и прекрасный мир и как эта кроха с синими крылышками следит за потоком времени и целостностью пространства, хотя с виду он что-то вырисовывал пальцем на песочке. Пустоте стало интересно, что же он пытается изобразить, что за мысль он создал.

– Здравствуй малыш. Позволишь взглянуть?

– Конечно, только я ещё не закончил! – малыш задумался. – Лицо нарисовать не получается, а без лица я не смогу с ним поговорить, – нет, мир изменился, как и его хранитель. Она не знала, сколько времени прошло, и не знала, что чувствовало это дитя. Ведь она не слышала, как он тщетно разговаривал с её спящим естеством. Не могла знать, как пытался он показать ей свои первые картины. Не знала, как это сложно миллионы лет не иметь возможности слышать голос друга. Она даже не знала, что каждый вечер он пел для неё, она не знала, но была ему благодарна. Он не обманул её, не покинул отчаявшись, а терпеливо ждал пробуждения.

Он осознал тяжесть одиночества, и пока спала Пустота, он надеялся, что с рисунок на песке ответит на его мольбы, но рисунок молчал.

И что же был там изображено? Абсолютно такое же создание, и действительно лишь лица не хватало. Были небольшие отличия в крыльях, потому что нарисовать «эфирные» крылышки пальцем оказалось гораздо сложнее, чем просто огромное количество загогулинок и продолговатых палочек – перьев.

Дитя потёрло глазки и зевнуло, протяжно и сладко.

– Мой ангел времени устал? – скорее для себя спросила Пустота, укутав малыша одеялом тёмной пелены. Он зевнул ещё разок. – Теперь настала твоя очередь отдохнуть, мой маленький друг, – она гладила его по головке, напевая незнакомую мелодию. – А пока ты спишь, я создам твою мечту. И когда ты проснёшься, то мы будем уже не одни, нам больше не будет больно. – Спи спокойно, – и он уснул, растворившись в океане времён.

Стоило ей лишь представить, как рисунок делает взмах крыльями в ещё одной стихии – воздухе, как вздымается от дыхания его грудь и вот они созданные из её мыслей, её плоти и крови, рождённые Пустотой ангелы, которым она подарила всё. Пока её рыцарь спит, они обязаны оберегать этот мир, а её новые раны, что ж когда-нибудь затянутся и они.

Но почему-то дети её не радовались жизни, не спешили заметить свою мать, вместо этого они смотрели на оставленный в темноте рисунок, и сознание их мрачнело вместе с ним. Ангелы метались в кромешной темноте даже не пытаясь услышать её глас. От мощных взмахов их крыльев зарождались ураганы и цунами, они калечили друг друга с забвением свойственным забитым в тесную клетку птицам. Они рыдали как дети, и в напрасной надежде продолжали звать на помощь какого-то незнакомого ей «отца». Долго не знала Пустота, как унять их слёзы, но она нашла выход.

Её желание взорвалась мириадами звёзд, беспощадно сжигающих свою мать. Первый свет коснулся ангелов, осушив их слёзы. Израненная Пустота истончалась, наполняясь горючей звёздной пылью. Её так хотелось обнять обнять своих детей, приласкать, успокоить, образумить. Она спустилась на мир, но ничего кроме ужаса в их глазах не увидела. В страхе они бежали перед ней, молясь этому незнакомцу. И напрасно Пустота кричала им в след, призрачных слов её никто не хотел слышать, но с фанатичным безумием крылатые создания внимали тишине отца. Она была для них злом, той пугающей и пожирающей всё сущее тьмой.

«Почему вы боитесь меня?» – не понимала она.

Она взмахнула израненной рукой, и разлетелась кровь её полная любви среди всех звёзд семенами жизни. Всё ради детей. Но не видели они и этого. Она ждала, пока семена созреют в тепле звёзд. Время шло, и жар от светил становился для неё нестерпимым, а страх ангелов сменился гневом. Они жгли её раскалёнными клинками и пронзали тело копьями света, невзирая на слёзы и мольбы матери.

Вынужденная бежать она скрылась на грани мирозданья, накрыла истерзанное пламенем тело охлаждающими лоскутами последней темноты. Так далеко от всех, она смотрела на оставленные вселенные, которые совсем скоро зацветут. Не было обиды или ненависти, ведь дети не виноваты в том, что она так страшна… не виновата и она.

Давно забытый голод сковал сбитые ноги тысячами оков, а немощное тело накрыли миллионы тяжёлых цепей. Беспомощно лежала она на краю уже не своего мира, с горечью наблюдая, как последние осколки её доброты тлели в безразличном пламени звёзд, забытые ангелами. Так оканчивалось её существование. Она исчезала, становясь каменным изваянием последней мысли. Пустота умирала.

Скованное тело почувствовало робкое прикосновение, кто-то звал её. Чей-то голос просил её открыть глаза, молил не пропадать, обещал всё исправить… чей-то наивный детский голос. Но это голос не её друга. Из последних сил смогла открыть она глаза, но долгие годы лишили её зрения. И почему-то имя собеседника её совсем не интересовало, довольно и того, что о ней хоть кто-то будет помнить. Ребёнок тщетно силился сорвать оковы и сбросить раскалённые цепи. И не важно, сколько раз он сдирал руки в кровь и сколько раз ломал себя, раздавленный неподъёмной тяжестью, с его уст всегда сходила лишь одна фраза:

– Потерпи ещё немножко!

Пустоте было жаль его, она хотела, чтобы он бросил попытки, ушёл – жил! Но у неё не было сил и на это. Однажды и его раны перестали заживать, а сломанные кости не срастались и за век, но даже тогда он не заплакал. Он сделал то, на что ещё был способен, прижался к её телу и сказал:

– Прости, мама. Я не брошу тебя.

Она вспомнила это давно забытое чувство – тепло. Глаза её наполнились влагой. И сожаление пропало, а на сердце взыграла радость. Проснулась в ней дикая и древняя сила. Разрывала она цепи как никчёмную паутинку. Покрытые ожогами руки обняли взревевшее от жестокой любви дитя. И не важно, что сейчас она обгорит в гончарном пламени звёзд, а голод разобьёт её как глиняный кувшин, главное успеть насладиться первыми и последними объятиями. Слёзы её тысячами стихий наполняли мир, питая засохшие семена жизни, своей последней крупицей. Так она разделяла свою жизнь со всеми детьми. Но почему тогда так кричал мальчик и беспомощно колотил её ручками? Она не понимала, в чём причина смены его радости печалью, ведь он же для этого её освобождал, спасти последнюю жизнь?

– Ты не должна умирать! Это не правильно! – голос его надрывно срывался в плаче.

– Отчего же, дитя? Пришло время мне раствориться в жизни, – спокойно говорила она, утешая маленького спасителя, но слёзы до сих пор наворачивались от печали расставания. – И не пережить вам голода моего, как и мне не выжить в этом свете,– тело её истлевало, всё больше покрываясь чёрными трещинами. Слезинки ребёнка испарялись, едва коснувшись её разгорячённой кожи. – Слышишь? Там вдали, они слетаются на грохот цепей. Твои братья и сёстры летят сюда, нельзя, чтобы они увидели тебя рядом со мной.

– Мне всё равно, – голос его крепчал, как и объятия.

Лишь по воле одного маленького ангела погасла треть всех звёзд, лишь по его воле вселенная погрузилась в ночь.

– Не ты одна должна нести всё бремя боли!

И погружал он руки свои в землю, наполняя её древнейшим голодом, деля поровну меж всем живым. Семена дали всходы, не те благородные цветочки, гибнущие от дуновения ветра! Это дикие сорта, способные пережить и хладную зиму, и могучую бурю! А флора эта создаст себе новый мир, свободный от грядок и клумб! И сам воздух наполнялся этим голодом и каждый ощутил на себя объятия матери, каждый почувствовал его, сей новый для жизни феномен, столь привычный Пустоте. Пускай все забудут о ней, об их матери, но этот голод будет жить в веках.

Стихли ангелы, ищущие их. Время замедлило извечный ход… и Пустота ощутила покой. Не будет больше гонений и страха. Не будет больше цепей и предательски пылающих звёзд, она жива благодаря нему. Свобода так давно забытая так прекрасна, снова можно мечтать. Она может спокойно наблюдать за вселенной через чёрный занавес космоса, никто её не увидит, никто не убежит прочь. Сейчас она хочет отдохнуть, выспаться, как следует. Кто знает, может когда-нибудь, спустя многие миллиона лет, она вновь захочет поговорить со своими детьми.

– Однажды я покажу тебе мир, а сейчас пожалуйста отдохни.

– Дитя, скажи мне своё имя, чтобы я могла сказать «спасибо».

–Люцифер, мама.

***

– Не очень-то это похоже на сказку.

– Конечно, ведь это то, что было. Спокойной ночи, моя госпожа. Пусть вам приснится целый мир.

Глава 0. Обращение

«Не знаю, кто вы и зачем взяли эту книжонку в свои руки. Не знаю, почему всё начинается с этих слов. Наверное, я сошёл сума, да это и не так важно. Всё это иллюзия, созданная моим воображением, сон, подчинивший мою волю, реальность уничтожившая меня. Здесь весь я, вся моя память, вся жизнь, весь мир. Я не стану называть своего имени, поскольку уже не в состоянии вспомнить его. Не скажу и кто я, ибо моё существование ошибка, за которую мир заплатил сполна.

Лишь пожелай увидеть его моими глазами. Лишь пожелай, и каждая секунда мироздания покорно застынет перед твоим взором. К сожалению, у этой вещицы есть характер, сначала ты подчинишься её прихоти, но разве можно назвать это ценой? Она перенесёт тебя в моменты, определяющие судьбы всех миров: мира людей – до боли простого и скоротечного, небес – увядших соцветий ядовитых религий и бесчувственного света, ада – столь необузданный в своей страсти и желаниях. Неважно, на какой из них я смотрел, везде видел страдания, ненависть и ложь, отчаянье и рождающуюся как Солнце из ночного мрака надежду, а ней вновь приходили муки.

Ты увидишь мой путь, не вини меня, за всё то, что мне довелось совершить. Не вини меня за жертвы, что я возлагал на алтарь цели, ведь однажды ты согласишься со мной.

Они верили в меня, предсказывали мою же судьбу. Как же я был слаб, веря в их благие цели.

К сожалению, ненависть выжгла все мои чувства и угасла сама. Нет, есть ещё что-то… спрятавшееся от пламени, забравшееся в самую глубину сердца. Жалость, да, кажется, это так называется. Мне жаль вас, каждого.

Думаю, эта самая жалость и заставляла меня идти вперёд… забавно, то, что осталось от моей души всеми фибрами просит раскаяния. Нет, я не стану раскаиваться! Будь я проклят!

А сейчас наблюдай за теми, кто принимал участие в этой схватке веры. Danse macabre».

Глава 1. Роза.

«Спорим, вы когда-нибудь думали, что вашей жизнью кто-то управляет? А вот задумывались ли вы о том, что над этим неизвестным тоже может стоять кукловод?

Человек порой желает узнать то, что не может понять или даже принять на веру. Если такому указать пальцем на ангела, не факт, что он поверит в его существование. Может быть ему будет проще считать всё это дурным сном или мороком, называйте как угодно!

И как ни странно подобное отношение у вас не только к мистике, но и к более приземлённым вещам. Люди зачастую заставляют себя верить в несуществующее или же отрицают реальность, убеждая себя в том, будто это всего лишь игры воображения. Нельзя судить вас. Ваше существование так мимолётно и по роковому стечению обстоятельств именно этот миг вы решаете наполнить страхами: одиночество во вселенной, пустота после смерти и смысл бытия…

Чтобы противостоять им вы создали религии. И что же с вами случилось? Когда предмет защиты стал для вас оружием? Почему, надеясь, в сущности, на одно и тоже, вы обращаете сие спасение в дамоклов меч?! Ради чего уничтожать себя, ради чего делать это во имя богов?

Как глупо… думаете, вашим богам так нужна вера? Действительно думаете, что боги также циничны и расчетливы как вы, что они бьются друг с другом ради вас? До омерзения смехотворно. Хотите объединить всех под знаменем одного Бога? Попробуйте для начала стать единым народом: братьями и сёстрами.

Есть лишь одна достойная религия, первая и самая простая, как жаль, что вы забыли о ней.

Поэтому вы глухи перед гласом его. По этой причине вам не суждено увидеть руку помощи. Поэтому вы будете с остервенением молиться перед бутафорными алтарями, прося прощения у вымышленных богов, забывших вас давным-давно. Ведь вы сами забыли, какого это делить один кусок мяса на всё племя, забыли, как все вместе сидеть в студёных пещерах и, сбиваясь в кучу, согревать друг друга, вот тогда бог вас действительно любил. Потом вы уходили, отрывая плоть его от костей, растаскивая по всему свету. Вместе с телом его вы расчленяли и себя, неполноценные создания, лишённые единства. Вы убили отца своего, в попытке похвастаться уникальностью! И продолжая молиться растерзанным частям его, вы исчезните, если не вспомните о ней – о любви.

И может быть тогда, по венам его вновь побежит кровь, а застывшие в ужасе глаза пробудятся от столь долгого оцепенения, может быть тогда, вы вновь сможете увидеть улыбку его и понять: вы действительно не одни.

И не важно, во что ты веришь, важно, что ты делаешь».

***

Солнце нехотя заходит за горизонт – около семи часов вечера. Автомобильные магистрали переполнены, каждому хочется домой после тяжёлого рабочего дня. На улицах духота, ни единого дуновения ветра, хоть как-то способного облегчить участь измученных погодой горожан. Лучики света едва пробиваются сквозь зависающие над городом тучи пыли. Сигналы гудков действуют на нервы, напряжённо протискиваясь сквозь монотонно шаркающую ногами толпу. Очередной водитель превращается в маленькое нервно-бренчащее звено цепи автомобильной пробки и так раз за разом, собирались великие оковы стягивающие нутро города.

– Опаздываю! – по проспекту, постепенно наращивая темп, двигался высокий мужчина лет двадцати пяти на вид.

Слипшиеся от жира и пыли пряди волос спадали на лицо, закрывая от взора посторонних. Отвращение и пренебрежение, вот и всё, что встречные испытывали к этому неуместному и грязному существу до тех пор пока им не доводилось встретиться с его взглядом. Подобные чистым сапфирам глаза, нельзя сказать, что они пугали, но наверняка можно сказать, что и ты не играл для него никакой роли. Он смотрел только вперёд, не замечая остальных, сталкиваясь с зазевавшимися оценщиками, спешил куда-то.

