Vladlen M.

Аннотация:

В мире, похожем на наш, больной художник доживает последние 99 дней своей жизни в обществе темного ангела.

О чем он может думать? Кого ждать? Ради чего, будучи одиночкой, попытается вникнуть в суть других людей?

Получится ли поверить в себя и полюбить, когда времени уже не осталось?

Жанры: Cлеш, драма, мистика.

Предупреждение: NC 17

Нотация 2

Есть души, где скрыты увядшие зори,

и синие звезды, и времени листья;

Есть души, где прячутся древние тени,

гул прошлых страданий и сновидений.

Ф.Лорка

Nitinur in vetitum semper, cupimusque negata.

Как бы часто нам ни приходилось задумываться о правилах морали, законах, нормах, мы все равно часто остаемся при своем мнении. Даже если оно, увы, отличается от большинства здравых, но менее доступных взглядов. И нам бывает невдомек, что кто-то способен отвергнуть доступную нам суть, не согласившись.

Сейчас я держу в руках книгу. Листаю страницы, что переписывал уже много раз. Переписывал, но никогда не смел внести ни одной поправки в сухие, словно зачерствевшие от времени предложения. Они полны смысла: скрытого и явного. Я тысячи раз, затаив дыхание, произносил их вслух, чтобы запомнить навечно. Каждое слово теперь хранится в моей памяти, звучит в моей голове, даже когда я стараюсь не думать о том, что мне следует делать.

Вот она, первая страница.

«Кодекс Ангела Смерти». Написано моей рукой. Твердо, непоколебимо и... бесчувственно.

1. Omne ignotum pro magnifico est.

«Все неизвестное представляется величественным». Не стоит соблазняться чем-то неизведанным, даже когда оно кажется настолько привлекательным, что трудно держать себя в руках.

2. Continence tribuo nos ascendancy supremus numerus unus instar.

«Сдержанность дарит нам власть над своей личностью». Мы не должны иметь ни привязанностей, ни потаенных желаний, которые подрывают сдержанность и меняют суть морального воспитания.

3. Corruptio optimi pessima.

«Падение доброго самое злое падение». Мой любимый пункт на протяжении ста лет.

Иногда хватает всего нескольких верно подобранных слов, которые могут смело послужить причиной создания целой теории. Не важно правдивой, лживой или искренне утопической, главное приемлемой для самого себя. Так я и поступил. И теперь, отчего-то неприязненно, а может, даже страшно осознавать, что я предал эти правила, которые так долго ограждали меня от сумасшедших потрясений этого мира.

Но настало время, когда я жажду их забыть. Поэтому я закрываю книгу, несущую этот смысл. Смысл моего одиночества.

Хотя, есть все же несколько страниц, которые я должен сохранить. Вот они: в самом конце. Написанные на моем языке не так давно и второпях:

«Он никогда не понимал своей обреченности.

Всё казалось ему обычным и вполне настоящим.

Но где-то в глубине души он каждую секунду верил,

Что когда-нибудь настанет момент,

Который изменит всю его жизнь.

Он никогда не понимал своей обреченности.

Слишком долго ничего не менялось и

Оставалось только чувствовать себя счастливым. Почему?

Величайшее несчастье быть счастливым в прошлом.

Так сказал человек.

Теперь он болен прошлым и боится посмотреть в будущее,

Потому что всё для себя решил.

И, закрывая эту книгу на последней странице,

Он, наконец, всецело верит в то, что когда-нибудь поймет,

Что был обречен с самого начала».

Сейчас я держу в руках книгу, которую собираюсь сжечь. Я решил, что так будет лучше, потому что эти правила кажутся мне невыносимыми. Они приемлемы лишь для тех, кто привык безумствовать там, где это уместно. Я же сошел с ума. Поэтому, бросая Кодекс в алое пламя, я могу сказать: praeter igni.

Часть 1. Цветок изо льда.

Сегодня ноги несли его домой с невероятной скоростью, такой, что прохожие, справедливо решив уступить дорогу «резвому мальчишке» с уже истрепанным листком бумаги в руках, едва не отпрыгивали в стороны, чтобы уберечься от случайного налета этого буйного, хотя и до крайности счастливого существа.

День тоже радовал. Солнце еще только направлялось к горизонту и, даже к вечеру не утратив утреннего обаяния, приветливым золотым светом разбавляло серость облаков. Было тепло и душно, как перед грозой, и все живое, даже люди, казалось, томились в ожидании грома, молний и чистого, кружащего голову воздуха.

Улица сливалась в шумную вереницу жителей, занятых своим делом. Разные, они потрясающе точно, как крошечные части сложного механизма, выполняли то, в чем нуждалась вся человеческая система. Однако работа приобретала здесь не тяжелую окраску принудительного заработка на существование, а обширный мир осознанной деятельности, в который каждый человек вливался с желанием быть полезным. Не зря восточные кварталы, несмотря на то, что большая часть «интеллигенции» засела на юге, именовали самым процветающим районом города. Вечная порядочная занятость как будто давала здешним обитателям импульс, поддаваясь которому каждый втягивался в полноценную, трудолюбивую жизнь.

К семи часам вечера становилось так людно, что тому, кто пытался хоть как-нибудь ускорить шаг, приходилось сталкиваться с другими едва ли не каждые три секунды. Однако не у всех получалось слиться с бурной, но относительно спокойной вечерней толпой.

Совсем позабыв, что ему миновало уже двадцать лет и в таком возрасте молодым людям не только полагается вести себя прилично, а уже готовиться быть примером для всех, кто младше, растрепанный парень, не обращая внимания на испачканный где-то по дороге плащ, перекинул плоскую сумку с ремешком через плечо и, удерживая свою ненаглядную записку в дрожащих от волнения руках, вскочил на бордюр, перескочил через забор и, для сокращения дороги срезав путь по нестриженному газону, бегом свернул на знакомую улицу.

Солнце, искрящимся диском повиснув за спиной, играло в его светло-русых волосах, неряшливо, но красиво распавшихся на десятки золотых колеблемых ветерком волн.

Его глаза, казалось, вот-вот должны были засветиться двумя восторженными синими огнями, но, несмотря на общее состояние счастья, которое испытывал этот субъект, они только сдержанно улыбались всему вокруг, а особенно странному документу, вместе с ветром пытавшемуся улететь на обратную сторону дороги. Нет уж! Так глупо потерять его было нельзя.

Настоящее... Кто бы мог подумать, что мастер оценит! бормотал парень, самозабвенно и внимательно осматривая листок, как будто пытаясь выучить строки наизусть. Наконец-то!

Перепрыгнув через лужу, светловолосый юноша уже не отрывал от слов глаз и, в конце концов, настолько увлекся своим «сокровищем», что, не разбирая дороги и не замечая ни одного человека вокруг, со всего размаху врезался в кого-то, что только и успел заметить парень, в иссиня-черном плаще. Спустя полминуты тишины, звона в ушах и приведения разлетевшихся мыслей в порядок, все постепенно вернулось на свои места. Незнакомец, что в такой ситуации показалось до крайности странным, не произнес ни слова. Это обескуражило сильнее самого удара, но все происходило так быстро (и, к тому же, неловко), что задуматься на этот счет не пришлось. Он быстро наклонился, поднял упавший на сухую землю лист, подал его растерявшемуся блондину, который, зажмурившись, едва встал на ноги и теперь потирал разбитое колено, и медленно пошел своей дорогой.

Счастливый же обладатель записки, замешкавшись всего на пару секунд, а затем, вспомнив свою прежнюю радость, подхватил листок, и, прихрамывая на левую ногу, «помчался» в сторону старого дома в конце улицы.

Зря он так скоро выбросил незнакомца из головы, потому что тот, остановившись в десяти шагах позади него, еще долго смотрел ему вслед.

---

Эй! Вы дома? Север, оно пришло! То самое, которое я ждал от... Перескочив через порог, он осмотрелся и прислушался. Пустота и тишина. Конечно, о том, что никого нет, можно было догадаться и по тому, что двери были заперты. Но надежда как всегда ушла последней. Причем ушла вместе с хорошим настроением.

Привычно сорвав с прибитого к стене коврика приколотую к нему иголкой записку, он быстро окинул строчки взглядом: «Эрик, прости, что не дождался. Твой дядюшка опять нашел для меня «интересное», по его мнению, занятие... Буду в западном пригороде. К утру, надеюсь, вернусь».

Правда... это важнее, тихо хмыкнул он, отбрасывая сумку в угол, потом остановился в коридоре, обошел по кругу стену, отгородившую предполагаемую гостиную от широкой прихожей, постоял в дверях... Медленно сжав свою бумагу в руке, побрел на верхний этаж, вздрагивая от скрипа деревянной лестницы.

В общем коридоре, из которого в разные комнаты вело шесть одинаковых дверей, было темно, но прибрано. В конце, у самого пола, маячила полоска света, снова кто-то оставил балконную дверь приоткрытой, тускло обозначившего очертания зеленых штор и сизого ковра под окном. Заметив это только мельком, но как-то болезненно, до мелочей, попытавшись запомнить каждый оттенок этой случайной композиции, юноша, отвернувшись, резко рванул на себя ближайшую к лестнице дверь.

Обожаемый листок, как будто нужды в нем больше не было, небрежно полетел на стол. Да, очевидно, его хотели отправить именно в груду каких-то черновиков, но из-за царившей в комнате кромешной темноты можно было разглядеть только метр пола рядом с дверью, поэтому не исключено было и то, что записка улетела в какой-нибудь в угол.

Молодой обитатель дома, сухо бросив ей что-то вслед, раздернул занавески и распечатал наглухо закрытые окна, которые не раскрывали с середины прошлого месяца. Запах улицы совсем не изменился, но вдалеке от столпотворения людей и скопления всевозможных плодов их работы он казался безвкусным, даже фальшивым; просто в нем не чувствовалось больше той самой живительной нотки, терпким привкусом будоражившей каждое ощущение. Было всего лишь тепло и ясно, в комнату время от времени влетал приятный ветерок. Если бы не чересчур сочная листва деревьев, которая в последние дни лета, казалось, стала какой-то навязчиво зеленой, то время года можно было бы спутать с поздней весной. Разве что не хватало легкости в воздухе.

Дышать было трудно.

Юноша, качнувшись, оставил окно и побрел к своему столу, по загруженности которого можно было предположить, что хозяин кабинета ведет если не писательскую, то уж точно юридическую деятельность. На вершине стопки книг обнаружилась еще одна записочка, но, судя по почерку, оставленная уже другим человеком.

«Дорогой, сегодня я ушла без твоего разрешения. Прости, но у меня было мало времени. Север вроде бы тоже куда-то собирался. Не сердись, если вернусь только завтра. Если захочешь, все объясню. Не скучай, Эрик, сходи, развейся».

Да куда мне? тихо спросил он, не прикоснувшись к посланию.

Отвечать было некому, и эта независимость его в какой-то степени даже радовала. Но в то же время больно задевала ниточку самолюбия, до предела натянутую в глубине души. Ясно, отчего он так тяжело сходился с людьми. Кому может понравиться, что настроение у знакомого имеет свойство меняться каждые полчаса? Где тот счастливый «мальчишка», который совсем недавно, забыв о том, что в мире существует много невозможного, несся по улице, восторгаясь десятком слов на измятой бумаге в своей руке? В этой радости не было смысла. Этим чувством было не с кем поделиться.

Задумчиво изучая противоположную стену, а именно замысловатые тени на ней плод игры сумрака комнаты и дневного света улицы Эрик рассеянно сгребал со стола всю нужную и ненужную бумагу, отбрасывал ее в сторону, на место одной стопки укладывал другую. Скоро ажурные тени на стене начали сливаться в большое темно-серое пятно, которое, казалось, медленно разрасталось.

Вечерело.

Наконец его руки наткнулись на старую тетрадь в твердой чуть потертой обложке, откинув которую, можно было обнаружить десятки исписанных сверху донизу страниц. Личный дневник бестолковое дело. Эрик вздохнул, перелистывая желтоватую бумагу. Слова... А в середине тетради пустота еще не высказанной мысли.

«Ни одной строчки за полгода... Я так устал...»

Он медленно опустил перо на чистый лист. Черная капля стремительно скатилась с кончика пера и растеклась неуклюжей кляксой.

«Я не спал три дня, ждал этого глупого письма. А ведь это еще только предварительное решение».

Он подошел к зеркалу, и на его грустном лице появилась слабая улыбка. Последнее время Эрик улыбался именно так, потому что на большее выражение чувств сил не осталось. Из темноты зеркала на него смотрел бледный молодой человек с потускневшим взглядом и темными кругами под глазами. Он подошел ближе, как будто пытаясь разглядеть незнакомца, которого видел впервые.

Как я изменился, прошептал он и поежился от собственного голоса.

С недавних пор болезнь давала знать о себе сильнее обычного. Он чувствовал: скоро смерть заключит его в свои объятья. Сам не зная почему, Эрик боялся умереть ночью. Слишком страшным было это ощущение, когда, едва опомнившись от очередного кошмара, он начинал задыхаться и кашлять, а потом ощущал вкус крови на губах.

---

Конец августа был необыкновенно жарким. Только вечером можно было ощутить свежий ветерок, который приносил всевозможные ароматы цветов и деревьев. Днем погода казалась почти невыносимой, и только ночью Эрик, которому в эту жару попросту не хватало воздуха, с облегчением мог раскрыть все окна настежь и насладиться свежестью кромешной летней темноты. Так по странному и случайному совпадению он день ото дня и ждал и боялся наступления ночи, приписывая своему страху отчасти суеверную основу. Эрик посмотрел на часы: без четверти девять, солнце уже садится.

«И весь день прошел впустую. То есть так, как всегда проходит, с апатией отметил про себя юноша, устало опускаясь в кресло, стоящее у большого и единственного в этой комнате окна. Зря я разрешаю Марте уходить, когда ей вздумается, без ее причитаний живется скучновато, и Север опять за свое...»

Он оперся локтями о широкий подоконник и начал бесцельно наблюдать за людьми, снующими за невысокой каменной оградой дома. Они как обычно были заняты своими делами, суетились, бежали, поторапливая замершее для Эрика время. Горожане даже к ночи не прекращали своей неугомонной деятельности, и зачастую совсем тихо на улице становилось лишь к полуночи, если не позже. Но негромкий шум, создаваемый прохожими, хотя больше напоминавший жужжание большого влетевшего в комнату жука, действовал почти гипнотически. Скука и усталость сделали свое дело: вскоре парень опустил голову на руки, закрыл глаза и погрузился в умиротворенное забытье, его первый спокойный сон за время болезни.

Ночь обещала быть особенно темной. Звездное небо заволокли черные тяжелые тучи, из которых собирался пролиться дождь. Эрик заметил изменения в погоде, только когда на его лицо упала первая холодная капля. От неожиданности он слегка поморщился и поднял голову. Ветер бросил ему в лицо несколько сорванных листьев. Потирая глаза, он резко встал с кресла и захлопнул окно.

Он не любил внезапность. Так же сильно как свою беспомощность.

Странное ощущение того, будто что-то изменилось в комнате. Только сейчас он заметил, как, потрескивая, горит свеча, и слабый ее свет отбрасывает его тень на стену. Эрик вздрогнул. Он не зажигал свечи перед тем, как уснуть. Незачем. «Может, Север вернулся? Или...» осторожно подумал Эрик, хотя эта самая простая догадка сейчас отчего-то казалась самой неправильной и нереальной. Медленно, почти не дыша, он повернулся спиной к окну, и взгляду его предстало странное зрелище.

Перед письменным столом, в кресле, на котором Эрик сидел днем, расположился некто. Незнакомец, будто нарочно, устроился в тени, так, чтобы не было видно его лица. Да что там лица, просто ничего. Эрик видел только что-то черное, большое и, несомненно, живое, хотя мысленно назвать это человеком он никак не решался. У юноши задрожали губы и ноги, сердце, казалось, выпрыгнет из груди и отправится на съедение этому чудовищу. Для того, чтобы окончательно добить главного обитателя дома, не хватало только кашля.

«Кошмар наяву?»

Эрик судорожно сжал кулаки, от чего его отросшие ногти впились в ладони, и стало еще хуже. Собрав все свое мужество, он сделал два шага вперед, пытаясь рассмотреть странное существо в темноте. Оно не шевелилось, не было слышно и его дыхания. Эрик медленно взял со стола подсвечник и протянул его вперед. В комнате было тихо до жути, юноша слышал только, как тяжелые капли дождя ударяются о крышу и об оконные стекла.

Тусклый свет нарисовал очертания существа, и Эрику, с расширившимися от ужаса глазами, предстало нечто черное, покрытое блестящей шерстью или... пухом с растрепанными угольными перьями. Парень не успел рассмотреть, как следует, потому что возмущенный таким любопытством незнакомец дернулся, а затем, как показалось Эрику, просто дунул на свечку, и она погасла. Не скрывая страха, единственный в этом доме человек вскрикнул, и в ответ ему раздался резкий смешок, колючий, как ветви терновника.

Свеча в руке Эрика вспыхнула с новой силой, теперь свет был ярче и уверенней, огонек потрескивал веселее, как будто смеясь над неудачником, в руки которого тот попал.

Тебя, видимо, напугали мои крылья? усмехаясь, произнес незнакомец.

Крылья? Эрик отпрыгнул от ангела.

Ангел, именно такой, какими их изображают на картинах, сейчас находился от Эрика на расстоянии нескольких шагов. На первый взгляд он был обычным человеком: молодой мужчина с темными волосами до плеч, его глаза казались необычными, но Эрику было не до этого. Позади ангела раскрылись большие черные крылья с блестящими в свете перьями. Что было удивительным: никакого нимба или ореола не было. Просто человек. Просто человек с крыльями. Всего-то.

Эрик, оправившись от испуга, нахмурился, но все-таки с удивлением продолжал изучать незнакомца. Несколько минут ангел терпеливо ждал, поддавшись шарившему по нему ошалелому взгляду. Наконец ему надоело это напряженное молчание, и он серьезно спросил:

Эрик Орвокке?

Да, тихо произнес юноша, пытаясь привести свои мысли в порядок.

«Ангел? Это не сон? Это же...»

Смутные мысли насчет того, что сейчас происходит, почему у ангела черные крылья, почему нет нимба, почему это существо вообще здесь. Мрачная догадка заставила Эрика медленно осесть на пол. Ему казалась, что он сейчас же упадет без сознания, а потом, очнувшись, поймет, что это был всего лишь очередной сон. Но этого не происходило, и он спросил дрожащим голосом:

Ты... Я, кажется, знаю кто ты. Ты пришел за мной, не так ли?

За тобой, безучастно повторил тот.

На пару секунд стало тихо.

Нет, что за глупости? Ха-ха, я, наверное, еще не проснулся. Черный ангел? А-ха-ха-ха-ха, нервно засмеялся он, перебегая от окна к шкафу и помахивая подобранной со стола кисточкой. Ночной гость, увидев этот резкий скачок настроения, скептически поднял левую бровь. Хм. А похож даже. Так, угрюмый, черный, ох, крылатый (!), я почти поверил, ха-ха.

Простите? возмущенно отпрянул «небожитель», когда человек из любопытства подергал одно из его перышек.

Порази-и-ительно, протянул Эрик, отбрасывая кисточку в сторону и на смену ей подбирая старую деревянную линейку, всю покрытую чернильными пятнами. С такими успехами ночь скоро станет моим любимым временем суток. Красота, давно мне такого не мерещилось, а может, вообще никогда.

Это серьезно.

Не верю я тебе, приятель, фамильярно утвердил художник, кончиком линейки ткнув крылатого в грудь. Если я не сплю, значит брежу. А если у меня бред, значит, тебя не существует, да? Правильно, ну я пошел, засмеялся он, обходя чернокрылого гостя стороной.

Не торопитесь, его голос глухо разнесся по комнате, превратившись в сухое, безразличное эхо.

Это неправда, только и успел пробормотать Эрик, в миллиметре от лица которого резко захлопнулась тяжелая скрипучая дверь.

Путь к отступлению был закрыт, и, пожалуй, пытаться бежать не стоило вообще. Кто знает, на что способно это существо, тем более что ветерок, который прошелся по макушке Эрика, когда дверь очутилась прямо у него перед носом, был вполне настоящим. По спине, холодом пощекотав каждый уязвимый нерв, пробежали мурашки. Юноша обернулся с тихой, ни о чем не говорящей улыбкой и, разведя подрагивающие руки в стороны, спросил:

Ну, так что же?

На мгновение выражение лица ангела изменилось, он вздохнул, а может, так усмехнулся, но взгляд его сделался каким-то неоднозначным. Несмотря на это, всего через секунду вокруг зрачков вспыхнул золотой огонек, который долго еще не затухал в ярких глазах этого неземного создания, волнуясь и играя в тусклом свете комнаты. Резким движением выдернув из рукава свернутый в трубочку свиток и расправив его, ночной гость холодно прочитал:

Эрик Орвокке, вы умрете в начале этой зимы от неизлечимой болезни, которой болеете на протяжении двух лет. У вас больше нет шансов вылечиться, потому что все сроки адаптации заболевания прошли. Смиритесь и существуйте некоторое время в привычном для вас мире, не меняя образа жизни. У вас остались невыполненные дела, несовершенные поступки? С этим строго: если есть, то лучше вам сказать об этом сразу. Расскажите о вашей семье, я пока не наводил справки.

Эрик, сбитый с толку таким странным монологом, только несколько раз моргнул широко раскрытыми глазами. Затем он, запинаясь, проговорил:

Мой отец погиб... д-давно, моя мать когда мне было тринадцать. А старший брат исчез. Сейчас я пытаюсь продолжить дело моего деда. И я... я не знаю, что еще должен был совершить!

Подробнее.

Отец был офицером с блестящей военной «карьерой». Защищал страну. Отряд взяли в плен, в Иде. После этого уже давно перемирие. Вроде бы. Мать умерла от холеры, была эпидемия. Мать пыталась защитить людей из нашей деревни. Она должна была остаться. А нас с братом выслали к дяде. Там рядом северное море. Там давно работал мой дед, он художником был. А я теперь... им стал.

Ангел слушал внимательно и молча, делая записи, потом спросил:

А брат?

Ушел воевать. После нашей размолвки. В начале новой войны на границах. Всё.

Чернокрылый убрал за кожаный пояс перо, которым до этого писал на бумаге, Эрик отметил, что оно выглядело немного непривычно: серебряное, в виде трубки, с острым черным краем, без всяких чернил.

Может... может, вы мне объясните? робко спросил юноша, позабыв о своем шутливом недоверии. После того, как пришлось продиктовать странному существу не лучшие воспоминания о своей семье, стало мерзко.

Длинными тонкими пальцами Эрик теребил себя за рукав и пытался смотреть на стоящего перед ним представителя другого мира без страха, ибо это чересчур разумное создание, больше не смахивающее на плод воображения, с каждой секундой казалось все более реальным.

Хм, ангел, подняв бровь, изучал написанные своей рукой строки. Мне пока хватит. Возможно, позже расскажете еще. Что вы хотите знать? спросил он скорее по инерции, чем действительно заинтересованно.

Эрик почувствовал, что ему тяжело было произнести даже одно слово. Это страшное состояние длилось десяток мучительно долгих секунд, за время которых человек, представший перед ангелом, успел дважды разочароваться в себе и трижды едва не впасть в истерику. Юноша, закусив губу, скрестил руки на груди, его глаза сияли влажным блеском, но он молчал, проглатывая десятки вопросов, которые хаотично смешивались в его голове.

Вы когда-нибудь кого-нибудь любили? вдруг спросил ангел, переводя взгляд на лицо Эрика.

Это как то относится к тому, что я умираю?

Нет. Но люди, подобные вам очень часто, он замялся, не проявляют ни любви, ни благодарности даже к близким. Они, как это назвать..?

Эгоисты? удивился Эрик, обходя гостя кругом. Думаете, что я такой, потому что художник?

Не только поэтому. Так любили или нет?

В глазах у юноши потемнело, он снова провалился в воспоминания. Любил ли он? Как сложно отвечать на такой вопрос, когда тебе всего лишь чуть больше двадцати. Эгоистом он себя не считал, потому что действительно любил свою семью, свой дом, но все это отняли, сейчас он любит живопись и стихи, и красивую музыку. Но любил ли он по-другому? Испытывал ли большее чувство, чем любовь к родным? Вспоминается старое-старое чувство, когда солнце светит в лицо, и вдруг этот яркий теплый свет закрывает кто-то склонившийся над тобой. Ты берешь этого человека за руку, и вы бежите вместе в поле, к реке, смеясь... В детстве даже мелочь могла сделать бесконечно счастливым.

«Как ее звали? Я не помню... Тогда она была моим лучшим другом. Наверное, единственным. Я любил ее?»

Это была всего лишь соседская девчонка, это не было настоящей любовью. Ангел следил за выражением его глаз, впрочем, не заглядывая в них открыто.

Эрик провел рукой по лицу.

Наверное.

Сядь, ангел поигрывал исписанным свитком, бесцельно вертя его в руках. Мне кажется, я все же должен тебе многое объяснить. Хотя, он сделал выразительную паузу, это не в наших правилах. Но у меня странное ощущение, что я могу тебе доверять, закончил гость, совершенно спокойно улыбнувшись и не заметив изменений в своем тоне.

Эрик сел в кресло. Чернокрылый отошел от него на несколько шагов и заложил руки за спину. Свиток куда-то исчез сам собой.

Так продолжается уже много тысяч лет. Вы еще совершенно молодая и неопытная раса, поэтому мы решили взять над людьми шефство и помогать им, говорил он книжным тоном, медленно ходя по комнате. То есть вам. Я Ангел Смерти. Поэтому у меня черные крылья. Такие ангелы, как я, а так же и другие наши Отряды, принадлежат особой так называемой «элите». У нас есть разрешение посещать мир людей, следить за ними, изучать, забирать их души. От последней фразы Эрик похолодел. Однако, открытого вмешательства в дела людей, нам стоит избегать, чтобы не навлечь на себя гнев Совета и Верховного Суда, произнес ангел смерти с непонятной тоской. Знаешь, ты один из немногих в мире людей, кому я это объясняю. Но я чувствую в тебе что-то странное... гость прищурился, подумав, что проявляет недопустимое любопытство, и отвернулся, сосредоточившись на очередном вопросе.

Но, пожал плечами Эрик, зачем вам все это?

Зачем? Глаза ангела на мгновение расширились. Разве ты не понимаешь, что мы, пожалуй, самая древняя раса в существующем вокруг пространстве? Изучение всего нового это основа нашей жизни. И помощь ближнему... Тем более вы, люди, во многом схожи с нами. Он молчал почти минуту. В мире людей совершается слишком много дурных поступков, которые переворачивают едва ли не всю их жизнь. Не просто жизнь. Вы переворачиваете с ног на голову любые доступные вам понятия. Морали для многих из вас не существует. Так было с самого вашего появления, и даже когда рождались лучшие из вас, готовые принять эти знания, вспомни, как часто таких людей принимали всерьез и не гнали? Нам надо следить за тем, чтобы совершалась справедливость.

Раз все именно так, Эрик начал дрожать от злости, то ответь мне, ответь! Почему умерла вся моя семья? Это справедливость? О какой справедливости ты говоришь?! он впился пальцами в подлокотник кресла. Чем они провинились? Тем, что не достигли твоих высших знаний или тем, что наоборот, были слишком хороши для этого отвратного мира? Ты так легко говоришь. Красиво! Ты не первый раз такое говоришь, понимаю! Но неужели думаешь так же?

Ангел замер на месте, на его будто выстроганном из мрамора лице нельзя было уловить ни единого выражения, ни единого чувства, как будто он вдруг превратился в каменное изваяние, которое уже лет сто безразлично взирает на все происходящее с высоты своего постамента. «Ты прав. Иногда мне кажется, что такое нельзя называть справедливостью, но...»

Ты не спрашиваешь, почему сейчас умираешь ты сам, он опустил глаза. Понимаешь ли... Твоя мать, к примеру, была больна, а болезни это порождения природы. Твой отец убит на войне, в чем виноваты только люди. Высшие силы не всегда должны вмешиваться в то, что касается только людей, в их судьбы, он подошел к креслу и, казалось, хотел положить руку Эрику на плечо, но не стал. Пойми. Все, что происходит, это часть твоей жизни, это твое неотъемлемое.

«Высшие силы, да? Да кто вы такие, чтобы вот так просто решать, кто здесь главный? Идеальные создания, древняя раса, бездушные теоретики-наблюдатели! А мы? А нам как быть?»

Неужели вы живете вечно, в то время как люди умирают день ото дня? голос Эрика немного окреп, а интонация была такой, как если бы он произносил вслух то, о чем подумал всего секунду назад. Ангел уловил настроение своего оппонента, словно услышав его мысли и почувствовав его злость.

Живем. Пожалуй, единственное, чего я не знаю, это то, сколько я еще проживу, ангел попытался улыбнуться более-менее дружелюбно. Такие как я живут дольше остальных.

Неужели? удивился Эрик.

Это так, ангел усмехнулся. Но мы можем исчезнуть и по решению Суда. Или это «самосожжение»... Он посерьезнел, но мысли так и не закончил.

А судят за что?

Межличностные распри. Профессиональные преступления. За любые близкие отношения, ангел, отвернувшись, отошел в дальний угол комнаты, с человеком. Банально звучит. Не секрет ведь, если я скажу, что в нашем деле чувства лишь мешают. Иногда даже не стоит намекать вам на свое присутствие, сомкнуть руки на шее, просто сделать то, для чего пришел. Собственно, так почти всегда.

Несколько минут в воздухе невидимой завесой царило неловкое молчание. Эрик встал и открыл окно. Дождь закончился, но небо оставалось ослепительно черным. Глухая ночь, страшная ночь; в такие ночи обычно умирают люди. Юноша поежился от этой мысли. Он выглянул наружу. Никого. Совсем пустая улица давила своим молчанием.

Как мне тебя называть? спросил он в окно, даже не повернувшись к ангелу.

Теро. Зови так. Мое имя длиннее, но тебе все это незачем знать, сказал ангел.

И как долго ты будешь присматривать за мной? сухо спросил Эрик. Что от меня еще требуется?

Ровно девяносто девять дней. Я хожу за тобой почти с самого утра, так что умрешь ты тоже утром. Теро утвердительно покачал головой. Я ничего не требую. Но, кажется, ты замкнут. Можешь вести себя как обычно, хотя... ты никогда не проявлял чувства истинной любви. Да и благодарности. Следовало бы влюбиться.

Это шутка? Влюбиться. Перед смертью? И кому это нужно? А если я не успею никого полюбить за эти девяносто девять дней?

Ты все равно умрешь, с усмешкой произнес ангел.

Последняя надежда Эрика пропала, даже не успев оформиться в нечто осмысленное.

Так какого черта мне это нужно?! бессильно воскликнул он.

Прости, я совсем забыл тебе сказать. В руках Теро вновь появился свиток. Хотя, кажется, у вас уже существуют такие условия. Если человек при жизни выполняет все свои дела, совершает исключительно хорошие поступки, что были в его силах и власти и испытывает положительные чувства к окружающим его людям (истинная любовь тоже входит в список), то после смерти он имеет возможность попасть на Промежуточные Земли, прочитал он и многозначительно посмотрел на Эрика. Вы, пожалуй, называете их Раем, сказав это, он слегка прищурился. Но, к сожалению, таких людей крайне мало.

Да уж, выполнишь ты все свои дела, когда тебе всего-то за двадцать. Ясно, но ничего обещать не могу. Я вообще довольно невлюбчивый, и, кстати, неблагодарный, пожал плечами Эрик, протяжно зевнув.

Ты, наверное, устал, задумчиво произнес Теро, полночь.

Эрик охотно согласился с этим предположением.

Ангелы хотя бы спят? Или ты собираешься следить за мной даже ночью? усмехнувшись, спросил он. Предупреждаю: рано утром и среди ночи я особенно невлюбчив и неблагодарен.

Спят, но только тогда, когда им это необходимо. Они вообще во многом похожи на людей, заметил Теро, тенью следуя за человеком.

С крыльями-то спать не особо удобно...

Не успел Эрик закончить, как крылья ангела вдруг исчезли: будто свернулись, растворились и темной вспышкой разлетелись на тысячи маленьких перышек, но все они растаяли за мгновения. Теперь перед ним стоял обыкновенный мужчина лет двадцати семи. Одежды его тоже несколько изменились. Вместо балахона с красными рукавами и поясом появилась темно-синяя рубашка с черными продольными полосами, брюки и длинный плащ цвета ночного неба.

Вот видишь, я такой же, как и ты.

На этом этаже много комнат, сказал Эрик, выходя в коридор. Только что мы вышли из кабинета. А это моя комната, он указал на такую же первую к лестнице дверь, только в противоположной стене. Ты можешь расположиться в соседней. А в остальные заходить не советую: там уйма старых ненужных вещей, которые остались от предыдущих хозяев. Это дядин дом. Он и сам уже не помнит, когда тут жил, пояснил юноша, снова зевая.

Кивнув, Теро отправился в соседнюю комнату. Эрик зашел к себе и бросился ничком на кровать.

«И как я объясню Марте и Северу? За мной явился посланник смерти, дабы забрать мою грешную душу в ад. И, да, вон он там, живет в соседней комнате. Можете с ним познакомиться», хмыкнул про себя юноша, удивляясь тому, что, попав в такую историю, ему внезапно захотелось пошутить.

Снова кашель. Болезненный, как обычно, Эрик к такому привык, главное вовремя достать платок. Откашлявшись и вытерев с губ капельки крови, парень сделал несколько глубоких вдохов и лег на спину, прижав к груди ладонь и пытаясь унять боль.

Слишком многое случилось в этот вечер. «Я чувствую, мне осталось недолго», со вздохом подумал он, рассматривая испачканный платок. Да и как думать по-другому, когда в соседней комнате спит ангел смерти. Эта тяжелая мысль утомляла его. Юноша закрыл глаза и вскоре уснул.

Пару часов спустя разыгралась настоящая буря, молния, как дьявольский знак, разрывала небо вспышками. Гром готов был сотрясти землю. Эрику снился новый кошмар. Над его головой, высоко в небе, летали черные птицы, они смеялись колючим смехом и опускались все ниже, они преследовали свою жертву.

Эрик, спотыкаясь, бежал по пустому городу и боялся обернуться назад. Где же те самые люди, которые снуют без остановки? Он один, ему вряд ли кто-то поможет. Он бежал по знакомым улицам, по которым ходил уже тысячу раз, но сейчас путал дорогу.

Когда же он наконец-то добрался до своего дома, перед ним разверзлась пропасть, огромная и бездонная. Но едва удержавшись на краю, он почувствовал, как огромные когти вонзаются ему под ребра. Его поймали. Он повернулся к преследователям лицом, и одна черная, как смоль, ворона ударила его в грудь железным клювом. Эрик оступился и упал в пропасть, крича от ужаса.

Парень очнулся, как только закончилось видение. Он был в холодном поту, трясущиеся руки прижимались к груди, которая разрывалась от ужасного кашля. Ему казалось, что вместо сердца у него раскаленный уголь, который прожигает его тело насквозь.

Вдруг чья-то рука схватила его за запястье. Эрик попытался вырваться, но его уже крепко держали за обе руки. Он с криком ринулся вперед, не понимая, что происходит.

Тише, незнакомый голос был слишком спокоен.

Ч-что... говорить не получалось. Я...

Это твоя болезнь?

Да, едва выдохнул он.

Глаза ангела пытались поймать взгляд больного. Глаза. Эрик наконец-то обратил на них внимание, темно-зеленые, с яркой живой искрой, глубокие, увлекающие в свою глубину. Юноша молча ощущал их прикосновение, как нечто осязаемое. Сам того не замечая, он поник и ослаб, только тогда Теро отпустил его руки и, прищурившись, склонился над ним терпеливо выискивая в этом бледном искаженном от боли лице что-то жизненно важное.

Ты жить хочешь?

Эрик дрожал, не понимая вопроса. Ангел, резко усадив больного на постели, взял его за подбородок, обращая лицом к себе.

Ты жить все еще хочешь?

Н-не знаю...

Их взгляды порывисто встретились, но Эрик, не выдержав контакта, вскоре плотно закрыл глаза, как будто ожидая того, что за неопределенный ответ его вот-вот должны были убить. Понимая это, ангел хмуро улыбнулся.

Спи. Он толкнул больного назад, положив на его лоб свою ладонь. Спи, я сказал, твердо велел голос.

Больной ломано выгнулся, запрокидывая голову назад от ладони исходил такой жар, что любые другие ощущения, в том числе и очередной болезненный припадок, ослаблялись и отходили на второй план. На мгновение Эрик перестал дышать, не чувствуя ни одного глотка воздуха, глухо звенящего вокруг, затем он слабо дернулся и почти потерял и без того помутившееся сознание. Было по-прежнему горячо, но боль покорно отступила; ангел убрал ладонь стало легче.

С-спасибо.

Спи уже.

Эрик как по волшебству провалился в тихий безмятежный сон. Теро без сил упал рядом.

---

Он слукавил, говоря, что ангелы по ночам спят, как люди.

Ночь действительно оказалась страшной. Силы почти вернулись к нему. Такое случалось лишь в первые дни пребывания в мире людей, даже крылья порой могли отказать. Рядом спокойно спал Эрик. Теро отрешенно уставился в потолок, упрямо пытаясь побороть любые чувства в своей душе. Прошло много мучительно долгих лет с тех пор, как он заступил на эту страшную службу.

Как же он не любил видеть страдания такого ни в чем не повинного человека. Боль в его глазах это самый страшный ужас. Ангел задумчиво повернулся к спящему юноше: черты его лица были спокойны, светлые волосы разметались по подушке и завились в непослушные колечки. Эрик и сам казался ангелом, задремавшим в мягкой тиши райских земель. Иногда его веки слегка подрагивали, словно он хотел открыть глаза и распрощаться с очередным нездоровым сном, тогда он вздыхал как-то особенно печально.

Теро смотрел на него почти с состраданием, но вовсе не из-за своих мыслей и ощущений, которые в такие минуты знакомства с новым человеком обрушивались на него мощными почти оглушающими волнами. Да, часто приходилось почти насильно держать себя в руках, как священнику, к которому приходили с исповедью и заставляли выслушивать раскаяние в грехах, а затем, излив на слушающего весь груз своих слов и поступков, просили прощения. Контролировать себя удавалось, вот так, в общении, в разговорах, в действиях, но никогда наедине с собой, когда, казалось, проще было спалить весь этот человеческий мир дотла, а не успокоиться, забыться, пускай, ненадолго, всего лишь на ночь. Пока он спит.

Человек был слишком близко. Именно, человек, настоящий, живой. Слишком близко. До него можно дотронуться. Теро тихо сел на кровати, убрав руки за спину, посмотрел на белое лицо Эрика, слегка наклонился вперед. Нет, только голову наклонил. Совсем чуть-чуть. Так удобнее смотреть, то есть рассматривать... Лицо с узкими скулами, и правда, сейчас слишком белое, ни румянца, ни веснушек, ровная гладкая кожа как будто покрыта пудрой. Хотя нет, вот же, на правой щеке чуть ближе к глазу маленькая темная родинка. Красивая. Ресницы опущены. Не особенно длинные, но густые.

Растрепавшийся воротник рубашки раскрывает тонкую линию шеи и совсем немножко левую ключицу, помятый, скомканный. Теро хочется его расправить, застегнуть верхнюю пуговицу, но рука останавливается на полпути.

«А зачем дотрагиваться?»

И правда, зачем? Это всего лишь одежда. Никто здесь не видит этой маленькой неряшливости. Здесь вообще никого не должно быть, но он здесь. Для чего? Так странно не уметь спать, зачем-то сторожить чужой сон.

В комнате темно, свечи нет, Эрик не боится темноты. Теро тоже, но без света видно только в метре от себя, не больше. Взгляд зеленых глаз, потеряно блуждая в темноте не больше минуты, попытался уловить очертания окружающих предметов, но вернулся к изучению лица человека ни с чем. И снова... маленькая родинка на щеке.

Теро мучительно зажмурился. Да, это лицо красиво, даже очень, сейчас, во сне, оно естественно, оно неповторимо в том чувстве, которое несет его выражение, но... когда-нибудь и оно наверняка уйдет из памяти, как сотни других. Конечно, уйдут все кроме одного.

Раз за разом заставляя себя забыть, он все глубже врастал памятью в тот день, который хотелось вычеркнуть из жизни. Такое не забывается ни за двадцать лет, ни за сто, с этим можно только свыкнуться, поменять свое отношение что ли. Назвать это все обязанностью, долгом. Но как странно звучит: мой долг убивать!

