Часть 1

Кислый воздух. Треск и рев. Рычащий зверем шум колес.

Лето, город. Солнце в тайне за свинцовой пеленой:

Вяло светит и стыдится золотеющий прибой

С детской жалостью плывущих через сумрак желтых слез.

Солнце тает. Всё ползли по серым лыжам поезда

До того, как шар не скрылся с головою в серый драп.

Окна — мутные квадраты — загораются от ламп,

Поджигая в землю скинутые пыльные дома.

В провода́х, пустых витринах, старых башнях и церквях,

В Хомутовском Тупике и на разбитом тротуаре

Кру́гом взгляды, точно мухи, лихорадочно метались,

Наконец остановившись на… летающих ногах.

Здесь, на улице Мертвицкого, на пятом этаже,

Господин Петров-Забытый — в прошлогоднем сером смокинге,

С задушенными пе́тлею несделанными подвигами —

Левитировал над полом в незашторенном окне.

Тишину стоптал басистый, грубый возглас Великана.

— Вот придурок! Слабый. Чокнутый.

— А кто это?

— Забытый.

Впрочем, всё равно. Не смог бы с Затоплением пробиться. —

Прогремел и зашагал.

— Москву проглотят океаны.

Хрупкой спичкою антенна жмется в страхе к проводам.

Струи вылитого кофе с жаром жгут и кипятят

Целлофановых небес тяжелый, пасмурный фасад.

Из-под красной шевелюры голосок младой мадам:

— Больше нечего смотреть. Давайте просто позабудем.

Эй, Андрей! — Резиновый сапог стучал по луже

С нетерпением медведя.

— Все валяется, капуша.

Сколько можно быть тетерей? Так ленив и так зануден!

Шьются ртутные слова в их головах, в глазах мышьяк.

Резко небо опустилось так, что будто вовсе нет

Вдалеке ни звезд, ни тайны, ни сгорающих комет —

Только сплошняком зажатый, стиснутый кулак.

— Снова Софья поджигает свой обугленный мирок?

Где-то рядом, за немевшей человеческою глыбой

Ходит вяжущий, струящийся змеиный хвост от дыма.

И резина убегла́.

— Андрей, ты где? Совсем продрог?

Замолчало царство смуглых параллельных проводов —

Скрипы ужаса остались на опущенных плечах.

Под панцирями — сложенные лапы черепах

И створки вопрошающе прямых воротников.

***

На большом засты́лом камне, где асфальт не затопило —

Хмурый лоб: угрюм, задумчив, в клочьях смоченных волос.

В жа́ре пламени свечей, костра, молитвы — потный нос;

Софья, низко перегнувшись, жадно угли обхватила.

Толпы глиняных фигурок зрели плавленным нутром

Превращение ожогов в патриархов церемоний.

Сухо выжженое место пахло маслом и лимоном,

Мертвой мятой, елью, ладаном и мыслью о родном.

И мольба сочилась тихо, как из выжатых грейпфрутов,

С нотой горечи. В любимой загореться, утонуть —

Стыть, как липкий, жидкий воск, кладя под мягким телом путь

Сладкой му́кою сменивших «Я» на «Ты» кривых маршрутов.

В знойных, запеченных струйках воздуха краснея,

Тень возлюбленной духини под навесом ожидая,

Ветви мирры, раня кожу, длинной спичкой поджигала —

И в неясном танце дыма Тень явилась перед нею.

Золотые платья черных изнывавших фитилей

Затряслись в Ее присутствии, в поклоне завалившись.

Облик Женщины, из темных лоскутов наверх всходивший,

Улыбнулся ароматом неприрученных зверей.

Зуд — поклонческая жажда; дым — удушие в крови.

Обрамленные соцветиями черных роз глаза;

Из-под складок капюшона, пышных струй воротника,

Черно-сизого тумана — вдохновенные черты.

Острый, тлеющий, неверный взор ласкает свысока.

Вместо тонкого смычка о скрипку терлись бензопилы,

На душе горели заживо в пустыне крокодилы

И покусывали сердце.

«Вот разбить бы зеркала,

На Тебя — глядеть единственно лишь только на Тебя!

Уйдет вода, мы заживем… Вода уйдет, и мы, вдвоем…»

И в шею поцелуй вонзился огненным дождем,

И чуть вокруг подтаяли из воска божества.

Дымдухиня, улыбнувшись, за вуалью скрыла взгляд,

Оплетенный листьями горчащего бесстрастностью

Нефритового чая. Голос — тот звучал негласностью.

Пепельные копны вдаль, за ве́трами, спешат.

Запах жженного шалфея вдруг намок и замолчал.

Свечи стерлись, прогорели, на костер накапал дождь

(Уж не в силах были тучи эти воды превозмочь).