– Научись по сторонам смотреть! – не переставая, слышал в свой адрес торопящийся путник, всё больше и больше ускоряя шаг, слово, пытаясь обогнать скрывающееся за горизонтом солнце.

– Извините за беспокойство, – без лишних эмоций, стройная и выдержанная речь никак не соответствовала внешнему виду.

Чем больше он продвигался по своему пути, тем приглушеннее становились звуки автомобильных сигналов и всё больше нарастал человеческий гул, давя своей массой подсознание прохожих, созывая всё новых и новых зрителей на циничное шоу.

Множащиеся визги полицейских сирен и выкрики офицера не могли отрезвить одурманенную больным интересом толпу. У неё всё больше нарастала потребность в информации: в резонанс люди, осыпали друг друга одними и теми же вопросами.

– Не глупи парень! Отпусти заложников! – рычание капитана в мегафон: пощечина, нанесённая этому окружающему рокоту.– Какие твои требования? – сколько он не ждал ответа из забаррикадированного ювелирного магазина, в ответ лишь растущее скрежетание неугомонной своры. – Устроили сами себе западню, на кой чёрт было делать сплошные металлические ставни?! – выругался он себе под нос.

Нескольких секунд тишины с лихвой хватило для возрождения этого раздражающего гомона. И сколько бы ни звучало вокруг вопросов, по-настоящему в ответе нуждается лишь одна обессилевшая женщина, держащаяся за выставленные ограждения как за бессердечного поводыря. Ещё один шаг навстречу окружённому зданию, опора уходит из-под дрожащей ладони: лишь какой-то неразличимый для заплаканных глаз силуэт успевает подхватить тебя под руки.

– Прошу вас, осторожнее, – нега его голоса успокаивала взбудораженное тревогой сердце.– Там кто-то дорогой вам? – спросил он предельно тихо и нежно, вырвав её из несмолкающего хаоса, сконцентрировав всё внимание на своей речи.

Понемногу перед взором постаревшей на десятилетие женщины прояснялось лицо собеседника. Невзирая на всю приставшую грязь и пыль, оттеняющую его бледность, в нём было сочувствие и печальная доброта взгляда, согревающая куда больше, чем последние лучи озарявшего их оранжевого солнца.

– Там, там… – слёзы сыпались с глаз её, ломая и сдавливая подходившие слова в один большой ком раздирающий горло. – Там мой сын.

Голубоглазый юноша осторожно обнял несчастную мать, утешая мирным шёпотом.

– Один знакомый сказал мне, что порой с небес к нам спускаются ангелы, спускаются, чтобы помочь нам, защитить близких сердцу людей, нужно лишь верить в них. Вы верите? Вы не можете не верить, ведь только на ангелов сейчас остаётся надеяться, где они? Может один из них сейчас обнимает вас как своё дитя.

– Вы?

– Тише, тише. Успокойтесь. Всё в порядке, хватит слёз, – прислонил её голову к своему плечу. – На что вы готовы чтобы спасти своего сына? – провожая безрадостной улыбкой, исчезающее солнце он ждёт ответа. Ждёт, погружаясь в сумерки этого сумасшедшего мира.

– На всё…

–Да будет так, – уголки губ благодушно поднялись.

Тело незнакомца обмякло на руках у убитой горем матери.

– Человеку плохо! – улица снова взорвалась суетой: врачи с носилками, возгласы перепуганных девушек, ор полицейского…

***

– Как глупо, на что ты надеялся, взяв заложников?

В помещении ювелирной лавки теперь пятеро: преступник, двое заложников, убитыё охранник и наш гость.

Грабитель бездумно уставился на стоящего перед ним незнакомца, не зная толи разрядить весь барабан револьвера, толи бежать со всех ног. Среди увязших в темноте звуков отчётливо слышались лишь всхлипы несчастных. Щелчок взводимого курка револьвера сопровождается тяжёлой одышкой…

– Лучше бы сразу в меня выстрелил, – мистический визитер, буравя взглядом потерянного в мыслях убийцу, оперся на шкаф, столь удачно прикрывающий единственный вход. – А с виду ты нормальный человек: глаженая рубашка, ухоженная обувь, хорошо выбрит, с твоей внешностью тебя можно принять за какого-нибудь офисного клерка, – несколько вызывающе бросил он, прикрыв ладонью раздирающие темноту синие глаза.

– Руки! Руки подними! – истошный голос срывался в безумном крике. Какие к чёрту руки? Когда перед тобой беспристрастная тьма нужно бежать сломя голову! Он знает об этом, но нет сил отвести взгляд, как же быть?

– Зачем? Думаешь, тебе это поможет? – флегма его голоса наполнялась нотами презрения и отвращения, приправленными иронией. – Знаешь, а ты сейчас похож на загнанного в угол пса, пена от бешенства летит во все стороны, а смелости броситься не хватает, – насмехаясь над нерешительностью вооружённого человека, он делает несколько шагов ему на встречу.– Пустой лай, и не более того… – было видно, как он улыбается, сотрясая сознание собеседника глубинным смехом.

– Заткнись! – хлопок, ещё хлопок. Тело гостя сползает по стене, на куртке виднеются две дырки, выстрелы неточные, но этого хватит, должно хватить. – Сам напросился!!! – истерический хохот раздался в золочёной клетке.

– Я же сказал, НЕ БОЛЕЕ ЧЕМ ПУСТОЙ ЛАЙ!!!

Последние маячки тусклого аварийного освещения гаснут, скрывая воскресшего наглеца. Слышны крики беспомощных полицейских, не решающихся перейти к действиям, плач испуганных до смерти заложников. Ледяной туман невесомой пеленой, словно лианами цепляется за окружение, стремясь всё выше, обвивая убийцу своими объятиями. Выстрел, выстрел, выстрел! Даже звон отстрелянных гильз утопает в нём, таща за собой сознание безумного стрелка, вновь и вновь щелкающего разряженным оружием.

– Скажи, ты веришь в ангелов? – и вновь этот спокойный голос возникает из ниоткуда, звучит так близко и так далеко, подобно лезвию ножа, рассекая саван помешательства, ослабшего разумом человека.

– Пощади. Умоляю! Пощади! – стук упавшего пистолета глухим эхом прокатился по пропитанному черно-белой пеленой помещению.

– На колени, грешник. – властно звучат слова его, подчиняя своей воле.

Сопли вперемешку со слезами падали с лица убийцы, уткнувшегося в пол. Отвращение и презрение к себе… Он чувствовал нечто возле себя, нечто превосходящее, первобытную мощь, силу, что тысячей игл пронизала тело отчаяньем.

– Что ты ощущал, когда стрелял в беззащитного человека? Тебе было хорошо? Согласен, незабываемое чувство, ощущать себя богом, хоть и на мгновение, это удел всех кто наделён силой. Не смей поднимать головы, – склонившись над поверженным человеком, создатель страха, опустил свою ладонь на голову его и тихонько поглаживал, как бездомного котёнка.– А ведь ты мог сегодня поиграть со своим сыном, скажем, попинать мяч, но сына у тебя нет. Мог погулять с любимой женой по летнему парку, но ты ведь и сам знаешь, что её у тебя тоже нет. Столько утерянных возможностей: грустно это. Занимаешься воровством и грабежом, сегодня ещё и убил человека. А сейчас сам трясёшься от страха, словно вот-вот убьют тебя. Знаешь, ангелы способны прощать, скажи, ты раскаиваешься?

– Умоляю, пощадите, я исправлюсь! Исправлюсь! Клянусь! Пожалуйста! – Избиваемый собственными судорогами он с трудом ухватился за ногу ангела. Усмешка, доносившаяся сверху, лишила его руки последних сил, ему остаётся лишь безропотно сползать вниз и припадать губами к сапогам духовного «наставника», надеясь на счастливое избавление.

– Совсем ненужно вылизывать мою обувь, лучше отпусти этих несчастных людей, хватит с них кошмаров на сегодня. – Как не густ был туман, скрывающий всё происходящее от нашего мира, но даже он не мог полностью поглотить и уничтожить улыбку незнакомца.

Туман вокруг дверей расступился, фурнитура служившая заслоном скрежеща по полу, отъехала, открыв путь к свободе. Той самой свободе, которая ещё несколько минут назад была чем-то невзрачным или даже эфемерным, а вот сейчас это главным сокровище в жизни. Свет, свет, свет…

– Дети мои, вы свободны. Уходите из этого пропахшего грехами места.

Двое измученных с трудом нашли в себе силы, чтобы пройти мимо мрачного создания. Шаг за шагом они медленно, опираясь на стены, двигались к выходу и, оказавшись в метре от двери, бросили последний взгляд назад, ожидая увидеть саму смерть, но они ошибались. Нечеловеческое существо провожало их невинной улыбкой и заботливым напутствующим взглядом, словно оно могло желать им счастья. Страх, что держал их за горло, ослабил хватку. Заложники рванулись в дверь такой силой, что буквально вывалились на улицу. Поседевшая от страха мать бросилась на шею своего сына, утешая больше своё потрескавшееся от волнения сердце, чем его. Заполучив удобный момент, полицейские принялись штурмовать здание. Топот экипированных служителей земного закона заглушил вскрики изумления толпы. К счастью им никогда не поспеть к заколдованной двери и никогда не заглянуть внутрь, пока на то не будет его воли. Лишь одному молодому снайперу на долю секунды удалось разглядеть внутри той тьмы мираж, которому суждено будоражить его память долгие годы, подвергая под сомнение здравость ума…

***

– Спасибо, я исправлюсь, правда! Позвольте мне сдаться властям! – умоляюще просил преступник.

– Разумеется, только сначала я хотел бы с тобой поговорить, ты ведь не возражаешь? О, и не стоит беспокоиться из-за людей снаружи, они нас не потревожат, а звук мы сейчас убавим! – словно кто-то прикоснулся кончиком кинжала к сердцу. Голос ангела был спокоен, не выражал ненависти, только лишь слабую досаду, он был мягок, так мог разговаривать только отец с провинившимся, но любимым сыном. Тогда почему же настолько страшно? Хлопок в ладоши, последние звуки реальности ампутированы, теперь эта комнатка – вся вселенная, бесконечная в своей темноте. – Подними очи свои друг мой, я хочу чтобы ты видел меня, того кто изменит твою жизнь.

Неуверенно смертный поднял взор на собеседника, это был совершенно не тот в кого он выстрелил совсем недавно. Подстреленный неряха действительно умер. Перед ним некто совершенно иной: длинные волосы подобные чёрному турмалину заложены в массивный хвост, перевязанный синей шелковой лентой. А за ушами волосы, будто покрытые лаком, стояли клиновидными обращенные вверх “рожками”, добавляющих его заострённому лицу ещё больше шарма. Одна большая прядь делила благородное лицо пополам, гармонируя с аристократично-бледной кожей и выразительными глазами. Уголки его губ были слегка приподняты, а тонкие и длинные брови акцентировали внимания на завораживающем полном доброте взгляде. Одет он был в слегка удлиненный и приталенный фрак с величественными фалдами и широкими руками сшитым из чёрного как ночь сукна. Белоснежная до боли в глазах рубашка превосходно сочеталась с алым галстуком жабо. Стоило лишь отвести взгляд с лица его, как попадал под гипноз серебристых цветов и шипастых лоз, полностью обвивших темные одеяния, и элегантной изюминкой этого сада был бутон розы под самым сердцем. Три серебряных цепочки скрепляющих фрак подчёркивали резкость перехода аристократических одежд, особенно выделяясь на фоне чёрного жилета из лоснящегося атласа. Вся эта картина отняла у грешника дар речи. Ужас его сменялся восхищением, а отчаянье благоговейным самозабвением.

– Испугался? – ангел в молочно белых перчатках до сих пор теребил голову преступника, правда тот уже не замечал и этого, что уж говорить про обращение. Увы, вместо ответов слышалось лишь невнятное и скомканное мычание. – Позволь я покажу тебе кое-что, – пелена тумана, изрядно истончившаяся к тому моменту, возвращалась к своему создателю, образуя в руке господина некое подобие шара, постепенно сгустки тьмы переходили из внутренней части сферы и оказывались по краям, роняя на пол что-то вроде дыма. – Смотри сюда, смотри внимательно и не отвлекайся, – для доказательства серьёзности сего момента господин даже пригрозил пальцем.

Внутри сферы появилось изображение, размытое и нечёткое, хоть с и трудом, но можно было различить детали происходящего. Небольшая комнатка, в центре которой сидел мальчишка лет пяти и собирал башенки из блоков цветного конструктора.

– Ты знаешь, кто этот мальчик? – ангел смотрел человеку прямо в глаза, в помещении холодало.

– Я… я не знаю, кто это, – согрешивший пытается схватиться за сферу, но пальцы проходят сквозь неё, оставляя лишь искривлённое волнами изображение.

– Этот ребёнок сейчас ждёт своего отца с работы, он хочет обнять его, рассказать, как провёл день… мистер Томсон, что с вами, почему вы задрожали? Неужели вы поняли кто этот ребёнок? Не стоит так бояться. Всё будет хорошо. Просто помолитесь, ангелы прощают своих детей – осуждающе и претенциозно обращался к нему ангел, чётко проговаривая каждое слово. – Давайте помолимся, мистер Томсон.

Ощущение собственной ничтожности пожирает человечка. Что движет людьми, когда они видят свой конец? Непонятно, говорят, человеческая душа создана для любви, ведь это есть суть продолжения жизни. Почему люди порой зарываясь в собственных мечтаниях, а позже лишь неудержимых, вульгарных желаниях забывают о таких чувствах как любовь и преданность, честь и чувство собственного достоинства? Почему человек, который только, что отнял жизнь и был доволен своим всевластием, молится тому, в кого не верит? Неужели такие ничтожества, позволившие гордыне захватить себя, могут быть беспомощными как тонущие котята, неужели им самим не мерзко? Почему бы, не сыграть роль короля до конца представления? Ответ на этот вопрос запредельно прост – слабость. Лицо человека всегда открывается перед завершением пьесы, в этот момент слетают все маски, которые ты примерял на себя, строй из себя хоть бога, всё равно остаёшься жалким подражателем. Нам самим суждено выбирать роль в этом театре симбиоза человеческих душ, но главное в этот момент не ошибиться с маской.

Он молится, тихо и сумбурно, стыдясь собственного голоса. Как будто под взором пастыря лопочет наспех разученную в детстве молитву: что-то про спасение, а ещё помилуй и кажется, убереги от греха! Что, что же ещё там было?!

