Пролог. Значение слова

Вблизи центра небольшого селения, который величался центром лишь благодаря тому, что там находилась резиденция Сюдо, на первый взгляд, в самом обычном гассё-дзукури, горел чуть приглушенный свет, исходивший от лампады. Апрельская ночь, даровавшая, запах прохлады, смешанный с пыльцой, от недавно распустившейся сакуры, здесь приобретала привкус маслянистой суми, которая гармонично сливалась в непередаваемое трио запахов. Благодаря приглушенному свету, который исходил из помещения, и открытому адамо, можно было лицезреть, как на энгаву падает тень от веток красивейших деревьев. Виновником исходившего света, а также запаха маслянистой туши была дочь главы селения, познававшая духовное равновесие посредством занятия каллиграфией. Пожалуй, это было единственное занятие, которое дарило ей свободу, от действий отца, а также спокойствие и возможность саморазвиваться именно так, как желала сама девица. Именно, на данный момент, может показаться, что она, подобно птице, заточена в клетке, и никогда не только из своей деревни, но даже и дома не делала и шага. Но казавшееся было далеко от истины существующего. Ведь подобно старшему брату и своему отцу, которые защищали свою деревню и страну, она была куноичи, чей долг был равен их по значению. А для этого как минимум необходимо было сделать глоток свежего воздуха за пределами четырех адамо, окружающих ее.

На столе лежала ханси, которая была чуть прижата бунтином, для того чтобы бумага не скользила во время письма. Рядом с ханси была стопка с фудэ по правую сторону, а также судзури, суми и мидзусаси. Все это было необходимо, для того чтобы познать суть слова, которое давно крутится в голове у куноичи. Несколько часов в одном положении, наблюдая за поглощающей темнотой, остановив внутренний диалог, она пыталась сосредоточиться на невыполнимом, но очень важном для себя задании. Пустота была везде: за адамо, в ее глазах, в ее голове. Это напоминало тренировки, которые она проходила в детстве, дабы защищать свое селение по-своему, а также впоследствии, прославившись иметь способность встать на защиту своей страны. Девочек, которые должны были стать куноичи, воспитывали не так, как юношей, которые становятся ниндзя, а со строгим учетом особенностей женской физиологии, а также их психики. Следовательно, об изнурительных тренировках в области тайдзюцу* не могло и быть речи, ведь они могли оставить синяки и мозоли на нежных женских телах. При этом данным искусством боя владеть должны были все, кто хочет защищать свою родину, соответственно подобное умение оставляло на теле, пусть и незаметные, но все же следы. Не все раны и мозоли прекрасно заживают, и нет уверенности, что они не останутся на всю жизнь. А ведь издревле известно, что воин, может определить другого воина, лишь взглянув на его руки. Для того чтобы нельзя было рассекретить тело воина, которое скрывалось за хрупким строением, а также для того чтобы не повредить его, упор был сделан на утонченные аспекты тайдзюцу и использование скрытых видов оружия. В связи с подобным обучением, девушка прекрасно владела: многими видами оружия, чайной церемонией, икебаной, музыкой, традиционными танцами, а также медитацией. Последнее как раз основывалось на остановке внутреннего диалога, для того чтобы развиваться духовно и тренировать свой внутренний дух, который был по философии убийц данного селения основой физической силы. Не обладая силой и мощью мужчины убийцы, женщинам приходилось полностью компенсироваться свою врожденную не предрасположенность во время смертельных схваток, для того чтобы не только выжить, но и выполнить поручение, которое лежало на их хрупких плечах.