Дым — питание духини — выдыхать устал мангал.

— Снова чертов водопад от стратосферы до земли:

Сотни нитей мерзкой влаги натянулись и летят;

Мне мешает слышать гром, а видеть — молнии заряд,

Как же сыро под ногами… Нет, прошу же, подожди!»

Не прошло секунд пяти, как дыма вовсе не видать.

Обратилась серой лошадью и ускакала прочь,

Разбивая и топча своим копытом Софью в клочь,

На подпитку к новым углям — дух стихии поддержать.

***

Все деревья стали вдруг одним большим плакучим лесом.

В синяках, побоях тело.

— Свежий воздух, что за дрянь…

— Здравствуй, всадник безголовый. Все сидит с костром, ты глянь!

Дождевик напялив, с мужем входит рыжая принцесса.

— На носках рисунок космоса — в мозгу такой же вакуум…

Спасибо, что пришли! Хотите мой остывший чай?

И все же, милые, нагрянули некстати, невзначай…

— Софья, нужен твой костер. А то вокруг сплошной аквариум…

— Уйдите.

— …Ведь сегодня день священного Купалы…

— Уходите!

— …И влюбленным нужно прыгнуть над костром!

— То костер — для Дымдухини,

не для…

— Ну, давай рискнем! —

Обратилась та к Андрею.

Прыг — и с ним в огонь упала.

Расцепили пальцы рук и разбежались кто куда.

— Вот любовнички. Ну что же, огорчился ваш Купала?

О любви чтоб говорить, то заслужить бы надо право!

— Уж тебя-то страстный Эрос никогда не ублажал.

Едкий дым — не человек.

— Она людей гораздо выше.

— Слова вымолвить не может, лишь молчит!

— А я вот слышу!

— Впрочем, кто бы полюбил твою поехавшую крышу?

— Я домой, — на землю сплюнул и утопал вдаль Андрей.

— Ты часами ждешь да ждешь. Колени не болят стоять?

— А сколько знала неудач твоя двуспальная кровать?

— Что-то говорил, Андрей?..

— И друг для друга нет ушей.

Теперь уйди же, будь добра!

— Нашлась. «Хранитель очага».

Умрешь одна — никто не вспомнит. Сколько жалости вокруг…

О землю капли рассыпались — подгнивающий фундук.

Софья — в кровь уселась снова, где был топот скакуна.

***

Твердь земная расплылась. Под ряской — бурая вода.

Там Андрей — погрязший в рыбе, похороненный болотом.

В мир выходит лишь рука (сигарету сжать забота)

И лицо (наверх глядит, а в нем пустыня и тоска).

Сигаретный дым — и тут же очертания фигуры,

Невесомый женский смех издалека, из ниоткуда.

Тот лениво отмахнулся от назойливой подруги,

Искривив в тяжелом выдохе черствеющие губы.

Гордой цаплею по водам марширующий старик.

Вместо глаз в лице глубокие, зияющие ямы.

Из кармана, правда, руки очень часто доставали

Глаз рабочий. И вставляли, чтобы к нервам напрямик

(Лишь хотел он иногда уметь метнуть строжайший взгляд).

— В новомодных грязных водах утопаешь водяным.

Где сейчас Наполеоны? В наше время…

— Есть один, —

Отозвался вдруг Андрей со дна — не грустен и не рад.

— Вон герой твой — Великан. Что захочет, то возьмет,

Остальное — «Бац!» ногой. Больно уж ему противно

Все, что мелко, человечно, что старо, неэффективно.

Хоть высок, а мысль низка… Вот кому в Москве везет.

Где-то слышно, как от влаги коротает провода.

— Я — не ростом с телебашню. Над водой не устою.

Как Забытый — слишком страшно. Лучше лягу… полежу…

Дед вздохнул и сжал покрепче ручку синего зонта.

— Нынче день Солнцестояния. И где же наше солнце?

— Что мне снег, что мне зной, что мне дождик проливной…

— Ох, пустая голова… Вон о Купале лучше спой!

— Сан Хуан, Иван Купал — не все ль равно? Да ну же, бросьте.

Тот же праздник, те же люди, только разная земля.

— Что мне ваши Саны Ху? Пусть бы внешне и похожи,

Не мелите чепуху! Испанец — черт, а наш — сын божий..!

Что за мысли, что за нравы… Вольномыслие! Беда…

Но Андрей уже нырнул поглубже в ро́дное болото,

На подушке мха и тины разложившися червем.

— За обед перевалило, позабуду уж о нем.

Там, на празднике, получше — с сухостью, да и с теплом-то…

Часть 2

Над ухмылкой грязных волн построен москвичом дворец.

Не далёко и не близко… Я там был, мед-пиво пил…

Он стоял на мутной глади, башни к небу возносил.