Работа. Пускай называется так. И кому какая разница, что означает это слово только для тебя.

Его рука снова потянулась к шее спящего, но не из-за примятого воротника или расстегнутых пуговиц: что-то почти ставшее инстинктом или привычкой бессознательно влекло его к чему-то скрытому под тонкой кожей беспомощного тела. Здесь, сбоку, где теплой струйкой льется источник человеческой жизни. Пальцы осторожно прикасаются к коже, ощущая, как под ней размеренными толчками пульсирует кровь. Нет, нельзя сжимать сильнее, еще рано. Это финал. Это будет только в конце. Нужно дождаться.

Дождаться его пробуждения.

Так долго. Слишком много времени будет потрачено впустую.

Эрик улыбнулся чему-то во сне и, умиротворенно потянувшись, случайно коснулся руки сидящего рядом ангела. Теро вздрогнул, не ожидая, что его мысли способно прервать одно лишь легкое прикосновение, но юноша продолжал свою тихую охоту за снами, не подозревая, что у его ночных видений появился проводник.

Ангел затаил дыхание, чтобы никак не потревожить спящего.

В этот день доктор пришел раньше обычного, за ним даже не пришлось никого посылать, и, как выяснилось позже, он сам догадывался, что его визит в этот день будет весьма кстати. Подтолкнув указательным пальцем очки на переносице, он ждал своего пациента в комнате, к которой за последние три года успел привыкнуть, но время от времени просил проводить приемы и в других местах. Особенно ему нравилась веранда позади дома, где можно было спокойно полюбоваться чужим ухоженным садом, в то время как пациент по привычке угрюмо смотрел только на сложенные на коленках руки. Цветущие вишневые деревья, ветви сирени, фиалки и временами мелькающий силуэт хозяйки дома особо радовали глаз.

Как не странно, пациент опаздывал, а на первом этаже дома поднялась какая-то суматоха. Очередная ссора хозяйки со своим старшим сыном. Доктор усмехнулся, обходя вокруг поставленного в центр комнаты круглого стола, за которым обычно и проходили в последние месяцы все более кратковременные сеансы. И, хотя платили за них как подобает, доктор прекрасно понимал, что очень скоро делать ему в этом доме будет нечего.

Как там звали старшего? А, не важно. Важно было только то, что он понимал безрезультатность проводимой работы, ну или видимость этой самой работы. Хозяйка же, по слухам женщина вовсе не глупая, в этом случае оказалась в блаженном неведеньи. Что ж, наверное, лучше было уйти самому, и доктор уже было направился к дверям, как вдруг они распахнулись, и руки кого-то из прислуги быстро втолкнули в комнату мальчика лет двенадцати.

Здравствуй, а я уж тебя заждался, натянув на губы улыбку, доктор отодвинул от стола один из стульев и, кивнув пациенту на него, сел напротив. Сегодня солнечно, ты где-то гулял с друзьями?

Мальчик, сутуло согнувшись на стуле, как обычно уставился на руки, и в ответ только отрицательно качнул светлой головой. Он уже привык к такому вопросу в самом начале беседы, да и ответ его всегда оказывался одинаковым, однако доктор в свою очередь тоже ограничивался стандартом:

Может быть, потому что их у тебя нет? Я ведь говорил тебе, чтобы ты начал общаться с другими детьми. В деревне за вашими владениями живет много детей твоего возраста. Так почему ты опять ушел в поле один, а потом бродил по окрестному скотомогильнику? Тебе это доставляет какое-то удовольствие?

Кажется, мальчик вздрогнул и на секунду оторвался от рассматривания своих пальцев. Раз в две недели, а иногда и чаще, если доктора вызывали экстренно, в течение трех лет повторялся все тот же разговор.

Нет, сегодня Эрик там не был, а то, о чем говорил доктор, случилось осенью позапрошлого года. Мальчик так не хотел очередного сеанса, что за час до него сбежал. Промаявшись почти полдня в лесу, он набрел на поле. Вокруг не было видно ни одного дома, ни одной деревни, только бирюзовое небо с легкой пепельной дымкой у горизонта и стебли трав, проскальзывавшие между пальцами. Затем он нашел удививший его предмет, оказавшийся пустотелым коровьим черепом с черными пробоинами глазниц. Именно с этой находкой в обнимку и был обнаружен маленький граф, на которого стали посматривать с еще большим недоумением.

Вижу сегодня ты общаться не настроен. Но я все же спрошу: ты все-таки сделал то, что тебе приснилось?

От этого вопроса мальчик вжал голову в плечи и зажмурился.

Нет, тихо выдохнул он через минуту.

Вот видишь, я подозревал это, поэтому сегодня я здесь. Теперь расскажи мне, что ты чувствуешь? Может, ты раскаиваешься в том, что сделал?

Я ничего не делал, так же сдавленно прошептал Эрик, но его не услышали.

Да брось, малыш, я же знаю, что ты делаешь все, о чем фантазируешь или что тебе снится. Расскажи только, зачем ты себя так ведешь? Тебе не жалко тех, кого ты мучаешь?

Он же сказал, что ничего не делал! зло оборвал допрос стремительно вошедший в комнату парень. Как вижу, не только для меня слово «психиатрия» остается пока всего лишь термином, так что не стоит проверять, к чему приведут слова и лекарства, если вы сами не уверены в том, что несете своим больным. Как глава этой семьи я хочу попросить вас больше не приходить в этот дом, потому что считаю вас некомпетентным и опасным для моего брата. Проваливайте, коротко добавил он, устав от формального тона. Он вообще не любил ни с кем любезничать.

Очередной громогласной ссоры не потребовалось, доктор поспешил ретироваться, хотя ему все же было, что сказать.

Знаете, молодой человек, усмехнулся он, нарочито медленно прошаркав в коридор, я не сомневаюсь в вашем здравомыслии и умении принимать решения, но вот ваш младший брат под очень большим вопросом.

Старший, нахмурившись, грубовато подтолкнул нежеланного гостя к дверям и заговорил только тогда, когда оба дошли до лестницы, ведущей на первый этаж.

Я не считаю моего брата ни сумасшедшим, ни слабоумным, и, надеюсь, наша мать так тоже не считает.

Но именно она обратилась ко мне, когда Эрик впервые задушил вашу кошку шнуром от корсета вашей же матушки. Элегантно вышло, не правда ли? Дурные наклонности в таком возрасте у детей из благополучной семьи надобно пресекать, пока вместо кошечки, шнур не обвил шею какой-нибудь соседской девочки, а тогда будет поздно. Кстати, я пытался вспомнить ваше имя.

Неуместный смешливый тон доктора раздражал еще сильнее, чем само его присутствие, но доля истины в сказанном все-таки была.

Жозеф, коротко бросил старший, сурово глянув на горничную, которая, позабыв о работе, заинтересованно получала информацию, чтобы по привычке разболтать секреты хозяев своим подругам. Уверяю вас, этот случай стал единственным, а все, что происходило позже, было либо недоразумением, либо чужим баловством, да, включая сегодняшнюю неприятность. Так что прощайте, надеюсь, никогда не увидимся, и не только из-за того, что вы «психиатр».

Он был близок к тому, чтобы сорвать входную дверь с петель, когда открывал ее. Мерзкое ощущение оттого, что ненавистный человек, наконец, ушел, а проблема осталась, было сродни тошноте, когда даже запах протухшей пищи в ее отсутствие заставлял с отвращением поморщиться.

Только не смейте его жалеть, вместо прощания ухмыльнулся гость.

Когда он вернулся назад, Эрик уже убежал и наверняка спрятался в саду в одном из своих тайных мест, о которых на самом деле старший отлично знал.

Ничего страшного, он не пропадет, тем более вечером мальчишка всегда возвращался в свою спальню, конечно кроме той ночи, которую он провел в поле, заблудившись. Сейчас можно было беспрепятственно осмотреть место преступления. Жозеф специально попросил оставить все нетронутым, пока сам не вынесет вердикт.

Комната у Эрика ничем не отличалась от других, он вообще не был привередлив ни в одежде, ни в наличии дорогих игрушек, ни книг, более того его комната казалась выцветшей, серой, стертой. Но, несмотря на это, он выделял некоторые вещи: учебники складывал только в одну вертикальную, похожую на башню, стопку, письма, приходившие от дяди с небольшими рисунками от кузины Клариссы его маленькой дочери, были булавками приколоты к маленьким настенным коврикам или даже шторам, а на старых шкафах, которые мать давно хотела выбросить, он любил вырезать ножом слова или узоры.

Все как обычно, кроме подоконника, да и самого окна, которое Эрик, по-видимому, решил украсить. На раздобытые у гувернантки тонкие пеньковые тесемки было подвешено четыре мертвых кролика. Черный, белый, черный, белый.

«Элегантно вышло, не правда ли?»

К самому факту наличия в комнате мальчика этой мертвечины можно было добавить то, что разделались со зверушками тоже весьма мерзко. Тесьма была продета через глазницы, для чего нужно было очень аккуратно проделать отверстие через кость и вынуть глаза. Затем другой конец веревок был закреплен напротив окна прямо на потолке кусками глины, после чего жертвам попросту выпустили кишки. Все это кровавое месиво как раз расплылось по подоконнику, и черные потеки кое-где виднелись на стене и на полу.

Звери были самые обычные, но после покупки на кухню их не отправили, оставив в качестве декоративных питомцев, с которыми Эрик любил поиграть, выпустив их из клетки. Пропали они дня три назад, и мало кто обратил на это внимание, кроме самого мальчика, конечно.

Нет, у самого Эрика рука бы не поднялась такое сделать, тогда кто? Кому это нужно, а? Никому. Это детский лепет, но вместе с тем отвратительный.

Ему не хотелось признавать правоту ушедшего шарлатана-доктора, но с мальчиком что-то было не так.

Несмотря на внешнюю серьезность, старший постоянно пытался увильнуть от любых экономических, политических и религиозных занятий, бесед, сборищ, мероприятий, которые его тяготили, а все, что его интересовало, можно было представить несколькими словами тактика и военная подготовка. Поэтому вечерами приходилось усердно изображать заинтересованность именно тем, чем он никогда по своей воле бы не занялся.

Это все мать, которая последние несколько лет настойчиво заставляла сына интересоваться основами государственности, состоянием рынка, развивающейся промышленностью и естественно управлением собственными землями и людьми. Результат обучения пока заставлял себя ждать.

Он попросил направить Эрика именно сюда в скучный, неимоверно серый кабинет над подвалом, где Жозеф часто убивал время, перелистывая неинтересные ему книги.

Когда мальчик, наконец, явился, но замешкался у дверей под вполне спокойным взглядом старшего брата, его начало трясти. Заправленная за пояс брюк рубашка Эрика, которая сейчас почти полностью выбилась из-под ремня, была перемазана землей и сажей, да и все лицо младшего было в черных отпечатках собственных пальцев. Спутанные волосы выгодно скрывали его покрасневшие глаза, хотя подрагивающие губы, в которые он впился своими зубами, выдавали не просто волнение, а страх.

Я этого не делал! вдруг крикнул он, сжимая кулаки. Не я!

А ты знаешь, кто это мог быть? Не знаешь, хмуро бросил старший, наблюдая за тем, как Эрик становился все более бледным. Может, объяснишь мне, чем ты сейчас занимался? Ты решил их похоронить, правда? Я видел, что ты выбегал из дома с коробкой. Эрик, скажи, зачем ты мучаешь животных?

Я никого не мучил, совсем тихо ответил младший, нервно комкая край своей рубашки.

Жозеф, однако, отчего-то поймал себя на мысли, что начал испытывать сильное раздражение. Ему было все равно, о чем там перешептывались слуги, все равно, что мальчишку допрашивал ненавистный доктор, все равно, что Эрик пару раз сотворил какую-то чертовщину, самое главное, что выводило из себя наличие «неправильных» людей лжецов, дураков, сплетников, сумасшедших. И хотя без всех этих людей выходила бы совсем уж идеалистическая картина мира этого иной раз безумно хотелось, тем более, когда все эти люди встречались в собственном доме.

Помимо всего этого, неимоверно хотелось стереть с лица младшего всю грязь и вообще хотя бы раз увидеть его в нормальном состоянии не больным и не помешанным.

Имей в виду, я решил, что тебя больше не тронет никто посторонний, поэтому объяснений жду от тебя только я. Начинай. И смотри на меня!

Я... не помню, чтобы делал что-то такое сам, мальчик с трудом поднял на брата блестящие голубые глаза. Когда доктор приходил неделю назад, я рассказал ему про свой сон. Там я как... как будто делал ожерелье для мамы. Нанизывал на нить... маленькие камушки, а... он, сам того не замечая, начал смотреть на брата в упор, взгляд сделался обездвиженным. Они надевались очень легко, но почему-то были острыми, и я изрезал все пальцы. Было больно, но как-то мягко, пальцам было мягко. Я очень старался, хотел, чтобы ожерелье было самым лучшим из всех, что носит мама, только... Когда я закончил, у меня в руках оказались отрезанные кроличьи ушки, затем я увидел грязные шкурки и все остальное в виде... красной кучи. Я это держал в руках, хотел отнести маме. И отнес.

И? Жозеф чувствовал тошноту скорее от того, что эту ересь нес его брат, замораживая взглядом ненормально выцветших глаз.

Это не я!

После твоего рассказа мне в это не верится, знаешь ли! старший зло отшвырнул книгу и медленно поднялся из-за стола. Признайся, ты решил так привлечь к себе внимание? Ты живешь в приличной семье, что тебе еще не хватает, черт возьми?! Ты постоянно чем-то болеешь с пяти лет, вокруг тебя постоянно все носятся, пылинки сдувают, нанимают психиатров, залечивают любую царапину! Тебе мало, да?!

Не я, до жути ровным голосом произнес Эрик, даже не шелохнувшись, когда старший брат, ухватив его за грудки, практически приподнял мальчишку над полом.

Взгляд, парящий где-то на грани с нормальным человеческим миром, долгий, холодный, рожденный льдистым голубым зеркалом, находящимся на месте глаз. В эти мгновения ребенок становился страшным безликим существом, будто лишенным души.

«Неправильный человек, сглотнул Жозеф, судорожно стискивая это незнакомое ему существо и таща его куда-то прочь, подальше от людей. Хочу стереть, убрать все, убрать эти глаза... Как?..»

Ноги привели его в подвал, в прачечную, сырое, странно пахнущее место, где все еще вяло перебирали грязные простыни несколько уставших женщин. Резким взмахом швырнув брата на скользкий плиточный пол, он схватил мальчишку за загривок и с силой окунул головой в один из железных тазов глубоко, крепко скомкав в руке светлые волосы, не обращая внимания на крики испуганных прачек. Эрик уперся руками в пол, ломая ногти о плиты, сдирая кожу на пальцах и дико извиваясь всем телом, а затем тщетно пытался оттолкнуть до боли решительно сжатую на затылке руку брата. Хотелось закричать, но в рот и нос хлынула вода. Такую же безысходность мог чувствовать тот же кролик, которого поймали за уши и разрешили попросту потрепыхаться напоследок в воздухе в ожидании расправы.

Когда сознание готово было вот-вот отключиться, рука старшего вдруг потянула голову мальчика назад, а потом его отброшенное в сторону дрожащее тело отчаянно схватили руки кричавшей на брата матери.

Широко распахнутые голубые глаза, ясные, непохожие на кусочки мутного стекла на чистом, хотя и неимоверно бледном лице.

Когда ты такой, я тебе верю, не слыша себя, прошептал Жозеф. Любые звуки, даже крик матери, перебивал галоп с остервенением стучащего, выпрыгивающего из груди сердца.

«Сейчас мне ясно только одно: кто-то из нас двоих сумасшедший».

---

Следующие годы были двусмысленны, не смотря на то, что в тот вечер Жозеф все же попросил у брата прощения.

Эрик оставался все тем же постепенно взрослевшим мальчиком, постоянно себе на уме, немногословным, понимавшим многое, но в то же время воспринимавшим через собственную призму. Год царило затишье. Младший был спокоен, ни одно животное не оказалось замученным, ни одной странности замечено не было. Старший ненароком подумал, что немного насилия в воспитательных целях оказалось оправданной мерой.

Осенью он почти весь день пропадал в саду, сидя в пожелтевшей траве с книгой на коленях, зимой в своей комнате все с тем же увлечением, весной мастерил из дерева и кусков парусины маленькие лодочки и запускал их в ручей, а летом... в самом его конце, что-то начало происходить, и постепенно огромной черной тенью наползло на чистое небо над их домом.

День ото дня появление незнакомых людей, от которых разило враждебностью, вдруг ставший совершенно серьезным и озлобленным старший брат, задумчивая, тихая мать, несколько пожаров в деревне на границе с имением, перешептывания о болезнях и чьей-то смерти.

Он понимал больше, чем от него ожидали, но о многом боялся сказать вслух. Он понимал обреченный, но искрящийся улыбкой взгляд матери, которая стояла в сумерках, провожая экипаж. Эрик до мелочей запомнил ее бледное сосредоточенное лицо так, что мог нарисовать его почти десять лет спустя. Но все же это лицо вызывало страх, тревожное ноющее ощущение того, что сколько бы он не понимал, правда оказалась намеренно скрытой. Что ж, теперь он вырос.

Несмотря на дождливую ночь, утро было ясным, по лазурному небу медленно, и будто красуясь, плыли легкие белые облака, они словно насмехались над неповоротливыми темными тучами, которые еще ночью закрывали небосвод.

Эрик открыл глаза. Свет, лившийся в комнату через широкое окно, был теплым, и, казалось, его можно было потрогать; на стене замерли солнечные зайчики. Пахло чем-то приятным, осенью, цветами, начинающими опадать листьями. Эрик отчего-то чувствовал себя совершенно счастливым, лежа на спине, он просто вдыхал свежий осенний воздух и не думал ни о чем плохом.

Ему никогда не снилось таких красивых снов... Он видел мать. Нежную и прекрасную. Он видел ее такими глазами, как тогда, когда ему еще не было пяти. С улыбкой, всю в белом, с синими цветами, вплетенными в светлые волосы. Эти же цветы она собирала в пышный яркий букет. Что это? Фиалки. Он никогда не спрашивал, отчего она так сильно их любила.

Она пела. То есть тихо напевала незнакомую, но за секунды уже полюбившуюся грустную песню. Только вот ее лицо совсем не было грустным.

Было много света и солнца. Бабочки, похожие на синие цветы, садились на ее нежные руки. Такой красивый сон. Почему в жизни нельзя увидеть и почувствовать ничего подобного?

Там ей лучше, чем здесь, тихо сказал ангел.

Еще не полностью отойдя ото сна, Эрик вскочил с постели. Точнее вскочил бы, если бы не сильная боль, вдруг сковавшая его тело. Он громко раскашлялся, пытаясь зажать себе рот рукой, но, казалось, из-за попыток подавить приступ, хрипел только сильнее и глуше.

Ангел присел на подоконник, смотря на больного темным пристальным взглядом. Его губы собрались в тонкую ровную линию без намека на выражение, пальцы рук тихо постукивали по поверхности подоконника, словно пытаясь отвлечь своего хозяина от того, свидетелем чего он стал. Но и сам Теро выглядел вполне безразлично, относясь к увиденному как к чему-то само собой разумеющемуся.

«Он ведь болен. Конечно. Это еще один из тех многих приступов кашля, свидетелем которых я теперь стану».

Уже девять. Слишком долгий сон. Пора что-то делать, лаконично заметил ангел, терпеливо дождавшись, когда у Эрика восстановится дыхание. Жизнь это великое благо, и когда оно предоставляется человеку, он не должен терять ни минуты...

Легко так говорить, когда ты можешь жить вечно.

Нет, не легко.

Эрик поднес к губам платок. Лицо Теро не изменило своего выражения.

В любом случае, мне кажется, у нас на это разные взгляды.

Вероятно.

А что значит... Не договорив, больной только махнул рукой, вяло прошелся к окну, вернулся назад и заправил постель. Ангел, не желая допытываться до сути невысказанного вопроса, продолжал молча сидеть в позе безразличного наблюдателя.

Светлое настроение Эрика было на грани кризиса. Каждое утро начиналось примерно одинаково, так, как сейчас (кроме присутствия в комнате посторонних лиц, особенно неземного происхождения). Он просыпался медленно, словно прислушиваясь к своим ощущениям, еще окутанным пеленой сновидений. Было ли тепло или прохладно, душно или в комнату проникал легкий ветерок, шумно ли за окном или люди еще спят, не заботясь о делах нового дня. Он осторожно (именно «осторожно») открывал глаза, как будто боясь спугнуть это мимолетное утреннее наваждение, но проходила минута, две, всего несколько мгновений, и он понимал, что сон закончился. Есть только она. Эта болезнь. Есть только этот привычный мир вокруг него, который просто не способен измениться всего за одну ночь, это то, что вокруг, это быт, какое-то незначительное копошение в собственных мыслях, это его жизнь. Это жизнь?

Кому нужна такая жизнь.

Теро чему-то улыбнулся и, как бы по привычке поправив рукава своей длинной темной рубашки, сложил руки на груди.

Вас, людей, не поймешь. Узнав о своей скорой смерти, многие готовы на коленях умолять о лишнем дне существования. А некоторым всего лишь двадцати лет жизни многовато...

Ты не так понял. Говорить на эту тему хотелось меньше всего, но Эрик чувствовал себя донельзя раздраженным, так, словно спорил со старым знакомым, который, в общем-то, уже поднадоел.

Может, объяснишь?

Больной нахмурился.

Все, что со мной происходит это часть моего существования. Но я не понимаю, зачем мне давалась жизнь. Ради чего, если я не способен на что-то великое? Меня как будто используют как щит, я не понимаю, почему так выходит. Я хочу жить... хотел жить... Да какая уже разница! Посланники смерти, как я вижу, являются без предупреждения. Стоя перед зеркалом, он как будто говорил это самому себе. Теро уловил странную злость в его взгляде, не в голосе. Кто бы мог подумать, что настолько светлые небесного цвета глаза могут смотреть так жестоко, почти с ненавистью. С досадой. Так смотрел на себя Эрик.

И как давно ты сдался?

Я не сдался!

Пора бы.

Больной уловил в этом какие-то насмешливые нотки и нервно улыбнулся. На смену вчерашнему недоумению и страху пришли раздражение и злость. Утреннее объяснение зашло в тупик, из которого могли вывести либо грубость, либо согласие. Выбирать второе Эрику упрямо не хотелось, и он лукаво заметил:

А что же, за пару десятков тысяч лет никогда не возникало мысли, насколько важно ваше существование вообще? Теро промолчал, понимая, что это еще не конец некого обвинения, которое, встав не с той ноги, пытался озвучить лично для него его же возмущенный человек. Эрик разгорячился не на шутку. Конечно! Да, отчего же вы должны об этом думать. Возомнив себя «цензорами» жизни, решая, кому умирать, кому жить. Вот так... так вмешиваясь... так несправедливо. И ваша жизнь. Насколько она дольше? Насколько она по-настоящему «жизнь»? С какой стати вам даже задумываться о том, что ее можно вот так просто ненавидеть! Нет, даже презирать! Да почему...

Эрик.

Разгневанный больной осекся. Его имя, произнесенное еще таким малознакомым голосом, прозвучало слишком уверенно, как будто ангел знал своего человека уже давно и понимал, что вся эта масса произнесенных слов в большей мере была вызвана только горячностью и плохим настроением. Странно, но ангелу это нравилось: Эрика как будто не волновало ни мнение собеседника, ни возможное наказание за оскорбления, совершенно ничего. Только собственное отражение, на которое он все еще посматривал, недовольно хмурясь. Однако Теро решил напомнить, что у него есть право голоса и свой взгляд на вещи.

Знаешь, я живу уже очень давно, медленно сделав пару шагов вперед, он оттеснил Эрика от зеркала, заставляя его инстинктивно отступить. Юноше показалось, что даже воздух вокруг него сделался темнее, мешаясь с каким-то иссиня-черным свечением. Ангел легко кивнул, придвинулся ближе, несколько мелких угольных перышек слетело с его невидимых крыльев. Ты и представить себе не можешь всего того, что я видел собственными глазами. Люди умирают у меня на руках, а я должен уводить их души на «небо». Это работа, а не личное увлечение, поэтому я делаю то, что мне говорят, и не имею права выбора. Смерть это не та игра, в которую я играю с радостью и по собственной воле, он неприятно усмехнулся. Если бы сейчас это говорил не я, вы, люди, пожалуй, назвали бы это бредом. Почему бы тебе не предположить, что мне хочется ненавидеть свою жизнь, по крайней мере, за то, что я должен отнимать чужие. Может быть все так?

«Может быть, хотя бы ты поймешь?» Внимательные зеленые глаза сосредоточились на безжизненном лице человека, который в свою очередь так же затаив дыхание, испытующе ловил на себе этот твердый взгляд, не решаясь ни возразить, ни ответить.

Эрик как будто чего-то ждал, но терпеливо, даже холодно, его голубые глаза сузились и потемнели, на лице не было удивления или сожаления, напротив, все то же резковатое выражение, с которым он изучал себя в зеркале. Но это всего лишь внешний облик. Теро напряженно всматривался в его лицо, как будто пытаясь различить что-то большее, но... Да, еще одно «но». Снова эта мысль: «как эти голубые глаза могут казаться такими темными?» Они ведь такие светлые, в них живет прозрачный холод, в них нетронутый снег, в них лед и обрывки неба. Откуда эта черная глухота, как будто он изо всех сил пытается отгородиться от всего живого? Откуда, когда он не видел и доли того, что может заставить ненавидеть самого себя и весь мир?

Он несчастлив, он расстроен, он всегда ждал чуда, но он еще жив, у него еще есть немного времени. Он сдался.

«Он не поймет».

Ангел резко отвернулся и большими шагами направился к двери.

Я никогда не задумывался об этом. Прости.

Эрик больше не нашел что ответить. Теро замер на пороге и, пожав плечами, спокойно произнес:

Ты и не должен был, у людей совсем другие ценности.

Юноша потерянно смотрел ему в спину, злость куда-то исчезла. Кажется, он понял. Это не тот, кого можно видеть насквозь. Это не человек.

Ты ведь художник? обернувшись, уже более мягко спросил ангел.

Эрик молча кивнул, кажется, впервые за это утро ощутив робость перед тем, кого видит всего лишь второй раз в жизни. Пожалуй, неожиданный всплеск эмоций был чем-то вроде реакции на происходящее. В то время как кто-то, повстречав с утра в своей комнате ангела смерти, был, мягко говоря, в ужасе, Эрик бесновался и настойчиво требовал каких-то объяснений. Однако вспышка гнева погасла, стоило лишь человеку, встретив нечто неизведанное, получить новую пищу для размышлений.

Предполагаемый художник заметно колебался. Теро, увидев это, решил разрядить обстановку и показать, что он в общем-то не какое-то чудовище, которое теперь будет только и ждать момента, чтобы убить свою маленькую безобидную жертву, а вполне миролюбивая личность. Слегка улыбнувшись, он откинул волосы назад.

Ну, раз уж я здесь, может быть, ты захочешь мне что-нибудь показать?

Эрик с сомнением поднял на него глаза, но, увидев улыбку, ненавязчиво затронувшую губы ангела, только вздохнул. Можно и показать, в чем проблема? Картины это тоже часть души. Зачем их скрывать, если создателя полотен, пожалуй, видят насквозь. Достаточно. Нужно относиться к этому легче, ведь у них всего лишь появится один новый зритель.

«Картины. Только мои творения. То, чем я могу гордиться!» Эрик слабо усмехнулся в ответ. Вдруг какая-то игривая искорка пробежала в его светлых глазах, он как-то совершенно по-детски улыбнулся и, схватив Теро за руку, быстро увлек ангела на темную лестницу, ведущую на первый этаж. По дороге оба несколько раз запнулись о скрипящие деревянные ступеньки, но, несмотря на это, настроение Эрика нисколько не изменилось. Оставив ангела на несколько минут одного, он быстро открыл несколько больших окон, обычное стекло в которых было заменено цветной мозаикой.

В этом доме в молодости жил мой дядя, но потом все уехали на север. А я перебрался жить сюда три года назад. Дядя сам предложил мне, потому что здесь уже давно никого нет, говорил, запинаясь, Эрик.

Теро с удивлением осматривал большую комнату. На полу, на стенах, в углах, везде были картины, зарисовки, яркие этюды, недалеко от окна стоял деревянный стол и несколько мольбертов, на столе лежали кисти и разрисованная красками тонкая дощечка, видимо, палитра. Теро, как зачарованный, смотрел на это торжество таланта, он подходил к каждой картине, боясь даже дохнуть на нее; они манили его своей красотой, своим необыкновенным изяществом. От них как будто исходило свечение, чей-то чарующий, почти колдовской свет. Именно «чей-то», как будто часть души медленно отлетала к каждому своему творению и опускалась на него, даря странное обаяние. Хотя каждый мог видеть это по-разному, или не видеть вообще. Ведь все зависело только от зрителя.

Ангел, молча ощущая этот свет, пытался собраться с мыслями, но все его внимание было обращено к тому, что он должен был увидеть, а затем почувствовать, но не понять. Для этого и создаются картины, рукой художника правит то, что заставляет его жить и чувствовать, не сухое решение изобразить что-то под диктовку. Ведь он душу вкладывает.

Обойдя всю комнату по кругу, ангел остановился в ее центре, пытаясь прислушаться к своим собственным ощущениям. Его глаза казались пустыми, а взгляд отрешенным и рассеянным. Наверное, что-то, и правда, смогло его задеть.

Ты создал все это? наконец спросил он.

Да. Шесть лет работы... Но сейчас я слишком устал. Эрик потер глаза и слегка взъерошил волосы, как будто пытаясь побороть эту самую «усталость», корни которой, увы, скрывались намного глубже обычной утренней лени.

Ты пишешь... своеобразно, коротко заметил Теро, останавливаясь в углу комнаты между четырьмя полотнами, которые вдруг заинтересовали его несколько больше остальных. Почему луна?

Что? Эрик, бледный и хрупкий, терялся в этой просторной комнате.

Луна, кивнул ангел на одну из картин, и на других полотнах она есть. На многих. Но везде разная. Ты видишь в этом особенный знак?

Не вижу... художник не смотрел ни на одну из своих картин, а, напротив, чувствовал себя так, словно на него устремилось несколько десятков пар глаз. «Что за глупая мысль», Эрик качнул головой и продолжил: Она мне просто нравится эстетически.

Ангел прищурился: «Неправда».

В любом случае я, пожалуй, больше не успею ничего написать. Времени осталось слишком мало. Да и желания больше нет.

А что ты с ними делаешь? Ну, разве только для себя это все рисуешь?

Я... Вообще-то я хотел бы кого-то этому учить, смутился Эрик, осматриваясь по сторонам, будто сказал что-то неприличное. Детей, например. Чтобы ученики были. Но меня особо никто не знает, вот я и написал одному известному художнику, что сам хотел бы пока стать его учеником и помощником. Может, потом бы все сложилось.

Теро не знал, что ему ответить. Ясно ведь, что теперь не сложится.

Я раньше продавал что-нибудь из того, что есть. Или пишу картины на заказ. Правда за последние два года их было всего-то четыре.

Он подошел к столу, к массивной ножке которого было приставлено какое-то большое полотно, накрытое темной тканью. Эрик взял картину в руки и с улыбкой произнес:

А вот и последняя.

Теро с нескрываемым любопытством склонился над картиной. На ней была изображена девушка лет восемнадцати с прекрасным нежным личиком, яркими голубыми глазами и красивыми русыми волосами, аккуратно уложенными в причудливую прическу. В своем воздушном белом платье, красиво собранном на талии, что подчеркивало ее тонкий изящный стан, девушка казалась нежной богиней природы, ласковой и прекрасной. Обстановка вокруг нее словно бы подчеркивала выбранный художником образ: девушка стояла под летним пронзительно-синим небом, слегка затронутым грядой светло-серых облаков. На ее протянутую ладошку падали искрящиеся капли летнего дождя, за спиной девушки стоял радужный дымок, а у ног расстилался прозрачный водный поток часть реки или озера из которого так же вздымалась серебрящаяся завеса легкого тумана. В небе же наравне с дождем царило нежное розоватое солнце, придающее этому торжественно-тихому уголку природы тот же легкий оттенок.

Бесподобно. Кто она, эта красавица? спросил Теро, лукаво смотря художнику в глаза.

Княжна Анна Реа, смущенно ответил Эрик.

И как она тебе? Ты случайно в нее не влю...

Строгий взгляд художника заставил его остановиться на полуслове.

Я не влюблен в нее. Князь Реа заказал портрет дочери два месяца назад, через пару недель состоится бал, княжне исполняется восемнадцать.

Два месяца? Несколько недель для такой работы? недоверчиво переспросил ангел. Постой-ка, если девушка не должна знать о подарке, значит, она нарисована по памяти?

Иногда наброски просто мешают, так что лучше один раз увидеть вживую, рассмотреть до мелочей. А если увидеть мельком, то запомнится самое главное. Так что спонтанность может быть на руку, когда хочется оригинальности. Мне нужно было использовать первый прием, поэтому пришлось полчаса наблюдать за Анной в парке, вот фон и получился таким... живописным.

Да уж, отличается от домашнего позирования и семейных портретов в золотых рамках, хмыкнул Теро, теперь присматриваясь не столько к прекрасной особе на полотне, сколько к мастерски расставленным акцентам. В некоторых местах краска как будто сияла. Какое чудо, ангел неуверенно протянул к картине руку, борясь с желанием ощутить пальцами шершавые мазки застывшей краски, но в последнюю секунду все-таки передумал, одним прикосновением испугавшись испортить безупречную работу.

Уже высохла.

Художник снова слегка смутился, но не утратил серьезности.

Сегодня я хотел отнести портрет заказчику, продолжил он, мельком глянув на часы. Можно прямо сейчас.

Отлично. Я пойду с тобой, кивнул Теро, едва оторвав от картины взгляд. Можно?

Эрик пожал плечами, вернул работу на прежнее место и скрылся где-то в комнатах второго этажа, оставив ангела наедине с изображением княжны и еще почти полусотней картин, буквально разрывающих взгляд и внимание. Каждая как будто требовала, чтобы на нее посмотрели; из-за этого воображение начинало странную игру, в которой участвовали все предметы мастерской, слившиеся в одно огромное полотно с тысячами деталей. Ангелу даже стало не по себе, поэтому он отвернулся к портрету, переводя дыхание. Все-таки эта работа была мягче тех, которые рядами вставали у стен или повисали на них, напоминая окна, прорубленные в другой мир.

«Анна Реа, мысленно прошептал Теро, до мелочей изучая гармоничные черты девушки. Он будто пробовал это имя на вкус. Может быть, вы сможете нам помочь? Эрик не княжеских кровей, но ведь тоже аристократ. Граф, если не ошибаюсь? Так чего же вам стоит?.. Жаль, правда, что болен... Болен!» Ангел раздосадовано закусил губу. «А вдруг Анна не знает? Конечно, откуда ей знать. Если у них и будет любовь, то разве что только на расстоянии. Нельзя, чтобы она заболела. Тогда в чем смысл делать попытки? Скоро бал. А что если..? Нет, нехорошо».

Эрик, хлопнув дверью наверху, через минуту снова спустился вниз, это заставило ангела прервать свои путаные рассуждения. Он был прекрасен. Сейчас на его светлом лице не было ни тени болезни, волнистые белокурые волосы были аккуратно расчесаны, взгляд хранил в себе какую-то обворожительно мягкую улыбку. Он был в белом. Теро мельком отметил, что ему идет этот цвет.

Ангел, позабыв о том, что прямой, причем до крайности заинтересованный взгляд, имеет свой смысл, неотрывно смотрел на этого скромного создателя: как он спокойно спускается по лестнице, как осторожно берет одно из своих лучших творений. А его светлые глаза на мгновение встречаются с этим испытующим жестким взглядом, улыбаются в ответ. Почему? Встряхнув головой, ангел постарался отогнать наваждение.

Ты готов? спросил он, стараясь скрыть вдруг охватившее его волнение.

Эрик кивнул, Теро поспешно поправил свою одежду, и через несколько минут оба вышли на улицу.

Город уже проснулся и готовился к новому интересному дню, полному дел и забот, переживаний и развлечений, тяжелой работы и безудержного веселья. Эрик решил прогуляться пешком, сказав, что дом Реа находится не очень далеко. Художник шел бодро и весело, так, как будто попал в родную стихию, в которой сновали рабочие люди, гордые мастера показывали покупателям свои произведения, шествовали дамы со своими кавалерами, а хорошенькие девушки не забывали строить глазки проходящим мимо юношам. Так, пробираясь через эту пеструю утреннюю толпу, Теро поймал на себе несколько игривых женских взглядов. Эрик посторонился, пропуская вперед парнишку с несколькими большими коробками, который едва не толкнул художника локтем. Эрику пришлось прижаться к стене, закрывая картину своим телом. Теро поспешил прийти ему на помощь и подхватил портрет, который едва не ударился о землю. Художник облегченно вздохнул.

Позволь, я понесу, с улыбкой произнес ангел и, осторожно взяв полотно, быстро повлек его по многолюдной улице, избегая препятствий так ловко, что создатель картины едва поспевал за ним.

Они пересекли улицу в полном молчании, еще одну, обошли квартал и свернули за угол. Здесь людей было меньше, шум, напоминающий жужжание, как опять показалось Эрику, стал отдаленным, и можно было говорить, не повышая голоса. На несколько секунд Теро остановился, осматриваясь и одновременно позволяя Эрику наконец-то поравняться с ним.

У меня появилось ощущение, что ты знаешь весь город и каждого его обитателя, заметил юноша.

Может, так и есть, пожал плечами ангел. Не знаю, сколько раз я мог здесь быть.

Но заметив, что от этих слов Эрик ощутимо помрачнел, Теро решил сменить тему разговора:

Так к кому мы идем?

Я же сказал.

Ну да... Князю Реа. Он сам кто?

Эрик недоумевающе поднял бровь.

А говорят, что люди любопытные. Художник скинул со лба волнистые волосы и скосил на ангела снежные глаза. В городе никогда не было хозяина, да и времена такие прошли. Городское управление с выбранным чиновником из столицы просто формальность. Город старый, порядки тоже. Есть здесь «древнее» дворянство «Правый Крест» протекторы севера и востока города как самых старых его частей. Князь Реа, как я слышал, с юности во главе. Юг в последнее время тоже разбогател и теснит «Крест», говорит о каких-то правах на власть, законах из столицы... Мы здесь как будто в другом государстве, вот так. Договорив, он почему-то улыбнулся.

К важному человеку идем, присвистнул ангел, кинув взгляд в небо.

Может быть. Я у него только один раз был.

Иногда и одного раза достаточно.

Наверное.

Эрик смотрел под ноги. Разговор прервался.

Ангел, крепко держа картину одной рукой, другой расстегнул пуговицы на плаще становилось жарко.

Ты ведь живешь не один, так? В ответ юноша слабо кивнул, но казалось, и эту тему развивать он не хотел. Кто они, эти люди?

Эрик задумчиво покусывал губы, смотря на тротуар перед собой. «Кто?.. Как он может не знать такой мелочи, если знает каждый уголок этого мира. Тем более я вроде как его задание, мог бы потрудиться узнать обо мне всё. Хотя кому это может быть интересно», подумал он, но все же нехотя ответил:

Марта и Север. Они мне как родители, однако... всего лишь слуги, холодно заметил Эрик. Марту я помню еще с раннего детства, тогда еще отец вроде был жив. Она попала к нам в дом как горничная, но имела неплохое образование, и ее на некоторое время приставили ко мне в качестве гувернантки. Было неплохо. Он улыбнулся, а выражение его лица снова стало светлым, словно он только что припомнил все то, что по его мнению в то время «было неплохо». А с Севером я познакомился, когда жил у дяди. Еще один мой воспитатель, усмехнулся юноша, но продолжил сдержанно и даже скупо: После них был еще один профессор, но мне больше нравилось учиться самому. Дядя разрешил мне жить здесь лишь с условием, что они будут присматривать за мной до тех пор, пока я уверенно не встану на ноги. Видимо, это время так никогда и не настает.

Услышав прозвучавшую в его голосе печальную нотку, любой собеседник, вероятно, стал бы утверждать обратное. Говорить, что всему придет свой час, или, что обязательно настанет то самое время, потому что вся жизнь еще впереди (и так далее, и тому подобное), но ангел молчал, понимая, что ничего из этих слов не было бы правдой. «Неужели в этом буду виноват только я? вдруг спросил он сам себя, хотя ответ был неутешителен: Да, только я».