Перед использованием необходимо было растолочь суми в судзуре, а затем добавить немного воды из мидзусаси, тем самым, разбавив тушь для письма. Обмакнув фадэ в тушечнуцу, на ханси появился первый символ каны, который читается как «ку». Его исполнение не было замысловатым немного вверх, затем под углом в шестьдесят градусов, словно руки при идеальной молитве, вниз влево, под углом в девяносто градусов вниз вправо. Масляная тушь хорошо впитывалась в специальную тонкую бумагу для письма, которую изготавливали из рисовой соломы. Способность заниматься искусством красивого письма рождалось от образованности, которой должна обладать каждая куноичи. Помимо письма, подобные нашей героине могли несколько часов развлекать присутствующих беседами или же играть для них же на музыкальных инструментах, поражать навыком проведения чайной церемонии или и вовсе петь и танцевать для гостей. А после проведенного ритуала, когда вся защита со стороны мужской половины была ослаблена, так же тихо, как и пробралась во вражескую обитель, куноичи растворялась в воздухе с рассветом, унося при этом жизнь того, ради кого она и проникала во вражеское логово. И ведь действительно, нет врага опасней, чем прекрасная и хрупкая женщина, которая могла без труда и без шума пройти через неприступные цитадели, куда ниндзя с трудом бы прорвался. Подобно прекрасным цветам, они вначале бесшумно шли, подобно стеблям прекрасным цветков, постепенно расцветая на глазах, дабы загипнотизировать противника своим поведением, и раскрывались в убийстве. Возможно, и не было врага опасней, если бы не дети, которых посылали на не менее опасные задания, чем женщин посвятивших себя искусству насильственного причинения смерти.

Привычные уже для глаза постороннего наблюдателя действия, с присущим изяществом и плавностью — фадэ направленная кистью опускается в тушечницу, а затем кисть касается ханси, которая слегка придавлена бунтином. Направляемая фадэ идет вверх, затем, открываясь, угол в девяносто градусов и плавно уходит вниз. На ханси образуемся слово, которое можно прочитать только в одном аспекте. Но если бы эти два слога были написаны вместе — получилось «онна», другими словами «женщина». Но при раздельном написании между нами появляется картина масляной тушью как символы каны «ку», «но», и «ити», последний означающий «один». Слово, отображающее всю ее жизнь начиная с рождения, и которая впоследствии закончится ее смертью – куноичи.

Открывающее адамо со стороны дома, впускает сквозняк и еле ощутимый запах крови, который нельзя посчитать неуместным, хотя, казалось бы, образованное трио было идеальным. Это один из помощников отца, который подобно последнему находился под гнетом долга перед страной, а соответственно и статус, занимаемый им, был известен как ниндзя. После полугодовалого отсутствия, она должна бы была поприветствовать отца, как нам может показаться, только законы тех мест, были совершенно другие, и наказание за их нарушение было страшнее смерти. В связи с этим девушка ждала, пока к ней обратятся, прервав ее идеальный по всем меркам ритуал искусства красивого письма, делая вид, что она не заметила ни криков, ни запахов, наполнивших атмосферу за адамо кровью, пришедшего с удачного задания отца.

- Амэтерэзу-сама, Сюдо Шидо-ша вернулся и требует вас на беседу, - голос звучал непоколебимо, а исходил он от эпицентра нового запаха. Поклон головой в сторону этого голоса и еле заметная улыбка. Больше ничего и не надо было. Ослушаться приказа своего отца, было приравнено к предательству селения, а впоследствии и бунта против страны, тем более он был еще и лидером их селения, замкнутый круг, в котором не было место для выбора. Выбор, мысли отличные от прививаемых, например, такие как ревность, должны были быть отбиты еще на тренировках. Возможно, они и были отбиты… или не было повода их испытать. В голове не было ничего, ни целей, ни желания говорить, и уж тем более страсти волочить свое существование на земле, которую все окружающие ее считали домом. В любом случае отец ей не мог сказать ничего хорошего, ни в его принципах было баловать своих детей. Может, это было из-за его воспитания данного ему как ниндзя в будущем возглавившего селение, а может, из-за того, что он не любил своих детей, а может, и по третьим причинам, о которых девушка задумывалась редко, так как побыть наедине с самой собой была невозможно. Кому угодно, только не куноичи, который и думать запрещалось, если только эта дума не касалась улучшения селения или успешного выполнения задания. Везде и всюду только о стране, несмотря на то, была ли эта уборная или же постель лучшего из любовников на территории страны.