– Молодец, твоя молитва будет услышана ангелами, – привстав с колена, гость из прошлого наклонился над самым ухом человека. Улыбки на его лице не было. – Правда, они придут слишком поздно.

Человека, весящего под восемьдесят килограмм, бросило об стену как тряпичную куклу. Пол скрылся под осколками стекла, они хрустели и превращалось в пыль под натиском чёрных сапог иноземца - вот оно лицо «ангела». Человек пытается встать, сломанные рёбра проткнули лёгкое и не дают возможности даже приподняться. Ему только остаётся судорожно заглатывать воздух, которому не суждено дойти до лёгких. И они снова друг напротив друга, смертный и то, что зовётся демоном преисподней. Истинный демон, который дал надежду и отнял её в тот же момент. Подняв согрешившего за грудки их разговор продолжился:

– Не бойся, это не линчевание. Меня тошнит от одной мысли о вашем правосудии. Да и кому в голову придёт, чтобы судить испражнения, верно? ¬– достал платок из внутреннего кармана и протёр кровавую пену спешащую сорваться с губ ничтожества вперёд слов. – И забирать твою душу, я не стану, уж можешь не беспокоиться. Такого отвратительного аперитива я себе не желаю, – на его лице снова появилось дружелюбное озорство. – Ты издохнешь сам, и душа твоя будет сожрана более отвратительными существами, чем демоны. Ненавижу тебе подобных: куски возгордившегося мясца.– Тело обессилевшего рухнуло на пол, демон развернулся к выходу.

Это жалкое создание ползает в перемолотых в пыль осколках витрин, утопая в дорогущих драгоценностях. Отупевший от ужаса взгляд задевает что-то лежащее вдалеке, неподвижное, тёмное, мёртвое. Опустевшие глаза убитого охранника тысячетонными гарпунами вонзились в совесть этого грязного создания, и даже манящее тонущее в крови золото словно пыталось выкрикнуть : “УБИЙЦА!!!”

–Не хочу! Нет! – руки беспорядочно рыскают на полу, пытаясь отыскать нечто потерянное, металлическое, последнюю надежду. И вот гонимый страхом он нащупал тот обронённый револьвер, и о боги, там есть патрон, видать случилась осечка, а сейчас, именно сейчас он спасёт его! Этот последний заряд.

Неслышно звенит взведённый курок, человеческая масса голосов подобно нарастающей волне накрывает разрушенную лавку.

– Прощайте, мистер Томсон. – ледяной взгляд в последний раз брошен на это угнетённое и раздавленное существо, держащееся за холодный кусок надежды.

Дверь отворилась – раздался выстрел.

…

Из материалов дела 27 июля 2008 года об ограблении ювелирного магазина ответственный за операцию капитан Джозеф Аншпиль: в 18.23 по местному времени был захвачено здание ювелирной лавки, преступник взял трёх заложников. В результате неудачной попытки штурма силами полиции погиб один из заложников. В 19.37 у одного из гражданских стоявших за ограждениями случился сердечный приступ, спасти не удалось. В 19.46 преступником были отпущены два оставшихся заложника. При осмотре врачами, были обнаружены следы лёгкого психического помешательства, ссадины и незначительные ушибы. В 20.03 из ювелирного магазина донеслись звуки борьбы. Повторная попытка штурма так же не увенчалась успехом. В результате детонации неустановленного взрывного устройства изнури была уничтожена большая часть помещения. Лишь после этого нашим сотрудникам удалось попасть внутрь. Там было обнаружено два трупа предположительно принадлежащие заложнику и убийце, один с пулевым отверстием в области груди, у другого в височной области. Как было установлено судебно-медицинской экспертизой, тело, принадлежащее Гэллу Томсону, имело множественные переломы грудной клетки. Револьвер, обнаруженный в руках у погибшего Гэлла Томсона, был полностью разряжен. На стене обнаружены следы крови, не совпадающие с группой крови преступника или кого-либо из заложников. Присутствия иных личностей в этом помещении установить не удалось, вследствие повреждённи видеоматериалов внутренней системы безопасности магазина. Возле тела преступника в луже крови лежала белая роза, взять цветок на экспертизу не удалось, он обратился в пыль, как только криминалисты прикоснулись к нему. Спустя два дня у себя дома от сердечного приступа скончалась мать одного из заложников, возле её тела также обнаружена роза и записка следующего содержания: «Контракт выполнен. Плата взята. Пятый охотник, Лорд ледяного ада Амлезий Ферриал». Роза, обнаруженная у покойной не подвержена увяданию или старению. Расследование ведётся до сих пор.

Глава 2. Другой.

Как легко, тебя ничего не сдерживает, ты царь этого мира, твоё желание это закон, хочешь, разрушь его, а хочешь, построй замок, перед которым все крепости мира будут лишь песчаными домиками, но стоит ли бы императором, если у тебя нет народа? Один из небесных дворцов раскалывается, летит вниз, всё ближе… брызги солёной воды попали в глаза, щиплет, ты проводишь ладонью по лицу и смахиваешь ненастную жидкость, вот ещё одна часть мира рухнула, ничего не поделаешь. Взмах крыльев, потоки ветра ласкают твою кожу, осушая промокшую одежду, солнечные лучи проходят сквозь перистые облака, заставляя тебя прищуриться, ничего, это приятно ощущать себя единым целым с небом. Ты паришь, позволяя ветру нести себя. Вот твой новый дом, к чему всё остальное? К чему опостылевшая фундаментальность, когда есть небо?

«Хватит играться!» – взмах, ещё взмах, выше, выше, к самому Солнцу. Скорость возрастает, сопротивление ветра усиливается, не важно. Всё тяжелее делать новый рывок, перья летят в разные стороны, твои белые перья… медальон обжигает грудь, меч, дремлющий в ножнах, всё тяжелеет.

«Дождь? Откуда он здесь? Почему он не исчезает?!»

Взмах, взмах, взмах…больно, крылья подламываются под напором освирепевших ветров, тебя кидает из стороны в сторону…невозможно удержаться. Гром…

«Значит снова?» – и вот камнем уже летишь вниз. Нет, тебе не страшно, ты знал, что так будет. Словно тысячи рук тянут тебя к земле, вот-вот грозясь размазать твоё тело о поверхность.

Лишь всплеск воды. Точно, здесь нет земли, лишь она. Дрожь колотит тебя, ни то от холода, ни то от обиды, зародившейся в твоей душе давным-давно. Темно… кровь, сочащаяся из нижней губы, капельками падает в чёрное море, медленно исчезая под его меланхоличными волнами. Глаза ноют от раздражения ярких вспышек молний, от них не скрыться, они везде: и в небесах и в воде.

Что за юноша смотрит на тебя из бескрайнего зеркала? Что за жалкий вид? Слегка прикрывающие уши, каштановые волосы сосульками облепили лицо. Зелёные, как два изумруда, глаза, лишённые всякой воли к жизни. Белоснежный ранее костюм с величественными фалдами висит грязно-серым похоронным саваном. Даже золотой амулет с карминовым камнем больше похож на удавку.

«Нужно держаться, чего бы это ни стоило, нужно взмыть вверх!»

Попытка подняться, падение…

Невозможно поверить в собственную ложь. И что теперь? Даже волны покидают тебя, теряясь вдали. Иней осторожно покусывает щёку, проверяя, не окажет ли добыча сопротивления. Обломки старого мира, единственное, что здесь осталось и даже они постепенно исчезают, уходят вниз, навсегда.

«Плевать. Хочу исчезнуть, как и они…» – и настала темнота.

– Очнись! – слышится сквозь сон иллюзорное эхо надежды.

«К чёрту надежды! К чёрту всё!»

– Прошу, открой глаза! – может именно этого и недостаёт этому миру, немного надежды. Надежды на то, что когда стихнет вековая буря, на небе вновь появится Солнце. Надежды на то, что эти слова, как и она сама не окажутся болезненным миражом. – Не исчезай! Молю тебя…

– Кто ты? – чудо, что ты ещё жив. Чудо, что смог поднять веки и взглянуть на этот мир ещё раз. Нет, чудо это блистающее тысячами звёзд бархатное небо.

– Видишь? Луна освещает мир, ничуть не хуже Солнца. – она стоит среди останков разрушенного дворца, среди тонущих плит и разбитых колонн. В лучах ночного света, внимая размеренному плеску волн. Она ждёт тебя.– Видишь ли ты тропу, которой хочешь идти?

Почему она так обеспокоена, чем опечалена? Столько вопросов… нужно подниматься, как бы ни было тяжело, надо делать шаг, а за ним следующий. Пройти тропой звёзд, сквозь весь океан, к ней. Ещё немного… как же красива её улыбка, как же хочется взглянуть в её глаза. Зачем этому светлому созданию прятаться за чёрным балахоном? Поднимается ветер.

– Я боялась, что больше тебя не увижу, – шквалы ветра нестерпимо бьют в лицо.– Нет, я боюсь, что больше тебя не увижу.

Не говори этого! Замолчи! – бросаешься к ней, что есть сил. Их недостаточно. Каждая новая волна мощнее предыдущей. Всего каких-то двадцать метров! Гром. Что-то бьёт тебя в спину, тяжело и нечем дышать, это конец?

Свет луны, вдох.

«Где она?!»

Всё там же, среди бушующего шторма, ждёт тебя. Шаг. Ещё удар – темно. Страшно. Вдох.

– Не бойся, – промокшие перья, будто налились свинцом, крылья стали мёртвым грузом. Ещё несколько шагов! – Твоя тропа… ведёт куда дальше.

– Ложь!

Ещё один шаг, лишь протяни руку и ощути тепло её ладони, смахни невидимую слезу, которая сейчас стекает по щеке, обними, утешь, загляни в глаза и…

– Дай руку! – всего один шаг! Она делает его.

– Нуар… – шаг назад. – Спасибо.

Стихия поглотила её. Без грома и молний, без грохота чудовищных волн – беззвучно, беспощадно. Она исчезла, снова… тропа мощёная ложными звёздами уходила вдаль.

– Нет!!! – золотое сияние озаряет мир темноты, проникая глубоко под толщу воды, пробиваясь сквозь заслон грозовых туч. Булыжники и осколки камней разлетелись в разные стороны. Ударная волна разрушала всё вокруг, новые взмахи нодати разрезали пространство, словно всё тут состояло из воздуха. Глыбы, оставшиеся от готических сооружений, взмывали ввысь, они ещё не успевали упасть на землю, как лезвие клинка вновь рассекало их. – Зачем ты появилась?! За что, говоришь мне спасибо?! – звон упавшего клинка протяжным стоном разносится по бескрайней тюрьме.– За что? – упав на колени, спрашивал он у воспоминания. – Если я Бог, то почему не могу спасти тебя? Ответь…

Тёмные небеса молча, смотрят на своего сына, не выражая скорби, ни сочувствия, или даже презрения, ведь это, всего лишь небеса.

– Потому что, ты не её Бог, и отныне, не Бог этого мира. – Будто молния поразила в сердце, его голос как сталь крепок и как взмах шпаги резок.

«Кто ты?!»

Разворачиваешься, но единственное, что успеваешь заметить это чёрный клинок, несущийся к твоей груди.

***

Солнце резало глаза так, что с трудом можно было поднять веки.

– Опять этот сон, – под раскидистым древом лежал человек в белых одеяниях, вдыхая аромат сладостного нектара лепестков.

– Нуар! Сколько можно спать?! Ещё раз пропустишь заседание совета архангелов, тебе точно до конца жизни придётся копаться в свитках.

– Ну… – расслабленно потянулся к манящей жёлтой звезде. – Тогда хоть составлю тебе компанию! – неожиданно для собеседника недавно пробудившийся человек, с полной серьёзностью запрокинул руки за голову и видимо принял решение срочно досмотреть сон.

– Снова он? – едва различимый в трепетном шелесте листьев голос звал его в реальность. –Узнал кто она?

– Нет, не узнал. Никогда не узнаю. – Нуар решил не упоминать про новое действующее лицо в своём сне, ведь какая разница сколько миражей видишь в вымышленной вселенной? Было ли это легкомыслие настоящим? Однозначно нет! Чёрный клинок накрепко засел в память вместе с тем подавляющим гласом. Пока Нуар делал вид, что засыпает, его собеседник лишь терпеливо ожидал окончания затянувшейся паузы, он знал, что после сна ангелу нужно немного времени. – Не придавай этому никакого значения, я уже привык.

– Ложь.

– Пусть так, – юноша резким движением поднялся на ноги и впервые за всю беседу взглянул на беспокоящегося друга. – Пойдём, Сефирот.

Вот он, верный товарищ: херувим – четырёхкрылый ангел, несущий людям знания и мудростью.

«Полный умиротворения взгляд и улыбка, эти серебряные глаза, такие глубокие и спокойные… почему остальные его сторонятся?» – непонятно почему, это вопрос прозвучал в голове ангела.

Длинные пепельного цвета волосы спадали за спину. Любимая коричневая мантия с большим капюшоном, сейчас придавленным тяжёлой пеленой пепельных волос, обычно прятавшим его лицо от остальных обитателей небес. Его привычка постоянно засовывать руки в широкие рукава, добавляет ему какие-то штрихи романтичной античности. Немного жаль серебряную россыпь, ранее украшавшую эти скромные одежды, теперь она больше напоминает мутные и местами почерневшие столовые приборы голодающих помещиков.

Сефирот беспокойно крутился на месте, обрывочно бросая на уходящего друга полные сомнений взгляды, будто хотел попросить помощи, но крайне стеснялся этой просьбы.

«Опять он их потерял… – с озорством помотав головой, подумал зеленоглазый ангел и не спеша пошёл обратно к херувиму. – Что за странная привычка носить очки, когда у тебя отличное зрение, скажи-ка Сефирот? Нет, я понимаю, что это, то немногое из мира людей к чему у тебя лежит душа, но может стоить быть внимательнее к своим вещам?!»

– Ты как всегда! – Нуар уже вплотную подошёл к немного опешившему другу, виной тому, наверное, был весьма и весьма поручающий тон разговора.

Ободки у них практически отсутствовали, стёклышки соединялись тонкой чёрной переносицей, сделанной из необычайно лёгкого металла, настолько, что…

Нуар с искренней бережностью коснулся макушки друга и снял оттуда невесомые очки. Осторожно водрузив туда, где им место.