Разговор длился еще некоторое время, но особенно важных тем они пытались не затрагивать, стараясь вновь не вызвать неловкого молчания. Оба облегченно вздохнули (ибо беседу можно было, наконец, прекратить) только тогда, когда остановились у стен огромного мраморного дома. У главного входа возвышались две изящные колонны, белая резная арка вмещала тяжелую светлую дверь с причудливым узором, на карнизах и фронтонах расположились мраморные ангелочки, увидев которых, Теро усмехнулся и сухо произнес:

Красиво. Где нам найти хозяина?

Не знаю, пожал плечами Эрик и постучал в дверь.

Через минуту дверь отворилась, и на пороге показался худощавый дворецкий.

Мы к господину Реа, он заказывал портрет, доложил Эрик.

Да-да, я узнал вас, поклонившись, ответил дворецкий. Проходите, князь Реа ждет вас в кабинете.

Дворецкий провел художника и ангела в кабинет и доложил об их прибытии. Оба выглядели довольно-таки странно. Эрик после всех этих утренних разговоров глядел мрачнее тучи, Теро же усердно пытался сосредоточиться на замкнутом мире своего нового человека. Но господин, который встретил их с дружелюбной и теплой улыбкой, к счастью, не заметил в своих гостях ничего необыкновенного.

Князь Реа был высоким мужчиной на вид лет пятидесяти, крепким и статным, лицо его все время имело серьезное и почти печальное выражение, но, увидев Эрика, он широко и гостеприимно улыбнулся, почти по-отечески обнимая юношу и похлопывая его по спине.

Рад вас видеть, произнес князь, через мгновение опомнившись от своей неучтивости, тем более за Эриком проследовала неизвестная ему доселе персона, что заставило господина Реа вспомнить свои аристократические манеры, хотя дружелюбности он при этом не утратил. Князь учтиво поклонился вошедшим, пожал обоим руки и заинтересованно спросил: Смею полюбопытствовать, кто ваш спутник? Молодого человека из высшего общества, а тем более с такой запоминающейся внешностью, сложно позабыть даже при мимолетной встрече. Значит, я, и правда, вижу вас впервые, обратился он уже к Теро, который, довольно сухо отреагировав на цветистость приветствия, кивнул головой, стараясь улыбнуться, и прищурился на Эрика, который по правилам хорошего тона должен был представить новых знакомых друг другу.

Это мой двоюродный брат, Теро... Орвокке, нашелся Эрик, ответно глянув на ангела, он здесь впервые, приехал ненадолго, и плохо знает язык, поэтому... «полноценного обмена любезностями у вас не получится», хотел сказать Эрик, но закончил по правилам этикета: ...ваша беседа может иметь крайне ограниченную форму.

Иностранец, значит? Юноша отчего-то совершенно точно знал, что ангел беззвучно усмехнулся, стоя за его спиной, оценив эту тонкую шутку на грани с легким намеком по достоинству.

Bonum die. Libenter obviam vobis, элегантно поклонился Теро.

Какой красивый язык!

С-северный. Очень древний, пробормотал Эрик, не выдавая латыни.

Однако господин Реа, вполне удовлетворенный таким объяснением, решил приблизиться к сути визита:

Что ж, очень рад с вами познакомиться, с улыбкой произнес князь. Неплохо было бы немного разнообразить наш замкнутый круг всем известных лиц. Но, по-видимому, не судьба. Теро еще раз улыбнулся и слабо кивнул, дав понять, что самое главное он уяснил. Прошло всего шесть недель. Признаюсь, меня удивляют приемы вашей работы, вы ведь даже оригинал всего один раз видели, хм. Неужели картина готова?

Готова, произнес Эрик с легкой улыбкой, за которой скрывалась незаметная тень оскорбленности, но в то же время и свойственной любому создателю гордыни. Теро, сделав шаг вперед, передал портрет заказчику.

Князь с нетерпением откинул ткань, скрывающую долгожданное полотно. Несколько минут он в полном молчании рассматривал картину, жадно впившись в изображение удивленными глазами. Казалось, он даже не дышит. Эрик, наблюдая это беззвучное пораженное замешательство, начал нервно подергивать себя за рукав и искоса посматривать на ангела, с хмурой, как показалось юноше, улыбкой замершего чуть позади него. Вдруг князь поднял на художника восторженный, слегка повлажневший взгляд и подрагивающим голосом произнес:

Это... замечательная работа. Я и не ожидал, что... Что выйдет так. Это... это восхитительно! вдруг воскликнул господин Реа и, забыв все рамки приличия, бросился обнимать художника. Представляю, как Анне понравится! Это великолепно, великолепно!

Наконец, хозяин немного успокоился и, несколько раз утвердительно покачав головой, заговорил тоном доброго отца, который был доволен работой сына:

Удивительный вы человек, граф Орвокке, мы о вас так мало знаем, но исключительно хорошее. О ваших талантах, например! Прекращайте, слышите, прекращайте вести образ жизни затворника! Такой замечательный талантливый молодой человек просто обязан стать украшением общества этих старых циников! Ни им, ни себе льстить не собираюсь, живо усмехнулся князь. Вы непременно, непременно должны прийти на бал! Оба, слышите?

Боюсь, я не смогу, грустно произнес Эрик.

Почему? Прошу вас! старый князь, душевный порыв которого, очевидно, достиг кульминации, расстроился искренне и почти по-детски.

Потому что...

Да, да, да. Мы обязательно придем, правда, Эрик? Теро, молчавший все это время, вдруг оживился и дружески обхватил художника за плечи. Ne vos quidem, frater? поспешно добавил он, стараясь играть предложенную ему роль иностранца.

Вот ваш настрой, молодой человек, мне по душе! весело заключил князь и пожал ангелу руку.

---

Эрик был рассержен как никогда. Теро, сказав, что у него в этом мире появились какие-то дела, исчез на неопределенный срок. «Ну и пусть. Не обязательно следить за мной каждую минуту моей оставшейся жизни, нагрешить я не успею. Хотя кто меня знает. Я сам давно себя не понимаю», думал Эрик, возвращаясь домой.

В его кабинете было как всегда сумрачно и душно. Он приоткрыл окно, но через минуту ставень вернулся на прежнее место. Эрик вздохнул и сел за стол, открыл лежащую на нем толстую тетрадь. «1 сентября **** года. Мне напомнили о том, что я задержался в этом мире,» не задумываясь, черкнул он, но перо пришлось отложить, так как кто-то тихо постучал в дверь.

Войдите.

На пороге показалась уже немолодая, но по-прежнему красивая женщина. На вид ей было лет сорок семь, а в жизни немного больше. Она была одета в длинное темное платье с прямым подолом, который спускался почти до самого пола, ее поседевшие волосы были аккуратно убраны на голове. Несмотря на жаркую погоду, плечи женщины накрывала темно-серая теплая шаль. В последнее время Эрик все чаще замечал, что Марта выглядит уставшей и, наверное, больной, но с досадой понимал, что это старость и многолетний труд.

Простите, что помешала, неуверенно проговорила она чуть хрипловатым низким голосом, но вам доставили приглашение.

Как оперативно, с циничной усмешкой пробормотал он, но вдруг резко поднялся со своего места и пригласительным жестом кивнул на второе кресло с другой стороны стола. Присядь-ка.

Марта неуверенно присела на краешек кресла, странные перемены, происходившие с хозяином порой ее искренне пугали. Знавшая его еще безобидным мечтательным мальчиком, эта добродушная мягкая женщина относилась к нему как к сыну, тем более своих детей у нее не было. Но молодой человек, в которого превратился этот милый мальчик с голубыми глазами со своими странными мыслями и увлечениями, чуждыми Марте, становился для нее неизведанной закрытой книгой, написанной на сложном иностранном языке. Да и сам он, пожалуй, знал об этом.

Давно ты вернулась?

В полдень. Простите, хозяин, сегодня я задержалась. Такого больше не повторится.

Сегодня слово «хозяин» как-то особенно резало слух. Эрик даже слегка поморщился.

Вот об этом я и хотел поговорить, сухо произнес он с какой-то неприятной оттяжкой в голосе, так, словно нехотя переступал через какие-то чувства в самом себе. У тебя какие-то проблемы?

Нет, быстро и убедительно проговорила она.

Уверена?

Да.

Ты не представляешь, насколько это хорошо. Не представляешь... Он задумался. А Север вернулся? Что-то и его я давненько не видел.

Женщина быстро кивнула и вопросительно посмотрела на своего молодого господина, внешний вид которого все больше начинал пугать ее. Она была почти уверенна, что за этой мрачной усталостью скрывалось что-то намного большее. Какая-то боль, может, разочарование, или страх.

Позови его. Вернитесь оба.

Когда она вышла, он раскашлялся. Болезнь в последнее время развивалась все стремительней, но самым ужасным было то, что порой, хотя совсем редко, Эрику все еще казалось, что он здоров, и, возможно, все это рано или поздно пройдет. Но нет. Теперь сезон надежд подошел к концу. Юноша мельком глянул в зеркало, его губы искривила злая улыбка, но через мгновение его лицо просветлело. Оно казалось неподвижным, безжизненным, только губы дрожали и низ подбородка. Он накрыл глаза рукой, хотя было и так сумрачно, осел на свое место, оперся головой о письменный стол. Тихий вздох.

В дверь снова постучали. На пороге показалась Марта с высоким мужчиной в возрасте. Его лицо было серьезно, глаза, еще такие молодые, смотрели прямо и уверенно, седые брови были сильно сведены к переносице. Однако для тех, кто знал Севера, такое выражение лица в его исполнении не значило, что он сердит или зол, а скорее собран и возможно относится к чему-то немного настороженно. Волосы мужчины были совершенно белыми, хотя сейчас это гармонично сочеталось с его возрастом; однако Эрик много раз слышал о том, что белоснежный цвет волос (вместе с таким говорящим именем) достался ему еще с детства.

Эрик, устало подняв голову, напряженно посмотрел на своих слуг и воспитателей с выражением легкого вопроса на лице, однако этим его невысказанная мысль и ограничилась. Быстро придя в себя, юноша сдержанным жестом разрешил обоим войти. Он встал со своего места, чтобы быть с ними на равных, тем более так он чувствовал в себе больше решимости, которая сейчас была для него едва ли не самой главной.

Я хочу с вами поговорить. Это важно.

«Это слишком важно, поэтому я буду говорить мало».

Кстати, письмо от мастера уже пришло? вдруг спросил наставник, пытаясь понять, что не так со своим воспитанником, но мысли, которыми мучился Эрик, просто не могли прийти ему в голову. Ты из-за этого так волнуешься?

«Насколько заметно, что я волнуюсь?»

Оно пришло вчера. Он говорит, что выбирает между тремя кандидатурами, но скорее всего, возьмет на работу меня.

Что-то ты совсем не рад.

Послушайте, наконец собрался с мыслями Эрик, я не это хотел вам сказать. То есть это я хотел сказать вчера, но сегодня все по-другому, поэтому... Он понимал, что говорил путано, но не позволил себе остановиться. Очень скоро я... не буду жить в этом доме. Независимо от того, возьмут меня работать в галерею или нет, я хочу уехать. Надолго. И еще мне сказали, что очень скоро я поправлюсь. Он упрямо смотрел в пол. Так как я уезжаю, я прошу вас вернуться домой. К дяде. Будем считать, что то самое время, о котором он говорил, настало.

Марта помрачнела. Север решил уточнить:

Значит, ты действительно готов окончательно к самостоятельной жизни? Но у тебя почти ничего нет. У тебя нет ни связей, ни постоянного заработка, ни невесты. Есть только часть полученного тобой наследства, графский титул и твой талант. В наше время этого недостаточно... строгий взгляд Марты оборвал поток его мысли, но и она понимала, что во многом он прав.

Это не имеет никакого значения.

Но, Эрик, Север прав.

Это вас не касается!

Эрик гневно отвернулся к стене, но на глаза ему снова попалось большое зеркало в углу, от чего стало еще более тошно. Он с усилием заставил себя сменить резкость и злость на сухую уверенность.

Мои мотивы и желания не должны стать для вас открытием. Я собираюсь вести самостоятельную жизнь. Я вырос, и сейчас вы не мои воспитатели, а мои слуги. Поэтому можете считать, что я отсылаю вас назад потому что, он запнулся, понимая, что то, что он скажет, будет ложью и оскорблением ...потому что я... недоволен вашей работой. Вы не справляетесь со своими обязанностями. Мне не нужны такие слуги. Я смогу сделать все сам.

Он замолчал. Все замолчали.

Вижу, у тебя наконец-то появился характер, заметил Север без иронии, но и без излишнего одобрения.

«Нет, это не характер. Не мой характер. Я люблю вас, очень. Но сейчас по-другому просто не выйдет. Пускай, все думают, что это просто моя прихоть, мое желание и эгоизм. Да, я просто эгоист! Пускай, я буду таким. Пускай», подумал Эрик и сказал вслух:

Не вы ли занимались моим воспитанием? Мой характер это и ваша заслуга.

Мы не растили из тебя эгоиста! вдруг воскликнула Марта. Мужчины посмотрели на нее особенно удивленно, как будто находясь на одной волне эмоций, из которой ощутимо выбивался этот решительный женский порыв. Почему ты выгоняешь нас так грубо и неожиданно? Почему, мальчик? Мы ведь всю жизнь с тобой провели, не щадя себя и своих трудов! Мы растили тебя как свое дитя, а ты говоришь такие вещи! Эрик, сынок, как так можно... говорить?! по ее лицу полились слезы, блестящие в коротких морщинках вокруг серых глаз. Женщина всхлипнула и, подойдя к Северу, взяла его за руку. Разве и ты не видишь в этом ничего плохого? Почему не спрашиваешь, почему он так поступает с нами? Что с ним самим происходит?

Он уже взрослый мужчина. Он во многом прав, пойми. Мы больше никому не указ. Да, хозяин? Север слегка улыбнулся. От этого Эрик смутился намного сильнее, чем если бы ему напрямик сказали обратное.

Да. А сейчас вы свободны.

Эрик! Ну почему именно сейчас! как-то испуганно воскликнула женщина. Север осторожно обнял ее за плечи и повлек к выходу.

Не сейчас. Я даю вам несколько дней, коротко бросил Эрик, разбирая какие-то бумаги на своем столе.

Ваш приказ будет выполнен. Хозяин. Север негромко закрыл за собой дверь, с мужской сдержанностью предоставляя своему подопечному уйму времени, чтобы разобраться в буре эмоций, кружащих ему голову.

Следующие несколько дней ангел не появлялся, и вообще все шло своим чередом. Все как раньше. Эрику ненароком начало казаться, что это чья-то шутка. А может, его собственный бред, его собственная болезнь, которая теперь вместе с телом захватила и часть сознания.

Одиночество не мешало ему точно так же, как чье-то присутствие, но после единственного дня, проведенного в обществе «не человека» Эрик даже самому себе казался тихим и молчаливым. Он много думал, мало разговаривал, почти не спал и, сидя в мастерской, ночи напролет пытался что-то записать или зарисовать. Время от времени он замирал с пером в руках, как-то странно смотрел в полупустое пространство своей комнаты, а его губы начинали слабо шевелиться, как будто он вел с собой неторопливую задумчивую беседу. Затем он откладывал перо, устало опускался на спинку кресла, часто забрасывая руки за голову, и закрывал глаза, но не засыпал еще долго, думая.

Было только начало сентября, и целыми днями могла стоять самая настоящая летняя жара, поэтому Эрик часто раскрывал окна нараспашку, тем более в мастерской большее время суток стоял резкий запах красок, и было совсем нечем дышать. Художник никогда не смотрел на свои картины после того, как они в законченном виде становились около стен и уныло глядели на создателя, пытаясь привлечь его внимание. Но Эрик часто не замечал их, для него существовало лишь одно полотно то, над которым он работал. Но вскоре и оно, точно так же становилось к стене и забывалось.

Для Эрика отчего-то всегда было ценным то, что у него есть в эту минуту, а не то, что, скажем, может ожидаться только в будущем, которого может и не быть вовсе. Ценно только настоящее, прошлого он больше не увидит, будущее... а кому оно нужно. Особенно теперь.

Было воскресенье. Образа жизни Эрик упрямо не менял. Просидев у окна весь день рассуждая, он устало пришел все к тем же, как ему казалось, старым, как мир, выводам, которые наводили на мрачные мысли и, в общем, ни к чему хорошему не приводили. Эрик понимал это как нельзя лучше и, наконец, собрав волю в кулак и почти насильно заставив себя на время вернуться в прежнее русло человеческой жизни, решил вопреки своим традициям без особенного дела выйти в город.

На лестнице он столкнулся с Мартой, которая с озабоченным выражением лица металась между первым и вторым этажом в поисках каких-то вещей. Увидев Эрика, женщина не прекратила своей деятельности, но юноша заметил, что она боялась посмотреть ему в глаза. Да, ведь он, забывшись в своих философски-бредовых рассуждениях, затворнически провел три дня взаперти и забыл одну весьма важную вещь. За сказанное стоит попросить прощение. Даже говоря все это несколько дней назад, он понимал, что был неправ, однако слова есть слова. Слова... Сейчас, смотря на эту смиренную трудолюбивую женщину, которая только и жила заботой о нем, Эрик чувствовал стыд и презрение к самому себе. К чему было тратить время на печальные рассуждения о том, что он успел сделать, а что нет? Почему нельзя было провести последние три дня с теми, кто просто его любит?

Женщина серой тенью попыталась проскользнуть мимо него вверх по лестнице, но Эрик, встав у нее на пути, удержал ее за руки.

Постой, пожалуйста.

Она опустила глаза, смотря себе под ноги.

Как скажете, хозяин.

Марта, прости меня. Вы с Севером, простите меня оба. Я... я такой дурак. Она смотрела на него молча и внимательно и, казалось, хотела что-то произнести, но он, глянув на нее виновато и расстроено, как это бывало в детстве, продолжил: Я очень люблю вас! Правда! Это так... Я вам не хозяин. Я не хочу быть им больше. Но я... я не могу... на мгновение он замолчал, ощущая, как что-то живое и теплое трепещет в его душе. Но если вы все еще считаете меня своим хозяином, я... отдаю вам свой последний приказ: вы уедете. Завтра. Вы обязательно вернетесь к дяде. И... забудете меня.

Не смотря больше на Марту, юноша быстрым шагом направился к двери и вышел. Остановившись за входной дверью и прижавшись к ней спиной, Эрик с трудом подавил желание вернуться назад, но в горле стоял ком, глаза болели от яркого солнца, и, казалось, из них вот-вот польются слезы. Нет. Все сказано. А сейчас нужно уйти. Просто уйти.

---

Было четыре после полудня, когда он свернул в эту часть города. Людей было меньше обычного, но только потому, что наступал вечер, и многие, отдыхая и набираясь сил, уже готовились к новому трудовому дню. Однако именно эту часть города Эрик выделял для себя как особенную, сам не зная почему. Возможно, решающую роль играла архитектура мрачная, темная, из глубины веков. Самые старые кварталы города; им было уже лет пятьсот или больше. Город, основанный еще в мирное время (до многовекового разлада в отношениях двух соседних держав) почти ни в чем не уступал столице государства, даже имел свое собственное обаяние, умело скрытое в самой его глубине, в этих самых кварталах, монументальных, готически-траурных, классических и строгих. Таких, какими их привык видеть Эрик.

Старая часть занимала всего лишь четверть расстроившегося города, а по площади наверняка всего лишь четверть четверти. Пересечение двух водных потоков, которые, возможно, давным-давно принадлежали совершенно разным рекам, сменившим свое направление, происходило едва ли не в центре города, с геометрической точностью разделяя его на четыре почти равные части, связанные тоненькими капиллярами мостов. Пройдя по одному такому мосту, построенному через гранитный канал, Эрик снова очутился в своем любимом мире сухого строгого камня и торжественной темноты из глубин средневековья.

Он шел медленно, тихо ступая по мостовой, не встречаясь взглядом с прохожими, как-то странно было у него на душе. Наверное, так же темно и сухо. А может, эта была всего лишь грусть, такое обычное человеческое чувство.

«Люди. Да, все мы люди. И ничто человеческое...» В голове Эрика промелькнул образ его ангела, юноша вздохнул. «Каково это, быть таким как он? Жертва или тихий убийца. Тихий, кроткий, убивающий с каким-то скрытым чувством сожаления, но не желающий пойти против подхватившего его течения. Он не может выразить ни того, что чувствует, ни ослушаться, ни принять другую сторону, потому что слишком слаб, потому что он больше никогда не научится тому, что могут люди... Лучше быть жертвой, ждущей своего последнего часа, чем таким, как он покорным убийцей, ждущим вечность».

В центре старых кварталов лежала храмовая площадь. Серая, сухая, опаленная ярким солнцем, ночью она казалась черной, днем достаточно светлой, но какой-то пасмурной, всегда полупустой, тихой. Сегодня было воскресенье, самые примерные прихожане посещали собор еще рано утром, однако в течение всего дня здесь было довольно-таки оживленно, и даже среди серой громады площади Эрик не чувствовал себя особенно одиноким.

Около витого заборчика с повешенной на него тонкой широкой доской по обыкновению было пусто, но стоило задержаться здесь по крайней мере на четверть часа или больше, тогда можно было заметить, что время от времени к доске подходили люди. Чаще всего поодиночке и со встревоженным лицом, но находились и те, которые делали это исключительно из любопытства спокойно и безразлично.

Последние два года по субботам вывешивались «черные листы» списки погибших и раненных за неделю. Война затянулась, но, кажется, пик ее благополучно прошел: в этом месяце списки были короткими, но люди, ища хотя бы слово о пропавших, с замиранием сердца, грустной нескончаемой вереницей до самого воскресного вечера тянулись к месту оглашения судьбы своих близких.

Эрик сбавил шаг, решив пропустить кого-то вперед. Мимо него медленно прошла молодая женщина, опираясь на руку крепкого старика, наверное, ее отца, который с усилием пытался удержать ее на ногах.

Смотри. Смотри, я сказал! резко проговорил он, поставив девушку прямо напротив короткого списка раненых. Вот он, видишь? Раненый, но живой! Вернется еще, не пропал, не убит! Перестань уже слезы лить. Читай: идет на поправку.

Девушка часто заморгала, сверяя слова отца с документом, но, несмотря на бодрый настрой старика, зарыдала:

Но он же раненый!!!

Конечно, а ты как хотела! Ничего с ним не сделается, мужчина он или кто! старик ткнул пальцем в имя, по всей видимости, будущего зятя и отдернул дочь в сторону. Все, убедилась? Отойди уже, место людям уступи.

Эрик понял, что имеют в виду только его, потому что других заинтересованных в «листах» людей пока не наблюдалось. Быстро окинув несколько столбцов слов немигающим взглядом, он облегченно вздохнул, не найдя ни в одном знакомого имени, которое он вот уже в течение нескольких лет каждую неделю с пугливой осторожностью высматривал среди имен пострадавших и погибших. Со временем этот вздох стал уже традицией, но каждый раз неприятное ощущение предчувствия этой находки сковывало по рукам и ногам.

«А кто знает, может, это случилось еще до того, как списки начали выносить на всеобщее обозрение. Может, он уже давно...» тяжело подумал юноша, молча отступив от забора. Эта привычная мысль едва не на десяток лет прочно засевшая в голове, отошла на второй план ей и так слишком часто уделяли внимание. Можно хоть раз и понадеяться на лучшее.

Резко развернувшись, он полностью переключился на нечто другое, так же привычно поглотившее его внимание.

Собор, окруженный глухим камнем площади, поражал грандиозностью идей своих создателей. Эрик видел его уже много раз, но при каждой новой встрече не переставал удивляться тому чувству, что поднимало в нем это темное и строгое сооружение. В этом чувстве не было ни страха, ни тревоги или подавленности, которую может испытывать человек, представший перед чем-то исполинским и величественным, есть только тихое торжество и восхищение, как будто что-то или кто-то неожиданно заставляет тебя раскрыть глаза и увидеть... Как же Эрик любил это чувство.

Он отлично помнил необычную историю основания собора, имеющего двух полноправных создателей. Первым из них был известный архитектор, специально выписанный из Иды Клавдий Аэранский. Вот уже десяток мастерски спроектированных им сооружений заслужили едва ли не мировое признание. Новый проект был прост, но точная продуманность мельчайших деталей, завораживающая геометричность, соответствовавшая канонам классической готики, смотрелась шедевральней любой архитектуры столицы. Хотя вышло печально: Клавдий погиб при строительстве, и при его жизни построили только самые восточные части собора, хор, часть галереи, выложили площадь вокруг. Поэтому возглавивший строительство молодой архитектор Тадеус Гершель, которому к началу строительства еще не исполнилось и двадцати, согласовал работу исключительно со своей фантазией. Смелый проект вылился в уникальное соединение элементов в архитектуре, превратившись в высокую готику.

Эрик остановился у входа в собор, запрокинув голову назад, стараясь рассмотреть громаду здания, закрывшего над ним небо, но смог разглядеть лишь множественные оконные ряды на стенах со всевозможными узорами, не повторяющимися ни один раз, и сплошной орнамент фронтонов, украшенных статуями. Эта красота не изменится еще много-много лет. Правильно ли это? Вздохнув, Эрик вошел внутрь.

На полу у входа в боковые нефы расстилались лабиринты с именами архитекторов. Эрик, мельком скользнув по ним взглядом, только убедился в том, что отлично помнит историю. Юноша завороженно замер у входа в центральный неф, устремил свой взгляд на головокружительно высокий потолок, расчерченный выступающими ребрами каркасных крестовых сводов. Прихожан было много, и все передние скамьи оказались заняты. Эрик, тихо ступив внутрь, сел на край самой дальней скамьи, прислушиваясь к ведущейся проповеди. Вокруг было тихо, разносился лишь чистый громкий голос священника, прихожане слушали внимательно и открыто, у многих Эрик замечал слезы на глазах.

Это место было единственным, где он мог отдохнуть душой, слушая, размышляя, но совершенно не о тех вещах, которые приходили ему в голову в его темном душном кабинете. Мысли восходили куда-то ввысь, к этим фантастическим сводам, к высоким арочным окнам, к бесконечной череде реального и легендарного мира. Порой Эрик ощущал, как все его существо трепетало от этого высокого и красивого чувства, как в душе просыпалась любовь к этой красоте, к этому высокому ощущению вечности человеческого существа, его души.

Часы, проведенные здесь, становились лучшими в его жизни.

Кто-то тихо сел на другой конец скамьи Эрика. Юноша, увлеченный проповедью и собственными ощущениями, не обратил на это никакого внимания. Хотя мельком, почти неосознанно, он заметил, что образ этого человека напомнил ему кого-то более-менее знакомого. Наконец, слушая голос священника, Эрик закрыл глаза, размышляя о том высоком, что навевала ему светлая обстановка храма. Так прошел час или немного больше.

Проповедь закончилась, прихожане, впечатленные и зачастую такие же восхищенные, как Эрик, начали расходиться.

Он отчего-то ждал тишины, которая приходит в собор, когда его покидают люди. Наверное, эта тишина казалась ему еще более глубокой, чем любое слово, произнесенное в этих стенах. Несколько минут спустя, и правда, стало бесконечно безмолвно, Эрик, вздохнув, раскрыл глаза, нехотя возвращаясь в свой прежний человеческий мир, без тайн, без фантазий, без того самого высокого чувства.

В храме действительно было почти пусто. На передних скамьях, сгорбившись, сидели два старика, чуть поодаль от них молодая женщина с мальчиком на руках. Наконец Эрик обернулся и на соседа по скамье, но, увидев своего ангела, особенного удивления он не испытал: пожалуй, мир в его глазах вернулся в прежнее русло. Нет здесь места чуду, даже если чудо находится на расстоянии вытянутой от тебя руки.

Теро, молча поднявшись со своего места, направился к выходу. Эрик пошел за ним, подозревая, что этот жест был чем-то вроде приглашения.

Уходя с площади, оба молчали. Так странно было идти с кем-то рука об руку и за четверть часа не перекинуться ни единым словом. Эрик не понимал этого тяжелого для него молчания, но боялся начать говорить первым. Ангел вел себя спокойно, как будто так и нужно было в эту минуту: молчать и идти, молчать и размышлять, а размышляя, делать выводы. Эрик только и успевал удивляться этой манере поведения.

А может быть ангел просто не хотел того, чтобы его замечали? Может быть, за эти несколько дней он просто разочаровался в том, перед кем раскрыл свое лицо?

«И правда, кто я такой, чтобы узнавать меня лучше? Для него я очередной человек, просто задание. И хорошо. Я понимаю, что даже если я не буду видеть его и говорить с ним, я уже обречен, но вдруг, именно «вдруг», за этот короткий срок я смогу испытать что-то более... живое. Найти в нем друга или собеседника, думал Эрик, все так же молча следуя за своим ангелом. Хах, интересно, тот, кто сказал, что перед смертью не надышишься, тоже побывал в такой ситуации?»

Теро взошел на мост, поднимающийся над широким каналом. Старые кварталы лежали в северной четверти города, дом Эрика находился в восточной. Юноша понял, что его ведут домой и покорно поплелся следом, однако ушедший несколько вперед ангел остановился на середине моста и, дождавшись Эрика, показал куда-то в сторону.

Отсюда вид намного красивее.

Эрик проследил за его рукой, проходящие мимо них люди тоже глянули в ту же сторону, явно не понимая, что там можно было увидеть красивого. Восточная часть собора, в котором только что побывали оба, выходила как раз на канал, отражаясь в темной, но гладкой, как зеркало, воде. Действительно, этот вид был прекраснее того, что можно было наблюдать, стоя у подножия храма на старой серой площади. Нет обычного триумфа глухого камня, есть только вода, а в ней небо, а на фоне неба чудо, созданное руками человека. Обычного человека, который точно так же давным-давно доживал свои последние дни, оставляя людям то, для создания чего он явился в этот мир, далекий чуду. Эрик улыбнулся как-то смиренно и тихо. Теро, опершись о перила моста, посмотрел на юношу со своим прежним спокойным выражением, но в его зеленых глазах тоже была улыбка.

Почему ты на все привык смотреть с одной стороны? спросил он, обращая свой взгляд к поверхности воды. Эрик не отвечал, как будто дожидаясь продолжения. Ты разве не замечал, что на одни вещи ты смотришь только положительно, на другие отрицательно?.. а безразличия у тебя не существует вообще, заметил Теро, постукивая по перилам.

Разве я такой?

А разве нет?

Не понимаю... Эрик слегка наклонил голову, смотря в воду. Его отражение неровным пятном виднелось где-то далеко внизу, оно колебалось, слегка меняя форму, подул ветер, и оно покрылось рябью.

Именно так. Даже наедине с самим собой ты крайне строг. Ты говоришь «да» намного реже, чем «нет», и это угнетает тебя сильнее, чем то, что ты чувствуешь. Хотя ты и думаешь, что все видят тебя молодым, уже уставшим от жизни циником, не переносящим на дух ни сантиментов, ни высшего общества, в которое тебя пытаются втянуть, ты на деле другой. И выглядишь другим.

И? Эрик смотрел в воду. Слишком все это... образно.

Я так вижу твой характер. Вот и все. Ангел пожал плечами.

В общем, ничего интересного я из себя не представляю.

Напротив. Здесь есть над чем поразмышлять... Может быть, я тебя все же пойму.

Это обнадеживает.

Теро улыбнулся. Эрик, как бы с усилием оттолкнувшись от перил, медленно зашагал по мосту, а ангел последовал за ним, не отставая.

А что насчет сегодняшней проповеди?

Я удивился, что ты решил послушать ее целиком.

Мне было интересно. Ангел, как показалось Эрику, стал серьезнее, но его странная манерность в ведении беседы все еще не стала привычной, и юноша искренне ждал какого-нибудь подвоха. Хм... Тема человеческой жертвы. «Никто не повинен в смерти ближнего своего, если эта смерть была добровольной». Я где-то слышал, не сегодня, не в это время. Сейчас люди немного гуманнее, а это мнение устарело, тебе не кажется? Наверное, человек, и правда, меняется...

Никто не приносит на жертвенный камень то, что ему действительно дорого, мрачно заметил Эрик. Мне больше запомнилось это. Пускай это просто и, наверное, понятно каждому, но суть вещей всегда намного проще, чем нам кажется. Я никогда не принесу в жертву то, ради чего я живу, иначе моя жизнь превратится в пустой звук. Потому что то, что могло бы стать моим идеалом... несет в себе намного больше смысла, чем я сам, один из многих, нашедших этот идеал. А ты... как чувствует себя тот, кто живет единственной обязанностью приносить в жертву? Ты ведь сам выбирал сой путь? Почему именно чужая смерть? Смерть именно многих, а не одного?

Ангел резко остановился, смотря на Эрика почти в упор. Юноша, не ожидавший этого, даже побледнел.

Для меня человеческая жертва это жертва тела; невозможно пожертвовать ни человеческой душой, ни человеческими чувствами. То, о чем ты говоришь... Разве не существует разницы между двумя вещами: то, чем ты жертвуешь и то, ради чего ты жертвуешь? Я много раз становился свидетелем жертвования тем, что стоило намного больше того, ради чего было принесено в жертву. Почему, Эрик? Юноша вздрогнул. Впервые ангел произнес его имя с таким выражением, искренне, как будто действительно хотел услышать его собственное мнение.

Не поймешь, пока не почувствуешь. Эрик поднял на него прищуренные светлые глаза. Ангел замер, усмехнулся:

Значит, никогда не пойму. Моя работа... это не жертвоприношение, хотя мы и говорим «deo exta». Это ритуал. Это помощь. Он отвернулся и пошел дальше.

Ты всегда так думал?

Теро не ответил, подняв воротник своего темного плаща. Должен был начаться дождь, а вернее один из тех продолжительных сильных ливней, которые часто бывали здесь ранней осенью. Но чем ближе была зима, тем дожди становились все более редкими, короткими, почти незаметными, потом выпадал снег.

Поднялся ветер. Ангел, совершенно по-человечески рассудив, что длинные волосы будут только мешать, собрал их в хвост и перевязал синей ленточкой. Эрик, заметив эту тихую, почти пустяшную, занятость, решил сменить тему разговора.

А почему девяносто девять дней? спросил он, снова поравнявшись с Теро. Людей ведь слишком много, и если тратить на каждого столько времени, вас просто не хватит.

Срок может быть разным... Если я, скажем, уверен, что вверяемый мне подопечный вор или убийца и более того каким бы то ни было образом избежавший наказания в вашем мире, мне хватит и пяти минут. Выражение его лица стало жестким.

А для меня, не многовато ли? усмехнулся Эрик, резким движением сбрасывая на траву плащ. До дома они уже дошли, поэтому заботиться о сохранности вещей юноша не считал нужным.

Достаточно... Близкие раскаты грома заглушили тихий голос ангела.

Дождь уже начался. Стремительный, порывистый, заволакивающий все вокруг легким туманом. С темно-серого неба спускалась сплошная завеса прохладных живых капель, которые, едва заметно блестя, падали на землю с тихим шелестящим звуком. Свежесть дождя пронизывала тело.

Эрик стоял среди деревьев, слегка запрокинув голову назад, его глаза были закрыты, а точнее сжаты, как будто он насильно заставлял себя обратиться не к этому живому дождю и раскрытому над ним небу, а заглянуть в себя, в самую свою глубину. Его напряженное лицо, подставленное тяжелым холодным каплям, было серьезным, сосредоточенным, даже глубоким. Единственное, что выделялось на этом строгом лице красивая линия слегка разомкнутых губ, тонких, бледных, нежных, невероятно живых, трепещущих. Эрик словно шептал что-то этому холодному, замершему над ним небу, но шум дождя заглушал его робкий голос.

Ангел, как завороженный, не мог отвести глаз от этого смиренного порыва, от этих подрагивающих, вопрошающих губ, смеженных век, маленькой темной родинки на правой щеке. Где-то в глубине души он чувствовал странное смятение, обвиняя себя в чем-то еще не содеянном, и отчего-то впервые в жизни неосознанно боялся... Чего? Он понял, что смерти.

Эрик открыл голубые глаза, медленно, как при пробуждении, от них по щекам стекали вниз слезы, хотя Теро понимал, что это была всего лишь вода. Человек, раскрыв ладони, протянул руки вверх, как будто собираясь дотронуться до неба, но в ответ на его ладони падали всё те же капли прохладного дождя. Его мокрое лицо осветила слабая нежная улыбка, «спасибо», прошептали бледные губы, и снова, словно в ответ, где-то далеко-далеко, в глубине серого неба послышался тихий раскат грома.

«Он все еще пытается поймать падающее на него небо, Теро с какой-то неясной задумчивостью наблюдал, как руки юноши тянутся к затянутому тучами небосводу, а губы шепчут что-то тихо и неразличимо. Сумрачное небо, которое раз за разом приносит этот живой дождь. Надежда приходит с дождем. Что ж, его сезон надежд начался...»

Эрик разложил карту на столе и придавил ее края чернильницей и тяжелыми книгами в ветхих переплетах. Карта была старой, пожелтевшей и кое-где затертой, но общие линии границ и подписи все еще угадывались с безупречной точностью. Юноша задумчиво водил пальцем по потрескавшейся от времени бумаги, а его губы поминутно двигались, словно он что-то очень тихо произносил. Ангел сидел напротив и не сводил с него глаз. На лицо Теро неровно ложились черные тени, он молчал, готовясь услышать от Эрика что-то новое. Наконец юноша оторвал свой взгляд от карты и, пожав плечами, произнес:

Не знаю, насколько ты разбираешься в наших землях, но я хочу объяснить все с самого начала. Ангел кивнул, одобряя это решение. Мы находимся в Западной части материка, вот здесь, сказал Эрик, обводя часть карты подвернувшейся под руку кисточкой. Четыре государства Аньела, Эллирия, Биргит и Ида существуют уже более тысячи лет и, конечно, отношения этих государств складываются самым различным образом. Помню, Север смеялся, что если у пары государств есть общая граница, борьба за нее просто дело времени. Наиболее конфликтные у нас Аньела и Биргит. Но у них нет общей границы, поэтому во время войн в большей мере страдает моя родина. Эллирия. Видишь, она слишком маленькая, чтобы сопротивляться вооруженным отрядам, которые время от времени, даже не получив на это разрешение, вторгаются на ее территорию. Официально война объявлялась всего лишь однажды, лет триста назад... Юноша задумался, припоминая еще какие-то факты. Ангел слушал его внимательно и молча. Сто двадцать шесть лет назад мы заключили союзный договор с Идой. Хм... посмотри, она в таком же неловком положении... Однако там есть свои проблемы, главным образом в правящей верхушке и в реформах предыдущего императора, пойти наперекор которым так никто и не решился. Но союзники на карте, даже такие, еще как важны! Только за счет балансирования на грани дружбы и войны, пожалуй, и могут сосуществовать наши страны.

Интересно, пробормотал Теро, задумчиво изучая карту. С минуту в комнате висела напряженная тишина. Хм, знаю-знаю... у нас в этих войнах тоже много работы. Причем срочной. Бывает сложно проследить за своим человеком, особенно когда он попадает в пекло сражения. А находиться в непосредственной близости в такой ситуации запрещено. Поэтому, если мы опаздываем, он может мучиться достаточно долго. Медленная смерть вступает в свои права слишком часто.

Эрик, побледнев, прикусил губу. Теро, пожав плечами так, словно то, о чем он говорил, даже человеку должно было казаться привычным делом, спросил:

А в последние несколько лет на границе тоже были проблемы?

Пару дней назад закончилась пограничная война, но она сместилась ближе к границам Иды и Аньелы, вот здесь... Эрик нервно провел пальцем по линии, изображающей границу, его голос начал слабо, почти незаметно, дрожать. Поэтому нас почти не затронуло... Хотя в этот раз война была слишком долгой. Почти шесть лет... И добровольцы по союзному соглашению тоже требовались... Страшно, когда твоя страна, не имея в конфликте достойной стороны, просто вынуждена держать позиции и лезть в чужие земли без оснований, юноша, понизив голос, рассеяно посмотрел на лежащую перед ним карту. Заметив, что его руки дрожат, он незаметно убрал их за спину, стараясь не привлечь к этому внимания. Когда-то мой брат присоединился к такому добровольному отряду, и после этого я о нем больше не слышал... Единственное, что мне последнее время идет на ум, это мысль о том, что он видел каждый год этого уродства. Если он видел, значит, он жив.

Так он ушел сам? Знаешь ли, иногда свидетели этого, как ты сказал, «уродства» предпочитают смерть в обмен на воспоминания о пережитом. Надеюсь, твой брат сильный. Я и не думал, что... ангел поднял на юношу глаза. Ты что, плачешь? удивился он.