Адамо уже было закрыто, тем, кто нарушил ее внутренний мир и спокойствие, а стабилизация его была невозможна, ведь дома нарушитель ее свободы. На этом рождается забавная фраза «свобода ограниченная свободой», то есть никакая это - несвобода, а лишь слово, которое имитирует его смысл. Амэтерэзу поднялась с колен, и, посмотрев на творение, над которым ей хотелось бы поразмышлять в глубине себя, решила, что размышление приведут только к лишней озлобленности ее отца. Подняв над ханси мидзусаси, она медленно начала поворачивать ладонь, в которой как раз и находилась вода для разбавления чернил. Наверное, именно также, как сейчас черная вода стирает кандзи, которое было выведено по всем правилам каллиграфии, отец убивал в Амэтерэзу не только личность, но и женщину.

- С возвращением, отец, - шепотом произнесла девушка, выливая последние остатки из мидзусаси. Голос ее был унесен сквозняком, от открытого адамо, вместе с лепестками сакуры туда за окрестности деревни, где они должны будут раствориться в ночной тишине. До главного зала, в котором сейчас находился недавно прибывший с совместного задания с Даймё** отец, было не так далеко идти. Но даже в этом случае Амэтерэзу пыталась растянуть это удовольствие на максимальный срок. Она прекрасно знала, о чем пойдет разговор, какие аргументы и слова будет использовать отец, все это было выработано на автомате. Судя по количеству человек, которые вернулись в деревню никто не погиб, а, значит, ожидать какого-либо интересного разговора – можно было не планировать. Если же подобное случалось, она отправлялась, для того чтобы мстить за собрата, при этом, измазав волосы в зале, так как рыжие волосы слишком сильны, выделялись и были очень заметны. Еще одно открытое адамо, по всем правилам традиций, которым она была обучена, сначала взгляд на руку, а затем плавное открытие адамо, для того чтобы отец в очередной раз не уличил Амэтерэзу в том, что она дурно воспитана. Накрыв одну кисть своей руки ладонью второй, она медленно поклонилась, задержавшись так на несколько секунд, затем, выпрямившись, наконец-то поздоровалась с отцом, при этом снова нарушив этикет, так как говорить первой было запрещено.

-  С возвращением, Сюдо Шидо-ша, - в голосе ее не было громкости или шепота, который обычно присущ ее мыслям, а сами слова были похожи на ветер, залетевший в обитель главы селения. Сделать что-то не так на глазах отца было постыдным для девушки, ведь обучала ее всем прелестям этикета ее собственная мать, которая от руки отца была погребена под большую толщу земли. Как сделала для себя вывод Амэтерэзу, подобное было для блага селения, а также для подавления непокорности ее матери, которую Амэтерэзу, к великому сожалению отца, унаследовала.

-  Амэтерэзу, подойди ближе, чтобы я мог посмотреть на тебя, - отозвался отец, игнорируя приветствие и прочие нежности, которые мог испытывать отец по отношению к своей дочери, не наблюдая ее подле себя около полугода. Фраза его также звучала черство и неэмоционально, подобно сказанной фразе со стороны куноичи. И истинное значение фразы было, как нельзя, понятно девушке, проблема состояла не в том, что отец соскучился по ней и решил увидеть ее в полном свете, а для того, чтобы пристыдить ее. Смотреть в глаза другому человека, было не в традициях, в связи с тем, что это доставляло дискомфорт, а смотреть в глаза вождю клана – могло и в принципе лишить тебя жизни – так как это не только дерзость, но и неуважение к лидеру. Несколько шагов вперед со стороны Амэтерэзу, и как ей повезло, что здесь никого больше, кроме их двоих, нет, а то могло все обернуться не в пользу девушки. Еще одно остановка, и такой же поклон, каким он был несколькими песчинками «до», только теперь в молчании.