Да-да, Сефирот мог часами искать свои излюбленные очки и лишь потом, например, уронив случайный взгляд на зеркало, заметить, что уже надел их… иногда даже на переносицу…

– Спасибо, – стыдливо усмехнулся в кулак растерянный посланник мудрости.

– Пойдём уже! – не менее смешливо прикрикивал верный друг, направляясь к своей судьбе.– А то действительно, мне суждено будет до скончания времён присматривать за твоими стёклышками! – говорил он, озаряя мир радостью, потому что действительно любил этого немного чудаковатого и временами обстающего книжной пылью ангела и был бы совсем не против, провести с ним в библиотеке всю жизнь. Небо ведь никуда не денется, просто возможность полетать будет выпадать не так часто, да?

***

Двое шли по каменистой дорожке, ведущей к Крепости Мира или как порой сами ангелы её называли Академии Светлокрылых, хотя в принципе это и была крепость, служащая для защиты двух миров: мира Ангелов и мира Людей. Пожелтевшие листья ясеня пролетали прямо перед взором беспечно разговаривающих названных братьев. Нуару на человеческий манер лет девятнадцать, а вот Сефироту под тридцать, с виду конечно разница небольшая, но по истинным меркам возраста ангелов херувим был гораздо старше, и разница эта превышала далеко ни одно столетие.

Вот уже слышатся крики райских птиц: больших и маленьких, одноцветных и раскрашенных во все цвета радуги. У старшего из братьев есть собственная птичка, она обычно сидит на его указательном пальце как на жёрдочке. Если же вдруг руки у хозяина окажутся, заняты, то она и не побрезгует разместиться на макушке, даже, если это означало иногда сидеть под балахоном. Размером она не больше воробья, но на этом сходства и заканчивались, словно весь горел солнечным пламенем. На её вытянутой шейке тоненький длинный клювик смотрелся довольно мило. Правда сейчас эта птаха играла в лесу с такими же крохами, как и она сама.

Раз в год эти птички устраивают представление для обитателей небес, тысячи этих удивительных существ, взмывают в небо, чтобы отправиться в долгий перелёт через весь рай, чтобы каждый ангел услышал их мелодии полные сострадания; ведь именно в этот день около семидесяти лет назад разгорелась Третья Великая Война или Война Призраков, именно в тогда и появились на свет эти удивительные создания, печальный день рождения, не так ли?

– Как думаешь, кто в этот раз победит в лётных гонках? – Нуар не случайно интересовался мнением брата, ведь ему самому предстоит в этом участвовать. Ведь победителю разрешено будет стать помощником инструктором по полётам. Да, маленьким ангелам тоже нужно учиться летать как не странно, хотя не более странно, чем существование таковых. Дети есть везде, ведь они радость жизни.

– Нуар, твоя беспечность меня поражает! Ты хоть о чём-нибудь кроме неба думаешь? – Седовласый замедлил шаг и несколько раз кашлянул, намекая, что вопрос далеко не риторический.

– Думаю! – сказал он много резче, чем планировал.– Например, о том, как научить малышей не барахтаться в воздухе уподобляясь чайкам, а рассекать небо как соколам, или это за серьёзные мысли считать нельзя? – на исходе фразы его юношеский пыл поостыл, а энергичный шаг сменился неторопливой поступью.

– Ты думаешь скорее не о малышах, а о своём таланте, который вот так вот без дела пропадает! Сокол ты мой ясный! – в голове у Нуара раздался протяжный колокольный звон, уши заложило, а в затылке, судя по ощущениям, зияла здоровенная дырища! Что-что, а заботливый Сефирот умел отвешивать действительно божественные оплеухи! Провинившийся ангел собирался выкрикнуть что-то ошеломляющее в ответ, но занесённая второй раз рука грациозно развеяла мужественный порыв лёгкой трёпкой волос. – Даже, если ты и победишь, никто не доверит тебе вести воспитательные работы, ты сам дитё восьмидесятилетнее. – И не надо спорить, твоя заносчивость и упёртость только подтверждают это. Если хочешь доказать мне, что ты уже взрослый, – библиотекарь расплылся в самой искренней улыбке, аж глаза зажмурил от доброты. – То не участвуй в этих соревнованиях! Лучше научись ухаживать за растениями.

В Нуаре взыграла обида, он чувствует себя униженным этим предложением:

–Я, по-твоему, на дриаду похож? – с силой оттолкнул порхающую сверху руку. – Или может быть на фею цветочную?

– Об этом я и пытаюсь сказать, нет в тебе подобающего смирения. – Сефирот огорчённо помассировал ушибленное место. – Скоро всё начнётся, иди, а то опоздаешь.

Через полминуты Нуар удалился достаточно, чтобы друг не услышал запоздалого ответа:

–Как будто я не помню войны! Если бы те дети умели летать… – желания оканчивать фразу не было, да и не смог бы, слишком отчётливо в голове стояла кошмарная картина. – Возможно, выжил бы не я один! – едва процедил он сквозь сжатые со всей силой зубы.

«Ветер уносит его слова, ничего страшного. Все привязаны к какой-либо вещи, и не будет ничего удивительного, если однажды этой вещью станет небо. Порой, каждый мечтает улететь туда, где не будет никаких проблем и тягостных воспоминаний. Какой смысл в земных делах, когда ты ощущаешь присутствие ветра, когда видишь свой дом с высоты птичьего полёта. Люди столько всего отдали, чтобы достичь неба… поверьте – ангелы отдали не меньше».

– Зачем мне ещё что-то? – в нём вновь воцарилось умиротворение. Волосы трепал тёплый ветер, солнышко вновь игралось своими лучами. Он только поднялся в воздух, а уже перестал принимать слова Сефирота близко к сердцу. Возможно, тот и был прав, но всё равно не мог ничего изменить. – В этом мире я могу наслаждаться лишь небом, – ещё несколько минут безмятежной тишины и покоя, были подарены ребёнку света.

Под ним простиралась центральная аллея, окружённая гигантским парком. Называлась она «Сады Прошлого» – из уважения канувшим в лету временам войн и сотрясений. Протяжённость этих садов около двух километров, а ширина метров тридцать, по всей длине аллеи стояли лавочки для отдыха. Центральная её часть была усажена различными цветами и кустарниками, среди которых стояли статуи некоторых из ангелов, служивших примером добродетели. Одни одобрительно провожали тебя взглядом, другие будто грозно следили за твоим поведением. Конечно, тут не разместить и малой доли памятников тех, кто этого заслуживает, поэтому в центре аллеи, на её перекрёстке, размещались десятки чёрных стел с выбитыми на них именами, к сожалению, некоторые из этих имён беспощадно выщерблены – даже легенды падали с небес.

Направо от главной дороги отходили целой сетью маленькие дорожки к беседкам и прудикам, в которых плавали сказочные рыбки; над коврами из цветов, о которых, кстати, как раз и заботятся дриады, летали бабочки всех доступных фантазии видов. Все эти бирюзовые беседки имели лёгкие, почти прозрачные купола с возвышающимися крестами, внутри установлены по четыре лавочки, из материала напоминающее окрашенное стекло. А вот в центре был установлен столик, обладающий тремя простенькими функциями: вызвать шахматную доску, быстренько приготовить обед, ну и самое главное – просигналить на всю аллею, что нерадивый обладатель крыльев прогуливает свои занятия. Если не будешь прилежно учиться, не получишь благословления, зачем нужен ангел, которому ничего нельзя доверить?

Налево же дорога вела к величественному дендропарку и благоухающим жизнью лужайкам. Если беседки с умными столиками служили для занятий на свежем воздухе, то тут только и делали, что отдыхали в полную силу. Некоторые младшие дриады, например как сейчас, играли в догонялки, звеня ребяческими голосами! Игра ведь задорная, кто-то то и дело норовит вырастить коварную лозу и с победоносным полным счастья криком свалить одну из честных игрунек на мягкую травку. Даже проигрыш бывает весёлым, а уж сражённый предательством в долгу не останется и зарядит чихательной пыльцой прямо в нос обидчику! Кто постарше беспечно дремал. Но вот вечные трудоголики – нимфы даже тут не могут успокоиться, вечно им приспичит ¬ то поиграться с дождями, то прочесть поэму очень уж далекую от ангельских песнопений. В общем, нимфы хоть и добрейшей души создания, но на счёт их талантов люди явно преувеличивали.

«Всё же, это место прекрасно!» – Парящий ангел резко набрал высоту. Почему то ему вдруг в голову пришла мысль, что приземлиться, перед этим сделав бочку, будет как нельзя кстати.

– Нуар! Спускайся уже! – донеслись до него метко брошенные в небеса слова. Сефирот почему-то уже стоял возле мемориалов и явно шутить был не намерен.

Пришлось прекратить выписывать фигуры высшего пилотажа, резкое пикирование и на удивление плавное торможение! В десяти метрах от земли их взгляды встретились вновь.

– Я уже на месте, незачем ругаться, – едва коснувшись кончиком туфли, тёплой гальки величественные белые крылья рассыпались градом серебристых искр.

Херувим беспомощно помотал головой и печально вздохнув, зашагал вперёд. Ангел непоседа послушно двинулся за ним, они почти пришли.

Наконец, появилось самое удивительное строение, какое только можно было представить себе: Крепость Мира или Академия Светлокрылых - это невозможно описать для человеческого воображения. Замки прошлого, которые короли и императоры воздвигали целыми поколениями, в сравнении с этим местом являлись не более чем отсыревшими картонными коробками.

Главный вход начинался с гигантской, по длине и ширине, лестнице, ведущей к ограждённым колоннами, вратам. От конца лестницы полукругом располагались малахитовая колоннада, уходящая в небо, каждая колонна оплетена ярко-зелёными лианами, тянущимися по ней к жёлтой звезде. Антаблемент потрясал своим величием и массивностью, и всё же, как только лучи закатного солнца касались этих неземных камней, в них отражалась странная, живая доброта, будто это вовсе и не здания, а один большой тёплый плед обнимающая твоё сердце. Увенчивало антаблемент множество ангелов высеченных из камня: одни держали в оружие, другие стояли, скрестив на груди руки, третьи же томно всматривались в небеса, будто ждали ЕГО явления. Фасад здания был увенчан рустикой всех возможных форм и мастей. Фронтон, завершающий его, представлял вниманию каждого жителя изображение двух ангелов, юношу и девушку, держащихся за руки, любовь – есть любовь. Мозаичные окна, выходящие на аллею, пленяли глаз каждого заглядывающего в эти места ангела.

Но это лишь видимая оболочка истинной крепости, она начиналась как раз после корпуса обучения и соединялась с ним благодаря трём фундаментальным надземным переходам и огромным количеств подземных коммуникаций. Это гигантский собор, в верхней части которого размещался купол огромный, он удерживался с помощью тридцати колонн. На его острие, благородно раскинув крылья, возвышался обсидиановый Серафим, шестикрылый ангел, каждую ночь благословляющий всё живущие под этими звёздами.

По периметру располагались главы, башни разной высоты, созданные с одной целью – защищать. В случае нападения они образовывали защитные поля, которые во времена Войны Призраков смогли сберечь ни одну тысячу жизней. По стенам располагалось множество порталов , через которые каждый день туда-сюда сновали вечно занятые ангелы. Вокруг этой громады располагались домики, в которых обычно и жили белокрылые. Они казались, сворой любопытных детишек, собравшихся вместе посмотреть на пышущего жизнью молодчика, а именно крепость. Всё это место было окружено белыми скалами, прямо сквозь них прорастали разного вида кустарники и мхи, в трещинах селились птички, всё гармонировало с этим местом, все существуют как единое целое, без сбоев, но вот является ли эта жизнь таковой, как мы её видим?

Как узнать, что такое зло, если вокруг тебя лишь одно добро и свет? Ведь может оказаться, что самый благой поступок, окажется первой ступенью к разрушению мира.

***

В беспечном летуне разыгралось лёгкое беспокойство. Наконец кончилось его обучение, наконец, он сможет спускаться в мир людей без разрешения старших.

Вот уже как семьдесят лет живёт в стенах этой академии, каждое утро его рука касалась этих перил, и каждое утро он с гордо поднятой головой входил в обитель знаний. Он постигал мудрости своего мира и мира людей, ему приоткрыли тайны основ мироздания, его научили защищать свет. Его научили любить жизнь. Он внимал архангелам, повествующим ему о многих людских религиях, что в каждой отыскивался свой рай и все они почтенны. У всех тот рай, которого они заслуживают, а задача ангела сопроводить светлую душу к её мечте.

Нуар вошёл в корпус, было тихо – шли занятия. И только фонтан среди просторного холла игриво журчал, каждой звенящей капелькой сладостно напевая тираду райской жизни, для казалось бы, отсутствующей аудитории. Шествующие ангелы не сразу приметили юную особу в бирюзовом лёгком платьице, которая о чём-то общалась с пустотой, время от времени побалтывая ножками в солнечной воде.

– Знаю-знаю, и мне тоже скучно! – Девчушка лет четырнадцати сидела спиной к слегка изумлённым странноватым монологом зрителям. Её подмочённые водой длинные светленькие волосы то и дело подрагивали в такт движению ножками, словно эта девочка живая пружинка радости. Как двое подошли со спины она, конечно же, не услышала, и виной тому далеко не полное отсутствие внимательности, а бодро «голосящий» колокольчик, вплетённый в волосы шёлковой лентой. – Что значит, мне легче?! – наклонила голову набок, как будто была необходимость всматриваться вглубь прозрачной воды. Херувим, повторил движение девочки и также пристально всмотрелся на донышко фонтана, вдруг здесь кроется неизвестная ему сакральный смысл! – Ой, да куда я могу улететь?! Метров двести со стены и то камнем вниз! Лет через пять дай Бог… – вдруг она со всей прыти вскочила на ноги, зажав ладонями рот так резко, что наверняка отбила губы о зубки. И только сейчас перед собой увидела их, чуток подмоченных и крайне удивлённых её выходкой ангелов. Девчачьи глаза наливались щиплющей смесью стыда и смущения, а от смеха Нуара, ей и вовсе хотелось провалиться под пол!

И через мгновение ангелок взорвался робкой, но до потрясения громкой, картечью извинений. Израсходовав внутренний запас дроби, она перешла на ещё более звонкие автоматные очереди – воздух в лёгких кончился, рожок полный сожалений опустел, а страх подступил… делать нечего, нужно бросить «поклоновую» гранату!