Нет. Его плечи вздрогнули, и он раскашлялся. Тебе п...показалось.

Сомневаюсь.

Эрик хмуро смотрел в окно, за которым алело осеннее небо.

Давно ты один? спросил Теро, отодвигаясь в тень, словно пытаясь сгладить этот странный эффект заинтересованности, которую он так открыто проявлял к своему человеку. Пожалуй, ангелу и самому это не нравилось, поэтому он постоянно одергивал себя, напоминая, что в любопытстве нет ничего хорошего. Однако попытки поставить на место самого себя составляли не самое приятное времяпровождение, поэтому он старался быть естественным и более-менее разговорчивым.

Три дня, усмехнулся Эрик, садясь в противоположное кресло.

Забавно. Ты ведь понимаешь, о чем я. Да, пускай твои сожители уехали меньше недели назад, но ведь ты даже при них считал себя одиноким. Они понимали только маленького мальчика, за которым привыкли ухаживать. Ведь так?

«Считал себя одиноким»? Эрик пытливо поднял на него глаза, но, не дожидаясь пояснения, поправился: Четыре года. С тех пор как уехал от своих родственников. А может быть уже и семь лет. С тех пор как брат ушел. Я не знаю...

Ангел бесцветно смотрел на его трясущиеся руки.

И... в этом городе нет ни одного близкого тебе человека?

Точнее в этой стране, несмотря на то, что это моя родина, усмехнулся юноша, так что можно считать, что я до самой смерти буду коротать дни в одиночестве, саркастически заключил он, специально растягивая почти каждое слово.

Теро напряженно улыбнулся, снова отодвинулся в тень и мысленно задал себе вопрос, насколько будет странным то, что он попробует разделить с человеком это одиночество.

Иногда, правда, мне приходят письма, улыбнулся Эрик и, пошарив с минуту в шкафу, достал несколько помятых конвертов. В основном мне пишет дядя или младшая сестра его дочь. Они все время спрашивают меня о том, как продвигается моя работа, о клиентах, посылают рекомендации знакомств, назначают кратковременные свидания, когда бывают проездом...

Но ничего не знают о твоей болезни.

Эрик осекся.

Да, не знают.

Он опустил глаза с виноватой смиренной улыбкой.

Ангел впервые видел его таким спокойным, но это состояние словно подчеркивало его двойственный характер, ибо в тихом омуте... Теро тоже косо улыбнулся.

Такое не часто бывает, чтобы я кому-нибудь надоел своей болтовней, произнес юноша, краснея. Похоже, ему вдруг стало стыдно за то, что он добавил в свои ответы, на его взгляд, слишком много красок, поэтому, прижав к груди несколько конвертов, он отвернулся, отступая к двери.

Нет, я ведь сам спросил, а ты всего лишь ответил. Постой, быстро проговорил Теро и неловко удержал его за плечо, сам не понимая зачем. Юноша оказался лицом к лицу со вставшим со своего места ангелом. Их взгляды на секунду встретились, и Теро вдруг показалось, что в больших серо-голубых глазах мелькнул страх схожий с минутной паникой.

Ч-что? Голос Эрика заметно дрогнул.

Иди.

Теро резко отдернул руку, словно обжегся.

Я... я пойду.

Задумчиво смотря ему вслед, ангел понимал, что столкнулся с одним большим противоречивым источником, с человеком, вытащив из которого хоть предложение, ты задумаешься, для чего ты проявил такое любопытство. Как же часто не стоит лезть не в свое дело. Ну а что, если работа такая?

«Его характер расплывается, как огонек маяка в тумане. Кажется, будто ты вот-вот ухватишь суть, обманчиво. Обрывки страниц, которые больше нельзя собрать в целую книгу. То гордость, то жалость, то страх. А еще надежда, думал он, вспоминая руки, ловящие серое грозовое небо. Пока идут дожди, в его сердце еще будет теплиться жизнь... Когда наступит зима, и пойдет снег, он поймет, что почти умер».

Ангел вздохнул, обращая свой взгляд к карте, разложенной на столе. На границе двух воюющих государств была проведена яркая красная линия, еще довольно свежая, она выглядела как густой кровавый подтек. Теро медленно провел по ней пальцем.

«Может быть, навести справки о его брате? Семь лет пустяшный срок. Даже за сто лет жизни мало кого из своих людей можно забыть. Я еще не забыл...» со вздохом он опустился в одно из кресел. Да, очередная темная ночь обещала весьма разнообразные темы для размышлений.

А это что?

В его руках с покорным шорохом раскрыла свои тайны одна из рукописей, до этого прижимающих края карты.

11 мая

Утром я думал, как скоротать этот день без скуки. Прощания раздражают, будь то целый обед в мою честь или объятия с морем слез, нежных слов и пожеланий. Выдержать это не сложно, главное запастись терпением и дождаться, когда эта комедия закончится. Не знаю, правда ли ждать меня будут так, как об этом шепчут сквозь слезы. Сомневаюсь.

Все уже давно «привыкли» к моим странностям, хотя сам я узнал о них не так давно. Впрочем, это была последняя информация, полученная мной от брата. Хах, хотя это громко сказано, слова о том, что я псих были попросту выкрикнуты мне в лицо.

Сам я зачастую не понимаю, что творят мои руки, я будто существую в другом теле, да и с другим сознанием. Не вижу, не слышу, не могу остановиться. Конечно, как можно долго жить под одной крышей с человеком, от которого можно ждать чего угодно? Самое удачное отгородиться от остальных людей, хотя я и не смог убедить Марту с Севером оставить меня одного. Эти двое, пожалуй, тоже хотят тишины.

Уже ночь, но я не могу спать, думая о том, что будет завтра. Я уеду. Похоже надолго. Не знаю, кажется, я должен начать все с начала, даже если будет сложно, тошно и невыносимо, хотя нужно просто поискать плюсы. Иначе вся моя жизнь превратится в кошмар, который мучает меня каждую ночь. Звучит идиотски. Кошмары, страхи, ужасы... Вряд ли это главная причина, по которой я не могу сегодня уснуть. Просто я жду. Я верю.

Несколько страниц пронеслось под пальцами, которые словно ощупывали выведенные буквы. Еще.

26 августа

Когда я понял, что один? Нет, есть те, кто еще меня любит, но я каждый день с усилием уверяю себя в том, что этой любви осталось совсем немного. Может быть мне недостаточно внимания? Ха, о таком должны заботиться девушки. В книге, что я читал в библиотеке деда, помню, был герой, который, никого не любя и не думая о других, жаловался на отсутствие внимания, а свою «холодность» оправдывал тем, что потерялся в душе и не смеет никого подпустить к своему израненному сердцу. Вот ведь чушь. Если бы нашелся тот, кто готов меня принять, почему бы не отплатить ему тем же? Добро за добро? Любовь за любовь? Я сегодня здорово романтичен.

Только что упала звезда. Красиво до невозможности. Желтоватая точка летит с неба, распушив за собой яркий хвост. Всего несколько секунд, а ты думаешь о них ночь напролет. Жалко, что «звезда», как упадет, окажется огромным булыжником, не останется ни сияния, ни пламенного хвоста, ни ощущения чуда. Черт бы ее побрал.

Я полюбил одиночество. Меня отчего-то не угнетает больше нависшая глухая тишина. Наверное, она стала мне сестрой, а может, и одним со мной целым. Сестра по-своему прекрасна. Я вижу ее цвет бледно голубой, сияющий, легкий... Хочу нарисовать это, но могу лишь представить в своей голове.

Нашел нового заказчика, очень тяжело. Работа такого рода мало кого интересует.

Еще.

8 сентября

Уговорил Марту рассказать мне, не замечала ли она за мной что-нибудь странное. Она долго отнекивалась, говорила глупости вроде: твоя единственная странность ровно раз в неделю отодвигать диваны во всех комнатах и выгонять оттуда тараканов, даже если все кругом чисто. Каюсь, иногда я так делаю.

Затем она все-таки посерьезнела, сказала, что последнее время я веду себя нормально, особенно в сравнении с одним инцидентом, который произошел накануне моей ссоры с братом. До сих пор не верю в то, что мог бы тогда сделать... непоправимое.

Я рад, что со мной есть пара людей, которым я могу верить, что бы я ни творил. С другой стороны, если бы их не было, здесь остался бы всего один человек, которому я смог бы навредить я сам.

20 сентября

Может, и в моей жизни теперь все наладится? Я думаю об этом каждую секунду, но ожидание чего-то нового лишь заставляет меня рыдать, как ребенка. Мне стыдно за то, что я такой. Бесполезный. На днях я хотел присоединиться к одному из добровольных отрядов, но... Я не тот, кто... В общем, все сложнее, чем кажется со стороны... Сейчас мне стыдно даже писать об этом! Даже родина теперь отвергает меня. Совершенно один. Зачем нужна такая жизнь, в которой нет никого и ничего, созданного для тебя? Не знаю. Я ничего не знаю.

Конец октября

Устал записывать всякую чушь, пора забросить это дело...

Теро с замершим сердцем захлопнул книгу, оказавшуюся личным дневником.

«Неужели он действительно о таком думает? Эти записи сделаны четыре года назад... Он как раз только начал самостоятельную жизнь. Да, самостоятельную, эти люди ведь были всего лишь наблюдающими, помощниками. Даже живя с ними под одной крышей, он чувствовал себя одиноким, и... да как такое может быть... ангел даже мысленно не мог подобрать подходящих слов. Нет, я не должен читать чужие дневники. Это ведь очень личная вещь. Я и сам смогу понять его. Да, я сам».

Положив тетрадь на край стола, он уставился на нее пристально и почти враждебно.

Взволнованно билось сердце.

«Я не должен. Нельзя».

Невыносимая тишина окутала весь дом, Теро казалось, что она нашептывает что-то пугающее и зловещее. Собравшиеся в комнате тени почти заглушали свет свечей. Ангелу показалось это красивым: на его глазах боролись тьма и свет, превращая границы, разделяющие их, в зыбкий сумрак. Наслаждаясь этой борьбой, в глухой тишине он вдруг услышал едва различимый смешок.

Эрик стоял в центре своей комнаты, судорожно комкая письма побелевшими руками, движения которых были нервными и какими-то ломанными. И хотя он заметно дрожал и вздрагивал всем телом, на его лице не было ни единой эмоции, только красивые губы сжались в резкую, сардоническую улыбку.

Чувства. Радость, семья, любовь. Какая к черту любовь! Еще одно движение рук, бросок в огонь. Часть бумажных обрывков с десятками слов, выведенных педантичным почерком, так и не достигла камина и хаотично рассыпалась по полу. Эрик, колко усмехнувшись, сел на кровать, закрывая лицо руками. Горите все.

Ангел бесшумной и невидимой тенью замер в углу, тихо сложив свои черные крылья.

«Он слишком несчастен. Он должен желать себе смерти».

---

Сколько бы ни сердился Эрик на обещание Теро, данное им господину Реа, ангел его не слушал или делал вид, что не слушал.

С Теро творилось что-то необъяснимое. Он мог целыми вечерами просиживать в кресле, наблюдая за язычками пламени в камине, тогда его глаза становились почти прозрачными, а зеленый их оттенок превращался в мутный огонек. Когда он вдруг нерешительно переводил взгляд на лицо Эрика, который зачастую сидел за письменным столом с очень сосредоточенным видом, то начинал чувствовать какое-то странное волнение. Ему хотелось что-то сказать, но он не знал что, и, казалось, забывал как. Он просто смотрел и думал, думал... Однажды Эрик, ощутив этот тяжелый взгляд, поднял голову от желтоватых листков бумаги, на которых делал наброски для нового заказа. Их глаза встретились. Ему показалось, что этот короткий момент длился целую вечность, а там, за окном, быстро менялась эта улица, этот город, этот мир, такой безликий и жестокий, его мир, из которого он скоро уйдет в не менее безликую вечность. Эрик, на время невластный над своим пером, перевел взгляд на лист бумаги, лежащий на столе. Удивленный, он увидел портрет, нарисованный его рукой, портрет сидящего у камина мужчины, который, устало склонив голову, пытался темными глазами рассмотреть в мире хоть капельку теплоты. Эрик поспешно накрыл рисунок стопкой других бумаг.

Иногда Теро улетал по ночам, убедившись, что Эрик спал спокойно. Ангел бродил по темным тихим улицам, избегая случайных прохожих. Его завораживало ночное звездное небо, и он часто взмывал в него, словно большая черная птица, которая не может найти себе места на земле. Тогда и только тогда в его душе просыпалась какая-то невероятная радость, которая увлекала своей беспечностью и заставляла подниматься все выше, туда, где не сможет увидеть человек этого торжества безумной свободы. «Да, сейчас я свободен... Но надолго ли? За мной постоянно следят, я обязан соблюдать правила», эти тяжелые мысли тенями мелькали в его голове, оставляя в душе какое-то неясное ощущение.

Одна из дорог привела его на широкую храмовую площадь, к тому самому собору, в котором он встретил Эрика несколько дней назад. Теро, опьяненный ночью и свободой, словно раскрыл себя для новых мыслей и чувств, и подобно обычному человеку, который все еще способен удивляться миру, ощутил, пожалуй, то же высокое чувство, что и Эрик, ищущий свой неземной порыв, свою возвышенную страсть, которой он не мог найти в скупом и обычном обществе людей. Вершину храма освещала бледная луна. Теро плавно взлетел на один из его фронтонов и сел рядом со статуей какого-то крылатого чудовища. «У людей, кажется, таких называют горгульями», подумал ангел и подошел поближе. Чудовище было почти с него ростом, оно опиралось руками о каменный выступ и слегка наклонялось вперед, будто готовясь к прыжку; на гладкой голове горгульи помещались небольшие завитые рожки, а за спиной были сложены сильные кожистые крылья.

Сколько же ты здесь? прошептал Теро, заглядывая в пустые глаза чудовища. Оно не собиралось отвечать. Да и не смогло бы сделать этого, даже если бы захотело. В камне не было ни души, ни жизни. Горгулья обречена была сидеть так десятки, а может, и сотни лет. В одиночестве. Вокруг бы менялся мир, приходила бы осень, зима, весна, а чудовище оставалось бы все тем же, каменным, наводящим ужас, бездушным, одиноким.

Мы с тобой похожи, произнес Теро, не ожидая ответа. Мы будем существовать еще много-много лет, мы не постареем, не изменимся, будем чужды людям в нашем естественном облике... Кто мы? Намного ли лучше людей? Последний вопрос глухо повис в воздухе. Я живу, забирая жизни. Но я хочу жить, и я... буду жить. Еще одно имя в моем списке, оно ничего не изменит, правда? Он провел рукой по лицу, на время задержав ее на уровне глаз. Лучше бы я не видел...

Перед его глазами стояла все та же картина: темно-серое необъятное небо, свинцовое, мрачное, словно падающее на мокрую, прибитую дождем землю, и руки, дрожащие и бледные, которые с трепетом тянутся к холодному дождю, благоговейно ловя каждую каплю воды, пролитой с этого гневного темного свода. И... губы, побелевшие, слегка приоткрытые... Чувственные.

Ужас! Какой... бред!

Теро убрал руки от лица, его глаза выражали глубокую истерику. Он встал во весь рост и посмотрел на огромную площадь, которая расстилалась у подножия храма. Сейчас ему хотелось броситься вниз, но он знал, что не разобьется, лишь сломает крылья, которые даются ангелу лишь однажды. Теро помнил, как ему достались эти черные крылья. Из рядовых ангелов он превратился в ангела смерти, состоящего в Черном отряде. Но тогда он еще не подозревал, какую тяжелую ношу опускают эти дьявольские крылья на его плечи. Теро тяжело вздохнул, горгулья безразлично молчала, напряженно всматриваясь в горизонт.

Далеко на востоке уже светлело небо, окрашиваясь в нежно-розовый. «Рассвет», отрешенно подумал ангел и замер, как каменное изваяние, на которое он опирался плечом, и еще долго стоял так, наблюдая за тем, как медленно исчезают с ночного неба яркие звезды.

Часть 2. Гордая Душа.

Две недели прошли почти незаметно. Теро не скрывал того, что не собирался на бал. Но на вопрос Эрика «зачем тогда идти мне?», он уверенно сказал, что это, пожалуй, самый последний бал в его, Эрика, жизни, и шанс нельзя упускать, тем более, когда это праздник, устроенный в честь прекрасной дамы. В ответ юноша запустил в ангела подвернувшейся под руку пустой чернильницей.

Я уже говорил, что Анна меня не интересует! А еще я болен! Или ты забыл?! Вдруг эта болезнь заразна? Об этом ты не думаешь? Я не хочу причинять боль другим людям! Он рассерженно ударил кулаком по столу.

Значит, ты не исключаешь того, что пошел бы, если бы не был болен? спокойно произнес Теро.

Вот именно! «Если бы», подчеркнул Эрик.

Отлично, ангел как-то странно усмехнулся.

Что значит «отлично»?

Теро безмолвно подошел к юноше и, взяв его за руку, подвел его к зеркалу. В зеркальной глади отразились два человека, в одном Эрик узнал ангела, а во втором не узнал себя. Он удивленно дотронулся до собственного лица, которое казалось каким-то призрачным и ненастоящим, под большими глазами залегли тени.

Ты красив. Да, каким бы странным сейчас не казалось твое лицо, ты уникален в своей драматичности. Это не внешность, это образ. Поверь мне, это я успел понять очень хорошо.

Зачем ты говоришь мне такое? в его голосе звучала едва различимая обида.

Посмотри на это лицо. Ангел, встав у него за спиной, резковато сжал его плечи, а затем, мельком задев светлые волнистые волосы, слегка приподнял его лицо за подбородок. Это выражение, глубина чувства: ты страдаешь, и тебе кажется, что эта боль способна лишь навредить тебе. Не многие могут даже мечтать...

Эрик, строптиво вырвавшись из его рук, казалось, злился.

Красота в страдании, да? Неужели даже ты, тот, кто обязан наблюдать чужую боль изо дня в день, считаешь страдание прекрасным ощущением умирающего человека!

Не так, Эрик.

Теро растянул губы в слабой улыбке, да и выражение его лица вовсе не было ни жестоким, ни насмешливым. Странная искренность глядела его спокойным искрящимся взглядом.

Забудь про свою односторонность. В плохом можно найти и хорошие стороны. Но, ангел, уже более мягко, снова поддел пальцами лицо Эрика, ты прав, настоящая красота не в страдании. Тогда... позволь хотя бы раз увидеть тебя счастливым.

Юноша замер, смотря своему ангелу в глаза, впервые их взгляд был необыкновенно теплым, дружеским, почти человеческим. Эрик молча снова отнял руку Теро от своего лица. Не оставалось сомнения, эта искренность была настоящей, но от этого становилось тяжело и непривычно. Он отвернулся, все еще чувствуя на себе этот взгляд.

Ты пойдешь на бал, осторожно утвердил ангел.

Брось, я не принцесса, которая ищет признания своей «неповторимой красоты» и ей же пытается очаровать какого-то там прекрасного принца, с которым они потом будут жить долго и счастливо. Или как там было... Я, в общем-то, даже не расстроен. Это просто не мое. Переживу как-нибудь. Слышишь? Пе-ре-жи-ву! отчеканил он, пытаясь сделать свою речь более убедительной, но на Теро это подействовало слабовато.

Однако ангел пожал плечами, делая вид, что сдался:

Собственно... Тебе решать. Наверное, это, правда, мелочь, ты прав.

Эрик вздохнул.

«Что за бестолковый спор, а? Ну разве не глупость спорить о том, пойти на какой-то бал или нет? У меня что, нет других занятий? Хотя, вообще-то нет. Кажется, я вообще занимаюсь чем-то не тем. Жизнь как-то пусто идет... Зачем тогда отказываться, не знаешь? Вот и я тоже... Чего молчишь, Теро? Так и скажи: больше нечего терять, поэтому соглашайся...» Со временем немой разговор с самим собой становился привычным делом.

Понимаешь... дело ведь не только в том, хочу я пойти или нет. Да зачем я говорю, ты же должен лучше меня знать!..

Теро красноречиво промолчал, пожав плечами. Несмотря на обратное значение, этот жест выглядел слишком уж самоуверенно.

Ты что, сможешь меня вылечить? упавшим голосом спросил Эрик, грустно улыбнувшись.

На один вечер я отдам тебе часть своих сил, серьезно обещал ангел.

---

В этот вечер Эрик выглядел просто восхитительно, на его лице впервые появился свежий румянец, он весело смеялся, казалось, совсем позабыв о том, что он здоров всего лишь на несколько часов. Теро же мрачнел с каждой минутой. Он с каким-то скучающим видом сидел в кресле и время от времени гневно посматривал на часы, как будто пытаясь остановить их стрелку. Эрик замешкался около зеркала. Ангел, закусив губу, наблюдал за солнцем, которое медленно садилось за дома.

Его тяготила одна нехорошая мысль. «Прошло ровно четырнадцать дней, сегодня после заката явится сумеречный ангел» думал Теро. Я должен уйти подальше в город, чтобы Арн ничего не заподозрил, иначе...»

Я готов.

Эрик замер перед ангелом в картинной позе, Теро рассеянно посмотрел в его сторону и, кивнув, сказал:

Хорошо, я провожу тебя.

В мраморном «замке» Реа царила такая веселая суматоха, что, уже пройдя чуть больше половины пути, Эрик мог слышать торжественную музыку и раскрепощенный гул гостей. Вся эта обстановка погружала город в пучину всеобщей праздности, по улицам, пританцовывая, проходили горожане, и то и дело можно было услышать: «Господин Реа, должно быть, устроил просто восхитительный бал!» или «А вы слышали, какие там сегодня будут гости?» или «Кажись, празднество будет славное!». И множество прочих всевозможных мнений о том, с каким размахом может пройти праздник в одном из самых богатых домов государства. Последнее определение сильно тревожило Эрика, но его приподнятое настроение, определенно, деятельность какого-нибудь волшебника, заставляло хотя бы на пару-тройку часов забыть о массе не самых лучших моментов в жизни, количество которых в последнее время только росло.

В саду, окружающем огромный дом, прогуливались гости. Анна стояла вместе с тремя девушками, одна из которых рассказывала, видимо, что-то очень забавное, потому что время от времени юные красавицы смеялись, кокетливо прикрывая губы веером. Недалеко от них Эрик увидел хозяина дома, князя Реа, беседующего с каким-то мужчиной аристократической внешности, который не без жеманства пытался доказать странную теорию, явно так и непонятую до конца им самим. Князь заметил появление новых гостей и поприветствовал Эрика и Теро рукопожатием. Аристократ немедленно поспешил стушеваться, на что господин Реа лишь махнул рукой.

Рад, что вы пришли, приветливо сказал он.

Такой замечательный праздник нельзя было оставить без внимания, Эрик широко улыбнулся, чувствуя, как уверенность в себе росла с каждой минутой. Но, краем глаза заметив, как Теро напряженно смотрел на темнеющее небо, юноша опомнился и произнес: Правда моему брату придется нас покинуть.

Очень жаль, но почему? Сейчас начнется бал, князь непонимающе посмотрел на ангела, придавшего своему лицу оттенок мрачной задумчивости.

Приношу глубочайшие извинения, но завтра я отправляюсь в путь. Недавно мне пришло известие, содержанием которого не хотелось бы омрачать сегодняшний вечер, произнес Теро, очевидно позабыв о своей роли немногословного иностранца, но как ни странно господин Реа тоже не придал этому метаморфозу значения.

Ну что ж, порой жизнь любит сыграть с нами злую шутку, чтобы ни случилось не отчаивайтесь, князь по-отцовски положил ангелу руку на плечо. Теро кивнул.

Вдруг что-то вонзилось в землю у самой ноги ангела, он медленно, словно выжидая какого-то момента, наклонился и поднял небольшую острую стрелу с алым оперением, рвано торчащим в разные стороны, что определяло сей предмет как нечто изготовленное кустарным методом.

Джорик, несносный мальчишка! Немедленно убери свой арбалет, иначе... князь негодующе схватил сына за воротник. Мальчик, спрятав опасную игрушку за спину, потупил взгляд. Тебе уже четырнадцать, а ты ведешь себя, как маленький. Ты мог попасть в человека! продолжал разгневанный отец.

Но папа... мальчишка слабо пытался вырваться.

Ладно, позже поговорим, серьезно произнес князь и, забрав у сына арбалет, наконец, разрешил ему идти. Прошу простить за моего сына, он иногда забывает, как нужно вести себя в обществе. Мне пришлось растить его одному, иногда мне хочется отдать ему все, что у меня есть, но складывается впечатление, что он этого совершенно не ценит... господин Реа тяжело вздохнул.

Эрик грустно посмотрел на ангела, который, с трудом старался отвести взгляд в сторону. Теро понимал, что сейчас творилось в его душе. Да, он никогда не покажет свою боль слишком явно, да и нужно ли это, в самом деле? Но насколько стоит доверять тому, кто сможет понять это чувство без слов? Ангел попытался взять парня за руку, но тот лишь отпрянул, почувствовав его прикосновенье.

«За что он никогда не сможет меня простить?» Это был слишком сложный вопрос, впрочем, до сих пор не имеющий укрепившего его основания.

Ничего, все обошлось. Теро передал князю стрелу и постарался улыбнуться.

Несколько минут спустя ангел ушел, оставив растерянного Эрика среди безликой массы незнакомцев из высшего общества. Увы, подобное мероприятие было первым на счету замкнутого в своем мире молодого графа, поэтому он около получаса пытался прийти в себя и настроиться на восприятие сотен голосов, звуков и картинок, меняющихся и сливающихся в его сознании. Благо дело на его персону никто не обращал особенного внимания, хотя молоденькие девушки, перед которыми он предстал впервые, заметили появление эффектного светловолосого юноши, по их мнению, ведущего себя как приезжий.

Солнце почти село, гости разбрелись по узким золотистым дорожкам, но никто не торопился углубляться в сад, все ждали открытия бала. Наконец дворецкий, которого Эрик видел в предыдущий раз, поднялся на верхнюю ступень огромной каменной лестницы и громко произнес:

Князь Реа просит всех подняться в главный зал!

Гости устремились к входу и Эрик, едва не потерявшись в этой толпе, сам не заметил, как очутился в огромном зале, стены которого, подобно стенам самого дома-исполина, были отделаны белым мрамором. Высокие окна украшали портьеры из тяжелой алой ткани, множество свечей освещало каждый уголок зала, придавая всему выразительный яркий блеск. Играла музыка, между гостями с готовностью выполнить любое их поручение сновали слуги и официанты. Князь Реа, зашедший последним, попросил тишины. Несмотря на большое количество гостей, через несколько минут стало тихо, лишь изредка были слышны слабые перешептывания какой-то особо любопытной пары барышень. Хозяин дома вышел в центр помещения и, окинув добрым взглядом всех собравшихся, обратился к своей дочери, которая, смущенно опустив длинные ресницы, стояла в окружении своих подруг, таких же хорошеньких девушек из известных семей.

Анна, доченька, князь мягко улыбнулся. Сегодня, в этот прекрасный праздник я бы хотел сделать тебе особый подарок. Подарок, который навеки сможет сохранить образ твоей юной красоты.

«Навеки? Вряд ли, но звучит красиво. Ладони Эрика стали влажными от волнения, он нервно переступил с ноги на ногу, ожидая появления собственного творения. Это отчасти эгоистичное чувство ощутимо разбавлял страх быть непризнанным. А вдруг ей не понравится? с ужасом подумал он. Что скажут гости? То, что я берег. Сейчас эти люди увидят...»

Князь кивнул нескольким слугам, уже замершим на пороге, гости громко зааплодировали, Анна с любопытством и тем же кротким смущением подошла к отцу. Через минуту двое слуг, облаченных в дорогие праздничные костюмы, принесли картину, в которой Эрик с замиранием сердца узнал свой шедевр.

В огромном зале воцарилось молчание, подобное затишью перед бурей. Не было слышно даже тех слабых перешептываний, которые время от времени тихим шорохом звучали то в одной, то в другой части зала. Эрику казалось, что он сейчас же упадет в обморок. Томительная и пугающая тишина звучала слишком двойственно и волновала намного сильнее каких бы то ни было комментариев. Испуганный художник вышел из оцепенения только тогда, когда кто-то из гостей громко захлопал в ладоши. Всего мгновение спустя отовсюду послышались восхищенные возгласы гостей. «Какая красота! Великолепно! Она как настоящая! Это верх искусства!» Анна, слегка покраснев и, кажется, потеряв дар речи, обняла счастливого отца.

Спасибо, едва различимо прошептала девушка. Но кто? Кто создал это чудо? Я не понимаю...

Князь, улыбаясь, обнял дочь.

Эта картина написана тем, кого сегодня большинство из вас видит впервые, графом Эриком Орвокке, громко произнес он и кивнул в сторону художника, который снова был на грани того, чтобы рухнуть без чувств.

Эрик почувствовал, как у него кружится голова, никогда еще никто не представлял его картин обществу. Вот так просто, с улыбкой, с каким-то отзвуком гордости в голосе. Это представление, по-видимому, звучало как убедительная рекомендация, потому что следующую пару часов молодой художник провел достаточно разнообразно. Его беспрестанно обступали группки разговорчивых гостей, каждый из которых пытался завязать новое знакомство, высказать свое мнение о портрете и искусства в целом, в неограниченных количествах поделиться информацией о себе и вообще произвести впечатление на это новое, довольно симпатичное и привлекательное лицо. Мужчины беспрестанно пожимали Эрику руку, в большинстве своем представляясь сдержанно и кратко, дамы хотели узнать, не сможет ли он написать и их портреты, молоденькие барышни, поправляя кудри и лучезарно улыбаясь, присматривались к талантливому графу. Эрик был счастлив.

---

Когда село солнце, Теро уже пришел на храмовую площадь. Вокруг было еще много людей, поэтому он, сделавшись невидимым для них, поднялся на то самое место, где недавно беседовал с каменной горгульей. Вечная хозяйка темного фронтона все так же безразлично смотрела в небо, в котором только что догорели последние отблески заката, на город надвигалась грязно-фиолетовая туча. Теро оперся о холодную стену и прикрыл глаза. С площади то и дело долетали голоса прохожих, утомленный их суетой, ангел начал прислушиваться к себе. Сейчас он мог чувствовать Эрика. «Ему хорошо, думал Теро. Он счастлив. Я тоже должен быть счастлив...»

Зрящий справедливость...

...есть Ангел Правосудия, произнес Теро, не открывая глаз: он и так прекрасно знал, кто стоит перед ним. Арн, сумеречный ангел один из лучших Ангелов Правосудия, его крылья имели редкий серебряный цвет. Ни один судебный процесс не проходил без участия этого сурового блюстителя закона и порядка. Сумеречный ангел, тихо сложив крылья, достал из широкого рукава потускневший свиток.

Теро, кажется, так вас называют люди, вы присматриваете за душой номер одна тысяча шестьсот пятьдесят восемь. Срок составления полного отчета о личности девяносто девять дней. На данный момент за вами не было замечено никаких поступков, порочащих честь ангела смерти, сухо прочитал Арн, но это не значит, что вы их не совершали, добавил он, оторвавшись от свитка и косо ухмыльнувшись. У нас в летописи уже есть один крайне неприятный случай, связанный, кажется, с душой номер восемьсот девяносто четыре? Он сделал невинное выражение лица.

Ты все прекрасно помнишь, тихо сказал Теро, отвернувшись. Это была всего лишь жалость.

Будь осторожен с тем, что говоришь вслух, лицо Арна сделалось жестким. Жалость тоже считается проявлением симпатии, хм, а может, и любви? он усмехнулся.

Поверь мне, я изменился. Почти девятнадцать лет я не получал от тебя никаких замечаний, с чего ты вдруг так мной заинтересовался? Теро отошел от стены. Вокруг было темно, тучи полностью закрыли небо, вот-вот должен был пойти холодный дождь.

Я чувствую, что с тобой что-то не так... Я ведь сумеречный, я чувствую намного вернее всех тех, кого ты знаешь. Арн легонько коснулся безучастного лица Теро и пристально посмотрел в его глаза. Но поверь, я не желаю тебе зла, однако если ты что-нибудь натворишь, увы, Суд примет тебя с распростертыми объятьями, и я не смогу тебя защитить. Прошептал он почти нежно и откинул от лица длинную прядь черных волос. Был бы рад поговорить с тобой еще, но мне пора, он резко расправил свои серебряные крылья и, с легкостью взмыв в ночное небо, вскоре скрылся из вида.

Теро сел рядом с горгульей. «Отлично, думал он, теперь его не будет по меньшей мере несколько недель. Как я его ненавижу».

Где-то в глубине неба послышался гром, мелкие капли дождя тотчас же начали изливаться из раскинувшихся черных туч. Настроение Теро сделалось еще более мрачным, он с отчаяньем ударил кулаком о каменную стену и спрыгнул с темного безмолвного храма, раскрывая налету сильные крылья. Резко начавшийся дождь заставил людей поторопиться разойтись по домам, так что улица была почти пустой.

Он был зол на себя, на сумеречного ангела, на Эрика, на весь мир и на все Небо. Он не верил самому себе: «Да, привязанность это слабость! Это угнетает намного сильнее, чем личный эгоизм. И еще этот мальчишка, с которым мне нужно возиться три месяца! Зачем, ради чего все это? Если меня хотят испытать на привязанность, то я не понимаю, чем я заслужил такое недоверие». Теро решительно свернул в какой-то переулок, не зная, впрочем, куда ведет эта дорога. «Что ж, у меня есть два пути... Сделать все как обычно и остаться. Или... Снова бросить вызов. Да, вызов, если они не хотят доверять мне, может быть... сделать так, чтобы это было оправдано?» Он так жутко рассмеялся, что от него в ужасе отпрыгнуло несколько загулявшихся ночью горожан. «Близость с человеком? С мужчиной. Нет-нет, с этим эгоистичным мальчишкой, который не знает, чего хочет. Сделать вид, что я счастлив? Это ересь, я сошел с ума!» Ему хотелось прокричать это во весь голос, но он вовремя одумался. Дождь усиливался, в вышине зловеще сверкала молния, сильные раскаты грома оглушали, а несущиеся с неба водные потоки делали его слепым. Устав бороться с сумасшедшей силой природы, Теро вошел в первую попавшуюся дверь.

---

Эрик получил письмо, точнее записку. Небольшой свиток, перевязанный алой ленточкой, передал ему слуга, который, улыбнувшись, произнес:

Это вам от одной барышни, имени которой не смею произнести по ее же просьбе.

Эрик принял записку. От шелковой ленточки приятно пахло сладкими духами. Он развернул письмо и шепотом прочитал: «Восхищаюсь Вами и Вашим талантом. Скромно желаю продолжения личного знакомства. Найдите меня на правом балконе главного зала. Леди с черным веером». Заинтригованный юноша оглянулся по сторонам, надеясь, что незнакомка все же окажется где-то поблизости. Затем он медленно проследовал к балкону, внимательно осматривая гостей. Дам с черным веером было не так много и, в основном, с каждой из них был какой-нибудь молодой человек. Эрик неторопливо подошел к резной арке, ведущей на балкон, вдруг навстречу ему выбежала юная барышня лет восемнадцати, она хихикнула и прикрыла лицо черным веером.

Видимо, я искал Вас, сказал художник, галантно поклонившись.

Девушка смущенно захлопала длинными пушистыми ресницами. Внимательный взгляд карих глаз, обращенный к молодому графу, изучал его лукаво и пристально, что в сочетании с миловидной внешностью этой особы выглядело довольно-таки странно. Но Эрику это определенно польстило, поэтому он тоже постарался произвести на новую знакомую впечатление уверенного и сложного человека. Черные волосы девушки, завитые крупными кудрями, ниспадающими на ее красивые белые плечи, слегка растрепал свежий уличный ветерок. Карие глаза улыбнулись, когда молодой человек, сделав шаг навстречу, взял изящную ручку их обладательницы и, поцеловав пальчики, одетые в белую перчатку, представился:

Эрик.

Амелия, произнесла девушка, сощурив темные раскосые глаза.

Честно говоря, я ожидал встретить вас на балконе.

Начался сильный дождь, и я решила подождать вас здесь.

Дождь? отодвинув тяжелую портьеру, Эрик выглянул на балкон. С неба падали тяжелые серые капли, наполняя замерший прохладный воздух монотонным тихим шелестом. Молния, гром... Как в ту ночь, когда он впервые встретил Теро. За весь вечер Эрик впервые вспомнил о нем. Где он сейчас?

---

Ангел очутился в темном душном помещении, скромное убранство которого освещали несколько масляных ламп, поставленных примерно в центре небольшой комнатки со спертым тяжелым воздухом.

В поле зрения вошедшего так же очутились шесть-семь шатких деревянных столов и лавок, уже порядком истасканных и не один раз перекрашенных. За несколькими столами сидели люди, в основном это были раскрасневшиеся от выпивки и веселья мужики, принявшие уже довольно неопрятный вид, около одного из подобных гуляк вертелось несколько молоденьких девушек в привольных нарядах. У дальней стены располагалось нечто напоминающее барную стойку, за которой суетился худенький мужичок с бородкой. «А это хорошая идея! Раз уж я уже заслужил недоверие и слыву кое для кого «слишком человечным», почему бы не закончить мое низкое перевоплощение здесь?» подумал Теро, надломлено засмеявшись и, еще раз осмотрев внутреннее содержание комнаты, сел на какую-то табуретку, стоящую возле стойки. Мужичок, в этот момент возившийся с грязными кружками, недовольно глянул на нового посетителя, но, заметив, что Теро одет как настоящий дворянин, вдруг резко изменил свое настроение и, широко улыбнувшись, произнес:

Добро пожаловать в корчму «Черный змей»! он указал пальцем на потрепанную деревянную дощечку, на которой была изображена змея, обвивающая бутылку какой-то веселящей жидкости. Кхм, весьма красноречиво. Что привело такого состоятельного господина в эдакую забегаловку? Чем могу служить? раскланиваясь, спрашивал корчмарь.

Какой у тебя самый крепкий напиток? усмехнулся Теро.

Эмм... Минутку, тот нырнул под стойку и вскоре с победоносным видом появился с какой-то бутылкой в руке. Виски, доложил он.

Что ж, посмотрим, ангел подбросил в воздух серебряную монетку, которую с готовностью поймал хозяин этого странного заведения.

Так много? корчмарь с удивлением уставился на посетителя.

Оставь себе, пожал плечами ангел.

Мужичок весело рассмеялся, поставил перед Теро помутневший от времени стакан и, наконец, отстал от нового посетителя, который, услышав позади чей-то непомерно веселый смех, безучастно оглянулся к каким-то весельчакам, устроившим шумный и глупый спор.

Ставлю на Правый Крест! Видите кольцо? Золото! Эти старые ящерицы еще всех нас переживут! Переживут и закопают на новом кладбище! Сначала приведут все в порядок, а потом р-раз!! и мы все живем в развалинах на западе! Хаа!!

Эй, язык придержи, я сам с запада!

Дурачье! На кой черт нести этот бред! Какое там золото?! Этот Крест и гроша ломанного не стоит!

Как раз его и стоит! захохотал кто-то в углу и, судя по грохоту, из последних сил завалился под стол вместе с развалившимся стулом.

А что там Левый? Уже с мыслишками собрался? В пекло лезет, а? Что-то не больно они сопротивлялись приглашению на праздник к старикану Реа. Ох, святые невинности! Потом сами его и пристрелят в подворотне.

Башка твоя дурья, что ж тут сказать! Такие господа по подворотням не шастают, не крысы, как мы. Хотя, чего душой кривить? Я тут король, судья и верный рыцарь своего стакана!

Ох, ты про священника забыл.

Конечно, великий праведник, удовлетворенно заметил «властитель выпивки», стиснув в объятьях некоторое количество дам, распушивших на его коленях пестрые юбки.

Так, а ну заткнулись все! опомнившись, весело возопило существо из-под стола. «Крестовиков» повесить на их же паутине!

Лежи и помалкивай, пьяная сволочь!

На себя глянь! Зеркало принести?

Ты до него доползи сначала...

Да ты вообще мне денег должен!

Минуту спустя ангел, потеряв и без того неясную суть этой словесной перебранки, вернулся к собственным проблемам, хмуро глянул в сторону бутылки и, подумав: «как же я опустился», все же откупорил ее. Запахло чем-то относительно приятным. Теро налил в бокал светло-коричневый крепкий напиток и, долго не раздумывая, опрокинул его в себя.

Ого-го! воскликнул какой-то старик, который вдруг оказался сидящим на соседней табуретке. Что это с тобой, парень? Никак горе заливаешь? засмеялся он.