-  Ты должна была обучаться подле водопада в горах со своим наставником концентрации, но мы нашли его с вырванным языком, когда возвращались в деревню, ты мне ничего не хочешь сказать? – продолжил ее отец. Было понятно, на что он намекал, и сейчас больше поступал никак лидер селения, а как отец. Ведь подозрение в убийстве собрата - это позор, от которого было уже никогда не отмыться. Нельзя также не отметить, что отец сделал специально интонацию на вырванном языке ее наставника, ведь это-то чему обучают куноичи. Косёку хо – это методы проявления чувственности и возбуждения сладострастия, то чем куноичи обладали в совершенстве. Истинным смыслом чего являлось убеждение: неважно с кем ты окажешься в постели, если взамен ты можешь получить информацию, благодаря которой ты спасешь близких тебе людей. Это умелое давление на женскую психику. В связи с вышеизложенным, куноичи были мастерицами постельных утех и знали множество способов сексуального наслаждения, и их познания не ограничивались только анатомией и давлением на зрение, слух и обоняние. Куноичи умели превосходно целоваться, пусть и подобная процедура в их исполнении заканчивалась весьма плачевно. Убийство – это искусство, которым они прекрасно владели. Сначала наслаждение, а затем резкий рывок, которым вырывается корень языка, и мужчина начинал буквально захлебываться в собственной крови. Прекрасное зрелище, которое приводило к летальному исходу за несколько песчинок.

- Увы, Сюдо Шидо-ша, - с еле заметной улыбкой на устах ответила куноичи. Двое собравшихся прекрасно знали, кто убил собрата и по какой причине, но вслух об этом сказано не будет, во избежание смуты. Улыбаться было запрещено, не в традициях подобное, ведь люди, увидев твою улыбку, могут подумать, что ты смеешься над ними. Но она не могла обуздать свой нрав, ведь было действительно смешно, да и жизнь в неволе была для нее намного страшнее позорной смерти, посредством нанесения которой отрезались все конечности, а глаза выжигались растопленным железом, а затем оставленное тело на обозрение всем оставляли медленно умирать.

- Не вижу в этом ничего смешного, Амэтерэзу, - безразлично выпалил отец, словно ему было все равно на грубость в его сторону, и по совместительству в сторону селения, а далее в сторону Даймё, и заканчивается это все сёгунатом. -  Ты прекрасно знаешь, что это значит. Голос опытного бойца ни разу не дрогнул, и виной тому была улыбка Амэтерэзу, которую она даже не подумала скрыть. Это был плевок в сторону отца и его устоявшегося мировоззрения — этот труп и это улыбка. Куноичи даже и не думала скрывать свое преступление, а, наоборот, хотела о нем рассказать отцу, которого очень сильно уважала. Ведь подобный случай произошел в ее практике не впервые, и в прошлый раз все сошло ей на тормозах за неимением доказательств. Отец знал, что это она, но сделал вид, что этого не было и в помине. Виной тому обычная особенность обучения девочек, которые хотят стать куноичи. Куноичи воспитывали исключительно шиноби, другими словами, мужчины-ниндзя. В их задачу было не только заточить «этот» острый нож, но также и влюбить в себя своих учениц, при этом отвечая им взаимностью. Подобная практика не только раскрепощала девочек, но и не давала ни единого шанса придать деревню, а также пойти на измену по отношению к стране, поддавшись чувствам любви за ее пределами. Амэтерэзу была не исключением, ведь она должна была стать куноичи в будущем. Только вместо привычного «божества», учитель стал ее первым мужчиной, на котором она испытала все свои таланты.

Амэтерэзу сложила руки, перед грудью обозначая тем самым свое искреннее сожаление за содеянное, но и на этом действии куноичи не остановилась, и в том же положении она подняла руки до уровня глаз, что означало сожаление на языке жестов. Но при этом глаза Амэтерэзу, будучи закрытыми, все это время, пока она слушала отца, открылись и смотрели на него. Сожаление в них не читалось.

- Прошу простить мне, – начала женщина, прервавшись, — мою бестактность. Искусить искусителя, что за ирония судьбы. Все слова были похожи на яд, который выделяли ее уста, словно специально ничего не скрывая и не стыдясь, говоря всем своим видом: «Отец, убей меня, также как и мою мать, подари мне покой от своего натиска».