– Тише! Тише! Пожалуйста, успокойся! – славно сработал Сефирот, не дав выдернуть чеку. –Возьми себя в руки! – девочка притихла, смолк и Нуар через мгновение, одобряюще похлопав братца по спине.

– Простите, – совсем тихо обронила она, опустив лицо.

Сефирот присел на краешек фонтана, смиряя взглядом озорницу. Уловив настроения херувима, милаха мигом выпрыгнула из солнечного резервуара, виновато звеня колокольчиком, обежала Нуара и спряталась за его спиной, спиной хорошего друга. Ей хотелось многое сказать, но для начала нужно узнать перед кем она так опростоволосилась? Заступник подмигнул своей подопечной, эти дивные бирюзовые глазки молили о помощи, но ведь лучшая защита это нападение? Хотя, кажется, Сефироту было немного не до борьбы юноши и ребёнка: на очки попала вода, надо бы их протереть… десять секунд и девочка в помятом и местами намокшем платье с гордо выпрямленной спиной предстала перед благосклонным взглядом херувима. Нуар всё же немного придерживал её за плечи, хоть та уже и не сопротивлялась. Видя смущение ребёнка, ангел в белых одеждах решил немножко помочь:

– Это мой брат, Сефирот, – старший благосклонно кивнул и нацепил очки. Уж чего девушка не ожидала так это всепрощающего взгляда седовласого мудреца, он ведь должен быть строгим и грозным!

– Эх… – сделал несколько шагов ей навстречу, осторожно прикоснулся к позолоченному колокольчику, вызвав едва слышный металлический отзвук. Она осторожно улыбнулась, но, наверное, не из-за звона родного предмета, а из-за его большой и нежной улыбки, он ведь и не думал её наказывать. – Ну и как стало бы звать нашу прелестную ундину? – спросил он больше у Нуара, чем у самой девочки.

– Не ундина я, а ангел! – неожиданно резко для старших бросила она, наверняка для неё самой это была такая же неожиданность. – Моё имя Сильви. – с небольшим запозданием сделала реверанс, за что была ласково поглажена по голове библиотекарем.

Нуар терпеливо ожидавший окончания всех условностей, наконец, улучил время, чтобы вставить слово

– Сильви, – девочка обернулась к своему герою, нетерпеливо заглядывая в глаза. – Ты опять с водой разговариваешь?

Её брови резко поднялись, видимо этот вопрос её порядком достал и, невзирая на всю свою застенчивость, она выдаст ответ под стать!

– Я разговариваю не с водой, а с фонтаном! – резко развернулась на носке обратно к Сефироту, обдав уже бесхозного заступника волосами по лицу, ладно хоть не колокольчиком. Теперь она обращалась исключительно к старшему из братьев, внимательно вглядываясь в лицо, ловя каждую эмоцию и сигнал. – Я могу поговорить с чем угодно, главное чтобы вода была! – гордо выпалила она.

– Прям таки с чем угодно? – изображая недоверие, спросил он.

– Абсолютно! – всё с той же гордостью ответила девочка, немного замявшись после.– Только с небом поговорить не получается… – мигом бросила смущённый взгляд на Нуара.– Братик рассказывал, что у неба голос счастья и ему открыты все-все тайны! Он даже учит меня летать, жаль только, что… – Сильви напряглась, и за спиной появились крылышки с радужно-голубым оперением, сказочно заигравшим под тёплыми лучами мозаичного солнца,– что они очень слабые. И колокольчик этот, носить нужно, чтобы там,– на мгновение подняла опечаленный взгляд к потолку,– никого не травмировать.

– Да уж! Одно дитя учит другое… – сказал с привычной для себя плавностью Сефирот, лишь взглядом отругав горе-преподавателя.– А что это мы, Сильви…– стращал он теперь голубокрылую прелестницу.– Не на занятиях? Что значит выгнали? И не надо просить защиты у Нуара, учись сама отвечать за свои поступки!

– Я уснула на уроке о «демоническом влиянии на экономическую ситуацию в Европпе XVI века»,– виновато уставилась в пол. – Да и зачем вообще мне знать такое? Я даже над садами пролететь не могу, а на людей так вообще рухну и разобьюсь.

– Во-первых: не в «Европ-пе», а Европе! – поучительным тоном строго выдал Сефирот, невзирая на умоляющий к благосклонности взгляд Нуара.– Во-вторых… – присел перед провинившимся ребёнком, что заглянуть в её бирюзовые глазки. – Когда придёт время, перед нами предстанет прекрасный ангел-хранитель, который научит всех людей слышать полный счастья глас неба, – бережно обхватил её ладошку своими немного шершавыми как книжные страницы руками. – Никогда не опускай свои прелестные ручки, Сильви, и если у тебя не будет сил даже взмахнуть крылом, то не забывай и о своём хранителе,– сказал он почти шепотом, подмигнув сквозь очки смущённой девочке.

Нуар преисполненный гордостью за Сефирота тихо отошёл к стенке, ему не хотелось подслушивать за столь личным общением своей «сестрёнки». Так приятно думать, что все они братья и сёстры. В этом мире нет никаких сэров, господ и месье; нет поклонения этим ничего не значащим словам, все они друг для друга семья… так ему хотелось верить. И эта тридцатилетняя кроха, что при любом случае прячется за его спину, вселяет в него надежду: столь искренняя детская улыбка и кроткий взгляд никогда не осквернит тьма.

Вот пропела райская птица, занятия окончены, совет соберётся через двадцать минут. Юные ангелы покидают свои аудитории, в руках одних свитки и пергаменты, другие же предпочитали тетради. Скоро стало не протолкнуться, хорошо, что он устроился у стены. Ему даже показалось, будто он видит знакомое лицо давнейшего друга, но это невозможно, тот уже как сорок лет в небесном воинстве – очень далеко отсюда.

И всё равно, так тепло душе… вот и класс Сильви: обступили говорящую парочку у самого фонтана. Как же они радуются встрече с добрым херувимом, но ещё больше он рады отличному настроению своей небесной сестры. Возможно, и он скучает по этим урокам, по одноклассникам, по жизни, состоящей из звонких пассажей пианино судьбы…

Настало время совета. Сефирот закончил общение с маленьким ангелочком.

– Нуар, всё началось. Ты готов? – никто не ответил…

*Мексика*

– Может, хватит уважаемый? Вы ведь видели, эти люди не смогли в меня даже попасть. И ко всему прочему нарушать условия сделки, не самое хорошее из занятий, уж поверьте мне на слово.

Грязный дым и смог витали над охваченным боем городком, закрывая солнце от обречённых на страдания людей. По дороге из выбоин, прогуливался мужчина лет сорока, на одном глазу находилось пенсне. Словно смерть в кроваво-красной мантии пришла за душами павших воинов. Здания, покореженные от взрывов гранат и снарядов, словно немые зрители наблюдали за этой игрой кошки с мышкой. В ритмичный похоронный марш сливаются стоны умирающих. Каждый вздох сопровождался гулким стуком древка алебарды о землю. Взмах, стена обрушивается – на один голос стало меньше. Осталось всего лишь одно дыхание…

– Мистер Диего, я сделал всё, как и договаривались. Мерзковато же звучит ваше имя, знаете как сложно уважительное обращение подобному мусору? – его абсолютно не интересуют ответы, да и вообще кажется, интерес у него вызывает лишь он сам. – Я почти не держу на вас зла за попытку пристрелить меня! Всё-таки, может, вы покажитесь?

Встряска. Осколки бетона и глины разлетелись в стороны, засыпая то, что осталось от тел погибших людей.

– Граната значит? – стряхнул облепившую мантию пыль. – Не поймите неправильно, я жду вас только для того, чтобы вы умерли с честью! Я в сей же момент могу снести вам голову Клерэфатой!– ласково погладил разгорячившийся на солнце металл алебарды.– Даю вам последний шанс, – ветра исходящие от крутящегося в руках оружия постепенно уплотнялись, наигрывая ласковую симфонию грядущей смерти. – Надоело…

Грохот, словно неудержимое цунами, прокатился по оставленному жизнью городку, новый столб пыли, грязи и останков магазинных лавочек и третьесортных забегаловок. Сдавленный крик. На стене здания висит человек, словно жук, пронзённый энтомологической иглой. На его лице нет страха, лишь сожаление. Кровь быстро покидает своего хозяина, сознание меркнет, но в руке он всё ещё сжимает табельный пистолет.

– Даже сейчас не сдаёшься, – рука протягивается к обречённому. Улыбка, искривленная желанием крови, играла на лице демона. Почему-то стало светлее. – Солнце?

Мантия вспыхнула как пропитанная керосином тряпка. Искалеченный ненавистью ко всему живому крик. Свист от взмаха клинком, стена здания озарилась ещё одной алой полоской крови.

– И какой же сраный ангел прервал мой обед!?

Белоснежный костюм, развивающийся в воздушном потоке фалды, золотой амулет и полные решимости, изумрудные глаза.

– Я покончу с тобой, демон!

Глава 3. Разница

«Когда твоя жизнь проходит в мегаполисе, порой начинаешь задумываться, а стоит ли оно того? Жизнь в этой замкнутой системе, день ото дня отличается лишь, тем, что в толпе народа мелькают новые непримечательные лица, а по магистралям едут новые машины. Не важно, кто ты – тебе надоест это однообразие. Есть всего лишь одно желание… ощутить то, чего ещё не было.

Кто-то подвергает перевоплощению свой стиль, другие начинают искать увлечения себе по вкусу. Правда и от любимого дела во рту порой появляется отвратный привкус желчи.

Но, что если тебе не интересен этот мир. Твоя роль лишь в постоянной игре, игре с тем, кто управляет этой жизнью. Каждое твоё начинание не более, чем лживое одолжение совести. Не кажется ли тебе, что здесь тебя ничто не держит? Ничто не вызывает в сердце страсти и волнений, время просто пробегает перед глазами, не оставляя хоть сколько-нибудь стоящего воспоминания. Ты должен быть где-то там, но почему-то здесь. Почему ты здесь?

У тебя нет друзей, даже нет людей, которым ты доверяешь, ты одинок. Вот-вот ты готов сделать шаг в пустоту, разорвав связь с этим опостылевшим до глубины души местом. Шаг. Вот встречный ветер в последний раз обласкивает твоё лицо, уже близко… и что теперь? Кто-то кричит – выкрикивают твоё имя. Стоило ли прыгать? Страх, вместо решимости и отречения. Он рвёт тебя на части. Может это и есть твои друзья, может они не были тебе близки лишь потому, что ты не хотел их замечать? Неужели теперь всё кончится, теперь, когда ты нашёл хоть что-то светлое? Ближе, ближе…

Тьма расступилась – вздох полной грудью, ты жив. Осталось найти их, тех, кто окликал тебя, ведь может, они также одиноки, как и ты. Ищи!»

***

В бесконечно-чёрном коридоре глухим эхом раздаются шаги. Золотые подсвечники, подвешенные к стенам, истерически мерцают в темноте, зазывая её отужинать своими беспомощными огоньками. Словно сотканная из людских кошмаров тишина, поселилась здесь. Она ощетинивается от каждого нового шага нарушающего покой, бессмысленно скаля эфемерные зубы, она боится.

Подобно обмельчавшему ручью, посеревшие лучи, с трудом пробивались через покрытое золой стекло арочного окна, разграничивая берега темноты. Усталый свет пал, на руку в белой перчатке, она, словно пыталась ухватиться за эту призрачную нить Ариадны. Но ведь нет никакой спасительной нити и нет лабиринта, ничего нет, кроме треклятой пыли безвольно порхающей среди сквозняков. Ладонь разжимается, пленённые пылинки с присущей им никчёмностью вновь пустились в обречённый на провал танец; Всё с таким же отвращением грязный свет вылизывал распростёртую длань.

– Бесполезно, – с презрением бросил он в окно самое мерзкое из всех известных ему слов. Ладонь сжалась в кулак. – Навечно.

С резкостью развернулся: огни встрепенулись и покорно погибли под воздушной волной. Не сбавляя шага, он движется к своей цели, лишь тёмный фрак успевает сверкнуть серебряной нитью в равнодушном свете унылого окна, прежде чем гость полностью окунулся в заполненный темнотой переход.

*Мексика*

– Гонор поубавь! Совсем обезумел, раз не воспользовался шансом сразу же прикончить меня, – из пореза медленно стекала густая жидкость, сливаясь с такого же цвета одеждами. Поправил пенсне, размазал каплю крови на своих грубых пальцах. Ухмыльнулся в раздражающее лицо крылатого шкета, возомнившего из себя невесть что. – Даже не ответишь? Тебя разве не учили, как нужно проводить дуэли? – не встретив сопротивления, спокойно дошёл до лежавшего на земле оружия. – Нужно ведь сначала представиться! Моё имя, Шаэд.

Исчадие ада плавными движениями стало раскланиваться на пепелище города, будто это сцена древнего афинского театра, на подмостках которого, мечтал бы оказаться всякий лелеющий свою мечту актёр.

Резкое движение, без какой либо стойки. Тот, кто только что отвешивал поклоны своему противнику, прыжком перебрался на крышу одного из домов, ныне печального памятника спокойной жизни, уже успевшей кануть в лету.

–Да уж шкет! Не из тех ты, кто привык сражаться по правилам! А весь такой беленький! Человечка спас, спрятать даже успел: голубь мира херов. – Преспокойно харкнул кровью, даже не поморщившись, а ведь боль от разорванной щеки должна уже насадить нервы на свои ржавые рыболовные крючья.

По голубой стали нодати тоненькой змейкой полз карминовый ручеёк. От золотой цубы отражался вновь воссиявший мягкий солнечный свет.

– Не подобным тебе говорить мне о них, – наконец-то прозвучал ответ Нуара.– Выродок!

«Нужно успокоиться…» – глубокий вдох.

– Это место… нет, не так. Это ты всех убил? – Взгляд небожителя коснулся этого мерзкого существа, погрязшего в желании стать чем-то более совершенным, взобравшись на самый верх лестницы из человеческих душ.

– Ну не всех конечно! – опёрся на оружие.– Они сами убивали друг друга, борьба за мирное существование, понимаешь ли! Потом мой обед пожелал, чтобы бойня остановилась, а я и помог! У нас с ним сделка, товарищ ангел!– С дикой злобой швырнул он фразу, словно она сама могла искалечить собеседника. Сжал древко так, что даже желваки выступили на щёках.

– Тогда ты выполнил его желание с наиболее выгодным для себя результатом, убил всех, сведя конфликт к нулю. Беру свои слова назад,– два суровых взгляда встретились.– Ты промучаешься чуть дольше мгновения.