То ль спасительный ковчег, а то ль троянский жеребец.

Шум и гам, что стая пчел — в честь Купалы царский бал.

Вся Мертвицкая на праздник солнца дня приглашена,

Вся Мертвицкая укрыться от дождей сюда пришла —

Во дворец, где над водою полыхает светлый зал.

Белый мрамор. На столе гигантский торт, покрытый красной

Истекающей глазурью. Со сгущенкой, конъяком.

Кру́гом — маленькие окна (мир не видно даже днем),

А под крышей — сорок солнц на оловянных черных палках.

Не пройти — везде толпятся гладко-розовые люди.

Однотонной яркой краской с головы до ног политы,

На подбор стоят вплотную — идеальные Давиды.

Одинаковые мускулы, глаза, одежда, туфли.

— Что за чудо нынче в моде?

— Худоба. Большие скулы.

Тут же каменное тело приняли́сь точить, скоблить…

— Не забудьте сверху снова краской розовой полить!

— Кто захочет быть собой — сплошным изъяном? Сам подумай!

— Что за фарс… — сказал Андрей, убрав со лба лохмотья тины,

А жена его, над мусорным ведерком наклонившись,

Ела мягкое суфле.

— Никогда не будет лишним

Отличаться от других!

— Лишь условие, Кристина.

Отличаться не прической, а мозгами, что под ней…

Впрочем, все мы — сплошь ошибки, суетимся или нет.

— Пессимизм твой удручает, замолчи же наконец…

Под орга́н и контрабасы мимо розовых людей

Лебединый силуэт скользит в пуантах. Балерина —

Разлагающийся труп, что не нашел в гробу покоя.

Белый грим и через танец выплывающее горе,

Скрыта перьями, камнями омертвевшая грудина,

Растрепавшиеся волосы, с мольбой смотрящий взгляд.

В жизни — прима, в смерти — в воздухе парящее мучение

(Всегда неутешённо к совершенному стремление).

Давно уже победой руки-ноги не горят.

Говорить уже не может. Память — точно белый лист.

Тренировки, тренировки. Танцы, труд и громкий плач.

Не поймет ни цель, ни средства, но сама себе палач.

После тщетных пируэтов молодой перфекцъёнист

На пол падает бессильно, глядя с грустью на Давидов.

— Полупорванная пачка, полупорванная кожа…

Извини, но с гладким мрамором вы слишком непохожи.

— Но зато и после смерти поживее вас, павлинов, —

Отозвался голос Софьи из соседнего угла.

Великанов круглый глаз, что в той же местности сидел,

Сдвинул к девушке зрачок. Тут же голос прогремел:

— Отчего так рада ты не языкам самим огня —

Дыму! что так быстро убегает от костра,

Давно потухшего?

— «Огня» — ты говоришь? А я считаю,

Люди в старом супермаркете скупают затухаю-

Щие тухлые светильники. Сгорают, не любя.

Лучше дым, но дым от истины, чем свет от пустоты.

— Да забудь. Нужда коль в де́ньгах, я, как другу, одолжу.

В этом мире нет преград, пока преследуешь мечту!

«В этом мире все — преграда, коль навязаны мечты…» —

Лишь подумать та успела, как засыпало горой

Ценной зелени бумаг.

— Жизнь уходит из-под ног…

Здесь, в Москве, мы, как никто, ощущаем тот порог.

— Он опять! Андрей, молчи.

— Ишь, болтливый. Молодой…

Контрабасы стали громче, заунывнее, скрипучей,

И, как будто аварийный, приглушенный красный свет

Покрывает пленкой страстной танго, вальс и менуэт;

Пьяный пол песков египетских белее и зыбучей.

На картинах пританцовывают весело матрёшки.

Белой вышивкой заснежены вишневые подолы,

В темно-русых волосах бы утонуть могли гондолы,

А в глазах дымятся мокрые от плача головёшки…

— Стойте, стойте, где-то дым?

Танцоры шеи покрутили —

Дым, и правда. Пачки денег полыхали страшной глыбой,

Наша девочка со спичками с золой, как со щетиной,

И на трапезу средь черных облаков всплыла духиня.

Там же — чучела. Висевшие над Софьиным челом, —

Оба — львы, один испуганный, другой разгоряченный —

Молча двигали глазами. В центре зала заключенный

Серый мощный монумент сжирал их взгляд. И был плащом

Лес из согнутых перстов руки, где вынужден сидеть.

Та сжималась на скульптуре из гранита, как темница.

Пред «Мыслителем» стояли полудети-полуптицы.

Рот разинув, камни-гарпии пытались улететь.

И в момент, когда из глаз Безумной искры вырывались,

Из скульптуры затрещала пышным колосом вода,

За секунды превратив булыжник в брызжущий фонтан.