Какое к черту горе? Теро, поморщившись, наполнил бокал снова. Еще не пришел тот момент, когда я буду раскаиваться! с чувством произнес он и выпил еще виски.

Вот это правильно! Так держать! Ну, скажи, приятель, ты выглядишь, как настоящий герцог, чего ты тут забыл? В городе есть заведения и получше. А тут, извиняюсь, всякий сброд, и я с ним! хохотал, не унимаясь, старик, размахивая кружкой пива. Небось, из-за бабы? Все они такие милые да красивые, любишь их, заботишься, а они только и ждут, чтобы сбежать с кем побогаче и тебя ни с чем оставить. В молодости знал я одну красавицу, вот, видишь, до чего я теперь докатился? Она мне всю жизнь испоганила! в конце он добавил несколько крепких словечек, почесал неопрятную бороду и грохнул кружкой о стойку.

Теро уже начинал чувствовать легкое головокружение, ноги постепенно становились ватными, он тщетно пытался собраться с мыслями. «Прав он, прав, чертов бродяга! Хах, но никому даже в голову не приходит, что... Это... Зачем такое оно... Бросить все надо, сбежать что ли. Дурак я... Вот», несвязно думал он, рассеянно смотря перед собой и встречая взглядом только грязную исцарапанную поверхность стойки. Какой-то балаган, устроенный за его спиной больше не привлекал его внимания, поэтому, тяжело упершись локтями в деревянную столешницу, ангел пытался понять, что он тут вообще делает и по нескольку раз прокручивал у себя в голове утомляющие его картинки последних двух недель, проведенных в мире людей.

Вдруг ему на плечо мягко легла тонкая женская ручка. Ангел резко развернулся на своей табуретке и обратился лицом к двум девицам в откровенных платьях. Одна из них запрыгнула к нему на колени и ласково промурлыкала:

Не желаешь ли развлечься, молодой господин?

Ох, какой грустный вид. Мы тебя утешим, сладко прошептала другая, проводя рукой по его волосам.

Теро, нисколько не смутившись, обнял обеих красавиц и игриво прошептал им что-то на ушко. Девушки, слегка покраснев, засмеялись. Сложно сказать, чем закончилось бы это быстротечное и явно кратковременное знакомство, так как на горизонте появился еще один занимательный субъект, требующий внимания к своей персоне.

Эй, ты! рассерженно одернул их еще довольно молодой, но сильно пьяный мужчина. Его какое-то смазанное лицо (или так показалось Теро?) было красным от злости и алкоголя. Я заплатил за тебя, сказал он, запинаясь после каждого слова и покачиваясь на ногах, и грубо схватил одну из девушек за руку. Девица взвизгнула и изо всех сил вцепилась в ангела.

Да чтооо ты себе позволяешь? Теро вскочил с табуретки, едва не опрокинув ее.

Джеймс, врежь ему! послышались откуда-то веселые нетрезвые голоса. Давай девиц сюда! Скушнааа!

Ангел едва успел увернуться от тяжелого кулака, который явно метил ему в лицо, перед глазами яркими огоньками поплыли силуэты окружающих людей и предметов. Теро увидел, как из-за соседнего стола поднимаются еще две массивные фигуры. «Бесспорно! Здесь становится весело».

---

Вы танцуете вальс? Эрик, поклонившись, взял Амелию за нежную ручку.

Меня учили танцевать вальс с самого детства, сказала она, мягко улыбнувшись.

Заиграла музыка, пары начали плавно кружить по залу. Эрик был в восторге от этого вечера. Сейчас он и представить себе не мог, что еще утром наотрез отказывался даже думать о празднике.

Все еще шел серый осенний дождь; казалось, он только усилился. У двери корчмы висела одна единственная тусклая лампа, которую, видимо, забыли снять, когда началась гроза. Теро легко вытолкнул пьяницу-Джеймса на улицу, за ними из хлипкого домишки высыпало еще человек десять, желающих наблюдать исход драки.

Джеймс неловко приземлился в грязь, он тяжело и неуклюже поднялся и, рыча, выхватил нож.

«Эй, так нечестно!» закричал кто-то из толпы любопытных посетителей корчмы, «Парень безоружен!» Всем присутствующим стало ясно, что Джеймсу безразличен этот факт, когда он, дико завопив, бросился на Теро, размахивая острым лезвием. Ангел вовремя увернулся и подставил пьянице подножку, из-за чего второй смешно повалился на землю под дружный хохот толпы. Теро пьяно рассмеялся, алкоголь явно и не думал пока выходить из его крови.

Отвлеченный от этого странного поединка ангел не заметил, как от общей массы людей отделились два человека. Зато это заметил его опозоренный противник и, зловеще ухмыльнувшись, нарочно сделал вид, что едва может встать, что вызвало новую волну смеха.

В это время те двое уже оказались позади Теро и неожиданно крепко схватили его за руки, в то же мгновенье Джеймс, не теряя ни секунды, резко подскочил с мокрой дороги. Наверняка такое делалось не впервой. Ангел почувствовал, как лезвие вошло ему под ребра.

---

Эрик упал на колени, Амелия вскрикнула. Необыкновенно сильный приступ кашля парализовал все его тело. Ему казалось, что ему в грудь вонзилось что-то острое и холодное. Вокруг столпились гости, не понимающие, что происходит, несколько мужчин бросились Эрику на помощь, но увидев алую струйку крови, стекающую с его губ, они отступили. «Он болен, болен», в толпе послышался тихий ропот. «Графиня Реета болела чем-то похожим, она умерла в прошлом году», сказал кто-то шепотом, но несколько барышень, услышав это, испуганно взвизгнули.

Эрик, не зная, как объяснить все гостям, медленно поднялся с пола и, утерев кровь, выбежал из зала.

---

Что же вы творите? люди в толпе негодовали.

Джеймс вытер нож о собственную одежду и покосился на них, злобно ухмыляясь.

Хотите, заберите его у меня, проговорил он, поигрывая блестящим лезвием. Его приятели захохотали.

Теро лежал на земле и тяжело дышал, ему почти не было больно, ведь раны, нанесенные человеком, заживают за считанные секунды. Сейчас он чувствовал что-то более страшное, чем боль: он, кажется, утратил связь с Эриком. «Я его не чувствую, совсем не чувствую, с ужасом подумал ангел. Что же я натворил!» Он резко встал с земли, с его одежды стекала вода, длинные волосы были мокрыми, глаза от гнева сделались почти черными. Теро сдавил запястье Джеймса с такой силой, что тот выронил нож, а его друзья, которые уже посчитали, что ангел мертв, перекрестившись, побежали вдоль по улице, крича, что за ними гонится дьявол.

Начало твориться что-то невообразимое: люди, наблюдавшие эту сцену, бросились врассыпную, а лампа единственный источник света погасла, и в темноте кто-то поскользнулся и упал в лужу. Теро остался наедине с перепуганным Джеймсом, который дрожал, как осиновый лист, и, кажется, протрезвел.

К-к-кто ты такой? запинаясь, спросил он.

Я ангел смерти, прошептал Теро и для большего эффекта расправил свои огромные черные крылья.

Джеймс упал в обморок.

---

Ангел со всех ног бросился в сторону дома Эрика, в темноте он несколько раз путал дорогу и спотыкался на гладкой мостовой. «Я зашел слишком далеко! Как такое можно было допустить? Идиот!» мысленно ругал он самого себя, хотя, даже попытавшись разобраться в том, что он чувствовал, не мог предположить того, что повлек его поступок.

Дверь дома оказалась открытой, Теро бесшумно поднялся по лестнице. Пугающая тишина гнетуще поглощала даже шум дождя. Какое-то тревожное чувство монотонно сливалось со звуком сердца, глухо бившегося в груди. В голову отвратительной чередой лезли неприятные мысли.

Лишь заглянув в кабинет Эрика, ангел вздохнул с облегчением: парень сидел в кресле, опустив голову на руки, в камине слабо потрескивал огонек. Окна были закрыты наглухо, в этой мрачной тихой обители торопливым эхом царило лишь чуть хрипловатое дыхание человека, лицо которого, погруженное в непроглядную темень, сковала нервическая судорога. Теро, поколебавшись лишь мгновение, молча сел на пол к его ногам. Казалось, Эрик глубоко задумался, между его бровей залегла глубокая морщинка.

Зачем я согласился? его голос был слабым, почти неуловимым.

«И правда, зачем? Теро вздохнул и осторожно взял Эрика за руки. А, может быть, я, и правда, заслуживаю только недоверия?»

Я виноват, прости меня.

В чем виноват? В том, что я болен, в том, что я умираю? юноша нервно усмехнулся. Как там это называется? Рок? Судьба? Воля небес? Что? Что?! выкрикнул он, вырывая свои руки из рук ангела. Зачем нужны все эти испытания в этой чертовой и без того короткой жизни, которую у тебя отнимают еще в начале пути?! Всё, что говорят о счастье это пустое вранье и бредни тех, кому удалось прожить на день больше остальных! Так в чем смысл, объясни!

Успокойся! В мире еще остались по-настоящему счастливые люди. Они находят счастье в том, что другому может показаться глупой тратой времени, на что другой может не обратить внимания, пропустив сквозь пальцы то, что действительно ценно. Каждый видит счастье по-своему, поэтому не смей решать за других то, насколько они несчастны! Это не только твоя судьба! Каждому отведен положенный ему срок, который и будет называться жизнью.

Эрик надтреснуто засмеялся. В этот раз его лицо побледнело особенно сильно, как будто он вот-вот должен был упасть в обморок. Теро встал перед больным, поднявшись во весь рост, и смотрел на него сверху вниз, слегка прищурившись.

Вот как... Какие вдохновенные речи для убийцы ты ведешь. А мне уже начинало казаться, что ты мог бы стать мне другом, что в тебе все-таки есть что-то человеческое...

Да, есть! Кроме убийств и ведения пустых бесед я тоже способен испытывать чувства! Теро начинал сердиться. Но тебе не понять! Ты думаешь, ты единственный, на чью долю выпало такое страдание? Брось, ты сам делаешь себя несчастным! Если не можешь достойно перенести все то, что встречается в твоей жизни, ты просто слабак! Даже если я не убью тебя в ближайшее время, и ты проживешь всю свою человеческую жизнь, тебе никогда не удастся понять ни меня, ни себя самого!

Эрик, замерев на месте, поднял на него широко распахнутые голубые глаза. Бледное лицо, покрытое болезненным налетом серости, сковало выражение холодного гнева и одновременно с ним недоумения. Губы задрожали, но он не мог издать ни звука. Теро и сам испугался этого эффекта своих слов. Юноша, с каждой секундой все больше дрожа, медленно поднялся со своего кресла, пытаясь держаться как можно более ровно и спокойно, но его потускневший взгляд устало замер на лице ангела.

Я знаю, п-поэтому, Эрик тяжело перевел дыхание, помоги мне. Я знаю, ты можешь.

«Помочь? О чем...» ангел отшатнулся назад, ошарашенно смотря в посеревшие глаза больного, когда тот неожиданно крепко вцепился в его воротник.

Ты можешь забрать мою душу раньше срока?

Нет! Что ты такое говоришь? Это... это запрещено.

Я не могу так жить, понимаешь? Я не могу.

Теро отступил назад, не зная, что теперь говорить или делать. «Как можно просить об этом? Вот так добровольно... Что же я натворил».

Нет. Нельзя отказываться от жизни. Это неправильно.

А что правильно? Эрик подошел еще ближе, почти вплотную, ангел начинал нервничать. Почему ты не можешь забрать мою душу прямо сейчас? Зачем ты меня мучаешь?

Его взгляд помутился, но что-то внутри него пока продолжало сопротивляться болезни и слабости. Эрик грустно улыбнулся, линия красивых губ слегка поднялась.

Мне осталось жить чуть больше двух месяцев, но ты говоришь, что я ни на что не способный слабак. Если ты понял, кто я, так почему не убьешь? Что же мне делать?

Теро молча смотрел ему в глаза, не понимая того чувства, что уже несколько минут назойливо вертелось в его душе. Что-то похожее на тоску, на потерянность. На жалость. Но ему смутно казалось, что не существует ни единого слова, которое могло бы выразить суть этого чувства в полной мере.

«А что делать мне? Как мне вести себя с тобой? Зачем я вообще тебе открылся? Дурак. Какой же я...»

Ладно, я не имею права тебе приказывать. Прости, ты во многом прав. Спасибо тебе, тихо сказал Эрик, опуская глаза. Я пойду, я просто устал.

Около двери он оступился, привычно раскашлялся, дрожащей рукой оперся о дверной косяк, переводя дыхание. Теро, скользнувший следом, осторожно обернул юношу к себе, крепко поддерживая его под локти. Пораженный тихим выражением смирения на лице больного, ангел по-прежнему молчал. Его руки, приподняв лицо Эрика, замерли, обнимая шею юноши, который, кажется, понимал, что должно было случиться дальше.

Теро, слегка наклонившись вперед, несколько раз коротко поцеловал Эрика в подрагивающие губы, после чего отстранился, нежно, словно прощаясь, проведя рукой по его светлым волосам.

«Я только пробую... Мне ничего от него не нужно. Пускай даже если завтра он об этом не вспомнит», подумал ангел, отступая в сторону, словно разрешая Эрику уйти. Тот, на мгновение прикрыв глаза, вздохнул.

Не смей делать так больше. Я заразный.

Доброй ночи.

Новый конверт только что доставленного письма приятно похрустывал в руках Эрика, сухо взирающего на него взглядом доктора, решившегося на вскрытие. «Ну и что в этом особенного? думал он, укладывая конверт на стол. Да, это всего лишь лист исписанной бумаги; слова, слова, слова. Ненавижу».

Ладно, пускай так.

Что может быть в письме? Ах да, писала Кларисса, значит, ничего особенно важного. Максимум: очередные светские новости, новомодные юношеские течения, рекомендации литературы, результата этих течений, которую, по мнению молоденькой барышни, сестры Эрика, должен был прочитать каждый хоть сколько-нибудь воспитанный молодой человек.

Хм, хотя... У Эрика возникло одно интересное предположение, однако, он вскоре передумал и решил, что это письмо совершенно не отличалось от тех двух десятков, что уже несколько лет (до судного дня в камине) пылились у него в шкафу.

А вдруг там впервые за все это время написано что-то особенное? Берущее за душу. То, чего Эрик ожидал, получая каждое такое письмо.

Кларисса... Эта милая семнадцатилетняя девушка, кузина, любимая и единственная сестра. Было бы просто чудесно, если бы в ее юной головке было чуточку меньше всей этой светской глупости, эгоистичных сплетней и стремления насильно вытянуть себя в люди.

Письмо пахло ее духами. «Зеленый чай», интересное название. Она любит этот запах. Как же он не похож на то приторное амбре, которым пахла записка, полученная Эриком на балу. Подумав об этом, юноша с тоской взглянул на конверт, лежащий всего в нескольких дюймах от него, на письменном столе.

Подрагивающая бледная рука настороженно потянулась к белой бумаге, словно желая прикоснуться не столько к ней, сколько к этому тонкому светлому аромату, нежно кружившему голову. Через мгновение Эрик вскрыл конверт и развернул письмо, стараясь не смотреть на верхние строчки, которые, пожалуй, были все теми же. Он не ошибся.

«Дорогой кузен Эрик,..»

Желание читать пропало в ту же секунду, зыбкое наваждение, навеянное знакомым ароматом, растаяло в одно мгновение. Эрик рассерженно прищурился и, скомкав лист исписанной бумаги, бросил его на стол, в общество всяких ненужных черновиков и других помятых бумажек.

Возможно, я и упускаю подробности некоторых аспектов жизни людей, но вроде бы помню, что с присланными письмами поступают как-то по-другому.

Просил же не наблюдать за мной без моего ведома.

Эрик привычным тусклым взглядом поприветствовал ангела, который появился прямо напротив него, сидя в старом запыленном кресле, давным-давно из-за ветхости отставленном в дальний угол комнаты, чтобы никто из посетителей дядиного кабинета на него не садился. Однако это место облюбовал Теро, и Эрик часто ловил себя на мысли, что ждал его появления именно в этом пыльном и темном уголке комнаты.

Знаешь, а ведь делать это, предупредив тебя, бессмысленно. Я же должен наблюдать, а не дарить тебе минуты приятного общения со мной. Наверное, он снова усмехнулся. Он вообще последнее время был язвителен. Твой эгоистичный ум давно должен был намекнуть тебе на это.

Общение? А почему бы нет? тихо переспросил Эрик, отвернувшись и всем своим видом изобразив занятость.

Ангел бросил грустный взгляд на его бледный сосредоточенный профиль и, поднявшись с кресла, подошел к письменному столу, заваленному черновиками, хозяин которого упорно делал вид, что не замечал ничего вокруг.

А я ведь знаю, какой сегодня день, медленно проговорил он, наклонившись к Эрику, но по-прежнему смотря на него несколько сверху вниз. Юноша едва не выронил стопку тетрадей, которые в этот момент держал в руках.

Теро молча вышел за дверь, оставив Эрика в небывалом смятении. «Неужели знает? Хотя... Такую мелочь незачем скрывать. Но зачем ему уделять этому такое внимание?» потерянно спросил он самого себя, рассеянно и по привычке листая страницы своего дневника. Ангел как назло замешкался, и вскоре любопытство начало терзать Эрика намного сильнее смущения.

Наконец он вернулся и, приоткрыв дверь кабинета, заглянул внутрь, с любопытством наблюдая реакцию Эрика, от чего юноша удивился и растерялся еще больше. Прикрыв дверь ногой, так как руки были чем-то заняты, Теро собирался подойти к столу, но, передумав на полпути, обошел его по кругу и остановился прямо перед художником, сидящим в своем кресле и недоумевающе смотрящим на ангела, который с улыбкой опустил что-то на его колени. То есть кого-то. Теплого и пушистого.

Эрик вздрогнул. На его коленях сидело маленькое живое существо, которое, любопытно двигая беленькой лохматой головой с треугольными ушками, внимательными голубыми глазами изучало новые панорамы местности.

Просидев так не больше минуты, распушив хвост и обратив к Эрику светлый взгляд, белоснежный малыш мяукнул, потянулся и, быстро перебирая лапками, прошелся по ноге парня, а затем игриво ухватился за протянутые к нему дрожащие руки.

Это же... это...

Котенок тихонько замурлыкал и, запрыгнув Эрику на ладонь, подцепил крошечными коготками рукав его рубашки.

Это тебе, тихо сказал Теро, осторожно отцепив лапки животного от одежды Эрика. Котенок, узнав знакомые руки, доверчиво запрыгнул ангелу в ладони и улегся в них, посматривая на нового хозяина красивыми светлыми глазами. И сколько тебе исполнилось?

Д-двадцать два, запнувшись, ответил Эрик, завороженно смотря в эти яркие озерца глаз. Котенок повел маленькими пушистыми ушками, прислушиваясь. М-можно?

Юноша неловко протянул руки навстречу белому малышу, обнявшему лапками левую руку Теро. Ангел осторожно пересадил животное на ладони Эрика и погладил котенка между ушами.

Спасибо. Улыбнулся.

Чем-то тебя напоминает.

Скажешь тоже, хохотнул художник.

Кстати, он ведь живое существо. Можешь уже начать о нем заботиться, напомнил чернокрылый, скептически оценив восторг своего человека.

Лицо Эрика вдруг сделалось озабоченным.

Ах да, да! воскликнул он, прижав животное к груди. Нужно его покормить! Прихватив питомца с собой, парень бросился к дверям. Теро проводил его удивленным взглядом, слегка ослабив свой скепсис: новоявленный хозяин был настроен решительно, хотя в эти минуты напоминал восторженного ребенка, на плечи которого опустилась первая ответственность. Ты идешь? Эрик вдруг обернулся к ангелу, уже было собравшемуся занять свое излюбленное место.

Тот кивнул в ответ.

---

Было девятнадцатое сентября. Один из тех дней, которые Эрик часто хотел бы просто убрать из своей жизни. Так, как будто его не было даже на листах календаря. День рождения тихий праздник души, невеселый, часто еще более печальный и молчаливый в сравнении с другими днями его жизни. А впрочем, чем этот самый день отличался от других? Зачем убирать его из календарей и забывать? Почему нельзя прожить его, по крайней мере, так же, как остальные? Эрику это простое решение казалось невыполнимым. Ожидание каких-то чудес, кроме нескольких сдержанных поздравлений, вскоре стало старой неискоренимой привычкой. И вот оно, чудо. Крошечными белыми лапками, настороженно ощупывая гладкую поверхность пола, сходит с рук хозяина, а затем устремляет на него пару светло-голубых доверчивых глаз.

Теро впервые видел своего человека таким счастливым. Эта улыбка, расцветшая на бледном исхудавшем лице больного, шла ему намного больше напряженной задумчивости или раздражения (двух любимых выражений лица Эрика). Подталкивая несмышленого малыша к блюдечку с молоком, юноша смеялся, ловил игривого котенка за пушистые лапки, брал его на руки и терпеливо продолжал воспитание питомца. Ангел наблюдал за ними, не вмешиваясь, но сам Эрик время от времени отрывался от своего занятия и, смеясь, говорил какие-то забавные пустяки, занимающие его сейчас намного сильнее тех обременительных мыслей, которые, казалось, в этом доме витали даже в воздухе.

«Может быть, ему не хватало именно этого? Живого существа, которому нужна его забота и любовь... Теро сдержанно улыбнулся, когда котенок, ткнувшись в молоко розовым носиком, зафыркал и через мгновение принялся вылизывать перепачканные лапки. Никто не заслуживает того, чтобы быть забытым или отвергнутым. Люди привыкли спонтанно распоряжаться чувствами, совершенно не думая о последствиях. Но... Как быть? Каждому нужна чья-нибудь любовь».

Эй! А ну-ка постой!

Поймал! Теро подхватил котенка на руки уже на пороге кухни. Тот явно вредничал громко мяукал, фыркал, легонько царапался и пытался опробовать острые, недавно появившиеся зубки на пуговице с рукава ангела. Смотри-ка, а он с характером.

Эрик, кивнув, снова опустился на пол, Теро сел рядом и посадил кота перед собой, погрозив ему пальцем. Однако питомец снова разыгрался, в этот раз вознамерившись вытянуть пару ниточек из штанины брюк хозяина. Парень только засмеялся, котенок легко вильнул хвостиком и, замурлыкав, подлез под протянутую к нему руку Эрика, выгибая спинку.

«Кошки, люди, разницы в вас почти нет. Любите нежность и заботу, а сами можете подцепить острым коготком, правда?» хмыкнул Теро, осторожно поглаживая белую шерстку животного. Всего на одно мгновение его рука встретила чьи-то холодные пальцы, отпрянувшие в ту же секунду. Ангел, качнув головой, вспомнил, что углубляться в какие-то странные мысли плохая привычка.

Ну что же мне с тобой делать? спросил Эрик, беря питомца на руки. Ни есть, ни пить ты не хочешь. Чем мы будем с тобой заниматься, а? В ответ котенок только зевнул, красноречиво указывая на то, что устал, и улегся прямо на руках хозяина.

Теро отчего-то чувствовал себя лишним: на его глазах сошлись обыкновенные земные существа, у которых, несмотря на то, что одно из них было человеком, а другое животным, пожалуй, было намного больше общего, чем у разумного обитателя мира людей и сентиментального ангела. «Ужас, когда я таким стал?» вдруг спросил себя Теро, наконец-то придя в себя.

В обществе Эрика он терялся и часто думал совсем не о том, на что следовало бы обратить внимание. Мысли рассеивались.

«Раздражает».

Эй, перестань кусаться, глупый! засмеялся художник.

Улегшись на полу на все четыре лапки и взмахнув пушистым хвостом, питомец притаился, лукаво поглядывая на хозяина снизу вверх большими глазами. Улыбнувшись, тот подхватил любимца на руки и поцеловал его в мягкую белую мордочку.

Самый лучший... Самый-самый...

Котенок фыркнул. Эрик все с тем же радостным выражением лица поднял глаза на ангела, улыбка в тот же миг покинула его красивые губы.

Я пойду, сказал Теро, поднявшись с пола.

Его тихий задумчивый взгляд так и остался загадкой.

Куда?

Просто выйду на улицу, глухо ответил ангел, раскрывая дверь.

Поднявшись на ноги, он замер на месте, так и не решившись пойти за ним следом.

---

Небольшой сад позади дома все еще был зеленым и свежим, его пронизывал теплый солнечный свет, который яркими и, казалось, нескончаемыми потоками лился с осеннего неба. Часто бывали и дожди, но в непогоду это тихое место казалось еще красивей и очаровательней. Задумчивые старые деревья, посаженные, наверное, век назад, скрывали каждого вошедшего от того, что творилось вокруг, в шумном мире людей и их поступков. Время в этом месте шло по-другому: останавливалось, выжидая чего-то нового, или же возвращало назад, давая вспомнить то, ради чего ты живешь.

Казалось бы, это звучит даже более чем грустно, но вопреки всем понятиям о правильности жизни, не каждый может стойко последовать указаниям тех, кто считает свою жизнь идеальной. Да и зачем? Ошибки существуют для того, чтобы их совершать. А потом ежедневно вспоминать о них во все новых красках и раз за разом придумывать все новые отговорки и оправдания. Наверное, так бывает со всеми.

Ангел присел на старую деревянную скамью, вплотную приставленную к забору, пожалуй, уже очень давно. Под ногами лежали сочные стебли слегка пожелтевшей травы, над головой небо закрывали ветви деревьев, шелест крон которых успокаивал и словно бы делился умиротворением этого тихого задумчивого местечка. Трава у скамьи не была примятой или вытоптанной. Эрик сюда не приходит.

В последнее время он, и правда, чувствовал себя странно, да, после того вечера и оплошности, что он допустил. Поцелуя. Был ли он тоже ошибкой? или... Конечно, конечно так. С чего это вдруг, человек, мужчина, при таких обстоятельствах... Это все из-за ангела правосудия! Он вечно играет на нервах, косвенно предлагая наделать глупостей.

В любом случае Теро был рад уже тому, что Эрик, по-видимому, не придал этому никакого значения, по крайней мере, вот уже почти неделю он не вспоминал ни той ночи, ни того робкого проявления чувств со стороны провинившегося ангела. Да каких чувств, если подумать? Просто несколько непроизнесенных слов смог заменить один двусмысленный, но искренний поступок. Именно, слишком двусмысленный.

Теро вздохнул и откинулся на спинку скамьи, смотря в обрывки неба над своей головой. Такое спокойное, ярко-голубое, почти синее. С замершим туманом облаков в далекой глубине. Совсем не то, что не так давно падало на землю, обливая ее холодным дождем. Грозное небо, к которому Эрик протягивал дрожащие руки, а губы его, те самые, трепещущие...

«Я впервые такое сделал». Ангел закрыл глаза, стараясь не думать ни о чем.

Тишина и шелест листвы навевал какие-то приятные теплые чувства; наверное, такие же ощущения испытывал любой человек, засыпая здоровым сном. Для Теро же сон был редкостью, потому что ангел видел в нем только неразумно потраченное время. А ведь этого самого времени, пожалуй, было слишком много. Больше, чем можно пожелать.

Ридли! Где ты? Рид...

«Уже дал ему имя? услышав знакомый голос, Теро вернулся в реальность. Что там случилось, пока меня не было?»

Подумав о том, что в очередной раз у него так и не получилось ничего для себя решить, он поспешил выбраться из своего тихого уголка и вернуться к дому Эрика. То, что он увидел, было довольно неожиданно, но ангелу в голову вдруг пришла одна неплохая идея.

«Вот что. В этот раз я дам ему возможность поступить так, как он решит сам. Как будто меня нет. Все-таки это его жизнь, а не моя, подумал он, становясь в тени одного из деревьев. Но я буду рядом. Мне интересно».

Эрик потерял питомца из вида. Все-таки за малышом придется следить тщательнее, а то стоило отвлечься на минуту, он уже куда-то пропал. На улице было еще тепло, а дверь заднего входа в дом оказалась приоткрытой. Очевидно, это сочетание любопытному животному показалось весьма привлекательным, так как Эрик заметил пушистый белый хвост, мелькнувший в просвете дверного проема.

Выйдя за дверь и, к своему удивлению, не обнаружив котенка на крыльце, хозяин этого любопытного существа тихо назвал себя дураком и с беспокойством приступил к поискам на заднем дворе.

Однако долго искать не пришлось. Свернув за угол дома, Эрик увидел сцену, очень подходившую для того, чтобы запечатлеть ее на одном из его полотен. В высокой траве, подобрав под себя ножки, лишь наполовину укрытые подолом серенького платьица, сидела красивая темноволосая девочка. Опустив длинные черные ресницы и тихонько нашептывая что-то лежавшему перед ней зверьку, она гладила его лохматую спинку своими маленькими детскими пальчиками и ласково улыбалась. На вид ребенку было лет десять, и предположить, как девочка попала сюда одна, Эрик не мог. С минуту наблюдая эту идиллию человеческого и кошачьего детеныша, он вроде бы понял, что девочка вовсе не была напугана так как, по-видимому, вовсе не потерялась, а (но зачем?) пришла сюда сама.

Ридли, тихо позвал Эрик. Кот, узнав голос хозяина, обернулся и, покинув руки встрепенувшейся девочки, бросился навстречу юноше, теряясь в высокой траве. Эрик улыбнулся и взял его на руки.

Маленькая гостья, рассмотрев незнакомого взрослого, совсем растерялась. Перед ней был бледный молодой человек, среднего роста, светловолосый, и, как ей показалось, очень красивый, но ужасно уставший. Незнакомец, внимательно посмотрев на нее голубыми глазами, уверенно подошел ближе. Хозяин этого дома! Девочка, подобрав подол платьица, которое оказалось намного длиннее, чем показалось сначала, вскочила на ноги, бормоча какие-то извинения.

Кто ты?

Я... Я-я... Извините, что я здесь! М-можете меня наказать, если я сделала что-то плохое!

Эрик удивленно поднял брови. Вот так сразу? Откуда этот страх, она ведь еще ребенок. Да и вряд ли за то, что кто-нибудь без спроса погладил чужого кота, вообще полагается наказание. Девочка явно нервничала, смотря на незнакомого господина, задумчиво сощурившего голубые глаза.

Как тебя зовут?

Кира, призналась она.

Тебе подходит. От его улыбки девочка немножко осмелела. Скажи мне, Кира, как ты сюда попала? Ты заблудилась? Где твои родители? Где ты живешь?

Я не заблудилась. Я сама, она уверенно посмотрела на Эрика большими карими глазами, сама пришла. А тетя Марта здесь? Я ее ищу.

Тетя? удивленно спросил хозяин дома, котенок на его руках свернулся клубочком и тихонько задремал. Она твоя тетя?

Девочка кивнула. Эрик напряженно уставился себе под ноги. «Марта ничего мне не говорила. Я не знал, что она ухаживает за ребенком. Почему мне никогда не приходило в голову узнать, куда она так часто уходит?..» спросил он себя, но ответил в ту же минуту: «Потому что я эгоист. Всегда таким был, таким и умру».

Это ужасно, прошептал он вслух. Кира непонимающе подняла на него темные, обрамленные черными ресницами глаза. То есть, Эрик замялся, она часто к тебе приходила? Ты живешь одна?

Почти каждый день. Брат сильно болеет, поэтому тетя в последнее время приходила чаще. Но... голос девочки задрожал. В начале сентября она сказала, что ей нужно ненадолго уехать. Через четыре дня она обещала вернуться и начать жить с нами, больше не уходя, но не вернулась. Я ждала. Я так долго... Кира утерла кулачком влажные глаза. Тетя жила здесь, я знаю, она нам рассказывала. И о вас тоже.

«Обо мне?»

Она сказала, что вы очень хороший. И у вас глаза... такие голубые. Я вас узнала. Девочка вздохнула. Эрик смотрел на нее, чувствуя вину и разочарование. Кто бы мог подумать, что все закончится именно этим. Чем? Он пока не знал, но было ясно, что чем-то нехорошим.

Пойдем со мной, тихо сказал Эрик, кивнув в сторону дома. Идем, не бойся.

Девочка, смущенно сложив руки на груди, послушно последовала за ним. Пожалуй, Марта действительно говорила о воспитаннике только хорошее; по крайней мере, Кира, как казалось Эрику, была готова поверить любому его слову, словно была уверена в том, что это самый честный и добрый на свете человек.

Войдя в дом, девочка притихла совсем, настороженно, но с интересом осматривая окружавшие ее вещи. Многое она наверняка видела впервые и, хотя не осмеливалась задать ни единого вопроса, ненароком прикасалась кончиком пальца то к завитушкам на дверце старого книжного шкафа, то к пыльным рамам висевших в коридоре картин.

Эрик посадил ее на кухне и отнес уснувшего питомца наверх, в свою комнату. Вернувшись, он застал девочку в глубокой задумчивости. Кира сидела на краешке одного из стульев, устремив в пустоту глухой темный взгляд, руки, сложенные на коленях, теребили подол ее платья. Юноша замер на пороге, прислонившись плечом к дверному косяку, и несколько минут рассматривал ее отстраненное сумрачное лицо. Кира запоздало опомнилась.

Хочешь чего-нибудь? Есть хочешь?

Девочка отрицательно качнула головой, ничего не говоря. Эрик понял, что сейчас ее занимали более важные вопросы, кажется, он даже знал какие.

Давно твой брат болеет?

Давно... Я не знаю. Но ему очень плохо. Он никогда не жалуется, но я вижу, что ему очень больно. Кира раздосадовано заерзала на стуле, не зная, как выразить все словами. Понимаете?

Понимаю, тускло ответил Эрик.

«Очень хорошо понимаю».

Значит, Марта ухаживала за тобой и твоим братом, но обещала вернуться?

Девочка кивнула, уныло повесив голову.

А родители?

В ответ она только пожала плечами.

«Ясно. Если они захотят, то расскажут потом. А пока... Пока мне нужно решить, что делать дальше. Я, идиот, даже не спросил у Марты, почему ей нужно было остаться здесь. А ведь она говорила... Я бы отпустил ее, лично попросив разрешение у дяди. Конечно, отпустил бы. Если бы она только мне обо всем рассказала, а я захотел бы ее выслушать», думал он, стараясь найти себе хотя бы одно оправдание. Таковых не находилось. Разве что только пресловутое: «Я не знал, что все так закончится!»

Простите! Девочка, закрыв лицо ладошками, тихо заплакала. Простите, что рассказываю вам все это. Просто я не знаю, что нам теперь делать... Прос...ти...те...

Не плачь, не плачь... он присел перед ней и осторожно вытер ее слезы, стараясь вести себя как можно более нежно, но его руки нервно вздрагивали. Да и с детьми он общался не так уж часто, тем более с теми, которым нужна была помощь. Кира. Ты слышишь меня?

Девочка всхлипнула и подняла на него заплаканные глаза, в это мгновение и возникла эта ноющая боль в груди, такая непохожая на обычное проявление болезни. Она была сродни сильному, в сто раз обострившемуся чувству жалости, желанию полюбить, позаботиться. Секунда у чувства появился другой оттенок: хищный и будто слегка ядовитый.

Он завороженно провел рукой по ее волосам, и даже это прикосновение вызвало в нем странное, словно прикрытое туманом, воспоминание, по которому не угадаешь, правда или ложь то, что мутноватой картинкой промелькнуло перед глазами.

Где ты живешь? Можешь показать мне дорогу?

В западной части города...

Хм. Ладно, подожди меня немного. Он осторожно пожал ее тоненькие пальчики и дружелюбно потрепал по волосам, с усилием сбросив с себя наваждение.

Поднявшись к себе, Эрик несколько минут бесцельно кружил по комнате, не зная, что с собой сделать, но в его голове царила мертвая тишина. Все мысли слились в один протяжный тонкий режущий слух звук.

Почему... Почему. Почему? Куда ты ушел? Может, ты смог бы подсказать мне.

---

В западных кварталах царило привычное уныние и душная захламленность, а не рабочая суматоха, присущая, скажем, восточному району города, где трудовое оживление обычно усиливалось к полудню, а ближе к вечеру шло на спад. Наверняка из-за того, что деятельность проживающих там людей обычно сводилась к физическому и ремесленному труду. Здесь же ближе к ночи в обветшалых домах собирались какие-то бродяги и попрошайки, которые, как и любые другие прилежные работники, промышляли тоже днем. В отличие, скажем, от культурных южных кварталов, в которых проживала преимущественно интеллигенция, здесь было душно, пыльно и грязно, а люди вечно торопились, были заняты какими-то двусмысленными заботами, не проявляли друг к другу ни капли интереса, но смотрели на случайно забредших сюда чужаков исподлобья. В общем, наблюдать здесь кого-то «постороннего», а особенно аристократов, не приходилось, так как они старались миновать эти кварталы, проходя их краем и ни в коем случае не углубляясь в хитросплетение узких грязных и заваленных мусором улочек.

Да и о дворянах, здесь замеченных, любили распускать всякие слухи, конечно, нелестного и часто бредового содержания: обеднел настолько, что ищет жилье в каких-нибудь полуразрушенных хибарах; связался с нищей девицей, которая теперь воспитывает его ребенка; нашел своих престарелых родственников и теперь боится вывести их в свет; ищет наемного убийцу, который согласился бы на грязную работу, и т.д. Часто подобных сплетен боялись намного больше мокнущей здесь в подворотнях грязи и вообще обходили этот район стороной.

Эрик уверенно следовал за своей маленькой проводницей, которая, не смущаясь всей этой обстановки западных кварталов, держа юношу за руку, вела его к своему дому. Едва поспевая за девочкой, Эрик с сомнением рассматривал старые покосившиеся дома, какие-то ободранные и убогие, часто с наглухо закрытыми или забитыми окнами, словно каждый житель такого дома указывал этим на то, что прятался от окружающей его нищеты, как мог. Чем больше приходилось углубляться в западную четверть города, тем архитектурное убранство этого места становилось все беднее и неприметнее. Эрик, едва пересилив в себе неприятное ожидание увидеть в качестве дома девочки развалившуюся лачужку, скромно продолжал надеяться на лучшее.

Почти, почти пришли! сказала Кира, потянув гостя за руку.

Странным образом они снова вышли на канал, но словно бы опустились ниже. Казалось, что вся улица просела под тяжестью маленьких, но крепких домиков, тесным рядом выстроившихся вдоль набережной. Недалеко лежал и мост, ведущий в северную часть города. Один из самых старых и крепких мостов. Эрику доводилось несколько раз проходить по нему, да и место на набережной, к которому привела девочка, он уже видел мельком. Загадкой осталось лишь то, почему Кира предпочла длинный путь сквозь грязные душные кварталы, а не прямой путь вдоль набережной, где по возможности было чисто и просторно. Возможно, так ей было привычнее. «Привычнее?» От этой мысли его передернуло.

Сюда!

Эрик, испытав несказанное облегчение, увидел небольшой каменный домик с темным шатким крыльцом и большими окнами, смотрящими прямо на канал. Он казался сжатым между парой соседних с ним домов покрупнее, но в общем выглядел довольно прочным и чистым. В таких домах идеально открывать какие-нибудь лавки или мастерские, хотя, кто знает, может быть именно этим и занимались его хозяева. «Пока все не так уж плохо», мысленно заметил гость, переступая порог дома.

А где тот второй дяденька? вдруг спросила девочка, совершенно по-детски (хотя, как еще?) широко распахнув большие карие глаза.

Какой? подозрительно спросил Эрик, кажется, понимая, о ком она говорила.

Тот, что всю дорогу шел с вами рядом. Темный такой, но красивый, искренне ответила Кира.

«Шел рядом? Почему я не видел? Как можно не заметить? подумал юноша, запоздало оглядываясь по сторонам. Красивый, значит».

Вот что, улыбнувшись, сказал Эрик, это мой друг. Он очень хороший. Если увидишь его снова, скажи мне, пожалуйста.

Девочка усердно закивала головой, не видя в этом ничего странного, и пригласила гостя войти. За узкой пустой прихожей лежала довольно большая светлая комната, увы, почти не отягощенная мебелью и предметами быта. Только в углу, прижавшись к стене, ютился небольшой столик, а рядом с ним несколько деревянных ящиков, поставленных друг на друга. Эрик удивленно посмотрел вокруг, подумав, как это все не похоже на то, что можно увидеть в его доме. И хотя эта комната очень напоминала его мастерскую, такая же большая и просторная, в отличие от священного уголка написания картин, в котором в последнее время уже сделалось тесно, она была совершенно пустой и какой-то безликой. Как будто и жильцов в этом доме вообще не было.

