# Покров

Мария Магдалина

1. Всё, что говорят перед словом «но», не считается.

Абрам Семёнович говорил долго. Иногда тихо, иногда запальчиво. А иногда – плакал.


Раиса Ахатовна слушала молча. Смотрела в почерневшую печь, иногда

невзначай по-старчески вздыхала и усаживалась поудобнее на табурете.


Первый час за окном догорало красным пламенем солнце. Второй – тухло блёклыми лучами за горизонтом.


— Абуша, — тихо вставила она между очередной стопкой водки, заглоченной

раскрасневшимся мужем. – Абрамчик, не стоит, пустое. Всё уже решили. Всё

уже сделано. Ничего не попишешь.


— Но!.. Но!.. – то ли отмахиваясь от бабки, то ли пытаясь возразить,

начинал он. Его лицо на секунды превращалось в мятую красную смородину:

сморщенную, налившуюся соком и влажно блестящую на свету. Только щёки

блестели потом.


Мухи кружились возле лампочки.


— Ничего, подберёмся, справимся, — молитвой начитывала Раиса. – Всё к лучшему, всё к лучшему.


— Но… Но… — потирает грязным большим пальцем под веком, оголяя

раскрасневшийся глаз. – Но нельзя так, Раисушка, нельзя… Худо будет,

знаешь ведь…


— Но по-другому нельзя, — ещё тише шепчет в ответ она.


Абрам Семёнович плачет долго. Иногда тихо, иногда навзрыд. А иногда — успокаивается.


Раиса Ахатовна смотрела в окно. На чернеющие вдали верхушки сосен, на могильно-чёрный бор возле их деревушки.


Молчала.

2. Необходима большая смелость, чтобы противостоять своим врагам, но гораздо большая, чтобы пойти наперекор друзьям.

Киса говорит «да», имея в виду «не знаю». Маша говорит «отлично» и хлопает подругу по плечу, потрясая тлеющей сигаретой. И Киса скромно

улыбается, заламывая себе пальцы.


Женя пьёт пиво и слишком громко ругается матом. Кисе это не нравится, но

она смеётся вместе с подругой над его шутками и думает, что ей весело.


Но знает, что гулять ей можно только до восьми. Потому что восемь – её больная цифра.


Куча восьмёрок на её учебниках, в её номере телефона, на подъездной двери.


Даже в возрасте Жени эта злая восемь. Но эта злость ей отчего-то нравится, она покорно поддаётся.


Когда Киса чертит в тетрадке уравнения, Маша рисует на её полях

перевёрнутую горизонтально восемь и шепчет «навсегда». А потом она сама

видит в ленте соцсети кольцо с этой восемь.


Осторожно, таясь от глаз мамы, сохраняет картинку. Изредка открывает и смотрит на неё.


Показывая свою маленькую мечту-находку Жене, она надеется, что он поймёт её.


И он понимает.


Набирает на домофоне комбинацию (там есть восемь), и двери распахиваются

перед ними как на приёме у королей. Только Киса не помнит, дверь

открывают слуги или они сразу открыты.


На первом этаже пахнет неприятно. Кажется, мочой.


Киса нервничает, и Женя уводит её на второй этаж – там стоят подсохшие цветы.


— Нравится? – пьяно улыбается он, и она робко кивает.


Но имеет в виду «нет».


— Садись, — он указывает на бетонный холодный пол.


— Мне нужно домой, — её писк отлетает от подъездных стен эхом.


— Садись, — повторяет.


И Киса садится. Давится долетающим запахом мочи, завявших цветов и мускуса, которым разит от ширинки Жени.


Во рту пересыхает, но потом хочется блевать.


— Приходи и завтра, — спустя пару минут говорит он, когда она утирается в углу площадки. – Ты мне нравишься.


Ночью Киса плачет и смотрит на картинку кольца с перевёрнутой восемь. Но покладисто приходит на следующий день.