Лампы стухли, флейты крикам эстафету передали.

Зубы в холоде стучали, ноги падали без сил,

Шум в ушах, в коленях — дрожь, из горла — кашель, хрип невольный,

Люди в страхе разбегались.

«Нет, пожалуйста! Довольно!»

Здесь Андрей, продрогший на́сквозь, речь народу возносил:

— Что бежите? Все закрыто. Знали ж, дождь еще вернется.

Ты, старик, желал узнать, куда же делось наше солнце?

Наше солнце взорвалось и утонуло в этих слезах.

Только молнии — наш свет, а слух оглох давно на грозах.

Страшно рвущиеся вопли, треск разломанных небес,

В щели виден только мокрый и смеющийся подлец —

Смело тучи оседлавший дьявол в облике светила.

Только глянь, в кого оделся милосерднейший Ярило!

Мысль успела захлебнуться, рты и возгласы потонут

В паре с душами под мертвым, плесневеющим бетоном.

Отсыревшие объятья ожидания потерь

По колено, скоро — горло; ты не вырвешься, поверь.

Эта трещина в дороге, что мы сами проложили,

Истекает влажной грязью, точно раненая жила.

Сколько скорых проезжало по утопленнице-суше —

Ни одна не уцелела. Гром гремит… Послушай.

Тут же слышно крики Софьи, утопающей в волне.

Вскоре та закрылась в тесной комнатушке туалета.

— Милая, не умирай! Слишком влажно… Где ты? Где ты?

Нет ни здравствуй, ни пока, а только между — в тишине,

В теплой, гладкой невесомости, где злато, хризолит…

— Посвятила б тебе жизнь, но та тебе скучна, бренна…

Отдала бы небосвод! Но ты давно на нем своя.

Дымдухиня не является. Молчит, не говорит.

— Знаю, мне ты не ответишь, но услышь мою мольбу.

Сколько сможешь, я прошу, питайся, смейся и живи;

Дар последний для стихии черной недрами вкуси…

Для тебя в огне терзаний, магме низости горю.

Больше дым твой усладить, прости, ничем уж не смогу…

Грех любви мне наконец теперь удастся оплатить.

Резко жизни оборваться возжелала тут же нить —

Плоть затронул факел с маслом. Стон погряз в дымно́м плену,

И в последний раз взметну́лась в воздух пе́пельная шаль

Цвета пыли на иконах и серебряных созвездий.

На минуту в той кабинке влага снова неизвестна —

Там, где ради мига счастья для Нее себя не жаль.

Боль обуглилась, как будто бы желала поскорей

Адских почестей достигнуть, до глубин кругов упасть,

Из пристанища земного, столь сырого, убежать,

Став лишь ужином для слабых, неразборчивых червей.

***

За стенами хлопотал старик безглазый, восклицая:

— У меня для всех спасенье! Все на новенький ковчег!

Повторим решенье предков, так и выплывем наверх!

Но не видел он, как доски под ногами разрушались,

А лишь в метрах трех-пяти уже утопленники плыли.

Белоснежная Кристина с красным вихрем в волосах,

Распахну́тыми глазами. Дыры, грязь на сапогах,

На устах — помада стерлась, проступил мертвело-синий.

Рядом — руки оторвавшиеся тянутся куда-то,

А хозяйка их на дне уже. Увы, не помогло

Удержаться на плаву ей лебединое перо…

Вот в дыру на корабле упал и старец бородатый,

Ухватившись за то серую, то розовую руку;

Но тяжел облезлый мрамор и стремительно идет

Прямо к прыгнувшему в самый ледяной водоворот

Принцу тянущей трясины и балетному обрубку.

В тех зрачках, что были розовыми, две слепых норы́,

Где предвестник смерти кроликом танцует, веселясь.

Но, когда совсем свалился мир в глубокий мертвый глаз…

Оказалось: видеть нечего помимо пустоты.

Эпилог

Снова дождь, и снова шпаги колют раны на дороге,

Перерытой и разрушенной, скучающей, разбитой

И сонливо потирающей на длинном плоском лике

Плач, в котором брюхом к верху поднимаются миноги.

Плеск воды шумит и стонет. Низкий, смутный небосклон

Плотной ватой оглушает слух молчащих москвичей.

Этот город был потерян. Этот город был ничей,

И теперь один наследник, коронованный на трон,

С высоты пять сотен метров, над печальными волна́ми,

(По лодыжку что ему), владенья новые оглянет,

Руки в боки по-хозяйски, глубоко вздохнув, поставит.

Топнет — раз, попляшет — два. И скажет: «Что ж, Москва под нами».

Страница книги Флюэнта в интернете

Table of Contents

Часть 1

Часть 2

Эпилог

О книге