Проведя гостя через эту комнату, Кира остановилась около двери в противоположной от входа стене и уже было взялась за ее ручку, как вдруг кто-то, слабо подтолкнув дверь с обратной стороны, раскрыл ее навстречу пришедшим. На пороге показался очень бледный худой мальчик, кутавшийся в старую теплую накидку и широкий шарф. Несмотря на то, что брат Киры (а Эрик не сомневался, что это был именно он) с видимым усилием пытался стоять на ногах прямо и казался очень слабым, почти истощенным, его серьезный взгляд встретил гостя с каким-то настороженным вызовом.

Я же велела тебе не вставать! Даже мадам Бланшет говорит, что тебе нужно лежать в постели! Почему ты никогда меня не слушаешься? Как можно! Девочка, сделав шаг брату навстречу, хотела по привычке схватить его за руку и почти насильно вернуть больного в постель, но мальчик, отступив назад и не устояв на ослабевших ногах, неловко споткнулся. Эрик успел подхватить его на руки.

Чувствуя легкость этого слабого, почти невесомо тела, юноша вопреки своим прежним мыслям вдруг подумал, что тот глумливый недуг, подтачивающий его здоровье вот уже второй год, был всего лишь жалким подобием настоящих страданий. Намного страшнее вот так заболеть и умереть, быстро, не успев ничего с этим сделать. Не успев сделать ничего вообще.

Эрик уложил мальчика на кровать, следуя указаниям маленькой Киры, и растерянно наблюдал за тем, как девочка, взяв брата за руку, шептала ему что-то дрожащим нежным голосом.

Кайл, слышишь, Кайл? Ну зачем ты встал, глупенький? Я же только просила подождать немножко. Я бы вернулась, обязательно, да, обязательно. А ты, наверное, боялся, что я потеряюсь или... может, ты думал, что я тебя здесь брошу? Никогда не брошу. Никогда-никогда! Даже не смей так думать!

Так искренне, так нежно. Эрик вздохнул. Мальчик, легонько кивнув головой, улыбнулся сестре и вопросительно глянул на незнакомца.

Это... это тот самый господин, о котором нам рассказывала тетя Марта! Он попросил привести его сюда. Девочка оглянулась на Эрика и, увидев его в полной растерянности, тоже смутилась. С-садитесь, пожалуйста. Подвинула ему стул, сама села на постель брата. Может быть, вы, правда, зря сюда пришли?

Не зря, сказал Эрик, садясь на стул. Но... Чем я могу помочь вам?

Кира, прикусив губу, опустила глаза. Ответа не находилось.

«Действительно, я только сейчас это понял. Что я могу для них сделать? Если они остались без родителей, а за ними присматривала только близкая родственница, которая теперь тоже исчезла. Странно, на Марту это тоже не похоже. Да что же мне с ними делать? Возможно ли еще вылечить мальчика?» От этих мыслей его лицо помрачнело.

Кайл, неожиданно оживившись, потянул сестренку за краешек подола и сделал ей какие-то знаки руками, указывая на небольшой шкафчик, стоявший у постели. Девочка кивнула и пояснила:

Кайл не может говорить, поэтому сейчас он хочет Вам что-то написать. Из шкафчика она достала измятый листок бумаги и поломанный карандаш и передала их брату. А я пока читаю и пишу очень плохо, поэтому нам приходится общаться по-другому.

Словно подтверждая это, мальчик снова сделал несколько жестов руками и кивнул.

Хорошо, ответила ему Кира и снова пояснила гостю: Я помогаю нашей соседке, мадам Бланшет, а она иногда присматривает за Кайлом и приносит нам еду. Вы можете поговорить, пока я буду у нее.

Не успел Эрик ответить, как девочка убежала.

В комнате было всего одно окошко, выходящее не на канал, а на узкую пыльную улочку позади дома, поэтому сейчас, когда день уже клонился к вечеру, здесь было довольно-таки темно и прохладно. Мальчик, подобрав под себя худенькие, постоянно мерзнущие ноги, что-то медленно выводил на бумажке, свернув ее вчетверо. Эрик ждал, ненавязчиво рассматривая его бледное, чуть вытянутое лицо с большими карими, как у сестры, глазами и вздернутым носом. Его губы шептали что-то беззвучно, неустанно, как будто он диктовал себе текст этого короткого послания. Узкие плечи, укутанные теплой накидкой, да и все остальное тело, кроме кисти правой руки и пальцев, оставалось неподвижным, а любое случайное движение словно было в тягость. Эрик завороженно следил за медленными движениями этой тонкой, цвета воска, руки, не зная, чего ожидать от выведенного ей послания.

Наконец письмо было готово и перешло в руки получателя.

«Здравствуйте. Простите, что не могу общаться с Вами так, как Вы привыкли, такой уж я есть. Я старше моей сестры, ей 11, мне почти 15. Мы живем без родителей уже 4 года, а до этого жили с отцом, но он ушел. Не знаю почему. Но пока мы были одни, за нами присматривала тетя. У меня очень тяжелая болезнь, так говорит доктор, и я так чувствую сам. Теперь я почти не могу ходить и, наверное, скоро умру. А сестра не понимает. Я ничего у Вас не прошу, мне ничто уже не поможет. Но если Кира останется одна, пожалуйста, если получится, хотя бы немного побудьте с ней. Мне некого больше об этом просить. И скажите, что я ее люблю. Я не могу сам».

Прочитав это, Эрик застывшим взглядом еще несколько минут смотрел на десяток неровных строчек, прочертивших бумагу от края до края. Это короткое письмо напоминало предсмертную записку. Но человек, написавший ее, был еще жив. Так странно. Сейчас он мог бы написать еще многое, рассказать о себе, попросить о том, чего еще желает, но лаконичный текст имел начало и конец. Автор записки сказал все самое главное и не собирался больше тратить силы на то, что уже не важно.

Эрик посмотрел на мальчика, уютно свернувшегося под старым теплым одеялом в своей постели, и положил записку на край его кровати. Кайл слабо кивнул, закрывая темные воспаленные глаза, его губы приоткрылись, он задышал чаще, но вскоре успокоился и сник. Несмотря на это, Эрик знал, что он не спит, а напротив терпеливо ожидает от гостя ответа.

Я понимаю, что ты чувствуешь, но хочу быть с тобой честным, потому что... хм... нахожусь в таком же положении, что и ты. Услышав это, мальчик приоткрыл глаза, внимательно всматриваясь в лицо своего собеседника. Видишь ли, я тоже болен, и скоро... да, наверное, к зиме я умру. У меня осталось немного времени только для того, чтобы попрощаться с теми, кто мне дорог. Но таких людей очень мало. У тебя есть сестра...

Не успев договорить, Эрик получил новую записку.

«Кира не переживет, если и Вы умрете».

Мне пришлось пережить смерть каждого члена моей семьи, и я понимаю, как это страшно. Но если мы оставим Киру, со временем она простит и тебя, и меня. Она очень светлая. Она еще сможет быть счастливой.

«Мне жалко Вас».

Не нужно жалеть меня. Я успел увидеть и почувствовать многое. Да, конечно, не всё, но я рад даже такой жизни. Никогда не знаешь, насколько счастливой она может быть, но ведь всегда хочется ждать от нее какого-то чуда. И иногда... чудеса, ведь они, и правда, случаются. Кайл, а вдруг ты все-таки сможешь поправиться?

В ответ мальчик слабо качнул головой.

«Вы видели чудо? Как это?..»

Как это? Эрик задумался. Понимаешь, это когда с тобой случается то, во что ты никогда не верил или... или во что ты уже перестал верить. Но иногда ты о чем-то очень сильно мечтаешь и чем неосуществимей твоя мечта, тем сложнее произойти чуду. Хотя иногда даже мечта может стать для тебя счастьем. А исполнение желания... наверное, больше, чем счастьем. У этого чувства нет названия. Поэтому я не знаю...

Мальчик смотрел на него пристально, с каким-то вопросом в глазах, но его рука мертво покоилась на его коленях, только крепко сжав карандаш в тоненьких пальцах. Слушая тихий голос Эрика, Кайл неподвижно застывал все в той же позе, подобрав под себя ноги, слегка наклонив голову вперед, расслабленно позабыв про собственные руки, приходящие в движение только для того чтобы оставить на листе пару строк.

«А мечты, часто они сбываются?»

Эрик еще долго держал лист бумаги в руках, всматриваясь в этот короткий вопрос и подбирая слова, которые в его голове тяжело выстраивались в сложные противоречивые предложения. Наконец, собравшись с мыслями, он ответил:

Бывает, что сбываются... Но, поверь, любая мечта должна быть разумной. Даже судьба не любит тех, кто постоянно витает в облаках и ждет чего-то особенного, совершенно оторвавшись от того мира, в котором живет. Часто свои мечты приходится воплощать в жизнь самому. Он усмехнулся, смотря себе под ноги и не решаясь перевести взгляд на бледное лицо мальчика, наполовину скрытое тенью тихой и словно отгороженной от любых солнечных лучей комнаты. Может... людям могло быть намного легче, если бы они не умели мечтать. Не знаю...

«А Ваши мечты?»

Наверное... Перед смертью я хотел бы увидеть своего брата. Я не видел его уже много лет, но все еще надеюсь, что он жив и здоров. Мы поссорились давно, тогда я был всего на год старше тебя. Да, мне было около шестнадцати. И... несмотря на то, что это он ушел и бросил меня, я отчего-то чувствую себя виноватым. Мне хочется попросить прощения, но у кого? Может быть, тогда был наш последний шанс. А я его упустил. Говоря, он смотрел на свои сложенные на коленях руки, но, замолчав, отвел взгляд куда-то в сторону. Воспоминания... Не важно, хорошие или плохие. Главное они есть. Эрик, с усилием заставив себя обернуться к мальчику, спросил: А ты хочешь увидеть кого-нибудь очень сильно?

Кайл, недолго думая, написал всего три слова, но четко и разборчиво, вкладывая в каждую линию то, ведомое лишь ему одному глубокое чувство, которое он заботливо хранил в глубине своей души:

«Мать и отца».

---

Теро, предоставив девочку и своего человека самим себе, остался на улице; более того, побродив рядом с домом и не найдя ничего интересного, ангел заскучал и отправился на северный мост. Людей вокруг было достаточно, поэтому очередной сеанс наблюдения за «копошением нижайших», как обычно говорил Арн, должен был порадовать своим разнообразием. Вспомнив ангела правосудия, Теро лишь умоляюще возвел глаза к небу, прося, чтобы счастье общения с этой персоной в этот раз обошло его стороной.

Воды канала были мутными, какими-то грязно-синими и темными, искаженным отражением неба, ярким пологом разостланного над головой. Глядя в такую воду, каждый наверняка вспоминал лишь самые неприятные моменты своей жизни, даже отражений не было видно. Рябь, создаваемая ветерком, быстро сливалась с прочей ровной массой воды, которая спокойными потоками, скрывающими дно, разделяла город на четыре совершенно разных района. Вот так в жизнь людей вмешалась природа, внеся свою лепту в особенность этого места.

Ангел, усевшись на перилах, спугнул нескольких голубей, вальяжно расположившихся на отполированной сотнями рук деревянной поверхности, и посмотрел на воду, темными пятнами мутневшую далеко внизу под его ногами. Но увидев задумчивую недвижность этого существа, птицы вскоре вернулись и, сложив крылья, сели рядом с Теро. Странным образом люди разом куда-то исчезли, стало абсолютно тихо.

«Что ж, тогда просто подожду здесь. Ждать я умею намного лучше, чем люди. Ждать и помнить, но, надеюсь, это не все мои положительные качества. Судить о самом себе у меня не получается. Как жаль, что далеко не каждый может оценивать себя непредвзято и трезво», думал ангел, рассматривая дома этой притихшей улицы. Взгляд Теро ненадолго задержался на двери, за которой недавно скрылся его человек. Чем сейчас занят Эрик? Что-то одновременно похожее и на любопытство, и на тревогу насильно заставляло переключаться на сухие насущные мысли.

«Надолго он там все равно не задержится. Хотелось бы понаблюдать, чем все это закончится. Мальчик и девочка, значит? Обыкновенные дети. Родителей не наблюдается. Мальчик болен. Интересно, но не для меня. Это не мои люди, поэтому лишнего интереса проявлять не стоит. А, может быть, я когда-нибудь, и правда, смогу... перевоспитаться? Да, благо дело я, по крайней мере, понимаю, что все это ненормально. А говорят, что признание своей проблемы первый шаг к выздоровлению».

В это хочется верить, прошептал он, резко развернувшись на перилах и встав на ноги.

Чье-то знакомое присутствие не давало ему покоя с тех пор, как он поднялся на мост. Это не было похоже на ощущение особенного запаха или сверхъестественную способность (которая не очень часто, но все же встречается у людей) чувствовать где-то поблизости другое существо. Теро просто знал, что рядом есть кто-то знакомый, очень похожий на него. Однако братьев у ангела, увы, не наблюдалось. Значит, собрат близкий по роду занятий, который, к сведенью, либо попустительски относился к своей конспирации, либо просто не умел скрываться, как следует.

Ангел прошелся по мосту, осмотрелся, заметил нескольких прохожих, которые были заняты какой-то беседой, мельком отметил про себя, что на близлежащих крышах никого не было, снова спугнул пару птиц. По-прежнему тихо, что-то не так. В его памяти не было ни единого знакомого, кто отличался бы подобным поведением: разрешал чувствовать свое присутствие, но не торопился являться лично.

«Ну где же ты? Совсем рядом. Возможно, я знаю тебя, покажись...»

В это же мгновение кто-то, негромко смеясь, закрыл ему глаза ладонями. Теро успел заметить лишь края длинных красных рукавов, подозрительно напоминающих элемент традиционного облачения ангела смерти.

А я уж было испугался, что у меня появились тайные недоброжелатели. Твой стиль хорош, но не идеален. Да, Ирен? Резко развернувшись, он подхватил смеющуюся девушку на руки, снимая ее с перил, на которых она стояла, и, закружившись с ней на одном месте, вскоре поставил свою знакомую преследовательницу на мост рядом с собой.

А ты у нас на задании всегда решителен и серьезен, да? В старом пне жизни больше! Тихий такой, серенький, задумчивый, с каких это пор, м? Были бы мы людьми, наверняка прошла бы мимо и не заметила. Ну же! Чем старше ты становишься, тем с тобой разговаривать все сложнее, а раньше, помнится, разговорчивее был. И живее. Нууууу! Она замахала перед ним руками, пытаясь привлечь хотя бы частичку его внимания. Кредо! Это нечестно, что ты такой высокий!

Ангел сдержанно улыбнулся, так, словно перед ним был не равноправный коллега, а заигравшийся на улице ребенок, который теперь требовал у высокого дяди достать с дерева случайно заброшенный туда мячик. Ирен, кое-как пригладив растрепанные льняные волосы с рыжеватыми подпалинами, недовольно зафыркала и погрозила Теро кулачком. Этот жест, тоже выдавший в ней исключительно подростка, получился весьма грозным, но смех, последовавший за ним, дал понять, что этот «ребенок» дружелюбен, просто гиперактивен и любит пошалить.

Вот что, дорогая Ирен, такие игры мне по душе, но, знаешь ли, если ты захочешь поиграть в прятки с кем-нибудь из наблюдающих, это тебе с рук не сойдет. Он перехватил кулачок своей маленькой коллеги и, разжав его, осторожно пожал ладошку девушки. От этого игривая Ирен зарделась и смущенно захлопала ресницами, бормоча что-то в ответ.

Ладно, пускай, теперь ты похож на старый пень, но джентльмен по-прежнему безупречный, благосклонно заметила девушка. Полвека не виделись, а? Ты на задании, Кредо?

Давай по имени, хорошо? поморщился Теро, но вскоре снова улыбнулся, взъерошив короткие волосы Ирен. Встретить кого-то настолько знакомого и доброго было для него приятной неожиданностью. Да-да, с тех пор, как ты приступила к службе. Уже пятьдесят лет прошло? Любишь ты преувеличивать! Только пять. Странно, я почти не заметил, со мной такое впервые. Он с усилием отогнал десяток различных мыслей на тему времени и его скоротечности и продолжил, стараясь скрыть вдруг охватившее его волнение: В этот раз мне установили срок в три месяца, поэтому я здесь еще надолго. Новое задание получу только зимой... наверное... Ты так изменилась. Подросла. А я тебя еще маленькой девочкой помню. Так что мы квиты, потому что с первой попытки я бы тебя тоже не узнал.

Да, я расту, вот, гордо указала на себя пальчиком Ирен, а ты как будто стареешь. И лица на тебе опять нет. Ну же, Теро, что-то случилось? Какой-то ты, даже встав на носочки, она едва изменила разницу в росте, но, по крайней мере, этого хватило, чтобы с подозрением заглянуть другу в глаза, кхм, мутный.

Обычный. Просто ты забыла, какой я.

Похоже на то.

Оба замолчали, размышляя каждый о своем. Теро о том, каким он стал, Ирен, пожалуй, о том, каким он был. Прошло пять лет. А он и не заметил.

А что если бы так пролетели еще пятьдесят? Он бы тоже сделал вид, что это всего лишь мгновение. Для людей больше половины жизни. Это возраст зрелости и опытности, сотен выводов и поставленных экспериментов, огромного материала для размышлений, это результат и ощущение скорого завершения идеи. Это лишь небольшая часть жизни ангела смерти, незначительная, как повседневность. Что он успел понять? Почувствовать? Сделать? Но ощущение опыта, того самого, которым дорожит каждый человек, скупое, почти безнадежное, отдавалось приглушенным, хотя навязчивым чувством. Да, время может двигаться только вперед, и для человека это не горе, а радость ощущения жизни. Для ангела это песчинки, которые сухой ветер отрешенно разносит по пустыне.

Кстати, опомнился Теро, а ты-то чем занимаешься?

Странный вопрос. Вообще-то тем же, чем и ты.

А твой человек?

Ирен указала в сторону уже знакомого дома:

Вон там живет. Мальчик. Интересный он, я за ним уже восьмой день наблюдаю. Жутковато, правда, так: слишком у них всегда тихо, а я к такому не привыкла. Он разговаривать не может совсем, вот и молчит весь день, сидит себе на уме, иногда что-то записывает. Сначала бодрее был, так и рвался сестре помогать, сейчас вот почти не встает. Благо дело мучиться недолго осталось, а то жаль мне его, да и не только мальчишку. Сестренка младшая из кожи вон лезет, а лечить его поздновато уже. Кстати, от сестры и приходится всю информацию собирать. Еще один выговор мне не нужен. Ох уж эта бюрократия! Составление всяких бумажек у нас торжественней и дольше, чем само изъятие души. Не на то мы время тратим, вот что. Теро с удивлением отметил про себя, что девушка говорила совершенно серьезно, и мысленно с ней согласился. Ну, в общем, ты наверняка понимаешь... А у тебя кто?

Художник, молодой, граф. Тоже собираю информацию, отчеканил он без лишних пояснений. А этот твой мальчик, ты о нем уже много знаешь? Когда последний день?

Так, с двенадцатого, восемь дней, на этой неделе еще два, потом еще четыре, на пальчиках неторопливо подсчитывала она. Вот, собственно, двадцать пятого сентября. Еще шесть дней, не считая этот. А ты почему интересуешься? Вряд ли, чтобы узнать, когда у меня будет выходной...

Теро неискренне улыбнулся. Шутка прозвучала мрачновато. Для кого-то этот день станет последним, а кто-то с чувством выполненного долга отправится на заслуженный отдых. Раньше это действительно казалось всего лишь работой, теперь Теро смутно ощущал в этом некий подвох.

Разве не к этому он шел и разве не этим же занимаются сотни других ангелов смерти? Не от этого ли в мире людей чередуются поколения? Это плохо? Он, как и прежде, продолжал оправдывать каждый из этих вопросов, однако...

Знаешь, мой человек связан с твоим. А срок, отведенный на изучение, во много раз больше твоего. Я не понимаю, для чего это, но стараюсь собирать всю информацию, которая прямо и косвенно связана с Эриком. Возможно, это одно из самых важных моих заданий, об этом говорит время наблюдения, и линия этого мальчика теперь пересекается с его линией. Оставлять это без внимания тоже нельзя, так что, если ты не занята, расскажи мне то, что считаешь самым важным. Он так и не заметил, что назвал своего человека по имени.

Ирен посмотрела на него как-то странно, но заинтересованно, как будто Теро навел ее на какую-то неожиданную мысль.

Интересно, ты по привычке так прилежен или это...

Что?

Это забота? Насколько тебе дорог твой человек?

«Дорог»?..

Так вот, как это называется. То, что так гармонично срослось с жалостью.

«Дорожить им как кем-то близким. Ждать, когда он улыбнется. Пускай не мне, а тому, кто этого действительно заслуживает, но я жду этого, не понимая, не зная почему. И сегодня он улыбался. Всего на пару мгновений, но я сделал Эрика счастливым. Почему я понял это только после того, как меня к этому подтолкнули?» Теро посмотрел на подругу, тихо расправившую крылья. Мелкие черные перышки кружились в неподвижном воздухе, медленно опускаясь на покрытие моста. Черные крылья. Еще одно напоминание о действительности.

Ирен, я не знаю... Но, помолчав, он все же спросил: Ты тоже считаешь, что это плохо?

Я не уверена, пожала плечами девушка. Хотя дорожить кем-то никто нам не запрещал. Главное, чтобы это не вылилось в другое чувство.

Какое?

Сам знаешь...

Оба замолчали. Даже Ирен, которая совсем недавно сияла от счастья и вела себя по привычке свободно, словно бы поникла и посматривала на друга с тоской. Теро понимал, что она, пожалуй, теперь испытывала к нему что-то сродни жалости, но не такой, какую можно испытывать к своему человеку. Это было разочарование.

Да, я знаю, твердо ответил он. Я все очень хорошо понимаю и знаю наши законы, можешь не волноваться. Если тебе интересно, то я отвечу: да, я особенно прилежен, постоянно думаю только о работе, являюсь первоклассным бюрократом и занудой. Поэтому...

Поэтому я тебя снова не узнаю! засмеялась девушка, хлопая его по плечу. Ладно, не буду лезть не в свое дело. Если ты так просишь... Об этом мальчике... Ничего особенно важного не вижу. За шесть дней они вряд ли смогут стать очень близкими людьми, хотя смерть никогда не бывает приятной неожиданностью. Помимо Кайла есть еще его сестра Кира, хорошая девочка, но когда она останется одна, сложно сказать, как ей придется жить дальше. По-видимому, ее отправят в какой-нибудь приют, вот и все. Ирен задумалась. Ах, да. Их соседка, мадам Бланшет, вдова, которая якобы заботится о них. Ей я верю меньше всего. Кстати, мне кажется, что где-то я ее уже видела... Кира почти весь день проводит у нее, работая, не поднимая головы, и за все получает только немного еды и кое-какие средства на лекарства для брата. Хотя уже ничто не поможет. Кайл об этом ничего не знает, Кира не рассказывает.

Как резко ты судишь о людях, не разобравшись. А почему ты так настроена против этой мадам Бланшет?

Девушка усмехнулась как-то напряженно.

Просто что-то вроде предчувствия, да и здесь все прозрачно. Она, насколько мне известно, из какого-то обедневшего рода, вот и пришлось кое-как самостоятельно устраивать свою жизнь. Когда Кайл умрет, выселить Киру будет легче, а их домик, я почти уверена, без проблем перейдет в руки их соседушки.

Разве это будет так просто? У людей свои законы.

Да брось, Теро! У большинства людей из западных кварталов прав меньше чем у бродячей собаки. Так все и будет. Тем более ее младшая сестра, она здесь тоже иногда появляется, удачно вышла замуж за какого-то старикашку с кучей денег. В общем... мне очень жаль этих детей, но закон есть закон. Сделать я ничего не могу, и насколько бы дорог ни был тебе твой человек, вмешиваться я тоже не советую.

«Не вмешаюсь, если Эрик не вмешается...»

В этот момент словно по заказу дверь одного из домов открылась, на пороге появилась невысокая строгого вида женщина лет тридцати пяти. Теро проводил ее рассеянным взглядом. Издалека рассмотреть ее лицо было сложно, но он и без того знал, как она выглядела. Черные, сейчас наверняка строго собранные волосы, смугловатая кожа, сухие заостренные плечи и стремительная походка. Пожалуй, женщина улыбалась, но как-то натянуто, ломано искривив подкрашенные губы.

О... А вот, собственно, и личность, о которой смеем так беспардонно сплетничать, поморщилась Ирен, кивая в сторону мадам Бланшет, которая, держа темноволосую причесанную девочку за руку, меньше чем через минуту скрылась в том же доме, что и Эрик.

И девочка.

Да, Кира. Минут сорок назад убежала к соседям. Ты, наверное, не обратил внимания. Значит, мой Кайл и твой Эрик все это время были наедине. Что-то мне это не нравится. Может, лучше сделать так, чтобы они не сходились вместе, заметила девушка, с силой расправляя крылья. Послушай... Обещай мне, что все пройдет без глупостей. Это ведь люди, и они никогда не станут нам близкими, в чем-то они просто не способны нас понять. Не жертвуй ничем и не делай ошибок. Кредо, обещай мне.

Обещаю, бесцветно бросил он, с опозданием понимая суть этого обещания. Слова неясными звуками долетали до его слуха медленно и глухо, как через толщу воды. Теро искоса посмотрел на Ирен, которая, по-видимому, решила на время его покинуть.

Что ж, хотя бы иногда вспоминай это на досуге, улыбнулась девушка. А мне пора работать. Думаю, теперь в этом домике можно наблюдать что-нибудь интересное. А ты оставайся здесь, все-таки это моя территория.

10

Конечно, конечно, господин Орвокке, дети Вам очень рады! Вы можете приходить навестить их в любой день. Что Вы! Не нужно приводить доктора, Кайл идет на поправку. Не видите? Совсем скоро поправится, мой знакомый лекарь так говорит. Он осматривает мальчика почти каждый день. Очень важно переждать критический момент, а потом здоровье наладится. Конечно, наладится, как по-другому! тараторила вдова Бланшет, ненавязчиво выставив Киру за дверь, сказав, что брату нужно помочь принять лекарства. У меня у самой четверо детей, но я так привязалась к этим ребятам, что забочусь о них, как о родных. Натерпелись они, конечно. Ужасно! Просто ужасно, в таком возрасте потерять родителей. Мать, помнится, еще лет шесть назад скончалась, бедняжка, так мучилась! На отца надежда оставалась, а он, подлец, сбежал, детей бросил. Эх, как же можно таких детишек одних бросить! Надеюсь, я этого негодяя никогда не увижу! А если явится, на порог не пущу, ей богу!

Благодарю за помощь, мадам. До встречи, коротко ответил Эрик и наконец-то вышел.

Торопиться было некуда и незачем. Уже начинало темнеть. Прохожих становилось все меньше, но беготня их делалась все нервозней и суетливей. Несмотря на пустоватость улицы, тихо отнюдь не было. Казалось, что каждый, проведя свой день в привычном для него русле, теперь рассказывал о вещах настолько разных, что начинала кружиться голова. За северным мостом, к примеру, велись какие-то громогласные дебаты на тему трагедии неразделенной любви и одновременно сложности мира сего, так как кто-то, по-видимому, проведя весь день навеселе, спешил поделиться с десятками случайных зрителей личными взглядами на наболевшие вопросы. Эрик не торопился уходить с набережной, прислушиваясь и присматриваясь к этому медленно, но местами бурно затихающему городу. Отойдя всего на несколько метров от дома своих новых знакомых, юноша оперся руками о парапет и перегнулся через него, смотря в темнеющую мутноватую воду канала.

Несмотря на сегодняшние знакомства, думать ни о чем не хотелось. В голове глухим эхом отдавались строки прочитанного только что стихотворения. Кайл сам разрешил. Сказал, что никому больше не показывал и не покажет. Сказал, что поймет только господин с голубыми глазами.

Многорукий хозяин моего дома.

Шелест ветров и скрип половиц.

Все, что моей голове незнакомо

В чудовищном шепоте черных ночниц.

Ночью и днем паутину сплетая,

Бродит по стенам, за кругом круг.

Тот, кто слепой, но доходит до края.

То же, что я незрячий паук.

Ближе и ближе, за нитями нити.

Все, что творю я уже вопреки.

То, что любил я, теперь заберите.

Все же, очнись, мы вдвоем пауки.

«То же, что я незрячий паук.... Отчего вдруг именно так? Назвать себя пауком, значит принять образ того, кто привык опутывать все вокруг сетями. Не важно, для чего, для защиты или охоты или же разом: чтобы свить себе уютное гнездышко хищника. Но паук слеп. Возможно ли, что мальчик всего лишь выбрал подходящее слово для драматичности? Но если этот молодой поэт хотел сжиться с образом, то почему паук слеп, а не нем? Хотя... д-да... Это, наверное, страшно... Каждый из этих изъянов. Но все же? Эрик посмотрел на пустой мост. Несколько голубей неподвижно сидели на перилах, словно приготовившись встретить закат. Слепой, незрячий, идущий на ощупь, живущий так же. Тот, кто не видит того, что должен увидеть. Или более образно: тот, кто умышленно не желает что-то замечать. Почему это мысли ребенка?»

Очнись, мы вдвоем пауки, прошептал он, потерянно обернувшись назад.

Вот и закат. Какой-то блеклый. Жизнь в этих красноватых лучах едва теплится. Почему день сопротивляется так слабо? Отчего-то солнце светит слишком тускло, покрывая поверхность воды грязно-желтыми бликами. Само светило медленно скрывается за темной тучей, кажется, оно падает куда-то, где появляется темнота. Да, скоро ночь. А вокруг еще не утихли дневные разговоры. Вокруг город. Люди. Люди...

Тихий стук заставил его опомниться. Эрик машинально обернулся назад, хотя то, что там могло происходить, вероятнее всего, касалось его в самую последнюю очередь. На крыльце соседнего от Киры и Кайла дома стояла какая-то женщина. Среднего роста, в каком-то мешковатом плаще, наверное, молодая. Ее лица Эрик не видел, но прямая, ничем не испорченная осанка и утонченная линия скрытой темной грубоватой материей спины выдавала в этой особе юную барышню, пожалуй, имеющую некоторые знания правил этикета.

Придержав за край черную широкополую шляпу, девушка, кажется, надела ее еще глубже, почти прижав поля к своим плечам. Эрик заинтересовался. Несмотря на то, что эта особа, по-видимому, пыталась выглядеть скромно и неприметно, она, напротив, заставляла обратить на себя внимание. Сложив ручку в кулачок, гостья дома Бланшет еще раз негромко постучала в дверь. Юноша, внимательно проследив за этим движением, заметил еще одну досадную оплошность: руки девушки, облаченные в черные дорогие перчатки, увы, не сочетались с прочим «нищенским» облачением этой леди.

Эрик тихо засмеялся. Нелепый вид девушки его крайне забавлял. Однако природу этого поведения понял бы каждый второй: быть гостем в одном из домов западных кварталов это риск быть замеченным. Не стало бы неожиданностью и то, что сейчас на пороге дома стояла представительница высшего света, которая, как и большинство дворян, оказавшихся в подобной ситуации, пыталась любыми средствами остаться незамеченной.

Мадам Бланшет нет дома. Если она нужна Вам, ищите ее у соседей, негромко сказал Эрик, подойдя ближе.

С-спасибо.

Девушка, сконфузившись, прижалась к двери, стараясь скрыть лицо под широкими измятыми полями шляпы. Из-под плаща выбилось несколько неряшливых прядей волос, которые черными завитыми волнами упали на спину. Гостья, укутавшись в свое мешковатое одеяние, бочком попыталась пройти мимо Эрика, но тот, на удивление точно уловив в ней что-то знакомое, придержал ее за плечо:

Простите, но Вы...

Девушка испуганно дернулась, и шляпа слетела с ее головы. Все встало на свои места.

Амелия, это ведь Вы?

А это Вы, нервно подчеркнула гостья дома Бланшет. Послушайте, у меня дела. Смешав с грязью все свои светские привычки, она неловко бросилась подбирать с мостовой элемент своего «маскарадного» костюма. Эрик сделал это первым и подал даме ее запыленную совершенно неаристократичного вида шляпу. Вот спасибо, прощайте.

Вы торопитесь настолько, что не заботитесь о двусмысленности того, что я увидел? лукаво спросил Эрик, задетый ее пренебрежением.

Амелия замерла на месте, настороженно всматриваясь в лицо молодого человека, который, как ей показалось, пытался ей угрожать.

А-а-а, так я не ошиблась, недовольно протянула она, хищно показывая белые зубки, как будто готовясь к ответному нападению. Так и вышло. Знаете, в вашем случае я бы сотню раз подумала, прежде чем показаться на улице.

Правда?

Естественно! Или вам доставляет удовольствие делиться своей замечательной болезнью?

Нет. Он закусил губу. Нет, моя болезнь не настолько заразна, как вы думаете.

Это спорно, Амелия приторно улыбнулась.

Эрик напрягся. Весь этот разговор больно ударил по его самолюбию, хотя отчего-то ему показалось, что вовсе не это сейчас было самым главным.

Мир людей, таких разных, далеких и близких. Это мир, в котором и он имел свое место. Здесь приходилось существовать наравне с другими, этими самыми «разными людьми». Каждый человек это личность, имеющая свои качества, характер, привычки, это индивидуальность, которая внимательно изучает тебя со стороны и одновременно ждет твоего мнения о себе. И как это ни прискорбно, каждая личность готова сожрать любого, кому она пришлась не по душе. Не важно, какую форму примет это уничтожение резкие нападки или холодный расчетливый процесс исход имеет всего две формы. Либо справишься, либо нет.

Что за маскарад?

А вы не понимаете? зло ухмыльнулась девушка. А вообще это не ваше дело. Если посмеете рассказать кому-то, то знайте: я не из тех, кто не может постоять за себя, вот что, резко предупредила она, переходя на громкий шепот.

Я понимаю, ради чего все это. Но неужто вы боитесь чьего-то мнения? Уже поздно, здесь почти никого нет, а если вас и увидят, то наверняка не придадут этому внимания, заботясь о собственной скрытности. Это смешно, подумайте. Если бы кому-то хотелось навредить вашей репутации таким образом, то слухи, к сведенью, часто возникают на пустом месте, и для выдумки не обязательно иметь достоверные факты. Эрик пожал плечами. А я вас ни в чем не обвиняю, это не моя привилегия.

Девушка удивленно хлопала ресницами, пытаясь понять, насколько справедливые вещи говорит этот человек и стоит ли вообще его слушать. С минуту что-то двойственное боролось на ее лице, заставляя его то просветлеть, то снова стать недоверчивым и напряженным. Она словно медлила с каким-либо ответом, тщательно подбирая слова, противоречиво теснившие друг друга в ее юной головке. Наверное, какое-то из чувств все-таки смогло победить, однако Эрик не смог выяснить, какое именно, так как позади него послышался чей-то тоненький смех и быстрые шажки, звонким эхом разбивающиеся о поверхность мостовой.

Амели! Дорогая Амели!

Крис... Амелия едва успела снять с себя потрепанный плащ и, свернув его как можно более неприметным комом, крепко-накрепко сжала в своих руках. Кристина!

Эрику пришлось посторониться. Смеющаяся барышня одного с Амелией возраста бросилась подруге на шею.

Рада тебя видеть, дорогая! Представляешь, я уже третий день в этом городе, так мало знакомых лиц! Ужасно, просто ужасно! Из-за дневных дел, как видишь, только вечером можно отдохнуть без вездесущих папенькиных бумажек! возбужденно пожаловалась она, наконец выпустив полуживую подругу из своих объятий, и поправила растрепавшиеся белокурые кудряшки.

А... а... что ты тут так поздно д-делаешь?

Как что? Нужно ведь поощрять себя за целый день выслушивания замечаний моего дорогого родителя. Выбираюсь на ночные... «приемы», говоря официально, лукаво шепнула она Амелии.

О-одна?

Нет! Она резко обернула голову назад, так что вся копна ее соломенных волос взметнулась в воздух, наполняя его десятком несочетаемых ароматов. Эрик почти задохнулся. Со мной кузен Валентин и граф Кристиан де Гофф, жеманясь, представила она двух молодых людей, которые проследовали за ней парой менее веселых, но весьма обаятельных теней.

Ситуация выглядела вполне обычно, хотя Эрику, не привыкшему к незнакомым лицам, и Амелии, почти застигнутой на месте «преступления», такая встреча не казалась чем-то замечательным, и оба по различным причинам не знали, как вести себя дальше. Кристина, однако, освоилась и, заметив, наконец, что ее подруга вовсе не была одна, решила спросить:

Амели, а этот скромный молодой человек с тобой, м? В первый раз вас вижу, улыбнулась белокурая девушка, сразу включив все свое очарование.

Эрик пристально всматривался в лицо своей знакомой, ожидая ответа. Амелия только пожала плечами, нервно переведя взгляд на того, кто случайно оказался с ней рядом.

А!.. Я же вас знаю. Вы ведь были на балу в доме князя Реа! Господин... хм... художник, который нарисовал портрет его дочери? Так? Мне, кажется, тоже приходилось говорить с вами, вдруг подал голос один из молодых людей, который до этого скучающим взглядом исследовал исключительно видимую часть своих начищенных сапог.

Возможно, коротко ответил Эрик, отчего-то раздражаясь.

Да нет же, это действительно вы! так же неожиданно оживился второй, не просто подчеркивая это самое «вы», а ставя на этом слове жирную кляксу. Помню, картина, и правда, замечательная; мягкие тона, ненавязчивая сюжетность, строгие пропорции, невероятное сходство с оригиналом, в общем выдержанный стиль прошлого столетия. Как замечательно, что в наше время еще есть люди, которым небезразличны стили, отжившие свой век, сдерживая смех, заключил он, подталкивая друга под локоть.

И, кстати, в тот вечер вы добились настоящего успеха. Но отчего так скоро покинули своих поклонников и хозяев бала? Вы бы подумали, ведь в обществе не любят признавать чье-то превосходство дважды, добавил первый, натянуто улыбаясь. Амелия, тоже рад вас видеть, граф де Гофф резко переключил свое внимание на особь женского пола, вероятно, посчитав дальнейшее продолжение разговора несостоятельным. Слышал, вы удачно вышли замуж, мои поздравления.

То ли в растерянности, то ли снова почувствовав себя мнимо виновной, девушка только закивала головой, казалось, приготовившись заранее на все вопросы ответить радостным «да». Эрик молчал, тихо накапливая злобу. Конечно, для того, чтобы понять, что над ним издевались, было достаточно и первого оратора.

«Да кто они такие, чтобы судить за всех! Чтобы говорить что-то о моих картинах, когда они видели только одну! Чертовы избалованные детки, которые только и привыкли шляться по ночам в поисках приключений. Да зачем я их слушаю». Он отшатнулся в сторону, когда все еще не удовлетворившая свой интерес Кристина попыталась нарушить границу зоны его комфорта.

Но я все-таки совсем ничего о вас не знаю. Может быть...

Но все-таки нам пора, выразительно заметил кузен Валентин, перехватывая ручку сестры на полпути к Эрику. Мы ведь не хотим опоздать, Кристина?

Конечно-конечно, хохотнул де Гофф, движением, похожим на жест своего друга, оттягивая своих спутников в сторону.

«Идиотская недосказанность! Раздражает. Да, я болен... Эрик изменился в лице, его губы слегка искривились, но отвечать на глупые выходки было нечего. Говорить такие же скрытые гадости в ответ не лучший вариант мести обидчику, а провалиться сквозь землю было невозможно, несмотря на то, что этого безумно хотелось. Вот, значит, как».

Добрый вечер, господа! Кто-то встал за спиной Эрика, сильно сжав его правое плечо. От неожиданности он вздрогнул, это «прикосновение» жестко прижало его к земле не столько физически, сколько эмоционально.

«...до самых последних дней своих я буду жить в страхе, потеряв счет времени, границы дня и ночи, все чувства свои превратив в прах, пыль, тлен, просыпаясь в радости, засыпая в горе, убивая с ужасом, даря жизнь с трепетом, выискивая в светлом эйфорию, а в темном грешное упоение, ибо за плечом моим ангел смерти расправил крылья...» В голове глухо отзывались строки из прочтенной когда-то книги. Кому-то это казалось десятком красиво сплетенных между собой слов, а для кого-то это стало явью. Самой настоящей правдой.

Через минуту Теро уже тащил подопечного по северному мосту в сторону старого города. До дома было далековато: еще одна набережная и еще один мост, потом темные, почти пустые улицы, вереницы чужих домов, в окнах которых скоро должен был погаснуть свет. Эрик не помнил, что ангел говорил или делал, как они вообще ушли от этой компании, как прошел почти весь путь домой, молчал ли Теро, ведя его за руку, или пытался о чем-то спросить. Едва поспевая за своим ангелом, Эрик видел только его плечо, спину и изредка подбородок с правой частью лица. Легкие пряди несобранных длинных волос, подхватываемые ветром, разбрасывались в разные стороны, что придавало Теро диковатый сумрачный вид, Эрику даже казалось, что ангел на него за что-то злится, но холодно, без лишних эмоций.