Киса говорит «да», когда спрашивает подруга. Маша говорит «отлично» и хлопает её по плечу.


Бабушка у знакомого подъезда мило улыбается и просит помочь донести сумки.


— Конечно, с радостью помогу! – девочка улыбается так чисто и искренне, что невозможно не улыбнуться в ответ.


Внутри себя Киса говорит… «Нет».

3. Иногда нет ничего сложнее, чем радоваться чужому счастью.

В детстве Ксюше подарили на десять лет огромного плюшевого щенка. Тогда у неё ещё не было на глазах туши, не было подводки и даже губной помады.


Её исказившиеся в надрывном плаче лицо осталось на фотографиях семейной

шуткой, а спустя много лет по подбородку и щекам потекли разноцветные

водопады косметики.


Ксюше ровно двадцать, и ей снова не подарили живую собаку.


Дима смеялся с издёвкой, глядя на свою рыдающую девушку. Он не мог

понять, насколько больно, когда не сбываются хрупкие и нужные мечты.


— Если хочешь, мы можем сходить в питомник, — всего один раз за чаем сказал он, а на следующий день забыл о предложении.


В инстаграме – миллион голубых сердец под фотками хаски, лабрадоров, сенбернаров.


В памяти телефона – сэлфи с собаками подружек и знакомых.


— Почему нет? – удивлённо и расстроенно спрашивала она, когда они

собирали вещи в чемоданы. – В новой квартире мы сможем завести животное.

Хотя бы маленькую собаку, ну?..


Любимый качает головой. Ксюша в очередной раз смывает в уборной слезами тушь.


В новом доме новый двор. Среди новых незнакомых детей лохматые собаки. Они совсем не новые, они такие привычные и любимые.


Но всё ещё не её.


— У вас ведь есть собака? – Ксюша встречается с соседкой со второго

этажа возле мусорки. – Я слышала её пару раз. А какой породы?


Соседка роняет мешок под ноги и говорит, что это овчарка.


— Такая большая собака и в маленькой квартире, — сетует она потом Диме,

когда снова слышит заунывный вой снизу. – Разве это хорошо?


— Их дело, — жуёт салат он. – Оставь в покое, людям так нравится, а ты лезешь.


«Ей там грустно», — думает девушка, проходя по лестнице мимо двести

второй квартиры. Дверь совсем глухая, а квартира за ней такая маленькая.


«Плачет, бедная», — ночью слышит, как шкрябается в стены голодный пёс.


«Что за уроды», — сплёвывает Ксюша, в очередной раз видя, как старуха с дедом выходят на улицу прогуляться.


Без собаки. Без поводка.


— Дим, они там её голодом морят, — переминаясь на месте, неловко

выдавливает она. – Может, стоит кому-то позвонить? Вдруг они её мучают?


— Уймись, — раздражённо шипит в ответ.


В замужестве Ксюше так и не подарили щенка. Но теперь она отчаянно

жалась к полу, когда слышала, как под ней неосторожно ходит по комнате

соседский пёс.


Она мечтала, что бабка из двести второй умрёт, и она случайно заберёт собачку себе.

4. Единственный способ отделаться от искушения — поддаться ему.

Серебряные ложки больше всего нравились Нине Аркадьевне.


В её небольшой сумочке умещалось немного, но для ложек был всегда отдельный карман – на молнии, сбоку, едва видимый.


Разбирая талисманы, она тщательно всё сортировала и выкладывала на

обеденный стол. Поправляла уголки скатерти, чтобы клетчатый рисунок

точно очерчивал каждый предмет. Чтобы нарисованные розы не оставались

под упаковками жвачки, дужками очков и шкатулками.


А серебро, серебро нельзя к ним. Для него есть особое место.


Вытянутая бордовая коробка советских времён, хранящаяся внизу большого

стенного шкафа. В ней лежали кольца, цепочки, вилки, серёжки, статуэтки.