Искры посыпались с клинка белокрылого, удар алебарды из верхней точки слишком тяжёлый, а размеры нодати не позволяют хоть как-нибудь успешно защититься. Алые капельки чистейшей крови устремляются к небесам, но обессилев, возвращаются на поле брани…

– Ну и как тебе Клерэфата?! – ухмылка, проступающая на обезображенном желанием битвы и раной лице. Как отвратительно это наглядное изображение превосходства!

Враги разорвали дистанцию прыжком друг от друга. Всё тело охватило жаром. Повезло, что алебарда лишь слегка полоснула по плечу, соскочив с клинка, а могла бы и отсечь всю левую половину тела. Вдох даётся легко, дыхание не скованно приступом боли: рана не глубокая, не страшно.

– Досадно получить ранение от такого дрянного актёра как ты! – с нескрываемой издёвкой обронил крылатый.

– Хочешь сказать, что я не гожусь для той планки, что поставил для себя?

– Наделённые силой всегда будут стремиться выше, причём самомнение, всегда будет намного их обгонять,– ангел назло улыбнулся своему противнику, махом сбив с него спесь.

– К тебе это тоже относится, птенчик? – ответил демон более серьёзно, заставив усомниться противника в его же словах.

– Несомненно, – направил клинок на демона. – Как ты там сказал, я совсем обезумел, раз не прикончил тебя сразу же?– В голове Шаэда просто не укладывалось, как вот «этот» смеет вести себя так высокопарно с ним! Как он отыскал его в целом мире, не видят же действительно ангелы сквозь небеса, это сказка для ублажения людей! Почему он так спокоен?!

– Где же твоя ухмылка? – Солнце всё более раскалялось, покрывая ангела огненным светом.– Позволь, я верну тебе должок. Transformari Aquila . – С трудом различаемый в завываниях ветра холодный голос, от которого у Шаэда в приступе животного страха стягивает на затылке кожу.

Резкая вспышка! Словно цунами из света обрушилось на город, испепеляя даже тени, очищая землю от зла. Сияние исчезает, показывая облачённого в металлические сапоги и рукавицы ангела – чёрные, резкие, жёсткие, не отражающие и малейшего блика солнечных лучей. Ещё одна вспышка, изнутри этих доспехов словно как по венам побежало серебро. По внешней стороне наручной брони от локтей и до первых фаланг пальцев тянулись лезвия, сулящие врагу не только переломами костей, но полным уничтожением кожных покровов. На ногах же доспех доходил до колен, и больше напоминал лапы хищной птицы, чем привычные сапоги: мощные и тяжёлые лезвия на задниках, которыми можно не только перерубить кости врага, но и перекрошить весь его арсенал в труху.

Правая нога отводится назад, рука согибается в локте, размах для прямого проникающего удара. Скрежет доспеха обращался в лёгкий свист, словно в сжатом кулаке рождалось торнадо, излучая, расходившееся кругами свечение. Фалды под действием этой силы трепыхались как выброшенная на берег рыба. Кроваво-красные лучики начали играть в глубине золотого амулета. Да Шаэд мог бы броситься сейчас в сокрушительную лобовую атаку, смять этого наглеца своей любимой алебардой, обезглавить его и вырвать крылья, оросить его небесной кровью раскалённый песок! Ведь он старше, опытнее и сильнее! Он ведь могущественный демон, которого считали Богом древние люди, которому приносили жертвы воздвигали культ! Мог бы и даже может! Если вспомнит, каково это дышать в присутствии смерти:

–Твой страх естественен, Шаэд, ведь ты моя добыча, Аstrum !

– Сдохни! – Вдох. Двух метровая алебарда летит к своей цели, пронзая с хлопком воздушные стены.

Испускание световых колец из запястий многократно участилось, создавая единые сферы. В пространстве затерянного города вспыхнула ослепляющая завеса, покрывающая своей жгучей пеленой, эту колыбель войны. Секунда и весь свет устремился в одну точку, словно болты направленные арбалетчиками в неподвижную мишень… отдельные лучи собираются в горящий небесным пламенем клубок. Вокруг Нуара всё стихло.– Сrinita !

***

«Бывает страшно сделать первый шаг по дороге, ведущей к мечте, страшнее, только не сделать его. Сожаление вошло у вас в привычку: утерянные возможности, неверно сделанные выборы, разочарование финалом. Через тернии к звёздам, к своей мечте, да? Хоть и труден будет путь, но в конце вас ждёт достойная награда? Есть только один конец и навряд ли его можно назвать наградой.  Снова разочарование. Столь многое хотите сделать за свою жизнь, что желания ваши превращают в гнёт. Сделать одно, другое, третье, пятое, десятое! Дождь из мыслей и мечтаний, и не напиться сей стылою водой, просочится она сквозь ваши пальцы, на землю к праху упадёт. Перекрёстки желаний перекорёживает в сотни ломанных непроходимых троп, плутающих одна в другой мириадами изгибов и тупиков. Не мудрено, что жизнь вам кажется короткой, этот лабиринт пожрёт все годы без остатка…

Есть те, кто никогда не сожалеет, и желают лишь одно. Они минуют рвы из личных убеждений, сорвут из кротости замок. Осушат море одного желанья, и будут жить лишённые мечты… во истину чудесные создания, в аду все таковы».

***

Шаги. В коридоре светлеет, пространство начинает приобретать чёткие границы, наконец-то виднеется конец пути.

Массивная двухстворчатая дверь тёмно-красных тонов. Ладонь прикоснулась к одной из створок, даже сквозь перчатки и слой лака, ощущается тепло исходящее от древесины, тяжёлая конструкция сдвигается под лёгким нажатием руки, глухой скрежет, переходящий в протяжный скрип. Пылающий камин осветил вошедшего…

– Лорд Ферриал! Я уж было подумал о том, что вы нас покинули.

Обращавшийся к Лорду стоял возле огня, тщетно пытающегося согреть комнату с огромным столом по центру.

– Моё почтение, граф Гилланий! неужели вы начали о ком-то беспокоиться? Польщён!

Личность эта имеет высокий пост среди демонической знати. Граф огненного ада – Гилланий Лерд. Статный муж лет пятидесяти в ярко-зелёном пестрящем от золота камзоле. Тёмные волосы с оголодавшей сединой по-молодецки зализаны назад. На испещренном ссадинами и мелкими шрамами лице красовались шикарные усы, к сожалению, волоски стального цвета украсили и их.

– Ну а что делать, если ещё один из моих товарищей бесследно пропадёт? – голос графа был пропитан адом. В нём есть напор и властность, сила приправленная каплей плохо скрываемой ненависти, с двумя сочными ломтиками презрения и зависти. От него так и веяло какой-то французской депрессивностью: толи подгоревшими круассанами, толи грязью под Куртре, где он, возможно, оставил свои золотые шпоры . В карих глазах играло пламя…

Не обращая внимания на опечаленного проигнорированным вопросом Лерда, Амлезий подошёл к столу. Произведение искусства, так некстати покрытое пылью. Превосходное красное дерево благодарно отозвалось, стоило лорду лёгким движение платка смахнуть серый налёт времени. Помпезный, потрясающий – под стать демону резной стул с элегантным, но мощным изголовьем, больше похожий на трон, обтянутый чёрным бархатом. Вот один из них восседает Ферриал, всё ещё осматриваемый Гилланием.

– Старичок, успокойся, никуда наш Амлезик не денется, по крайней мере, пока его не казнят или…! – сальто назад, стоящему снизу Лерду видны цветы, вытесненные также и на внутренней стороне одеяния Лорда. То, что секунду назад было троном, сейчас кучка непритязательного вида деревяшек. Этот голос, пропитанный насквозь злорадством и презрением…

– Прекратить! – в графе проснулся спящий инстинкт воина, даже вены на висках набухли от прильнувшей крови, какое было бы наслаждение принять бой с этими мастерами своего дела, как хотелось дать рапире, висящей на поясе, напиться крови этих воинов. – Фауст! – обратился он к нападавшему, с нескрываемым раздражением сжимая и разжимая кисть. Смерть как хотелось всадить клинок в грудь наглецу по самую корзину! – Это не бойцовская арена, а вы не гладиатор! – смерил ещё более уничижающим взглядом выходящего из тени усмехающегося дьявола. – К сожалению…

– Да ладно вам! Ваша милость, светлость или как вас по этикету? – граф схватился за эфес своего меча, но доставать из ножен не стал: манеры признак положения.– Разве вы не видите как нам хорошо?!

Неизвестно, что хорошего находит это демон в попытке обезглавливания своего товарища! Сначала метнуть обоюдоострый меч из темноты созданной одним из четырёх столбов, непонятно с какой целью поставленных в этом и без того тесном зале, а после с издевательской простотой присесть напротив приготовившегося к битве лорда. Даже своей спиной он ощущал прожигающий взор Лерда. Чтобы ещё больше взбесить седеющего дворянина, а возможно и обоих, закинул ноги на стол и с как можно большим грохотом вонзил второй клинок в пол. Ещё одна ухмылка: своеобразный катализатор для проведения реакции психоза с бешенством.

– Если вы совсем озверели, дражайший друг, то соизвольте покинуть данное собрание и издохнуть где-нибудь в лесах Нур-Тарра, став падалью, а после и едой, для столь же полоумных кретинов! – отвернулся к огню. – Всё больше проку, чем держать вас подле императора! С вашей работой может справиться любой недотраханный суккуб.

Ферриалу только и оставалось, что выкорчёвывать из стены загнанный по самую рукоять меч.

Фауст обернулся к собеседнику, без усмешек и паясничества, без надменного фиглярства и суетливости: стал по-настоящему страшен – четвёртый охотник, Истребитель Греха.

– Даже не сомневаюсь в достоверности ваших познаний касательно способностей неудовлетворённых суккубов, граф, – ошеломление, что испытываешь от вида его алых волос, ложащихся на грудь двумя багровыми водопадами, ничто в сравнении с гнётом этого булатного взгляда серых глаз. Даже Гилланий не решается перебивать это живое воплощение расчётливого безумия и злобы, приходится смирять свой гнев. – Однако с вашей стороны весьма неблагоразумно сравнивать меня с ними, ведь совсем скоро мои услуги могут потребоваться вашему сюзерену. Когда говорите, у него был последний приступ, недели две назад?

– Захлопни свою пасть, животное… – шипящим от ярости голосом отвечал Лерд. – Иначе я вырву тебе язык. Как смеешь ты, шваль без рода и племени угрожать лорду?! – лезвие рапиры приподнялось над ножнами.

– Как смеет лизоблюд незнающий цену слов вставать на защиту бесхребетного слабака, неспособного оборвать собственную жизнь, и огрызаться на того, кто возьмёт этот грех на себя? Может быть, хочешь дождаться, когда он совсем рехнётся и начнёт без разбора убивать и жрать своих подданных, крушить и без того хрупкий мир? А может ты всё-таки, сам хочешь освободить его от этой тяжкой ноши? Конечно, нет. Мужества в тебе не хватит пойти против вассальной клятвы, а вот надеяться на то, что ослабший разумом Лорд сделает тебя своим наследником, наверное, смелости хватит. Так ведь, вечный граф?

«Он пламенный закат, нависший над океаном мироздания».

Рапира со свистом рассекает воздух, тяжёлый меч Истребителя ракетой взрывает каменный пол, одного взмаха будет вполне достаточно, чтобы перерубить мчащуюся к горлу длинную иглу вместе с дрожащей от возбуждения рукой графа… одной улыбки будет достаточно, чтобы остудить пыл и остановить кровотечение…

Облачение Фауста предназначено для битв, он на дух не переваривает напыщенности и вульгарности собратьев. Сегодняшние его одеяния очень гармонируют с внешностью: особенно удачно сочетаются жгучие алые волосы с чёрным кожаным жилетом, лишённым рукавов и с поднятым воротом. Молния жилета, похоже, сделана из хрусталя или аналогичного материала, а грудная часть усилена металлическими пластинами. Одна из них, прикрывала грудную клетку, плавными мягкими линиями облекала плечи, соединялась на спине в нить, предохраняющий позвоночник от травм. От неё, словно ручейки, разбегались полосы поменьше, защищающие рёбра и внутренние органы. К поясу кожаных штанов такого же цвета крепился шлейф, практически достигающий пола, конечно, эта деталь гардероба его раздражает, но на ней слишком уж удобно, чтобы этим пренебрегать размещались разного рода метательные ножи, количество которых переваливало за три десятка, также он прикрывал оружие, закреплённое за пазухой, что тоже немало важно. На спине располагалась пара крепежей, заменяющих ножны, в которых во времена затишья и убирались полуторные мечи. Обувкой служили грубейшего вида сапоги, несложно догадаться какого цвета, обшитые металлом и увенчанные изогнутыми клинками. А вот на руках всего лишь обычные перчатки со срезанными пальцами, да небольшие браслеты на предплечьях.

Металл с треском погружается в мгновенно выросшую ледяную преграду, разделив противников.

– Довольно, – не стоило им забывать про Амлезия, которому уже порядком надоела эта склока, надоела настолько, что он направил освобождённый из плена камня меч Фауста на хозяина, глядя ему в глаза. – Ты перегибаешь палку. Лорд Мистред ещё борется с недугом не стоит хоронить его раньше времени, Фауст, тем более в присутствии графа, – четвёртый крепким хватом подкинутый Амлезием меч, второй бастард вырвал из ледяного заключения внезапным рывком, и вот уже оружие находилось у него за спиной.– Простите его Гилланий, мы все знаем его невыносимый характер, – подмигнул усевшемуся на место Фаусту, на что тот пренебрежительно фыркнул под нос. – Если вам будет угодно, позже вы бросите ему вызов, но сейчас прошу сменить гнев на милость. К тому же ваш лорд не обрадуется, узнав, что вместо разрешением дел по урегулированию положения на ваших землях в связи с его шатким положением вы уподобились бойцовому петуху и кидаетесь с головой в новые конфликты.

– Уж от кого я этого не ожидал услышать, так это вас лорд Ферриал! – донеслось с другой стороны от ледяной стены. – Поступиться честью Лорда, отвратительно.

– Честь честью, граф, а жизнь есть жизнь. Слова Фауста грубы и необдуманны, но и в них есть рациональное зерно. Не стоит воспринимать их так уж близко к сердцу и тем более клинку, ведь об этом никто кроме нас не узнает. В меня вообще меч швырнули, это же не значит, что он хотел моей смерти.