Вот эта улица, этот дом, под ногами каменная дорожка, раскрывается дверь, ступеньки, темно. Молчание. Ступеньки, коридор, еще дверь, знакомая комната, темно. Молчание. Руки с рывком отпускают друг друга. Молчание...

Эрик, тяжело дыша, потерянно всматривался в темноту, чувствуя, как где-то совсем рядом она покровительственно скрывает свое печальное черное порождение, не желающее подавать голоса. Ангел близко, юноша чувствует это всем своим существом, но двигаться можно только на ощупь, протягивая вперед ищущую руку.

Теро? Ты здесь? Он неуверенно потянулся к чему-то черному и, как ему казалось, живому, отклик произошел в ту же секунду. Ангел, как вспугнутая птица, резко взмахнул крыльями, бросая Эрику в лицо легкие темные перья, но через мгновение успокоился и позволил до себя дотронуться. Что-то случилось? Ты злишься на меня? Почему? Я ведь не сделал ничего плохого. Я... хочу помочь. Но не знаю, как. Сегодня мне хотелось спросить твоего совета, но ты исчез. Ты злишься, потому что я не знаю, что мне делать?

Ангел промолчал, юноша подошел ближе, цепляясь за его плечо. Странная темнота, какая-то неестественная, казалась непроглядной. Густо наваливаясь со всех сторон, она обволакивала неприятным ощущением неизвестности. Через нее, и правда, надо было пробираться настороженной ощупью, опираясь на одни лишь осязание и слух. Но ангел молчал, словно добиваясь от человека других слов.

Теро, скажи мне.

Я не сержусь.

Правда? Эрик напряженно всматривался в темноту, пытаясь рассмотреть его лицо.

Д-да. Он резко отступил назад, отбросив руки человека, который снова оказался в неприемлемой близости. Это неправильно, недопустимо. Люди для людей.

Теро, да что происходит?!

Ничего. Выбирай сам.

Да о чем ты! Эрик неожиданно рьяно попытался удержать его за руки, за одежду, случайно задел крыло.

Послушай, прошептал Теро, притягивая его к себе, просто послушай, что я скажу. Юноша насторожился, чувствуя его дыхание в своих растрепавшихся волосах. Помнишь, ты говорил, что тебе такая жизнь не нужна? Помнишь ведь, да, конечно. Но ты не можешь ничего с этим сделать, хочешь ты этого или нет, твоя жизнь, она на моей ладони, я вижу каждый твой шаг. Я могу позволить или запретить, несмотря на любой твой выбор. Ты живешь, потому что я этого хочу. Это не угрозы, это то самое настоящее, что у тебя сейчас есть. И это связанно со мной. Против моей воли. Против, понимаешь? Я держу в руках две жизни, мою и твою, поэтому не вынуждай меня распоряжаться ими так просто. Я хочу... еще один шанс... еще... Он сбился.

Эрик поднял на него глаза, пытаясь рассмотреть его лицо, но Теро отвернулся.

Поступай так, как этого хочешь ты. Я не имею права становиться частью твоей жизни.

Постой! Я не имел в виду ничего подобного. Зачем убегать, если ты все равно будешь находиться где-то рядом!

Ангел замер у двери, тихо постукивая по ней костяшками пальцев. Глухие звуки, размеренно раздражая слух, болезненно ударялись о что-то комом сжатое в груди. Эрик начинал чувствовать себя более чем усталым, хотелось просто успокоиться и отдохнуть от этого странного дня, но не такой ценой. Потеря? Нет, это что-то другое. Ангел смерти уходит, так зачем просить его остаться? Это не значит, что он не вернется для выполнения своего задания. Да, это ничего не значит.

Ты ведь был со мной сегодня весь день, прошептал Эрик, продолжая лихорадочно цепляться за любые, даже самые неясные аргументы. Я уверен, что ты был. Ты уже стал частью этого дня, поэтому...

Теро тихо усмехнулся.

Это твой мир. Просто представь, что меня в нем больше нет.

---

Город почти заснул, медленно погасив свет в тысячах окон, захлопнув сотни дверей, защелкнув задвижки и закрыв замки. Темные дома, пустые улицы, глухая ночь, в которой скрывается только неизвестность.

Какая, если подумать, неизвестность? Все то же, что и днем, в том же неизменном виде, только вот в темноте не видно, насколько зловещим может казаться то, что при свете вызывает улыбку или безразличие. Так что, несмотря на эту самую неизменность, оказавшись в темноте среди знакомых предметов, каждый начинает видеть картины, достойные выставки ужасов, изощрений человеческого сознания и разных страхов, резко появляющихся, как правило, где-нибудь в темном переулке или спальной комнате под покровом ночи. И неважно, что и как вы видите, ведь, пугаясь, все равно стараетесь закрыть глаза и не обращать внимания, решив, что в темноте что-то померещилось.

Страхи любят, когда им отводят особую роль, самую главную, поэтому, даже закрыв глаза, мы волей-неволей идем у них на поводу, ждем, что же будет дальше. Померещилось или нет.

К чему бы все это?

Все же поговорив с сестрой, Амелия пребывала в состоянии, близком к панике, но это, собственно, не волновало никого вокруг. Во-первых, потому что улицы были темными и пустыми, во-вторых, потому что тот самый вопрос, раздражавший ее больше всего, к величайшей радости, был доступен только нашей барышне и ее сестре Жаннетт (она же вдова Бланшет). Их ссора состоялась неожиданно.

«Беда» пришла оттуда, откуда ее совершенно не ждали. В лице молодого графа Орвокке, который по случайному стечению обстоятельств в этот неблагополучный день заставил вдову поволноваться. Нет, дело не в том, что она слишком беспокоилась, что какой-то господин из высшего общества изволил интересоваться никому не нужными детишками из соседнего дома. Здесь, как ей казалось, все прозрачно: увидев симпатичное личико Киры и узнав, что родителей или опекунов у нее нет, у молодого человека как у любого представителя испорченной аристократии должны были возникнуть особого вида намеренья. Интересен и тот факт, что самому Эрику даже в голову не приходило подобных извращенных переворотов цели своего визита.

Однако, подозрительная вдова Бланшет, заметив, как ее сестра при этом предположении недоумевающе пытается соотнести образ молодого художника и подобного хищника, решила высказать еще одну, уже более неприятную для них самих, гипотезу.

« Если он один из агентов твоего муженька, то тебе, дорогая Амелия, уже есть чего бояться! Тем более, сегодня тебя еще и угораздило попасться ему на глаза! Да ты хоть понимаешь, чем это может закончиться, если все так, как я думаю? Говоришь, что совпадение? Какая глупость! С какой это стати дворянину вот так просто хочется проводить время в обществе пары брошенных больных детишек. Не смеши меня! Я и не знала, что нынешние богатеи такие милые добрые люди. Зло улыбнувшись, невесело рассмеялась Жаннетт. Знаешь что, дорогая сестра, я чувствую, что ничем хорошим это не закончится! Если ты все еще хочешь продолжать это... «дело», тебе придется закончить его, не приходя ко мне больше. Прости уж. Я не хочу ничего знать».

Вспоминая это, Амелия только рассерженно фыркала, не понимая, как сестра, поддерживающая ее в любом деле, вот так просто смогла от нее отказаться. В любом деле, но не в этом.

Ночью всегда холодно, а света на улицах почти нет. Сыро, грязно, что-то с отвратительным звуком хлюпает под ногами. Да, все-таки хорошо, что темно, лучше не видеть всего того, что там находится вокруг. Есть дорога, и ладно. Ступая прямо по лужам, девушка продолжала возмущенно перебирать все подробности разговора с сестрой.

« Да, я помню, что обещала помочь, но я не могу идти вот так без оглядки! Твой муж, несмотря на то, что уже стар и болен, не дурак! Тебе повезло, по крайней мере, в том, что он позволяет тебе эти вольности! Хочешь его смерти еще быстрее, найми нужного человека. Страшно? А то, чего ты хочешь, не вызывает у тебя сомнения?»

Не вызывает, процедила девушка, резко наступив в очередную лужу.

Сразу за западным мостом ее ждал экипаж. Показаться в южной части города одной из самых известных дам пешком, без слуг или сопровождающих и в таком растрепанном виде, пускай даже и посреди ночи, было непростительным невежеством. Ну, или дурным вкусом, плохими манерами. Можно назвать это по-разному, однако все эти варианты сводятся к простому выводу: нельзя такого делать, если тебя принял высший свет, ни-ни.

Впрочем, до западного моста было вовсе не рукой подать: пришлось шагать вдоль всего канала, рассерженно подбирая подолы юбок, бормоча, злясь и только изредка оглядываясь по сторонам. Хотя даже темнота разгневанную барышню заботила мало; до определенного момента.

« Знаешь что, а ведь это не самое плохое, что могло случиться в жизни! Муж-старик, эка невидаль! Зато богат, очень богат, понимаешь? Ты сама ему продалась, милая. Что, правда глаза колет? Как же это глупо. Тебе и так достанется все, но ты не хочешь ждать! Хочешь всего сию же минуту! Ха, мне смешно и тошно...»

Амелия поморщилась. Решительность бывает двоякой, особенно сейчас, замерев на подобной нравственной развилке, нужно было пойти по одному из путей до самого конца. А не лучший ли выход отказаться от этой сумасшедшей идеи? Зачем идти на убийство ради... А ради чего? Что за корысть? Она того стоит?

Это не больно, это красивая победа ради собственного блага.

Девушку, не подозревавшую, что кто-то может подойти к ней настолько незаметно, даже передернуло.

Ч-что, простите?

А вы не расслышали?

Незнакомец, прислонившись плечом к стене, выпустил из полуразомкнутых губ струю дыма и улыбнулся. Странно так, неуместно. Амелия похолодела. Жуткая улыбка с намеком на дружелюбность не внушала никакого доверия. Слишком темно.

Расслышала. Но мне пора.

Что за дешевые шуточки? Ночные знакомства не могут принести ничего хорошего. Девушка оглянулась: больше ни души. Пройти мимо.

Да, здесь больше никого нет, констатировал незнакомец, поднося к губам сигарету. Странно, но такого в стране никто не курил.

Отвратительный намек, зло бросила Амелия, пытаясь обойти его стороной. Новая «доброжелательная» улыбка мужчины заставила и ее нервно заулыбаться. Вам что, плохо?!

Нет, мне хорошо. Его окутал сладкий дым, улыбка стала почти блаженной.

Не хватало еще знакомства с каким-то сумасшедшим. Амелия ругала себя за неосторожность. Все-таки оторвавшись от него на два десятка шагов, так как мужчина, собственно, как будто и не собирался ее догонять, девушка обернулась назад и, увы, оказалась лицом к лицу со своим странным преследователем.

Лицом к лицу. Поразительно красиво. Амелия, позабыв, что невежливо вот так открыто и в упор рассматривать человека, с широко распахнутыми от удивления глазами пыталась осознать, что за прекрасное существо с наглой улыбкой стояло в десятке сантиметров от нее. Лукаво прищурив черные глаза, мужчина тихо засмеялся, понимая причину оцепенения девушки. Выбросив сигарету и откинув назад собранные длинные волосы, он тихо спросил:

Я ангел, не верите?

Верю, благоговейно прошептала Амелия, к которой медленно возвращался дар речи.

Я соврал.

Пленительность внешности «незнакомца-ангела» в глазах девушки резко померкла. Нет, конечно он не сделался менее симпатичным, однако Амелия, опомнившись от первого потрясения, вспомнила, что находилась наедине с незнакомым мужчиной, который, пожалуй, играл с ней.

Не подходите ближе! оскалилась она, отступая назад. Что вам нужно? Я шуток не люблю!

Для меня важнее то, что нужно Вам. Он подхватил ее руку. Ваши мысли... Сколько же в них грязи. Маленькое наказание за мелкие мыслишки это выход?

Что ты несешь! Она толкнула мужчину в грудь, но тот, схватив девушку за плечи, увлек ее в переулок. Кто ты такой! Не смей меня таскать, как...

Мужчина, резко закрыв ей рот ладонью, затащил свою жертву в широкую расщелину между стенами двух домов. Амелия, напоследок попробовав изо всех сил пнуть незнакомца в колено, через мгновение ощутила сырую поверхность камня тупика. Приставив жертву спиной к стене, мужчина спокойно поправил на себе одежду, которую «строптивая девка», как он бросил по дороге, успела здорово встрепать. Девушка, испуганно всматриваясь в тесную темноту вокруг, видела только обворожительное лицо незнакомца, в руках которого появилась еще одна сигарета.

Ну, вот и все, убирая с лица улыбку, сказал мужчина, вдыхая сладковатый дым, от которого Амелии стало дурно. Приторный запах табака и страх доводил почти до потери сознания, и она чувствовала, как с каждой секундой ее тело предательски расслаблялось, явно не желая больше сопротивляться.

Что «все»?

Ну, убью тебя. Все. Он хмыкнул.

З-за что?

За то, что здесь, мужчина грубовато положил руку ей на голову, водятся не самые лучшие мысли. Кажется, такие лучше пресекать на корню, чтобы другим было неповадно. Ты жаждешь смерти другого человека своего мужа лишь ради того, чтобы заполучить наследство.

Но это просто мысли... Амелия раскашлялась, вдохнув очередную порцию дыма.

Сначала появляются мысли, потом идеи, а в конце поступки, правда?

Н-наверное.

Она, тяжело дыша, сползла вниз, «убийца» снова жестко выровнял ее вдоль стены. Игра еще не подошла к концу. Незнакомец резко взмахнул головой, со странной легкостью высвобождая собранные волосы, которые блестящими нитями взметнулись в воздух, но через долю секунды тяжело упали мужчине на плечи. За его спиной пронеслось какое-то серебристое сияние, но Амелия, неясно обратив на это внимание, решила, что это последнее видение перед обмороком.

Хочешь жить?

Х-хочу...

Он слабо улыбнулся.

Все хотят. А ты знаешь, что мне приказано устроить твое убийство?

Девушка задрожала.

Т-ты агент? Чарльз все узнал? Как он узнал? Он... Мысли мешались в ее голове, разбавляясь страхом перед роковыми догадками. То, чего она боялась больше всего, явилось в ответном образе наемного убийцы.

Застигнув свою жертву врасплох почти на месте преступления, незнакомец охотно пользовался ее растерянностью и слабостью, не давая мыслям свернуть в невыгодное для него направление. Выстраивая их в логическую цепочку, он предоставлял Амелии возможность свидания с собственным страхом.

Какого хищного зверька пригрел мой господин. Я удивляюсь его доброте. Как он узнал? Он вздохнул и с неясной оттяжкой заметил: Никогда не стоит недооценивать тех, кто появляется не в то время, не в том месте.

Амелия, вдруг ощутив небольшой прилив сил, даже попыталась потеснить разговорившегося убийцу.

Тот художник, он тоже?

Мужчина ухмыльнулся.

Девчонка! Какая же ты еще неопытная. Отступив назад, он сложил руки на груди. Всего лишь шаг, но жертва осмелела и поняла, что появился шанс продлить свое существование. Думаешь, только он? Ты меня забавляешь. А вдруг агентом может оказаться любой из твоих знакомых? Как смешно... Собравшись поиграть в нехорошую игру, девочка и не думает о том, что взрослые могут ее наказать, оказавшись предусмотрительней.

Но вы, Амелия хитро прищурила темные глаза, не собираетесь этого делать, потому что девочка должна участвовать и в другой игре.

Как проницательно! Я поражаюсь все больше, снова засмеялся мужчина, но не искренне, а так, как будто безынтересно повторил отрепетированный жест, намекающий на «какую-то там человеческую благосклонность».

Отвернувшись от девушки, он медленно пошел к выходу из сырого закоулка, ставшего идеальным местом переговоров:

Что ж, вы сыграете в мою, а я сыграю в вашу.

11

22 сентября

В кои-то веки решил написать.

Знал, что день не удастся еще с самого утра, когда снова пришлось излазить в поисках Ридли весь двор. И как только ему удается выскользнуть наружу, когда все окна и двери закрыты? Не представляю. Он самое загадочное существо из всех тех, что я видел. Много в нем человеческого. Не только глаза, наверное, еще и характер. Конечно, как у непослушного ребенка, которого мне отдали на воспитание.

Но, что удивляет меня намного больше, он не всегда такой. Люблю его взгляд, проницательный, спокойный. Он наблюдает за мной с интересом, как будто действительно понимает, кто я. Люблю, когда он приходит ко мне ночью и запрыгивает на одеяло. Конечно, пару раз это меня уже напугало, поэтому теперь забираю его в постель сам. Если нахожу.

Да, как я уже сказал, день не удался. Иногда кажется, что люди это самое отвратительное создание природы. Венец творения? Неправда! Я тоже человек. Какая жалость. Но я бы пожертвовал всем тем, что у меня есть, отдал бы и себя, если бы это смогло что-то изменить. Говорю глупости... Зачем-то переключаюсь на какие-то красивые слова, кому это нужно? Кому? Кому это читать? Это я так, для себя пишу. Так делает любой слабак, которому стыдно показать свое нутро. Сказать что-то в ответ или ударить с размаху по рож лицу.

А если противником оказывается женщина? Ну, здесь эти методы позорно отметаются в сторону. Я не грубая скотина, лезущая в драки со слабым полом, который, по последним наблюдениям, только этого и хочет. Но и делать ответные намеки я не могу, потому что противно. Да кто она такая, чтобы прилюдно смеяться надо мной. Зло, с издевкой. Как будто я виноват перед ней. Да в чем? Что ей вообще теперь нужно, когда все и так ложатся к ее ногам! Новости быстро расходятся, особенно такие... А я ведь и не знал, что Амелия замужем. А тем более за кем. Что ж, уважаемая преемница огромного наследства, я преклоняюсь пред Вами, превращаясь в тряпку для Ваших ножек. Ждите этого, смело ждите. Я уже готов. Жаль я не могу поцеловать Вас, даря на прощание свою замечательную болезнь, над которой Вы так любите смеяться.

Вопрос напрашивается сам собой: что же мне от нее теперь прятаться? Она тоже человек, несмотря на то, сколько у нее наглости и денег. Вот такая грустная шутка. Шутить я разучился. Какая разница... Скоро меня не будет. Зачем волноваться из-за мелочей. Не этим людям провожать меня в последний путь, и не людям вообще...

Его нет. Не знаю, куда он ушел. Странно, теперь я его не чувствую. Раньше чувствовал, был почти уверен, что он здесь. Без него скучно, но я начинаю привыкать. Не каждому ведь сообщают о последнем дне, как, например, мне. Хорошо, буду как все. Зато теперь я понимаю, почему он так сердился, перед тем как уйти. Люди и друг другу очень быстро надоедают, а ангелам, наверное, еще быстрее.

Так это или нет, не знаю. В любом случае, он наверняка хотел как лучше. Эта временная свобода последний глоток воздуха перед тем, как опуститься на самое дно. Он затащит меня туда сам. И оставит.

У Киры с Кайлом бываю каждый день. Об этом завтра, я устал.

23 сентября

Не понимаю... Впервые в жизни я чувствую, что кто-то меня еще ждет. Просто так, без какой-либо надобности. Ребенок. Наверное, так искренне могут вести себя только дети, конечно, кто же еще. А я и не знал, что в такой короткий срок могу настолько к кому-то привязаться. Казалось бы, мы знакомы всего лишь пять дней, но я не могу перестать думать о них, жалеть их; наверное, я даже их полюбил.

Как жаль, что своих детей я завести уже не смогу. Даже если бы моему существованию уже не подвели черту, я, наверное, не смог бы связаться ни с одной женщиной. Стал ловить себя на мысли, что в последнее время они меня раздражают или почти пугают. Особенно после того, как я узнал о родстве вдовы Бланшет и Амелии. Раскрылась эта «приятная» подоплека тоже при весьма «приятных» обстоятельствах... Вспоминать тошно.

Ладно, все равно, кто они такие и чего они от меня хотят, я не для них живу. Для Киры. Для Кайла. Я боюсь за него, но ничего не могу сделать, да и сам он мне не позволяет. Мальчишка. До последнего пытается встать на ноги, почти всегда падает на втором-третьем шаге. Сердится, когда я и Кира хотим помочь ему подняться. Интересно, он когда-нибудь плачет? Все дети плачут, я знаю, но не каждый ребенок может быть таким гордым. Хотя какой он ребенок? Это все внешность, телесная оболочка. Он повзрослел как-то внутренне, он почти сформировался.

Мне страшно, когда он молчит. Знаю, что это звучит неправильно, ведь он просто не может разговаривать, но это молчание обозначает большее, нежели ущербность. Какой-то тихий вызов.

Сегодня он даже не пытался встать, просто лежал в постели и смотрел на меня. Упорно так. Взгляд у него такой же темный, как у сестры, но они отличаются. У Киры более яркий, темный, но смеется. У Кайла совершенно глухой. А еще лицо... Раньше было бледным, кажется, иногда это даже нормально, но сегодняшняя серость не оставила сомнений совсем скоро...

Мне дурно. Плохо, когда думаю об этом. Кайл все понимает, поэтому больше не пытается отгонять меня, он хочет, чтобы я объяснил Кире. Больше некому.

Однажды, когда мы остались вдвоем, я спросил о том, приходил ли в их дом кто-нибудь посторонний, вроде как не из нашего мира. А он ответил: «Да, это Вы». Но я не ангел смерти. Теро говорил, что это вроде бы профессия. Да, но не моя. Хотя... Кто знает, можно ли стать им, если ты человек. Я ведь тоже провожаю своего «подопечного» в последний путь. Но у меня нет крыльев, какой из меня ангел.

С Кирой все по-другому. Она воплощение жизни, она светлая, теплая. У нее глаза улыбаются, когда она видит меня. Мне хорошо, я счастлив, чувствую себя почти влюбленным. Меня любят взаимно.

Вчера она смущенно показала мне пару своих рисунков, то есть два листка желтой бумаги с забавными карандашными набросками с обеих сторон. Я тут же бросился поправлять и растирать зыбкие черточки так, как делаю это сам, а она вдруг залилась краской, наверное, подумав, что я буду критиковать ее работы, и попыталась забрать один из листков. Все-таки отвоевав его обратно, я случайно последовал ее примеру и покраснел: с обратной стороны листка (рядом с изображением Ридли, которого я приносил к ним на днях) обнаружился и мой портрет. Неловкий такой, угловатый, непропорциональный, глаза разные, волосы врастрепку, ресницы длинные, почти кукольные. Чувствовал я себя тогда странно: сам много раз рисовал людей, знакомых и других, по малочисленным заказам, а представить обратное я никак не мог. Я молча улыбнулся, Кира тоже, засмеялись. Вот только личико у нее вдруг изменилось, порозовело, посветлело. Попросилась ко мне на руки, обняла за шею:

Я же Вас люблю!

И я тебя.

В таком виде нас и застала их соседка. Кто знает, о чем она подумала, лично мне это неинтересно, но пару угроз в свой адрес позже я получил. Как можно перепутать такую любовь с чем-то порочным?

Но я могу быть опасным и в другом плане. Иной раз я и сам осознаю, что мой взгляд замирает, изучая каждый оттенок, воспринимаемый глазом. Хочется зачерпнуть слишком много, я будто втягиваю в себя реальность, затем я чувствую как, начиная с кончиков пальцев, мое тело немеет, наполняясь теснотой и холодом. Я смотрю неотрывно, растворяясь в воздухе, словно в кислоте.

И снова до жути знакомое ощущение, когда я касаюсь шелковых волос Киры. Мое помешательство, кажется, страшнее моей болезни.

24 сентября

Провели весь день у постели Кайла. Сейчас около шести вечера, заглянул домой, чтобы оставить запись и покормить Рида. Думаю, сегодня придется ночевать у них, конечно, без сна. Кира устала, а я поухаживаю за Кайлом, пока она будет спать. Мальчику слишком плохо, дышит часто, поднялась температура. Не знаю, что нам делать. Похоже, все близится к концу. Я боюсь. Не знаю, как это будет происходить, мне никто не рассказывал, и сам я не видел. Боюсь. Страшно догадываться. С ними не будет никого кроме меня, поэтому я чувствую ответственность, она на меня давит. Давит, потому что я знаю, что будет, кажется, я заранее знал. Потому что они еще дети, а я взрослый, и я не смог их защитить.

Мы люди, мы выше! Какого черта нас жрут болезни, а мы не можем им сопротивляться, потому что замечаем их слишком поздно и не можем ничего с этим сделать!

То письмо, что пришло от Клариссы еще пять дней назад, почему я не прочитал его раньше? Даже половины, даже четверти! Какой же я идиот... Она была тяжело больна. Моя наставница. Марта сейчас уже мертва. Я даже не попрощался, как следует. Несмотря на то, что она была мне второй матерью, верным другом, лучшим учителем, я не заметил. Какая же я сволочь.

Я думал, что она их бросила, а она до самого конца пыталась им помочь. Мне тяжело, я сойду с ума раньше, чем меня приберет моя смерть. За что это? Кого я разгневал? Почему моя черта подступает так медленно, не так, как у других?

Умоляю, если кто-нибудь слышит, если кто-нибудь может помочь... Спасите нас.

25 сентября

Он умер.

---

Ночь ушла медленно, туманом осев на каждой улице, забравшись под мосты, темно-синим осадком рухнув в холодную воду каналов. Мелкий дождь шел всю ночь, под утро сменился колким снежным крошевом, которое наверняка должно было растаять к полудню, все же уступив ранней осени с ее дождями и листопадами. Под утро сделалось чисто и морозно, но небо светлело медленно, неохотно сгоняя густые, залегшие над горизонтом тени.

Несмотря ни на что, город проснулся обыкновенно, по привычке распахнув окна и двери, взглянув на собственные улицы глазами своих обитателей, пробужденных наступлением нового дня. Люди, неторопливо собираясь с мыслями, готовились к поражению собственной скуки и попыткам обеспечить свое существование.

Людская природа, хранящая в себе тысячи загадок, не может ограничиться всего лишь одним объяснением своего поведения. Да, есть там какое-то равновесие, есть и настроение, и врожденный темперамент, но все это так сложно, хотя и ощущается людьми бессознательно. Мы живем не умом, разумом, понимать свои чувства необязательно, главное осязать их, выискивая главное. Пускай, даже если этим главным окажется боль.

Он закрыл глаза не больше минуты назад и затих. Серые круги под глазами больше не создают прежнего контраста с землистой бледностью лица; медленно-медленно белесая синева неровными пятнами ложится на отданное смерти тело. Беспомощное, тоненькое, ослабевшее от неравносильной борьбы.

Отяжелевшие руки уложены на одеяло, вдоль, голова откинута назад и вбок, на влажных щеках еще блестят солоноватые капли. Он плакал только в самом конце, он очень сдержанный мальчик.

Это месть за то, что ты не видел ее смерти. Вместо той ты видишь другую. Ты принимаешь в ней участие, ты ее проводник.

Какое на его лице странное выражение... Он как будто спит, тихо-тихо, но его истощенное тело, такое ровное и прямое, напряжено, а не расслабленно. Он спит, не дыша, его грудь покоится без движения, его сжатые веки скрывают помутневшие глаза.

До этого он молчал три дня, ему нечего было сказать, не о чем было просить. Он уже все понял. Люди, постоянно находившиеся рядом, зачем-то говорили с ним, улыбались ему. Нежные слова, это пустое утешение. Для чего?

Это бессилие. Ты ничего не можешь с этим сделать. Он уснул навечно.

Нет, не уснул. Он просто умер.

---

Половина восьмого утра, Кира сегодня спит дольше обычного, она очень устала. Она еще не знает. Как рассказать ей о том, что случилось? Как ей жить после этого? Нет, она поймет, она обязательно переживет это. Так должно быть, так обязательно будет. Позже.

Только что забрали тело. Нужно будет сделать распоряжения, взять все в свои руки. Этот мальчик должен уйти красиво. Красиво. Это слово часто говорит его сестра. Конечно, она ведь девочка, она может позволить себе... Она...

Эрик тяжело опустился на пол, обхватывая руками колени и с силой переплетая тонкие пальцы. Растрепанный, помятый, с блуждающим взглядом, с легкими морщинками под глазами, казалось, он даже поседел. Постарел всего за несколько дней. Его глаза больше не снежно-голубые, они не холодные. Пустые, нелюдимые, темные, как у Киры. Но лед в них не растаял, он разбился, внедряясь в каждую часть тела. Может быть, поэтому Эрику сейчас так холодно.

Нет, Кира уже проснулась. Он слышит ее легкие шаги в коридоре. Она спит в маленькой комнатке через стену, там тоже всего одно окошко. А еще там немного холоднее, чем здесь, Эрик заметил, когда прошлой ночью она уснула у постели Кайла, и пришлось относить девочку в комнату на руках. У Киры очень мало вещей, на кровати всего лишь два старых одеяла, а на полу прохудившийся коврик древесного цвета. В этой «детской» нет ни одной игрушки, даже куклы, которая полагается любой девочке в этом возрасте.

Что будет, когда она поймет, что брата больше нет в живых? Эрик мелко дрожал, сам того не замечая. Его больной взгляд, устремленный на закрытую дверь, мутнел, предметы странно искажались, сливаясь друг с другом. Вот маленькая ручка Киры тянет дверь с обратной стороны, медленно-медленно, но дверь все-таки издает слабый скрип, от которого Эрик, ощутив в груди резкую судорогу, еще сильнее вжимается в пол и стену за своей спиной. Дверь открывается мучительно долго, так, что перед воспаленными глазами успевают пронестись тысячи картинок, выброшенных полусумасшедшим воображением.

Девочка быстро перешагивает через порог; она улыбалась, едва только раскрыв дверь, но, ступив в сумрачную, душную комнату, Кира немеет, улыбка исчезает, меняясь на пугающее недоумение. Почерневшие глаза с вопросом обращаются к сидящему на полу бледному мужчине, потерянный взгляд которого впивается в побелевшее лицо девочки. Эрик с усилием разжимает руки, пытается встать на ослабевшие ноги. Перед глазами все плывет, размазываясь какими-то изжелта черными, одинаковыми пятнами.

Девочка. Должна знать.

Кира, его больше нет. Кайл, он...

Ее реакция странная, Эрик ожидал другого. Криков, слез, истерики. Но на ее лице все то же недоумение. А может быть, это ступор, она просто не верит в то, что слышит. Эрик сердится, выражение лица девочки начинает казаться фальшивым.

О-он, что? запинаясь, спрашивает она.

«Зачем ты заставляешь меня сказать еще раз?! Я... я ведь сказал! И ты тоже меня испытываешь?»

Он мечется, выбирая несколько слов.

Кира, да он умер! наконец кричит Эрик, как-то безумно взмахивая руками. «Его больше нет», значит «он умер». Понимаешь, Кира? Ты понимаешь?

Девочка смотрит на него широко распахнутыми глазами, в уголках которых собираются капли слез, через мгновение детское личико искажается до неузнаваемости, рот жалобно искривляется, губы дрожат, слезы быстрыми потоками заливают резко покрасневшие щеки. Нет, до этого она не фальшивила, она просто не поверила. И этот мужчина, до этого такой добрый и спокойный, почему сейчас он кричит на нее?

Не может... б-быть. Усердно вытирает красные глаза. НЕПРАВДА!

Вырывается, когда Эрик пытается притянуть ее к себе.

Тише-тише. Он понимает свою ошибку, он напугал ребенка, не дав возможности прийти в себя. Он снова все испортил! Тише, не плачь! Прошу тебя, Кира... Не надо, это не поможет! Кира!

В его руках она ищет утешение, вдруг понимая, что Эрик чувствует что-то похожее; в нем как будто осталась частица ее брата, что-то родное. Прижимаясь к его груди, девочка не перестает дрожать и плакать, а он, оглушенно улавливая только ее слабые всхлипы, едва удерживается на ватных ногах. Страх наливает руки свинцом, заставляя сдавить тело ребенка с неимоверной силой. Воспоминание пробирает до мозга костей, но отступает: болезнь не дремлет, в груди снова разгорается адское пекло.

К-кира, он велел передать тебе, что он любит тебя. Даже сейчас он все еще с тобой, он любит и хочет, чтобы ты была счастлива. Я тоже... люблю тебя. Сказав это, Эрик чувствует себя опустошенным, как будто последние часы он держался только ради этого: чтобы произнести эти слова, а потом...

Девочка медленно отрывает от его груди мокрое красное личико. Огромные блестящие глаза с длинными ресницами, на щеках нездоровый румянец, волосы спутались, все лицо дрожит.

З-заберите меня.

Входная дверь негромко хлопает, ее забыли запереть, тем более у вдовы Бланшет есть запасной ключ. Поздно. Она тоже обо всем знает, но сейчас видит это по-другому. Мужчина и плачущая девочка, которую он обнимает, поднимают на вошедшую глаза.

Заберите меня...

---

27 сентября

Никогда не знаешь, что случится завтра. Сложно представить и то, что может произойти всего за час, за пять минут, через мгновение. И если что-то ищет возможности тебе отомстить, оно обязательно тебя найдет, это неизбежность, которую придется принять. Но это не страх перед будущим. Будущее это... необъятное, целое, скрепленное сюжетом нашей жизни. Это... наше все. Оно не измеряется годами. Мне кажется, оно похоже на судьбу. Значит, я боюсь не его. Боюсь того, что происходит. Настоящего.

---

Прошло два дня. Странно они прошли, нехорошо. Время суток четко разделило жизнь Эрика на две контрастные половины: день и ночь представляли собой два различных мира, замкнувшихся вокруг плененного ими человека. Ночи, похожие на кошмары, почти бессонные, задумчивые, когда рядом витал подозрительный страх, мог напугать любой шорох, а каждая неосторожная мысль оборачивалась приступом истерии и усугублением нервного расстройства. Эрик чувствовал, что болен не только физически; душевная болезнь, удачно пустившая корни уже едва ли не десяток лет назад, на свежей почве разрасталась стремительно и буйно.

Дневные заботы, пожалуй, составляли немалую часть этой самой почвы: нужно было заниматься похоронами, хотя это отнимало не так много времени; больше проблем было с обозлившейся соседкой Жаннетт, которая с некоторых пор излишне усердно стала заботиться о маленькой Кире. Добиться даже короткой встречи с девочкой было невозможно.

Зачем она вам?

Я просто хочу ее видеть! С какой это стати вы влезаете не в свое дело?!

Она негромко смеется.

Знаете, а ведь я о вас даже ничего не знаю. Эти дети росли у меня на глазах, я знала и их родителей, и их тетку, которая, кстати, и просила меня за ними присмотреть. Так что, собственно, это дело в большей степени мое, чем ваше.

Какого черта! сердится Эрик, но переубедить эту спорщицу сложнее, чем свернуть горы. «Присмотреть» это не значит «распоряжаться», ясно? Вы не ее мать! Даже не родственница. Да я всего лишь... мне нужно просто побыть с ней рядом! Разве вы не видите, как ей больно?! У нее больше никого нет, слышите, никого. Она мне верит.

Вдова Бланшет, ядовито улыбнувшись, решает расставить все по своим местам:

В этом-то и дело, она вам верит, а я нет. Но она ребенок, который не знает, что может преподнести ей взрослый мир распущенного дворянства. Если я отпущу ее с вами, кто знает, чему вы ее... научите. Улыбка сошла с ее лица, оставляя тяжелое хмурое выражение. Вот небольшой закон, по которому живет высший свет. Вы ведь тоже из него. И сестра. Она теперь тоже. Ей повезло, да? Нет... это отвратительное посвящение в ряды тех, кто сильнее, это мерзко. Место, где любое желание, даже самое безумное, останется безнаказанным, потому что оно становится нормой. Кира. Поверьте, она не первая девочка из бедной семьи, которую вот так решили пожалеть добрые...

Вы не об этом думаете! резко прервал ее слова Эрик и побледнел. Я не такой. Я никогда не сделаю ей ничего плохого. То высшее общество, о котором вы говорите, я от него изолирован. Меня выбросили, разве не понятно? Не все люди живут по этому правилу желаний. Почему вы не верите, что я могу быть нормальным?

Просто я этого не знаю, вот и все, пожала плечами женщина, пытаясь поставить в разговоре точку, но Эрик не сдавался.

Так что же тогда?! Скажите мне! Почему, например, я не могу поставить вам такой же ультиматум!

Нет такой возможности, Жаннетт вернулась к прежнему настроению и колко рассмеялась. Амелия сказала, что вы могли ей очень сильно навредить, так что советую...

Что за намеки! рассердился Эрик. Будете меня своей сестрой пугать? Вмешивается, чтобы сделать мне очередную гадость?

...советую вам отступиться, иначе у вас могут появиться некоторые проблемы... Ее муж скончался. Теперь моя сестра сильнее, чем вам кажется, не знаю как, но вы перешли ей дорожку. В последнее время я не особенно одобряю поступки моей сестры, но просто не собираюсь идти ей наперекор, так что забудьте об этом. Ей нравится унижать вас.

Унижать, да?.. зло рассмеялся Эрик. Страшная вещь безнаказанность. Только скажите, раз ваша любимая сестра теперь так всесильна и богата, почему вам приходится жить в самом грязном районе города, куда с такой опаской и отвращением ступает ножка вашей дорогой Амелии? А вы любите ее, покрываете, защищаете, идете на поводу. Мне кажется, в этой истории унижен не только я.

Достаточно. Лицо Жаннетт сделалось строгим. Женщина, холодно посмотрев на Эрика, подвела итог очередной словесной баталии, пожалуй, последней: Мои с сестрой отношения вас не касаются. О Кире: вечером похороны, там с ней и увидитесь. Дальнейшая судьба девочки уже решена: у нее нет опекунов, я отправляю ее в приют. Это выход. Она должна начать все с начала сама. Забрать ее к себе у вас не получится, увидеться с ней, вероятно, пару раз позволят. На этом все.

В этот раз улицы промелькали перед его глазами за считанные минуты. Злость и раздражение после очередного разговора с вдовой в этот раз разбавились терпким ощущением обиды, которая смущала намного сильнее очередного отказа. Да и вообще Эрику с самого начала казалось, что ничто не закончится хорошо, или, по крайней мере, так, как он сам этого хотел. Неприятное ощущение того, что все не просто ускользает, а почти валится из рук, задевало.

«Мне ее не отдадут, я уверен. Такая закономерность. Просто не уступят, как будто она вещь, он перепрыгнул через порог. Нет, это не выход. Я знаю, что значит расти без родителей. Пускай, тогда я был старше, чем она сейчас, у меня остались близкие люди, я почти нашел смысл того, почему я остался жив. А она погибает у них на глазах».

И всем плевать! закричал он, пинком раскрывая дверь своей комнаты.

Ридли, заметив, что хозяин был не в духе, испуганно отскочил в сторону, едва увернувшись от прилетевшей к нему двери. Эрик вяло подобрал его на руки, но кот, почувствовав неладное, спрыгнул на пол и, усевшись у ног человека, уставился на него большими голубыми глазами. Эрик вздохнул и сел рядом.

Прости, ты-то не виноват... Это я неудачник. Ридли настороженно позволил хозяину потрепать себя за ушки. Хорошо, что ты не человек. Люди это плохо. Хорошо, что ты не понимаешь, иначе ты бы и меня возненавидел.

Кот нежно замурлыкал, не обращая внимания на слова уставшего хозяина, и все-таки разрешил взять себя на руки. Эрик посадил животное на колени, задумчиво ероша его пушистую белую шерсть, еще пахшую духами, в которые Рид случайно влез на днях, изучая содержимое шкафа. Открытие горькой воды с насыщенным запахом, оставленной кем-то на самом краю полки, стало и для кота, и для его хозяина не самой приятной неожиданностью. Запах в комнате все еще присутствовал, причем густой, видимо ковер пропитался намного лучше, чем показалось при первой уборке. Последние пару дней Эрик даже засыпал не в комнате, а в кабинете, скрываясь от этого назойливого благоухания, от которого начинало тошнить.

Это сохранилось еще с детства, даже тогда маленький граф избегал надушенных барышень, которые часто приходили к его матери, в этом отношении имевшей похожий на них яркий аромат садовых цветов и розового масла. Единственным человеком, запах которого, естественный и оттого такой приятный, запомнился Эрику на всю жизнь, был его брат.

Жозеф... Если бы ты знал, чем все закончится... ты бы ушел? Не можешь ответить.