Ложки лежали отдельно, в другой маленькой сокровищнице. Её Нина

Аркадьевна доставала лишь с закрытыми шторами, медленно и аккуратно,

чтобы ничего внутри не перепуталось, не смешалось.


Серебряные ложки. Такие изящные, такие аристократичные, такие неповторимые.


Здесь и советского стандарта – грубые и всем знакомые; здесь и

привезённые из Германии – более чуждые, но резные. Венцом коллекции были

французские ложки: в каждой из них была небольшая стеклянная вставочка,

внутри которой красовалась ажурная лилия.


Но таких ложечек, как у её подруги, она не встречала нигде.


— Дорогуша, ты печёшь просто исключительные торты! – восторгалась она, поглаживая перед собой эту маленькую изящную красоту.


Сухой кусок на треснувшей тарелке казался совершенно неуместным рядом с этой красавицей.


— Ты ведь поделишься рецептиком?


Подруга молча кивала и разливала чай. Нина Аркадьевна кусала губу, потирая влажными пальцами ладошку.


Возвращаясь к себе, она несла в сумке симпатичное кухонное полотенчико,

старые неработающие часы из гостиной и серебряную солонку.


Но не удивительную ложечку. Их подруга высматривала на столе, омывала тщательнее остальной посуды.


Клала обратно в ящичек с предельной аккуратностью.


Руки горели огнём после таких вечеров, и возвращаться домой становилось труднее. Невыносимее.


— Дорогуша, твой муж выглядит посвежевшим, — улыбалась она, ощупывая грани ложки, цепляя ногтём иностранную гравировку.


Но в сумке салфетки, вилка и ложка для обуви. Не серебряная ложка с витым узором, обрамляющим волчью морду.


Нина Аркадьевна не сильно присматривалась, но ей нравилось. Нравилась

эта запретность и неприкосновенность редкости, её сложность и красота.


Почему ложки? Почему серебро?


Нина Аркадьевна следит за взглядом подруги, отворачивающейся на зов мужа из дальней комнаты. Глухой зов.


«Как она его слышит?..» — кариес внутри раздирает зуб болью. Эти чёртовы торты, эта отвратительная сладость.


Ладони жжёт сегодня непривычно остро. Она понимает, что это её шанс.


Этим вечером она чувствует непередаваемое блаженство, граничащее с

оргазмом, когда поднимается по лестнице домой. Когда заходит и

раскладывает на столе бусинки, ручку, декоративный цветок.


И маленькую ложечку с надписью: «Videte quid vobis comedere*».


Подруга улыбается непривычно приветливо на следующий день. И просит помочь испечь пирог.


Нина Аркадьевна соглашается.


Примечание: Videte quid vobis comedere* - Обратите внимание на то, что вы едите.

5. Убитых словом добивают молчанием.

Веня славится во дворе тем, что он мастер неудач.


Если играет в футбол – именно он разбил окно. Если надел парадный костюм – именно он разорвёт его в тот же день.


Веня был молчаливым и неплохим мальчишкой, но уж слишком неудачливым, по

мнению своих сверстников. Кто-то просто смеялся, кто-то не соглашался с

ним гулять, а кто-то подтрунивал.


— Веня, а Веня, скажи, — кричал рыжий коротыш, сидя сверху на детской

горке и болтая ногами, — ты когда в школу пошёл, сразу заболел или парту

не дали?


— Отстань, — бурчал он и пинал мяч в ворота. – Не твоё это дело.


— А когда зубы чистил, зуб щёткой выбил? – продолжал тот. – Вень, а, Вень?


— Заткнись, — Веня брал мячик в руки и кидал его в обидчика, но попадал только себе в лоб.


Неудача брала верх всегда и везде. Только мама вздыхала со смирением и легкой полуулыбкой.


Говорила, что это пройдёт. Что ничего не бывает просто так.


— На всякую беду найдётся счастье, — перемывая посуду и отдавая сыну

протереть тарелку, повторяла она. – Так что, Вениамин, не грусти: и на

твоей улице будет счастье.