– Хотел!

– Tais-toi!

– Сам заткнись, – с уже более беспечным видом ответил алый наглец. – И нечего тут французиком прикидываться, тошнит от твоего человеколюбия.

Среди продолжавшейся словесной перепалки четвёртого и пятого номеров мимолётом проскочил звук вкладывающейся рапиры в ножны.

– Да будет так. Амлезий, убери преграду – нет желания её плавить.

– Само собой.

Не успел он щёлкнуть пальцами, как из-за тяжёлых дверей до них донеслось эхо приближающейся поступи. Походка явно женская – маленькие и быстрые отмеренные движения, а вот сам шаг до странного тяжёл, нет привычной звонкости каблучка. Все трое знали, кто к ним направляется. Она вошла, раздвинув обе створки, когда Ферриал уже сдувал с перчаток маленькое облачко ледяной пыльцы.

– Здравствуйте, леди Илия, – граф в почтении склонил голову. Фауст к удивлению Амлезия даже вышел из-за стола, как-то непривычно наблюдать проявлениями вежливости.

– Привет Илия, давно не виделись, – он не целовал её руки и тем более не отвешивал поклонов, довольно и того, что не отводил от неё взгляда.

– Рада видеть вас всех в добром здравии, – в аду даже и не надеешься услышать такой мягкий и мелодичный голос, если бы у него был вкус, то наверняка горького шоколада со щепоткой пикантной апельсиновой цедры и листочком перечной мяты. Она поочерёдно кивнула всем присутствующим. – А теперь друзья объясните, какого чёрта, вы беснуетесь так, что по стены замка содрогаются! – конечно, ей не было нужды повышать милый голос, все и так предельно сконцентрированы. Теперь она одаривала грозным взором то Фауста, то поломанный в щепки стул, то снова Фауста, на что тот удивлённо поводил плечами, ничего не знает и всё тут! Дабы не усугублять ситуацию лорд ледяного ада самоотверженно собирал останки героически погибшей мебели, через минуту их уже кремировали в камине, к сожалению, невзирая на мольбы Ферриала Гилланий не захотел сказать и пары слов в память о многострадальном стульчике, а вот Фауст напротив, ощутив всю тяжесть содеянного, решил искупить свою вину.

– Пусть жизнь его была сплошной задницей, он смог отстоять свою честь в самоотверженной схватке с моим мечом, храбрейший из стульев! Аминь нахер! – перекрестил пылающие «кости». Конечно, Илия посмеялась над его поведением товарища, разумеется, она оценила слова сочувствия Амлезия к утрате Фауста, и даже присоединилась к нему и совершенно точно, она не заметила злого взгляда четвёртого охотника адресованного безучастному Графу.

«Тоже ожидает и твоего лорда!» – вот что он говорил и естественно Гилланий это понял.

– Граф, скажите, как чувствует себя Эсвиль? – чуть замялась, огненные блики из камина беспорядочно мелькали на обворожительных каштановых волосах, ниспадающих на белейшую рубаху времён императорской России с накрахмаленными рукавами и воротничком. Уже давно никто не обращал на этот скупой подход к оформлению гардероба наследницы лорда бездны: Илии Тейфель. Хотя и в этой скромной одежде есть своя изюминка, верхние три пуговички никогда не застёгивались, словно сама судьба запретила скрывать манящие линии ключиц, шеи и соблазнительную матовую кожу. Даже наблюдать за её дыханием сродни мазохизму, так и будет манить заглянуть чуть глубже, полюбоваться влекущими прелестями. К радости или, к сожалению эти три благословлённые адом пуговички знают цену красоте, поэтому если хозяйка сама не захочет что-то показать, то никто и ничего не увидит. Всё же чувство прекрасного не позволяет ей носить рубаху уподобляясь мужчинам, она заправляет её в узкие брючки чёрные, подпоясанные таким же аспидно-чёрным ремешком с наполированной бляхой в форме геральдической лилии. Самое интересное, что благодаря пояску к брюкам крепилась коротенькая юбка в тон брюк с боковым разрезом. Самая обычная девушка двадцати пяти лет, девушка с карминовыми глазами. – Простите, я хотела сказать лорд Мистред.

– Ничего страшного, миледи, – Лерд с нескрываемым облегчением вздохнул, хоть кто-то среди этих дьяволов ведёт себя искренне. – Ему ещё нездоровится, но он вот-вот пойдёт на поправку, – неумело улыбнулся в ответ на благодушный взгляд юной особы.– Назло всем врагам… и недругам.

– Передайте, пожалуйста, что я загляну к нему на днях, чтобы справиться о его здоровье, – отошла к столу и присела на предложенный Фаустом стул. Амлезий присел рядом с ней, а истребитель посчитал нужным разместиться напротив. Гилланий остался на том же месте, смотрел, как догорают последние кусочки дерева, даже не обернулся на приглашение Ферриала сесть за стол.

– Он будет очень рад вашему визиту, – он сбавил темп к исходу фразы. – Думаю, он правда будет рад увидеть тебя, особенно сейчас. Честь честью, а жизнь есть жизнь.

Последних его слов никто не услышал, или все сделали вид, что не слышали, кого волнуют чувства глупого старика, готового отдать жизнь за доброе имя умирающего господина.

«Надеюсь, люди перестали верить в вечность. Надеюсь, они однажды забудут это слово порочащее смысл бытия. Даже время, наполняющее амфоры вселенных однажды исчезнет… когда осколки разбитых миров обратятся в пыль, когда последние песчинки поглотит тьма, когда не останется ничего, когда смерть станет колыбельюновой пустоты. Жестокий фатум, но и в нём есть своя привлекательность.

Ад тоже исчезнет. Поэтому не стоит бояться выдуманных вечных истязаний и пыток, эти карикатуры не имеют ничего общего с настоящими муками, настоящей жизнью. Я видел это. Жалкие, как мотыльки, летящие на огонь, души, истлевающие в беспричинном страхе. Миллионы беспомощных сознаний утративших индивидуальность, с одним кошмарным вопросом на всех:

– За что?

Безликие, лишённые воспоминаний фигуры, некогда звавшиеся человечеством. И вся эта клокочущая масса хочет только одного: жить. Но они не помнят, что значит это слово. Уподобившись зверям, они рвут друг друга, вырывая кровавые куски плоти из ещё кричащих в неутихающей агонии тел этих никчёмных манекенов. И хаос этот растёт, пока взобравшийся на вершину не увязнет в этом месиве полумёртвых разлагающихся туш, так сладко воняющих смертью. И даже тогда он не найдёт ответ на свой вопрос. Он узнает его, лишь увидев своё отражение в почерневшей от гнили алом озере, что наполнялось долгие года кровью его жертв. Он поймёт, что бесполезно бороться с этой нескончаемой силой, ведь сам является таким же чудовищем. Но что гораздо страшней, чем принять настоящее, это смириться с прошлым. Действительно ли он был этим монстром с самого начала, действительно ли он заслужил жить в этом мире, где доказательства, где Фемида, взвешивающая его деяния? Нет никаких весов правосудия, есть только собственная совесть. И чем дольше он будет вглядываться в рябящую поверхность озера, тем отчётливее будет становиться сводящий с ума шёпот, выщербляющий в разуме эскизы кошмаров, и когда сознание померкнет в грохоте нагромождений неразличимого ужаса, он сам ответит себе:

–Да.

Теперь он демон, слабый, дошедший до изнеможения, неспособный отличить реальность от заразивших мысли кошмаров. Неизвестно, хватит ли ему сил даже подняться на ноги, может быть ему и не захочется этого делать. Некоторым бывает проще стать ничего не чувствующим камнем или травой, хоть это и сложно назвать жизнью. А что, если он сможет подняться, что ему делать? Основой всей жизни является еда. Он вновь вынужден будет поедать соплеменников, давясь их вязкими и смердящими страхами, всё лучше, чем мучиться самому. Однажды отвращение пересилит тот единственный инстинкт, тогда, цепляясь за призрачные ступени адской лестницы, он сможет вновь выбраться в яркий солнечный мир, слишком уж яркий для него. Одного взгляда на человека будет достаточно, чтобы увидеть его душу и чем светлее она, тем вкуснее. Конечно, он не сразу поймёт, почему даже прикоснуться к ним неспособен. Нужно уметь выбирать цель, приманивать её, подкармливать, дать привыкнуть, осторожно подводить к ловушке, и ещё немного подождать. Вот его заслуженный десерт на ужин. Десятки неповторимых ужинов. Ведь это же всего на всего люди…

Пир окончен, можно отправиться домой. Он на голову выше остальных, странно вообще, что они все такие мелкие и невзрачные, он спросит себя:

– Неужели и я был таким, беспомощным? Нет, я сильнее.

Зачем ему тратить силы на пропитание, когда можно заставить других исполнять твои желания. Вот это жизнь. Спустя сотни лет, утопив одно из безнадёжных восстаний в крови, в одной из маковых лужиц он увидит лицо, лицо веселящегося чудовища, которое хочется вылезти из этого тела, взорвав его изнутри сладчайшей эйфорией. Время шло своим чередом, с помощью силы он добился власти и поклонения многих тысяч душ принадлежавших разным мирам. Вот только всё чаще после еды во рту оставался привкус желчи.

– Заткнитесь! Заткнитесь твари! Вас нет больше, вы все сдохли, все! Вы все лишь корм! – часами кричал он на жёлтые глаза, смотрящие на него с чёрного зеркала.

Пролившейся в тот день кровью можно было затушить саму Геенну Огненную.

Именно для таких случаев и существует истребитель грехов, ведь Эсвиль Мистред – сын своего отца».

*Мексика*

Сияние затихает, вот появляются пока ещё расплывчатые силуэты домов. Обожжённые камни и глина недовольно шипят.

– Не думал, что ты переживёшь это.

Из песчаного облака, на оплавленные куски почерневшего ещё дымящегося стекла, наступает железный сапог. Ветер разогнал остатки завесы, крылья ангела преспокойно сложены за спиной. Следующий его шаг уже не отливал металлическим отзвуком – грозный доспех вернулся в прежнюю форму изящного меча. Уверенными движениями он прокладывает свой путь сквозь обгоревшие строения забытого спокойного мира, лишь иногда он взмахивал крыльями, чтобы сбить последние язычки белого пламени. В нескольких десятках метров от него завалившееся на спину существо, лишь внешне копирующее человека, пытается отползти. Ничтожный, сломленный, ищущий спасительную дыру словно мерзкая крыса. Нет, крыса ни в чём не повинное животное, а от этой тлеющего мусора смрад такой, что могли бы учуять и на небесах. Скоро всё закончится.

– Ан-гел… ан… гха! – это нельзя даже назвать обращением, выблеванные с кровью куски слов. Раскалённый песок запекался на обугленных ранах. – Я… ещё не, – очередной приступ боли выгнул спину так, словно его растягивали на дыбе. – Не проиграл… – процедил он сквозь зубы.

Рука тянется к лежащему под песком древку, ещё чуть-чуть, прихваченная огнём кожа вероломно расползается, открывая сочащие рубцы, есть! Сдавленный стон, в обгоревшие руки наливаются последней силой, надо только встать, одно колено упирается на…

– Как ты жалок, – отвращение, единственное, что было в хладнокровном взгляде Нуара.

Удар с ноги в грудь. Тело избитого демона покорно катится по земле бесформенным глухо вскрикивающим мякишем, пересчитывая головой все булыжники. Не может даже шевельнуться, слишком уж много костей у него переломано, но рука всё ещё сжимает тёплое дерево искорёженной алебарды, уже больше похожей на копьё пещерных людей.

– Хах… – лёгкая усмешка полная даже не горечи поражения, а какого то извращённого ехидства. Видно, что ему едва удаётся оставаться в сознании. – Ты не он, нет! Ты не ОН!!! Это ты дерьмовый актёр, это ты лице-мер, – внутренности скручивало так, что челюсти вот-вот врежутся одна в другую, но он не сдавался. Стоящий напротив ангел в молчаливом ожидании наблюдал за поднимающимся по древку оружия врагом. Его правая рука разорвана костями и вырвана из сустава. Демон не хотел обращать на неё внимания, левой ему вполне хватало. – Я почувствовал это… сразу! с первого удара…кха. Что такое, думаешь, я буду просить пощады?! – Всё те же стылые изумрудные глаза. Рывок всем телом, мышцы рвутся от нагрузки, сердце захлёбывается прихлынувшей жидкостью.

Страшный удар ножнами размозжил локоть нападающего, вывернув руку под неестественным углом, демон даже не вскрикнул. Второй удар. Хруст. Пришёлся на левое плечо. Шаэд сбит на оба колена. Обход за спину. Обессилевший и обескровленный демон, игравшийся с человеком, вернулся к своему недавнему знакомому – жёсткому камню и песку.

– Ты.. ты… не ангел, – он говорит, даже не пытаясь повернуть головы. Сейчас в его словах нет ни гнева, ни ярости и даже злобы. Он уже со всем смирился, не впервой. – Ты пришёл сюда не… спасать человека. Моя жизнь, за ней… ты спустился, ублюдок. Заканчивай, прости, что не поклонюсь на бис! – Нуар обнажает меч. – Крылья… не делают тебя… ангелом…ты…всего лишь…

Последнее слово так и не сорвались с губ. Юноша даже слышит биение собственного сердца, он знал, что хотел сказать этот змей, знал, это последнее слово. Он не получал удовольствия от битв как и не испытывал радости убивая этих порождений, ведь они этого заслуживают, это справедливость. Этих тварей нарушивших все возможные законы и возомнивших себя богами необходимо втаптывать в грязь вместе с их амбициями. Тех, кто извращает душу, тех для кого, война – обеденный стол, а страдания людские – вино из лучших сортов винограда, тех, кто отнял его прошлое и настоящее многих детей их всех нужно уничтожить. Он всё ещё сжимал клинок, так и не опущенный для удара.

– Лишь тогда мы будем свободны.

Противник ещё жив, ещё дышит, ещё втягивает в свои проклятые лёгкие. Крылатый присел на рядом с недобитым зверем, хотел сказать что-то глядя на его лицо.