- Ты слишком юна и поэтому глупа. В связи с этим мы отправляемся через два дня в Центр, где постарайся понравиться Даймё, и не открывай свой рот, а то из него ядовитая пыльца разносится по округе. Ступай, – снова вернувшись к своей манере речи, сказал отец. Было понятно, что ему уже неинтересно разговаривать с Амэтерэзу, ведь он получил ответ на ее вопрос, и дал ей следующее указание.

- Пыльца, говоришь, -  пронеслось в голове у девушки, впервые за столько долгое время. - А не ты ли вырастил этот ядовитый цветок?*** Точно такой же поклон: руки перед собой, одна ладонь накрывает другую кисть руки, низкий поклон в знак прощания с отцом. Она уже развернулась и медленно направилась к адамо, чтобы открыть его и удалиться в свои покои, как своими словами отец заставил ее обернуться и дослушать его.

- Схожесть с матерью удивительна: та же сила, те же глаза, те же привычки. Я не любил ее, поэтому и убил. Чувства, которые я испытывал к ней, похожи на чувства к тебе. Ваше сходство поразительно, -  обращаясь, словно куда-то вдаль проговорил отец, пусть и слова сказанные были адресованы именно юной особе.

Небольшой кивок головы со стороны Амэтерэзу, который означал «я знаю это, отец», поворот в сторону выхода. Рука медленно скользит по адамо взгляд идет за кистью, все по правилам и по традициям, чтобы не казаться невоспитанной перед отцом. Плавным движением открывающегося адамо, его закрытие за собой. Так же медленно, как и направлялась сюда, она возвращается в комнату, которая специально была отведена под занятия искусством письма. С каждым шагом все ощутимей аромат мускуса, который недавно был пролит на ханси. Сквозняк, который уносит собой устоявшийся запах в комнате из-за адамо, открытое со стороны сада. Медленными шагами она пересекает комнату и выходит на энгаву. Апрельская ночь, собравшая прекрасный аромат трех незабываемых и идеально подходящих друг другу запаха, который кружится в воздухе, убегая за окраины деревни. Она смотрит в эту темноту, в которой из-за света за спиной не видно ничего, просто вдаль, словно пытаясь там что-то разглядеть.

- Спасибо, отец, -  привычным шепотом, произносит куноичи, чтобы лишь природа слышала ее. Отец на самом деле любил ее мать, и сейчас наконец-то сказал Амэтерэзу о чувствах к ней, как к дочери. Они и вправду были очень похожи с матерью. Задыхаясь рядом с отцом, они не видели больше в мире ничего прекрасно, все вокруг было безразличным. И из этого круга был только один выход – этот выход смерть, так считала до этого она. Но отец показал ей альтернативу, и она была ему за это благодарна.

Примечания:

- Сюдо - (яп. 守護, しゅご, «протектор», «защитник») — название должности военного главы провинции в Камакурском сёгунате.

-  Гассё-дзукури (яп. «сложенные руки») – типовой традиционный восточный дом. Особенностью этих домов являются их крыши, которые сходятся под углом в 60 градусов, как руки, сложенные в молитве. Центральным положением при строительстве было использование дешёвых и доступных строительных материалов.

- Адамо – раздвигающиеся стены в японском жилище. Их традиционно изготавливали из деревянных панелей. По своему внешнему виду они напоминали ширму, которая была размером от пола до потолка в высоту.

- Тайдзюцу – это японское искусство ближнего боя без оружия, а также искусство поддержания здорового тела. Оно включает в себя практически все известные группы техник, такие так удары руками и ногами, броски, болевые выкручивания.

- Даймё - (яп. 大名, даймё:, букв. «большое имя») — крупнейшие военные феодалы средневековой Японии. Если считать, что класс самураев был элитой японского общества X—XIX веков, то даймё — это элита среди самураев.

- Женщин-ниндзя также называют ядовитыми цветами, так как основным оружием куноичи является именно яд. Отсылка в произведении именно к этому.

Страница книги Куноичи в интернете

Table of Contents

Пролог. Значение слова

О книге