Тарелка выскальзывала из рук и разбивалась о паркетный пол.


— Не плачь, милый, — успокаивала она сына над осколками. – Это к счастью, к счастью!


Он не хотел верить. Выкручивался из объятий, твердил, что без него

родители будут счастливы. Мама гладила его по голове, но совершенно не

знала, чем помочь.


Отец предлагал отдать его на секцию дзюдо. Бабушка предлагала сводить к психологу.


— Сходи за картошкой в подвал, — говорила мама и протягивала небольшой ключ на верёвочке.


Веня любил подвал. Там его точно никто не доставал и ничего не грозилось упасть.


Большие трубы, просторные пустые помещения – лишь мешки в самом тёмном

углу. Из них пахло землёй, иногда травой. Но это совсем редко, обычно –

совсем ничем.


Но сегодня пахло сладостью. Неприятной, вонючей.


Тошнило.


Он набрал как и положено где-то с килограмм картофеля из семейного мешка

и поморщился. Рядом стоял неказистый полиэтиленовый пакет, обвязанный

сверху резинкой.


Веня наклонился поближе, принюхиваясь. Затем отдёрнулся, закрывая ладошкой нос.


— Что-то сдохло, — брезгливо сказал он.


И случайно сбил боком вонючий пакет.


Резинка слетела, по полу покатились зеркальца, сумки и грязные помады.

Сверху навалилось воняющее тряпьё в тёмных пятнах. Рваное, жуткое.


Застонал сильнее, когда запах начал сражать с ног. Наклонился поближе, чтобы убрать и поскорее уйти, но резко замер.


Внутри мешка. Внутри мешка.


— Мальчик, что ты делаешь? – спокойно поинтересовался дедушка за его спиной.


Веня не ответил.


Молча выпрямился. Молча повернулся.


Дедушка неторопливо подошёл ближе и легко похлопал его по плечу.


— Беги скорее домой, — кивнул ему.


И Веня побежал. Побежал без картошки, без кулька.


Мама сказала, что он просто слишком рассеянный. Папа снова предложил отдать его в какую-нибудь секцию.


Их сын не проронил ни слова.

6. Безумие — как гравитация. Нужно только подтолкнуть.

Вчера Женя продавала пылесосы за пятьдесят тысяч, ходя по квартирам пенсионеров.


Сегодня она очнулась в звукизолируемой незнакомой комнате.


Голова сильно болела, будто в ней перекатывались раскалённые гвозди.

Приложив ладонь ко лбу, она поняла, что «крыша потекла» — кровь застыла

липкостью в волосах и на коже.


Пахло омерзительно.


«Где я?» — она долго моргает, привыкая к полутьме. Единственный источник света – выщербленное отверстие на месте окна.


На одной ноге нет туфли. На второй – сломан каблук.


— Чёртова бабка, — шипит в никуда она, пытаясь сесть.


Вдруг в другом углу – движение. Резкое, порывистое, испуганное.


Женя хочет испугаться в ответ и отскочить, но может лишь пристальнее

приглядеться. Под окном – тряпки-тряпки, матрас, алюминиевая миска.


Человек.


— Эй.


Она даже не замечает с каким хрипом и бульканием из неё вываливается звук. Во рту – пустыня.


В глазах – муть.


— Эй, — повторяет, даже не особо надеясь, что ей ответят. Просто так нужно.


Так вроде бы следует поступить.


— Вы как? – очередная глухая фраза без смысла.


— Спи, — старческий голос дрожит.


— Вы ранены?


— Спи.


Женя тяжело поднимает глаза к свету. Невозможно разобрать, что светит из той дыры в стене: то ли фонарь, то ли полная луна.


Долго прокашливается, зажимая вену на виске. Тело ватное, непослушное, дисбалансированное.


А вокруг – тёмно-синее мягкое одеяло тьмы.