– Ты прав, – в голове Нуар воспроизводил слова поверженного. – Крылья не делают меня ангелом. Всё верно… мы и не были ангелами или демонами, а однажды просто получили эти клички от людей. Мы не мифические существа, о которых они пишут в разных книгах и кому возносят молитвы. Мы просто народ, защищающий весь мир от вас, предавших свет. Можно сказать, что люди ничем не отличаются от тех же рыб или пауков. Чуть умнее и чуть сильнее и куда темнее. Они верят в нас, а вот мы, в них не верим. И тем более не верим в вас, никто не будет прощать вас, не существует никакого искупления, ведь вам не знаком даже смысл этого слова. Знаешь, меня поражает наивность людей, полагающих, что мы неотрывно следим за ними с небес. Чтобы оберегать их многие из нас проводят здесь свои жизни рядом с ними, плечо к плечу, поддерживаем в трудную минуту, а они так легко отрекаются от нас, скажи мне, демон, от тебя тоже, когда то отреклись? – он всматривался в это измученное лицо, и не видел в нём ничего ужасного или пугающего, ничего веющего адом. – Знаешь, иногда я слышу вас. Как вы бродите под этим солнцем ища пищу. Реже, слышу, как кричат ваши жертвы, моля о помощи. Совсем редко я слышу ангелов, надеющихся на пощаду, – поднялся и вскинул меч в руках. – И ещё ни разу я не слышал, как просите пощады вы. Vale!

Последний взмах, над лежащим без сознания врагом.

Глава 4. Реальность.

Клинок свирепо взметнулся, один мощный удар отделит голову от тела. Всё зальёт проклятая кровь, осквернит чистую землю.

Случайный луч болезненно полоснул по глазам, что ж… может из-за опущенных век лезвие угодит не совсем в шею... пусть. Смерть есть смерть.

Грохочущий набат взревевшего металла острыми клыками боли вонзился в мозг и кости рук, грызущая нервные окончания дрожь поползла от кистей к плечам, а одеревеневшие пальцы пытаются обуздать взбесившуюся рукоять меча. Только теперь, открыв глаза, он понял, почему лезвие не коснулось податливой плоти – там был ещё один меч: тяжёлый фламберг, что мог переломить его лёгкий клинок с пары умеренных взмахов. Но не грозное оружие ошеломило ангела, а тот, в чьих руках оно было.

Так они и зависли: припавший на колено гость, с выставленным в защиту демона мечом и нависший над ним Нуар, вот-вот готовый взорваться от ярости. Тёмное сукно капюшона скрывало лицо защитника от разящего взгляда белого воина, но оно не могло спасти от его вопросов.

– Даже не взглянешь? – ничего, лишь противное скрежетание металла о металл. – Смотри на меня! – спасший чудовище поднял взор. Из-под балахона выбились пепельные волосы. Их взгляды встретились. – Почему?! Почему, Сефирот?! Разве оно заслуживает пощады?! разве оно щадило кого-то?! – каждое слово он дублировал своим мечом, удар за ударом, одна прописная истина за другой, чтобы нервные импульсы донесли до мозга вместе с болью эту правду! Что написано мечом, не скроешь ни одним пером. – Оно пощадило их?! Оглянись! Давай! Скажи, сколько жизней он отнял?! Скольких такие как он убили семьдесят лет назад?!

Сефирот не оглядывался, не всматривался в чернеющие развалы домов, не обращал внимания на испещрённые пулями стены, равно как и на тёмные пятна, что мерзкой болезнью покрывали измятую взрывами землю. Он не хотел видеть всё это, но ВСЁ этого хотело. Всё невыносимо выло, разорванные тела, словно ещё стенали в предсмертной агонии, вопрошая о справедливости, будто после смерти можно что-то исправить. Глаза тех, что ещё сохранили хотя бы лица молча, молили о мести, иные же трупы были изувечены настолько, что сама земля скрыла их от прекрасной и наивной жёлтой звезды окрашивающей мир в цвета добра.

Херувим всё так же преданно и с сожалением смотрел на Нуара, ничто не могло изменить эти серебряные глаза. Безнадёжно.

– Конечно, несколько смертей не пугают тебя, прожившего столетия, – молодой ангел больше поднимал голос.

Сефирот понимает, что сейчас ни один его ответ не сможет вернуть доверие в эти глаза, что вонзились в него ледяным укором. Такие же, как и в тот день, семьдесят лет назад, когда он нашёл его в бушующем хаосе смерти, бедное дитя со сломанными крыльями.

– Пошёл прочь. Он всё равно умрёт, – от этого равнодушного голоса по рукам херувима побежали мурашки, жаливших как рой рассвирепевших муравьёв. Сефироту пришлось перенести ладонь с рукояти под плоскость лезвия, чтобы хоть как-то распределить ужасающую нагрузку.

– Нуар, прошу, тебя. Мы не палачи…

– Кто, мы? – неестественный апатичный голос и невиннейший в своей искренности вопрос, от которого замирало сердце.

Поднялся ветерок, дышавший на братьев колючим песком, так и норовившим угодить в зелёные глаза. Неприятно кольнуло, защипало, выступившая влага рваным флером застелила взор. Нуара метнуло вперёд. Его положение всё же оказалось не столь устойчивым, как он сам полагал. Инерция не прощает даже ангелов. Сефироту только и оставалось, что вовремя вывернуть меч, благо природа предоставила ему такую возможность. Что-то кольнуло Нуара у скулы, перед глазами всё порозовело, земля и небо стали неразличимы, он ощутил, как кубарем рухнул в песок. Саднит щека, языком нащупывается солёное – самая обычная кровь, ни капли не святая, а вот звон в ушах и впрямь божественный. Пальцы пару раз лихорадочно сжались на тёплой рукояти меча.

«Хоть его не потерял!» – мысленно подбадривал он себя, сплёвывая забившийся в рот песок.

Белокрылый вскочил на ноги несколько быстрее, чем на это рассчитывал библиотекарь. Последнему пришлось остаться стоять на месте, наплевав на бесчувственно лежащего демона.

– Прости, не хотел, чтобы дошло до… такого, – может быть херувим действительно не хотел делать брату больно, но вот точнейший удар рукоятью меча в челюсть заставляет думать в обратном направлении. Кажется, младший брат полностью его игнорирует, а возможно просто ещё слух не восстановился. Несмотря на искрящееся марево перед глазами и трясущиеся колени ангел всё же не опирается на клинок, а держит, как подобает воину. Неокрепший ещё взгляд пытается отыскать то место, где должен стоять защитник нечисти. Именно им себя и ощутил Сефирот, ещё раз заглянув в эти полные пожирающего стыда изумруды. Нужно действовать.

Звон сменился раздражающим писком, а город серыми гранями только-только начал прорисовываться сквозь розовый туман. Лежачее красное пятно есть – херувима нет. Что-то хлопнуло сбоку – вольт, слишком уж неуклюжий. И вправду глазам лучше иногда не верить, особенно когда на тебя мчатся два одинаковых на вид ангельских библиотекаря, и ведь не иллюзия, просто картинка ещё не сошлась.

Загородиться «двумя» левыми руками не вышло даже от одного из херувимов! Второй смачный удар пришёлся уже по другой щеке, в лучших традициях христианства. Пара сбивающихся шагов, всё же устоял. Зато хоть чёткость изображения вернулась, два размытых Сефирота стали одним. Молниеносно меч Нуара описал дугу, вырвав необходимую для маневрирования часть пространства. Не время оценивать ситуацию и выбирать ангард, точнее не было нужды. Юноша срывается в пламенном азарте.

«Нет уж!» – он не собирался безответно терпеть эти оскорбления.

Лезвие должно опуститься Сефироту на левое плечо, конечно Нуар не собирался ранить брата, достаточно лишь вынудить защититься и ухватить за руку – хороший апперкот обеспечен. Будь на месте Сефирота кто-то другой, то он перерубил бы этот тощенький нодати фламбергом, возможно вместе с белой птахой, что его направляет. Но братские чувства куда крепче самой прочной стали, ведь они закаляются куда дольше, чем металл любого клинка, а потому даже самая ничтожная царапина оставленная таким оружием, может стать роковой…

– Давай! – прогремел раскатистый голос херувима, с не меньшим пылом он ринулся на младшего брата. Фламберг в нижней позиции, странный удар, но даже его погасить будет нереально.

«А если так?!» – Нуар перехватил клинок в левую руку. Пусть сверху удар уже и не нанести, зато теперь вся правая сторона херувима уязвима, нужно всего-то ударить чуть с боку, по локтю, а там пусть он себе хоть руку вывернет, эффект будет тем же, захват и отмщение. Херувим всё понял – слишком поздно. Нодати отрывисто свистнул. Слишком поздно – брат не защитится. Грозившееся лопнуть сердце в бешеной истерике толкало загустевшую от страха кровь по венам, плечевой сустав возмущённо взвыл, рвущиеся связки и мышцы руки пытались выжить под титанической нагрузкой, а подступившая волна боли вот-вот разобьёт стиснутые в исступлении зубы. Слишком поздно. Зря Нуар его недооценил, ведь Сефирот и не планировал защищаться. Меч остановился в нескольких дюймах от смиренно стоящего херувима.

– Идиот! – крик Нуара небесным громом сотряс округу, от такой дикой злобы мог бы опешить и демон, но Сефирот даже бровью не повёл, он всё с той же жалостью смотрел на шатающегося от боли и непонимания брата. Клинок выскользнул из ослабшей руки. – Ты мог легко уйти от удара! – хищные токи продолжали кусать кисть, плечом даже не пошевелить.

– Ты мог и вовсе не наносить его, – в серебряных глазах, что смотрели испод очков, не было и намёка на укор. Безучастный фламберг рассыпался холодными искрами, херувим поднял клинок брата с песка.

У Нуара совсем не осталось сил, чтобы затевать спор о причинах и следствиях. Сефирот неожиданно продолжил разговор:

– Так велик была обида, что решил рискнуть моей жизнью? – спор всё же наметился.

– Это ты рискуешь своей жизнью! Ради чего, пристыдить меня?! А если бы я не смог остановить клинок?! Конечно, полезен был бы урок: не переоценивай силу рук брата! А если бы я не захотел его остановить, об этом ты думал?! Конечно, не думал, мы же ангелы! Не то, что этот! – резко мотнул головой в сторону Шаэда. – Я виновен в том, что поднял меч, а ты в том, что не отразил.

Сефирот понурил взгляд, но ему тут же нашлось, что ещё сказать:

– И всё же, мы ответственны не только за свою жизнь, – он собирался продолжить, но юноша прервал его на полуслове.

– Отдай меч, – протягивал тот не покалеченную руку. – Те за кого мы ответственны, уже мертвы.

– Нуар, я не о людях говорю, – терпение херувима истлевало медленно, но уверенно, как оставленная без внимания лучина. Он вложил уже потерявший длину клинок в ножны измотанного брата, белые одежды которого стали замызганным тряпьём. – Не все сильны как ты. Ты же сам хочешь стать учителем, чему ты будешь учить малышей? Как защищать людей ценой собственных жизней? Мы оберегаем их, а не кидаемся на амбразуру ради героической смерти!

– Принуждать к такому никто не станет! Рискую только я!

– Всегда одно и то же: Я! Сколько раз тебя надо ударить, чтобы вбить в дурную голову, хранители не вмешиваются в битвы! Мы храним души, а не жизни! Мы не воины! Да, ты можешь защитить и себя и людей, а детей кто защитит?! Демоны начнут мстить! Думаешь, на тебя падёт их гнев?! Наивное дитя! Всем будет плевать на тебя, а страдать всегда будут слабые! Да, сейчас это люди, неужели тебе станет легче, если страдать станем мы?! Вспомни Сильви! Именно такие как она примут на себя их удар! Не отведёшь ли ты взгляд, когда ей будут рвать крылья, дробить кости и заживо жечь на костре?! И как бы ты не старался спасти её не сможешь, ведь в этот момент будешь сражаться за кого-нибудь другого! Всё что у тебя останется от Сильви это её предсмертные крики да окровавленное платьице, в которое тебе только и останется, что пускать слёзы и сопли! Хотя нет, ты даже криков её услышать не сможешь, только похоронный звон одинокого колокольчика… ведь она даже летать не умеет. Ты пойдёшь на это ради человеческого блага? Ради торжества света! Что т…?!

Всё что угодно, лишь бы не слышать этого.

– Замолчи! Пусть ты мой друг и брат, но, – цедил он сквозь зубы, взвешивая в гневе каждое слово. Воли едва хватало на то, чтобы ещё сильнее не смять ворот этой архаичной мантии и не придушить библиотекаря.– Говорить такое даже ты…

– Права не имею? – бросил он совершенно цинично прямо в лицо Нуару, словно всё это какая-то игра. – Это ведь правда, – дышать стало тяжелее.– Это та самая жизнь, которая для неё и всех остальных может наступить, если ты не остановишься. Дети тянутся к тебе, Нуар, не подавай им такой пример, не жги их будущее воспоминаниями своей войны.

Ангел ослабил хватку, его ноги предательски подкашивались, а в горле не было сил, чтобы протолкнуть даже одно единственное слово. Хотелось закрыть глаза и всё забыть: сегодня, вчера, и все восемьдесят лет жизни. Но это жизнь, та самая жизнь, в которой детей с неокрепшими крыльями ради забавы просто скидывали с небес. Как же не полюбоваться полными слёз детскими глазами, как же не сыграть в надежду, как будто у них был хоть один шанс спуститься живыми! Но дети всё равно верили. Верили, пока срединные ветра не перемалывали их крылья в кровавую труху, вырывая остатки с костями, в том хаосе не было слышно даже криков, большинство умирали, так и не успев ничего понять. Хуже тем, кто проходил через это, их вера становилась надеждой, что хоть как-нибудь, даже с этими обезображенными кусками за спиной они смогут приземлиться, главное ведь выжить. Стоило показаться земле, как умирала и надежда. Километры двухцветной палитры: белые перья, устилающие алый океан. В тот день с небес слетели двести тридцать семь ангелов – летать умел один.

– Всё хорошо, – стало темно и тепло, запахло старой бумагой и типографской краской. Сефирот прижимал его к себе, поглаживая по взъерошенным волосам. Нуар не сопротивлялся, закрыл глаза. Херувим видел, как подрагивали его веки, возможно от боли, что причиняла рана, оставленная Шаэдом, а возможно… нет, неважно.– Уже всё хорошо, Нуар. Ты должен летать, а не взваливать наши грехи на себя. Прости нас, прости… забывших ценность иной жизни.

Небо взорвали бордовые молнии.

Страница книги Падение в интернете

Table of Contents

Пролог. Сказка о том, что было.

Глава 0. Обращение

Глава 1. Роза.

Глава 2. Другой.

Глава 3. Разница

Глава 4. Реальность.

О книге