Она украдкой смотрит на забитого в углу старика. Кажется, на нём нет одежды.


«Или есть?» — Женя совсем не разбирает в провисшей коже и выпирающих

позвонках складки какой-то материи. Он жмётся и по-странному часто

дышит.


Спёртый воняющий воздух помещения будто дышит вместе с ним.

«Аха-аха» — сиплое и чёткое, как бой часов.


Жене страшно. Не стало, не было, а просто – страшно. Она всеми силами не

хотела ловить детали своего ужаса, но неосознанно разглядывала углы и

тени.


— Вам плохо, — издаёт нервным шёпотом она, ища успокоения в перебивающем звуке. – Я позову на помощь.


«Аха-аха», — ритмично хрипит в ответ старик и вжимает свою голову в колени.


Встать сложнее, чем осознать. На стену приходится не опираться –

цепляться. Одна нога влажно шлёпает по липкой лужице рядом, другая

цокает оставшимся каблуком на туфле.


Ладонью нащупывает холодный скат железной двери. Хлопает дальше и чувствует глазок посередине дверного полотна.


Ниже-ниже.


«Аха-аха», — громче дышит её сокамерник, и Женя хочет в истерике забить его своей обувью до смерти.


У двери внутри нет ручки. Есть только небольшое замочное углубление для ключа.


— Чёрт, — шепчет она себе под нос, но её голос перебывает старик.

Он возится шумно в тряпках, дышит как в припадке.


— Спи, — слышит приглушённо она, — спи, дура, спи.


Матрас шуршит. Брякает звучно опрокинутая миска.


Женя панически оборачивается, но старик так и ютится во мгле под окном. Он прячет своё лицо, руки, ноги.


«Сумасшедший», — неожиданно про себя решает она, и нервно сглатывает.

Хочет отвести взгляд, но боится. На секунду поворачивается снова к двери, а потом обратно – к больному.


Спустя минуту решается пошарить рукой дальше, держа дёрганный силуэт на

зрительной периферии. Под ладонью холодится голая стена, остатки обоев.


Какие-то глубокие и частые впадины. Узкие, расширяющиеся к середине и сужающиеся к концам.


«Аха-аха», — совсем задыхаясь, надрывно хрипит позади. Но Женя не оборачивается – слышит, как он сильнее забивается в угол.


Скорее всего, сам её боится.


Она вглядывается в темноту.


Царапины. Большие длинные царапины. Изнахраченные обои у стыков пола.


Смаргивает. Затем плавно поворачивается к двери.


Несоразмерно огромная. Без единой выпирающей детали. Краска слезает с царапин и пятен. Потёртости.


«Он тут заперт? – облизывает отбеленные зубы. – Это всё он сделал?»


Тяжёлый вдох. Ладонь идёт правее жутких деформаций.


Знакомая квадратная пластина с маленьким переключателем.


— Свет, — с какой-то безумной улыбкой выдыхает она, и радостно щёлкает.


Под потолком ослепительно загорается лампочка. Девушка щурится и

разворачивается к середине комнаты, надеясь, что теперь выбраться будет

проще.


Глаза привыкают к свету.


Заметила ли она, что пару секунд назад старик прекратил часто дышать?..


Женя застывает, глядя на медленно распрямляющегося в углу помещения

шерстяного угловатого зверя. Его позвонки проступают сквозь редкие

волоски на теле, а вытянутая морда обрамляется кожаными складками на

выступах черепа.


Лампочка покачивается на оголённом цоколе под самым потолком.


Секунда, и монстр поворачивается в её сторону.

7. За чужой счёт пьют даже трезвенники и язвенники.

Зорин ставит на стол следователя бутылку водки.


— Пей, — родительски-приказным тоном говорит он, но Рыбакин вяло мотает головой в ответ и затягивает сигаретой. – Пей, говорю.


Небольшая комнатка провоняла дымом и никотином. Пепельница полнилась горой бычков.


Распахнутые настежь окна не спасали. Не спасал и приказ не курить в помещениях, однако именно сегодня и именно сейчас – можно.


Это можно стало понятно после первого осмотра места, после первого

вывернутого наизнанку желудка. Кажется, кто-то из экспертизы крикнул не

заблёвывать улики, но это мало чем могло помочь.


— Пей, — уже мягче повторяет Зорин, глядя на следака, как на побитого

зверя. – Сейчас всем явно не до того, что мы пьём и где мы пьём.


— Не пью, — кратко откликается и тушит последнюю сигарету о

разваливающуюся кучу бычков. – Слав, лучше скажи мне: ты-то веришь, что

всё это дед натворил?


Слава громко выдыхает и плюхается на стул перед столом с бумагами.

Бутылка брякает о край столешницы и медленно опускается рядом с

распахнутой папкой.


— Не моё это дело, Сань, верить или не верить. Мы работаем по фактам, думаю, сам в курсе.


— А я не верю, — игнорируя последующие слова, вклинивается он. – Не

может худосочный дед под девяносто растерзать бабку и ещё добрую часть

людей. Ну не может, Слав, понимаешь?..


— Может, не может… Какое дело? На нём как минимум людей десять висеть

будет, а то и больше. Нашли его прямо в этой сраной квартире. Не думаю,

что они самоустранились. Виновен, дело ясно.


— Да там медведь должен был жить, Слав! Медведь! – Рыбакин сплёскивает

руками и резко хватается за пачку сигарет. Зорин устало проводит ладонью

по лицу, но терпеливо ждёт, пока товарищ подкурит и продолжит. – Ты

видел эту будку?.. Видел тела? Это не ножевые ранения, мать его, это не

следы от ногтей на стенах! Там жило какое-то огромное животное, которое

со временем вырвалось и сожрало одного из хозяев.


— Ага, — кивает Слава, — а дед просто так сидел и смотрел. На нём ни

царапины, Саш, пойми ты! Такого не бывает, что дикие звери терзают

только выборочно, а не всех, кого увидят! Если бы… Ох, если бы «это» и

вырвалось, думаешь, оно бы не сожрало его?.. Нет, ты серьёзно?


— Я не знаю, почему он цел, — честно признался он, — но то, что это

сделал не он – точно. Это сделал зверь. Мне Игошин это сам сказал! Но

дед причастен и повесят на него. А я не верю. Не верю…


Зорин вздыхает в очередной раз, и Рыбакин откидывается на спинку стула.

Долго затягивается, раздувая рыжеватый огонёк на конце сигареты до

алеюще-красного, затем медленно выдыхает в потолок дым.


Пару дней назад в ночь поступил вызов о шуме. Приехавший на вызов

участковый слышал из-за двери нечленораздельные крики и звуки борьбы.

Дверь не открыли.


К утру дверь взломали, и обнаружили в квартире растерзанную пожилую

хозяйку – Печерских Раису Ахатовну. Рядом с её телом обнажённого

рыдающего, но целого мужа – Печерских Абрама Семёновича.


При дальнейшем осмотре была найдена изолированная комната, внутри которой неопознанное женское тело. Наполовину съеденное.


Было возбуждено уголовное дело. Опрашивали соседей, обыскивали квартиру.


Мальчишка с пятого сказал, что видел мешок с вещами в подвале. Среди вещей была детская кисть руки.


Найден был мобильник пропавшей полгода назад четырнадцатилетней девочки.

Пропажа женщины из соседнего подъезда, вероятно, будет тоже

подтверждена.


Рыбакин смотрел в потолок и не хотел верить. Сидящий в изоляторе старик

не мог и встать уверенно, не то, что убивать. Его пытались допросить,

однако он был в неадекватном состоянии. Постоянно плакал и что-то

нашёптывал себе под нос.


— Слав, — мужчина напротив удивлённо поднимает голову. – Налей мне немного.

Страница книги Покров в интернете