На небе собиралась разыграться очередная буря. Где-то вдалеке тихо громыхало, но тучи наплывали медленно, не торопясь накрыть собой еще один город. Этой осенью погода была странной: обычно грозы заканчивались в первых числах сентября, и до конца октября шел обыкновенный серый дождь, затем становилось холоднее, дожди прекращались. Эрик был уверен, что сегодня будет очередная гроза, настоящая, злая, черная. Но не сейчас, ближе к вечеру, когда небо облепят гроздья набухших от влаги туч, когда с неба польется вода, обращающая землю в грязь. Это месть земле за ее жадность. Ведь сегодня она примет еще одно человеческое тело.

Рид, я должен что-то делать. Кот подбодрил его порыв немигающим взглядом. Она нужна мне... Я не знаю, почему. Мне просто нужно... светлое. Человек, которого можно любить. Ведь каждому он нужен, правда? Правда, Рид? Не важно, какую цену я за это заплачу, я... Ридли, я ее верну, я постараюсь. Если я иду правильной дорогой, все получится. Обязательно будет так, как должно быть. Все будет. Только поверьте в меня, кто-нибудь... скажите, что я смогу.

Кот молча устроился на коленях хозяина, больше не заглядывая ему в лицо. Беседа с единственным слушателем обратилась в тяжелые мысли. В тихой комнате, укрытой от улицы и света, бродил лишь хмурый дух задумчивости, давний знакомец Эрика, с которым тот был в странном, непонятном другим союзе. Казалось, сама тишина слушала, как в пределах этого закрытого от посторонних мира билось живое человеческое сердце.

Эрик бережно переложил уснувшего питомца на кровать, на прощание погладив мягкую душистую шерстку. Ридли, сонно зевая, потянулся, слегка приоткрыв глаза, и укрыл лапы пушистым хвостом. В ответ юноша слабо улыбнулся: иногда не замечаешь таких милых, живых мелочей, а когда замечаешь, становится тепло, так, что даже забываешь о плохом. Всего на мгновение, конечно.

Так значит, ты идешь? Этот голос можно было узнать из тысячи. Такая твердая, уверенная окраска, спокойствие, может быть, даже равновесие мягкости и суровости.

Теро стоял за его спиной на расстоянии нескольких шагов, но Эрик чувствовал его присутствие каждой напряженной клеточкой своего тела.

А что ты еще предлагаешь? Уйти, притворившись, что я не принял во всем этом участия? Или что я ничего не видел и ничего не почувствовал? Я ведь не предатель.

Теро не мог видеть его лица, но по дрожавшему голосу Эрика чувствовал, что юноша говорил это с усилием, напряженно, стараясь хранить спокойствие, что получалось у него плохо. Ангел сделал шаг вперед.

Ты, и правда, считаешь, что у тебя хватит сил, чтобы что-то сделать? Если ты оступишься, люди, они тебе помогут? Что они сделают для тебя в ответ? Тебя бросили. Почти все бросили, а ты все еще кому-то веришь, хватаясь за любую возможность помочь первому встречному, в то время как сам нуждаешься в помощи. Эрик, все они... они все люди. Они не оценят, они не заметят. Люди.

Меня не бросили, никто не виноват в том, что я ненормальный!

Ты жалкий.

Эрик окаменел. Ни одно слово не могло теперь заставить его ни зарыдать, ни засмеяться. Он чувствовал себя мертвым, запертым в глухом гробу, закопанным в сырую землю. Тихо на душе и вокруг, и ничто не может прервать эту тишину, это молчание. Запертый, полуживой, с гаснущей искрой надежды, он пытается выбраться из-под земельного покрова, но руки опускаются.

Тихо, тихо вокруг, и темно, и жарко, и нечем дышать, все обрывается в звуке собственного вздоха. Эрик вздрогнул.

«Почему он так говорит? Он ведь ангел. Они добрые, они помогают людям. А Теро как будто ненавидит».

Это не ненависть. Просто другая форма... любви.

Над ним сомкнулись черные крылья, обнимая и накрывая его своим теплым пухом и блестящими угольными перьями. Руки. Кто бы мог подумать, что эти холодные руки могут обнимать так горячо и так крепко.

Я просто человек, и мне стало страшно.

Тишина.

Значит, ты идешь? повторил ангел так близко, что Эрик вздрогнул.

Его дыхание забилось в горячих влажных судорогах, в груди появилась уже такая привычная острая боль. Он с трудом подавил этот приступ, но голова закружилась, и Эрик закрыл глаза.

Твой выбор для меня свят.

Свят? переспросил он, но вдруг понял, что не ослышался. Крылья резко взметнулись вверх, но Теро продолжал стоять на земле, за спиной Эрика.

Отпусти меня.

Удачи.

---

Он вернулся поздно. Больше часа бесцельно блуждал по городу, потерял любое чувство времени и забылся. Дверь в его комнату раскрылась с тихим жалобным скрипом. С его одежды капала вода, но большей частью не потому, что он попал под дождь, а потому, что он минуту назад опрокинул на себя ведро холодной воды. От злости. И чего-то еще.

Сняв с себя промокшую рубаху, Эрик зло швырнул ее в угол, не смотря по сторонам и вообще не замечая ни одного предмета в комнате. На глаза ему попалась лишь его кровать, и он рухнул на нее, потеряв любую способность пошевелиться.

Было по-прежнему тихо. И темно. Конечно, ведь уже ночь, сырая и холодная, поэтому с улиц уже давно исчезли люди, разойдясь по домам, где их ждала семья или еще одна работа. Или не ждал никто.

Ночная бабочка, забравшись на оконную раму, сложила свои маленькие крылышки с резкими геометрическими узорами, похожими на неровные темно-серые разводы. Она пряталась, тихонько перебирая ножками по поверхности штор, и иногда слетала на пыльный подоконник, где, потеряно расставив белые ворсистые крылья, бродила в поисках укромного местечка. Осень в самом разгаре, все живое ищет укрытие, чтобы переждать грядущую зиму. Бабочки уже «спят», только одна мечется между оконными рамами и подоконником, ударяясь о ночную природу, спрятанную за фальшивым твердым воздухом. Она не понимает, что раз за разом ударяется о стекло, которое строго подавляет любые попытки бегства. Да и нужно ли это самое бегство, когда на улице холодно и сыро? Куда бежать, отыскивая теплое место для «сна»? Бабочка снова складывает свои крылья, устраиваясь в углу оконной рамы, и тихо смотрит на дождь, сбивающий с деревьев рыжие листья, еще не последние, но уже насквозь пропитанные пряным запахом осени.

Долго он еще отстраненно, забывшись, глядел в потолок совсем без цели или желания. Просто глаза его были открыты, и царившая в них пустота пугала сильнее дрожи, поминутно пробивающей все его тело. Ни одного желания или мысли, он умер тихо, в одиночестве, да, ему снова казалось, что он мертв.

Но вопреки этой страшной мысли, его лицо вдруг задрожало, губы затрепетали, послышался тихий беспомощный всхлип. По щекам ринулись вниз слезы, глаза превратились в узкие блестящие щелки, обрамленные густыми стрелками мокрых ресниц. Он плакал тихо, сдержанно закрывая лицо руками, словно боялся, что кто-нибудь увидит его слабость и захочет над ней посмеяться. Его полуобнаженное тело подрагивало, из-под ладоней доносились судорожные всхлипы, которые он насильно пытался подавить, нижняя часть лица дрожала особенно сильно, исказившись до неузнаваемости.

Зря он кусал собственные губы, разрывая их почти до крови, зря все сильнее и сильнее прижимал к лицу трясущиеся руки, страшная истерика накрыла все его беспомощное существо.

Ты ведь видел... Ты в-все видел, все з...нал... Как может б-быть это... Что я... Кто я... Мне больно...

Теро уже давно просто стоял с ним рядом, устремив на Эрика потухший темный взгляд. От его жуткого образа, мрачно-бледного профиля и остекленелых глаз веяло холодом. Лицо было мертвой матовой маской, губы, ровная серая линия, прочертившая место выше подбородка, были сжаты без малейшего намека на какое-либо выражение.

Видел. Линия губ слегка искривилась. Видел, повторил он, так что же?

Что?! Ты спрашиваешь «что же»?! Эрик вскочил с исказившимся от ярости и ужаса лицом. Порыв злости отнял его последние силы. Эрик снова осел назад, падая на постель. Да что же это такое, черт возьми! Почему я такой ненормальный?!

Он снова закрыл лицо руками, дрожащими и рвущими пряди мокрых светлых волос, но через секунду дернулся, сел и, пусто смотря перед собой, прошептал:

Послушай...

Тишина, казалось, говорила то же самое.

Послушай, убей меня! Забери меня, в конце концов! Чтобы я не смог сделать больше ни единой ошибки! Убей... Принеси в жертву. Deo exta. Ты так говорил... Я хочу умереть! Возьми мою душу! Я хочу умереть... Стоя на коленях, он цеплялся за руки и одежду ангела, лицо которого вдруг начало меняться, превращая маску в выражение темного и страшного желания.

Про какую это смерть ты говоришь? Он резко отбросил Эрика назад, хищно впиваясь пальцами в его голые плечи. Хочешь боли? Смерти тела? Ты ведь уже просил меня об этом. Тебе так нравится этот извращенный ритуал, который мне нужно проводить каждый раз для того, чтобы выполнять свою работу правильно? Он говорил почти шепотом, но его красивый мягкий голос с каждым словом все больше напоминал скрежет металла. Глупый мальчишка, если бы ты только понимал, о чем ты меня умоляешь! Какие страдания ты получишь... Какая боль... Какой это соблазн вот так прикасаться к грани жизни и смерти, зная, что с тобой никогда не случится такого! Какое это счастье... Это МОЕ счастье. Такое оно больное, видишь? Он словно задыхался от страсти к собственным словам, смысл которых наконец-то заставил Эрика содрогнуться от мысли о своей смерти. Теперь это был настоящий страх, страх боли, боязнь мучения тела. Но когда он одумался, было уже поздно. Я сделаю это не для тебя, а потому что ненавижу таких, как ты!

Теро, жестоко улыбнувшись, нежно сдавил тонкую шею Эрика почти в самом центре, его пальцы сжались, не давая юноше дышать и заставляя из последних сил выхватывать ртом клочки воздуха. Эрик испуганно вжался в постель, пытаясь оттолкнуть и разжать руки ангела, которые неумолимо с все большей силой смыкались вокруг его шеи. Он выгнулся, напрягся, захрипел, попытался рвануться в сторону. Теро усилил хватку, его лицо, бледное, как у призрака, нервически задергалось, губы разжались, искривляясь. Эрик судорожно вздохнул, его взгляд затуманился, губы начали белеть, из голубых глаз текли слезы.

Ангел, похожий на черного оскалившегося зверя, чувствовал новый прилив злости, красным туманом застилающей все его сознание. Как хищник, сомкнувший челюсти на шее жертвы, он удовлетворенно испытывал на ней свою животную силу и маниакальный фанатизм. Он не понимал себя. Его руки, казалось, сжимались сами собой, глаза остро улавливали каждую мелочь, но не отдавали голове никакого отчета, сердце билось медленно, нечеловечески долго готовясь к каждому новому удару. Ему казалось, что это его душат, все туже затягивая на шее висельный узел, готовя к казни, увы, не без причины. В груди закипало чувство отвращения к самому себе, и только заплаканные глаза напротив испуганно умоляли прекратить этот кошмар, помутневшим взглядом впиваясь в лицо убийцы, единственного, кто мог оказаться спасителем.

«Чертовы голубые глаза... почему сейчас они такие светлые?! Когда я убиваю его! Когда я сам хочу его смерти! Они слишком искренние... Ненавижу. Глаза ребенка. Душа ребенка... Я ненавижу тебя, человек!»

Он даже задрожал, резко отрывая свои руки от шеи Эрика, уже почти потерявшего сознание. Догадка того, что он только что едва ли не задушил человека, который доверил ему свое существование, была похожа на оглушающий удар по голове.

Э-эрик! Эрик! Черт возьми, Эрик! ангел не слышал собственного голоса. Что за дурак. Эрик! Юноша перед ним ломанно выгнулся, пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха, но его тело сводили судороги, а из груди вырывались хрипы. Теро хотел взять его за руки, но он вывернулся, избегая любого прикосновения. Да успокойся ты!

Больной раскашлялся, закрываясь руками, его губы посинели. Ангел, не обращая внимания на сопротивление, осторожно уложил его на спину и устало посмотрел в прояснившиеся глаза.

Тише... Эрик. Его голос был прежним.

Минуту человек неотрывно смотрел ему в лицо, как кукла, которая всегда смотрит все с тем же выражением, у которой всего лишь открыты глаза, и ей только и остается, что смотреть в лица тем, кто берет ее на руки. Но это состояние быстро закончилось; как будто наконец-то вспомнив то, что случилось, он просто зарыдал, не скрывая слез.

Чертовы голубые глаза, упавшим голосом повторил ангел, руки которого, те самые, что минуту назад яростно душили Эрика, нежно обняли рыдающего юношу, осторожно гладя его по голове. Не заставляй меня больше. Не говори таких глупостей.

Такое тихое отчаянье в его голосе. Такая долгая темная ночь.

---

Белая бабочка на оконной раме медленно «засыпает», забравшись в самый темный угол. Ее крылья сложены, от ночного холода они немеют, их края покрываются тонким слоем инея. На горизонте еще темно. Дождь идет.

Ночь продолжается. Белая бабочка забывает о том, зачем смотрит в окно. То, что за ним, больше не манит ее, потому что она не знает, сможет ли завтра раскрыть свои крылья и снова попытаться пройти сквозь оконное стекло, которое раз за разом обманывает ее, заставляя надеяться.

До утра осталось совсем немного времени, бабочка почти забылась, ей вдруг становится все равно, сможет она летать или нет. Она знает, что завтра будет новый день. Может быть, и для нее он будет.

Часть 3. Первые шаги.

12

Ирен, неторопливо расчесывая и снова взъерошивая лен волос, не перебивая, слушала уже больше четверти часа. Ее молодое лицо было серьезно, но расслабленно: то, что она слушала, вероятно, ей нравилось, и было в какой-то мере приятно. Однако к такому вниманию наверняка примешалась и симпатия к говорившему, а точнее читавшему.

«Кредо сильно изменился, думала она, смотря на друга каким-то новым взглядом. Пару недель назад виделись... На нем и тогда лица не было, а сейчас и подавно. Кто бы мог подумать, что за пустяшный срок в пять лет он изменится настолько, что я перестану его узнавать».

...когда ночь закончилась, и на холодном ускользающем небе появились первые лучи солнца, опасливо протянувшего ко всему живому свои нежные руки, белая бабочка, в последний раз посмотрев сквозь стекло, заснула в углу оконной рамы, бережно сложив отнявшиеся крылья.

Верно, она грустно улыбнулась. По-другому быть не может. У бабочки короткий век, правда?

Теро, захлопнув книгу, молча уселся рядом. На крыше было светло и тихо, снизу долетали человеческие голоса, но они звучали ненавязчиво и приятно, создавая ощущение живого и насыщенного мира, который складывался внизу, под этими крышами, и на земле за их пределами, такой быстрый, неопытный, но настоящий. Было утро, красивое и теплое, октябрь в этом году изменил своим пасмурным традициям и разрешил солнцу создать яркую иллюзию ранней осени. Все казалось таким, каким было месяц назад, еще в начале сентября: сладковатый теплый воздух, влажная, пропитанная запахом листьев, земля, город пахнет поздними цветами и срезанной увядающей травой, в чистом небе, бросающем свое отражение в холодную воду каналов, светло и ясно.

Напротив на витом балконном ограждении грелись взъерошенные голуби; кто-то живущий под самым чердаком, распахнул окно и водрузил на подоконник большого рыжего кота, который принялся лениво отслеживать передвижения городских птиц, иногда ударяя по поднятой оконной решетке лапой или ощипывая мелкие листья комнатного цветка, тоже выставленного на солнце. Вскоре кот отвлекся и, наверняка вспомнив о том, что у него остались дела посерьезней, спрыгнул на пол комнаты, на прощание взмахнув в окне полосатым хвостом. Однако через минуту рыжий был возвращен на место маленькой белокурой девочкой, которая усовещивала его в том, что он никак не хочет охранять уже полусъеденный им же цветочек.

Ирен тихо засмеялась, Теро просто улыбнулся.

Солнце ударяло по крышам домов.

Так как там твой мотылек? осторожно спросила девушка, ладошкой отгородив глаза от яркого света, и бросила на друга долгий прищуренный взгляд. Теро не ответил тем же.

Живет.

М-м-м. Она отвела взгляд.

А у тебя еще один.

Работа такая... Девушка, кусая губы, собиралась о чем-то спросить, но передумала. Я домой хочу. А ты?

Он снова улыбнулся, на этот раз более живо, вспомнив, как такие же мысли приходили ему в голову еще во времена школьных занятий.

Нет, не хочу.

А здесь не надоело? Уже месяц прошел, и еще два должны пройти, а ты каждый день здесь, как будто поселился теперь на всю жизнь. Интересно, как себя люди чувствуют? Вот так каждый день на одном месте. У них же очень маленький мир, даже если захочешь путешествовать, сможешь увидеть все.

Как резко, он тронул ее за плечо. Вспомни, какая у них короткая жизнь, и все встанет на свои места.

Ирен нахмурилась.

Не понимаю... Прости, если я не понимаю. Но ты ведь так говоришь, она прикусила губу, из-за него? Твой человек для тебя важен. Это красивое чувство, но мне тебя очень жалко, понимаешь? Ты себя погубишь, если пойдешь дальше, прости, но люди не то что бы этого не стоят, просто плохо сравнивать такие вещи. Это почти абсурдно.

Он промолчал.

Ты слушаешь?

Слушаю.

Вот и хорошо. Я тут правильные вещи говорю.

А с чего это вдруг?

Ирен покраснела и принялась отвлеченно разглаживать складки на черном, отороченном красной канвой балахоне, ушитом и стянутым поясом, и оттого больше напоминавшем обычное женское платье. Когда ее руки неторопливо обняли ноги и сцепились за коленями, она пожала плечами и виновато посмотрела на Теро.

Да, ты мужчина, ты старше и работаешь на полтора века дольше меня, поэтому советовать тебе что-то... хм... вообще неприлично. Но я же...

Да, ты это ты. Та самая Ирен, с которой мне пришлось нянчиться половину всей своей сознательной жизни.

Ах ты! Она, смеясь, набросилась на него с кулаками. Что за едкий тип. Получишь у меня!

Оба кубарем почти свалились с крыши, рыжий кот на подоконнике запаниковал, голуби недоуменно вытянули свои шеи, смотря на пару подозрительных субъектов нечеловеческого происхождения, но явно имеющих с людьми сходство.

Теро даже расправил крылья, отгораживаясь от возмущенной подруги, но это его не спасло, и впервые за это утро, да и, наверное, за последний месяц, он засмеялся. От доброй шутки, от улыбок и смеха Ирен, от этого еще сонного солнца, что ярко освещало крыши домов. В душе отчего-то было тепло, как будто это самое солнце на мгновение каким-то странным образом горячим лучом простелило грудь насквозь, но не причинило боли. Было просто хорошо и спокойно.

Хм, кстати, а в чем это ты делал свои записи, м? лукаво спросила Ирен, хватая книжку, которую Теро минуту назад выронил из рук. Хе-хе, ну что за святотатство! Весь форзац исписан, с такими успехами ты скоро сможешь стать соавтором создателей Кодекса, не пропадать же дополнительным нравственным материалам!

Просто его всегда приходится носить с собой, вот и попался под руку...

«Приходится»? иронично переспросила Ирен. Дорогой друг, ты ли это? Она подергала его за длинные волосы. Насколько я помню, в первые дни, как ты его получил, ты не выпускал его из рук и везде исправно таскал с собой, несмотря на то, был он нужен или нет. И не смотри так на меня, я знаю, что мне тогда было лет на двести меньше! Так вот... Что ты там с ним делал, не знаю.

Учил, пожал плечами Теро, забирая книгу.

Учил?!

Запоминал, повторял, перечитывал. Мне это нравилось. Он снова казался задумчивым и напряженным, так что девушка расстроилась, увидев, что после того счастливого момента смеха, на Теро с прежней услужливостью навалилась его личная тоска.

Понятно, Ирен рассеянно потерла правую щеку, уходишь уже? Не забывай обо мне, иначе я с ума сойду от этого мира. Все-таки люди хорошие ребята, но бывают непонятными. И еще, она тоже поднялась на ноги и легонько поцеловала Теро у самого уголка губ, подумай о том, что я говорила. Пожалуйста.

---

Царство осени, октябрь, одиннадцатый день. Все было не так уж плохо, и погода, и город, и состояние души. Вот только в голове как-то неспокойно.

Теро брел в тени облетающих деревьев. Листья плавно опускались на землю, кружась в теплом воздухе, их подхватывал ветерок, но бросал на полпути, так и не определившись, для чего он вообще поймал какой-нибудь желтый подсохший листик.

Приятный шелест под ногами радовал слух, пахло самой настоящей осенью. На клумбе рядом с внушительным забором большого каменного дома притаились низкорослые лобелии и анютины глазки, однако эта сине-фиолетовая клумба, казавшаяся маленьким цветочным морем, выбивалась из общего настроения улицы, устроившей тихий праздник сухих рыжих листьев. Ангел на ходу, даже не смотря, сорвал один из цветков и, зажав его в руке, загадал на удачу, потом раскрыл ладонь.

Фиалка.

«Угадал!» Теро, раскрыв книгу, положил цветок в ее центр. Так он не умрет, просто высохнет и останется таким же красивым.

Сегодня действительно был праздничный день, весь город готовился что-то отмечать, гудеть, веселиться и явно не униматься до самой ночи. Однако сейчас, в половину девятого утра, никто не торопился выходить из домов даже здесь, в восточной, самой трудолюбивой части города. Теро, думая об этом, начал что-то припоминать. Точно, это был праздник в честь окончания последней войны, и, несмотря на то, что в этот раз страна принимала в ней участие косвенно, нашлись сотни национальных эллирийских героев, личную победу которых, конечно же, на родине ценили больше позитивного разрешения конфликта. Около полудня городская площадь в южных кварталах готовилась собрать тысячи жителей города и вернувшихся домой победителей. Там же и сформируется эпицентр праздника: пару часов будут звучать громогласные речи и поздравления, потом как-нибудь развлекут уставшую слушать публику, это продлится до позднего вечера, а ночью грянет салют, после которого глава городского управления, перекрестившись, пойдет спать, удовлетворенно отметив, что еще один праздник «в этом захолустье» прошел успешно.

В общем, улицы были просторными и светлыми, казалось даже, что людей здесь вообще не должно быть, пускай они и дальше спят в это солнечное утро, закрывшись в своих домах на десять замков. Пускай по этим шуршащим листвой улицам проходят только те, кто, несмотря на выходной, по привычке проснулся на рассвете и, выйдя в сад, долго недоумевающе смотрел на синее, такое летнее небо, а потом вдруг улыбался, не зная, почему.

Теро свернул на знакомую, уже хорошо изученную улицу, такую же тихую и пропитанную светом. Дойдя почти до самого ее конца, он вошел в осенний сад, и, укрытый тенью деревьев, вскоре остановился на пороге дома. Негромко постучал четыре раза. Дверь открыли спустя минуту ожидания.

Доброе утро, негромко приветствовал ангел, слегка пожимая своему человеку руку.

Эрик, слабо кивнув в ответ, посторонился и пропустил его внутрь. Хозяин дома выглядел смирно, однако другой обитатель царства одинокого художника бесцеремонно вылетел навстречу из душной мастерской: Ридли с радостью встречал своего старого знакомого, который, по мнению кота, и подарил ему личного хозяина. Потеревшись бочком о ногу ангела и обвив ее хвостом, кот настойчиво попросился на руки, но Теро, быстро погладив его по ушам, обернулся ко второму своему питомцу.

Посмотри, я вроде бы нашел то, о чем ты говорил. Сепия, да? он протянул Эрику деревянную грубо отшлифованную коробочку с задвижной крышкой.

Спасибо.

Художник, посмотрев на него только мельком, быстро отвел глаза в сторону, забрал коробку и понес ее в мастерскую; Теро молча пошел следом, смотря ему в спину.

Эрик начал избегать прямого взгляда, ангел заметил это на следующий день после той страшной ночной сцены, которую пришлось пережить им обоим. Однако прошло уже достаточно времени, чтобы чувства, вылившиеся в истерику, поутихли. Казалось даже, все вернулось на круги своя: обычные утренние пробуждения, мысли о болезни, новый день, мастерская, картины, краски, кот, всюду круживший за хозяином, и ангел, который, словно прикидываясь добрым соседом, каждое утро возникал на пороге дома и входил в душный мир, заключенный в его стенах.

Может, окна открыть? Погода хорошая.

Эрик как всегда молча пожимает плечами, Теро распахивает мозаичные окна, и мастерская наполняется свежим осенним воздухом и запахами дикого сада, к ногам ангела падает пара покрасневших осиновых листьев, которые он поднимает и долго рассматривает, думая о чем-то другом, а когда возвращается к реальности, сухо выбрасывает их в окно, не понимая той увлеченности, с которой всего минуту назад рассматривал тонкие жилки и рыжеватые пигментные пятнышки. Ангел, привычно собрав темные волосы, оборачивается к художнику, почти садясь на подоконник, и с интересом наблюдает за его размеренной деятельностью, пока Эрик наконец-то не обращает на это внимание и не начинает нервничать, о чем обычно свидетельствуют его дрожащие руки.

Когда он рисует, его лицо меняется. Оно становится нежным, как если бы художник склонялся не над одной из своих работ, а над колыбелькой, в которой, потягиваясь и тихонько ворча сквозь сон, дремлет хорошенький младенец. Интересно, а каким отцом мог бы стать Эрик? Его воспитала мать, настоящее мужское воспитание получил только старший ребенок в семье, но стоит ли недооценивать характер мальчика, выращенного женщиной?

Сейчас у Эрика огромные глаза, они как будто отягощают лицо, делая его непропорциональным. Цвет их как-то косвенно изменился, как будто какой-нибудь художник просто добавил выразительный синеватый блик, оттенивший радужку и практически слившийся со зрачком. Глаза, похожие на зеркало, сделанное из яркого стекла цвета той самой клумбы, с которой Теро сегодня сорвал фиалку. Два маленьких озера. Как жаль, что Эрик теперь отказывается смотреть прямо.

Той ночью все было по-другому. Воспоминания у ангела остались двойственные, не самые лучшие, но в них втихомолку притаилось кое-что сокровенное. Обновленное ощущение ценности чужой жизни, неясный трепет от шепота чужого дыхания, обостренное осязание тепла чужого тела и крови, артериями и венами пронизывающей весь организм. Этой крови хотелось. Но не путем убийства. С ней хотелось слиться, с этой горячей живой стихией, с тем, что управляет человеком. Хотелось человека, кровь которого порождала эту страсть. Его слабое тело, пылающее от болезни, все присвоить себе, с жадностью, с пороком.

Осознавая всю постыдность и дикость своих ощущений, он долго метался, находясь в шаге от двух сторон своего решения. Аморальность или невинность? Как же легко пойти на поводу у первого, опорочив того, кто попросту был беззащитен.

Он с облегчением понял, что может с собой совладать. Но надолго ли? Можно ли гарантировать то, что этого кратковременного помешательства не повторится? Ангел испытывал себя, и не напрасно: это чувство было важным, оно было тем самым сигналом, которого пришлось ждать много-много лет. Только вот... что с ним теперь делать?..

Сам Эрик как будто не помнил этих волнительных моментов, да и, что вероятнее, он не думал об этом: было незачем. Просто потому, что он не чувствовал никакого трепета, смущения или беспокойства, и ему, конечно, было невдомек, что там нафантазировал себе черный ангел, несколько дней назад пытавшийся его убить. У Эрика была своя трагедия, которой он отдался всеми своими чувствами, и, той ночью засыпая в слезах на руках у едва знакомого мужчины, он думал только о том, как жизнь еще раз исподтишка ударила его в спину.

Что ж, «люди».

Время шло, Эрик упорно молчал, выдавая за день не больше пяти-шести слов, чертил и набрасывал что-то всем, что попадалось под руку, а Теро не лез к нему в душу, увлекшись самоанализом.

Знаешь, я... я хотел бы спросить, вдруг сказал художник, не отрываясь от своего занятия и не оборачиваясь. Ангел глянул на говорившего с таким удивлением, как будто дар речи внезапно обнаружился не у Эрика, а, скажем, у Ридли.

О чем?

У меня есть Ангел Хранитель?

«Вот так сразу? Без неопределенных мыслей и прочих лирических вступлений. Спросил, как есть. Правильно, мальчик, правильно. Только вот отчего ты такой любопытный?» легко усмехаясь, подумал Теро и после минутного молчания ответил:

Нет.

А я один такой?

О чем ты? смутился ангел.

У каждого человека должен быть свой Ангел Хранитель, который оберегает его всю жизнь. Или это не так?

Теро озадаченно уставился на однотонную картину в центре противоположной стены, его левая бровь замерла выше правой: «С чего бы ты решил такое спросить? Снова ищешь причины своих неудач? Послушай, мальчик, а ведь они в тебе».

Эрик, так и не услышав ответа, даже обернулся. У него были чудесные голубые глаза, по-прежнему прохладные, но сейчас ожившие, с вопросом, прищуренные, прекрасно оттененные ресницами. От этого первого за пару недель прямого контакта ангел оробел.

Ну, так что?

Забавно, люди придумывают себе могущественных защитников, что-то от них ждут. И надеются на них, да? Отчего вы так боитесь жить? он напряженно заглянул Эрику в лицо, но тот ничего не ответил. Ни у одного человека с начала времен не было Ангела Хранителя, проговорил он медленно, подчеркивая каждое слово.

Ясно, художник отвернулся и сосредоточился на работе. Получается, что вы нас только убиваете. У вас к нам какое-то врожденное отвращение... Вот такая нелюбовь.

Думаешь? Любовь нелюбовь, не решай за всех. Собственно это не является нашим обязательством, вы ведь даже о нас толком не знаете. Мы просто мифы, сказки, может божества, просто выдумки. Кто видел ангела в настоящем облике? Люди представляют нас такими, какими хотят видеть, и если им нужна поддержка в виде придуманного защитника, почему от этого нужно отказываться? Если вам так легче, пожалуйста живите с этими выдумками, но не приплетайте к этому чувства. И, тем более, вы, люди, вы сами друг друга любите? Если да, то почему не можете жить в мире? Откуда в вас столько неоправданной жестокости? Ангел не замечал, что отвечает вопросами на вопрос. Мы несколько другие. У нас почти нет войн, нет восстаний, мы не убиваем друг друга день ото дня. Мы должны отделяться от бесчестья чертой морали, иначе исчезнем, осознав последние слова, явно некогда заученные со страниц Кодекса, Теро сам для себя обнаружил, что до этой самой «черты» ему осталось совсем немного. Эта мысль заставила его резко прервать свои рассуждения.

Да, какое страшное чувство любовь.

Кажется, он хотел засмеяться, но передумал.

Сам знаешь.

Знаю, поэтому и говорю. Его рука, держащая кусочек угля, плавно замедлялась, все реже оставляя на бумаге линии; через минуту она совсем остановилась и легла на стол рядом с незаконченной работой. Художник сутуло склонился над рисунком. Теро, мы такие никчемные.

Я знаю, сухо ответил ангел, становясь у него за спиной.

Руки легко легли на плечи Эрика, еще один контакт за неделю, осторожно, без претензий на ответ, но скоро отпустили, ощущая исходившее от человека напряжение. Ангел долго смотрел на растрепанные волнистые волосы, в которых гулял ленивый солнечный лучик, и отвлеченно думал о том, что работе Эрика снова не хватает цвета. Здесь какой-нибудь светло-зеленый или бирюзовый... а вон там, повыше, лучше темный акцент, а рядом еще блик.

Как ты ее любил?

Эрик выронил уголек.

Ч-то? Он медленно обернулся, ломано вытирая руки.

Как ты Киру любил? Ты говорил, что тебе нужно что-то светлое, но обманулся, правда? Ты снова перепутал, по наивности или неразборчивости. Светлое избегает тебя, боится, не хочет быть с тобой рядом, а ты хватаешься за все то, что на него похоже и веришь. Ждешь и еще надеешься, веришь, ошибаешься, грустишь... Так как это было?

Я и сейчас ее люблю, тихо сказал Эрик, как будто не услышав ничего кроме первого вопроса.

Вот как.

Какая разница, торопливо перебил он, собирая рисунки, разбросанные по столу, в ровную стопку.

Понимаешь ли, скучающим тоном заметил Теро, я могу видеть все, что видишь ты, но чувствовать за тебя куда сложнее.

Эрик вздохнул, вспоминая мрачную сцену кладбища: на заднем плане старые, уже искореженные, и новенькие кресты, утопающие в сыром пепельном тумане, справа, слева, вокруг сплошная пелена мелкого дождя, сверху нависает свинцовое осеннее небо. Пахнет сырой землей, грязью и сладкими цветами, вплетенными в один из венков. Этот венок держит девочка, одетая в черное платье, с пришитыми к нему длинными неуместно алыми рукавами, кровавыми манжетами укрывающими руки до середины тоненьких пальцев. Эрик долго недоумевающе всматривается в этот странный наряд, вдруг понимая, что похожие одежды он уже видел, всего раз, но он четко, с болезненным вниманием, сохранил в памяти это красное пятно, обволакивающее руки того, кто должен принести смерть. Вид этих «испачканных» манжет отталкивает, Эрик хочет видеть что-то другое, но, подняв глаза, он встречается с долгим темным взглядом, пронизывающим его насквозь, с презрением, как будто с насмешкой, с упреком и тяжестью, не гнев, а холодная тоскливая злоба отчаянно смотрит глазами маленькой девочки, и от этого становится жутко. Хочется подойти к ней, ведь это та самая Кира, нежный ребенок, которого все бросили, но Эрик не может пошевелиться, как будто его тело само сопротивляется этому. Что ей про него сказали? Какая ложь сорвалась с губ не поверивших ему женщин? Секунды неумолимо рассекают дождь, девочка, не прекращая взгляда, опускает на могилу венок, и ее длинные рукава красными волнами скользят по сырой земле, намокая и покрываясь бурыми пятнами. На плечи девочки опускаются чужие, взрослые руки и покровительственно увлекают ее прочь, а Эрик еще долго смотрит ей вслед, пытаясь понять, почему кровь именно алого цвета.

Нет, теперь ты любишь только воспоминания.

Художник пожал плечами, прикрыв голубые глаза. Ангел с тоской отметил, что в них снова залегла грусть. Холодало. Он размышлял, смотря на человека, греющего бледные руки на последнем солнце.

«Люди, они действительно странные существа. Смысл их жизни вечный поиск, живой поток, в который они вливаются всеми своими чувствами. Да, это те самые люди, которые день ото дня совершают сотни глупостей, бывают малодушны и жадны, жестоки, ревнивы, но таковы не все, и зачастую в тени несправедливых обвинений оказывается одна из тех немногих благородных душ, благодаря которым еще может существовать неоценимая и всеобъемлющая сила истины. Это искренне, это самобытно. Свежо и честно...

А мы, казалось бы, такие наигранно идеальные, видя смысл только в том, что можно изучить, о чем можно узнать и с жадностью исчерпать любой источник, в котором есть хотя бы одна здравая идея, слишком рациональны. Я живу по правилам. Мы все так живем. Это наши правила существования, которые, не становясь ее смыслом, рассчитаны и продуманы; не оставляющие права выбора, они должны облегчить поиски этого смысла... Они все усложняют. Жить по правилам, значит не жить вообще...»

Это мы никчемны, пошептал Теро, вдруг вспомнив свою последнюю встречу с ангелом правосудия. Оказывается, некоторым отношениям тоже далеко до идеала.

Что? не расслышал Эрик, расположившийся с котом у раскрытого окна.

«Не лучше людей. Нет, не лучше...»

---

День близился к своему концу, беспощадно распорядившись светлым временем суток. К вечеру сильно похолодало, поднялся сухой ветер, хотя небо по-прежнему оставалось легким, со светло-серой каемкой облаков на горизонте, к которому уверенно приближалось солнце. В восточных кварталах было людно, праздник подошел к своему завершению, заставив жителей города рассеяться по его пределам. По улицам носились опавшие листья, бросаемые из стороны в сторону разыгравшимся ветром, подражая которому какой-то мальчишка в курточке нараспашку охапками сгребал эти самые листья и отправлял их на голову своим товарищам, а те со смехом отвечали тем же.

Цветами больше не пахло, да и остальные запахи, кружившие голову на рассвете, ослабли и выветрились. Земля казалась сухой и голой, улицы были присыпаны песком и пылью оседающей на ботинки. В прохладном воздухе звенели сотни разных голосов, кто-то негромко смеялся, мирно и неторопливо прогуливаясь по осенним улицам, кто-то уже был дома и грел в тепле обветренные руки, а кто-то так и не покинул границ своего автономного государства, созданного в пределах десятка квадратных метров.

Ангел сидел в кресле, боясь пошевелиться, это продолжалось уже больше часа и весьма удачно, так как художник пока не сделал ему ни одного замечания.

«И зачем я согласился? Теро едва заметно постукивал пальцами по подлокотнику и время от времени посматривал в сторону Эрика, на лицо которого красиво падал свет из мозаичных окон. Знаешь что, не обязательно весь день проводить в обществе краски и листков бумаги! У людей сегодня выходной, мог бы и для себя его устроить, выйти на улицу, посмотреть, что ли, на себе подобных. Интересно ведь».

Но художник, не мучаясь такими мыслями, с вдохновением делал зарисовки портрета ангела, сосредоточенно изучая его лицо до мельчайших подробностей. Говоря честно, большинство деталей он запомнил едва ли не при первой встрече, наверное, по той самой художественной привычке, которая заставляла его запоминать любые элементы внешности. Тем более такой.

У тебя глаза красивые, задумчиво произнес Эрик и развернул лист, примерившись к какому-то сложному переходу линий.

«У тебя тоже», Теро хотел сказать это вслух, но передумал.

Мне так никогда не говорили.

Художник, увлекшись, не расслышал ответа. Покусав карандаш, он строго свел брови к переносице и несколько минут сверял свой набросок с оригиналом, время от времени коротко черкая в разных частях листа.

Зеленые глаза это редкость. По крайней мере, в этой стране. А может быть, и на всем континенте. В моей семье глаза только голубые или карие. Не знаю, почему так. Говорят, это как-то связано с внутренним устройством человека, его организмом, природой, наука наверняка скоро найдет объяснение. Ученым наконец-то позволено все... И все-таки такой цвет я вижу во второй-третий раз в жизни.

Вот как. Как не странно не чувствую себя особенным.

Зря.

Теро отметил, что художник слабо улыбнулся.

А у вас есть те, кто занимается наукой? Не знаю, как правильно сказать.

Каждый из нас, собственно, является ученым. Или теоретиком. Или практиком. У каждого своя роль, отстраненно пояснил ангел.

А ты кто?

Я испытатель, подумав, медленно изрек Теро.

Эрик в раздумье легко постучал кончиками пальцев по деревянному планшету, на котором разместился лист с набросками, и взял серый мелок.

А как там, в раю? спросил он, не отрываясь от работы.

Так же, как и везде, тихо усмехнулся ангел. Ну, или всякие цветочки, бабочки, птички поют на деревьях, солнце светит, тепло, светло и мирно, как вы любите. По понедельникам и средам строго по расписанию теплый дождик с радугой. Всюду добро, чистота и всеобщее счастье.

Забавно, если это так, скептически заметил художник, почти засмеявшись.

Не знаю, я там не был.

Ангел хотел было наклониться вперед и сменить положение, но вспомнил, что ему этого пока не разрешили и продолжил упорно бороться с подступающей скукой и, как не странно, усталостью. Эрик же, улыбаясь всего мгновение, после этого, казалось, потерял большую часть сил и снова напряженно задумался, слабо водя мелком по бумаге.

В таком случае... для чего все это?.. тихо спросил он, смотря перед собой. Я проживаю жизнь, занимаясь какой-то мелочью, которую называю работой или увлечением, завожу семью, воспитываю детей, забочусь о близких, цепляюсь за счастье, достойно доживаю до старости, ни разу не оступившись, перед смертью даю последние наставления сыновьям, а потом... В последние минуты думаю: «А для чего это, если я даже не знаю, что там дальше? Я жил правильно, честно; жил, целенаправленно выбирая свой путь, а в самом конце оказалось, что все это время брел наугад, потому что никто не открывал мне этого секрета». Даже ты не знаешь, что там, но ждешь конца срока, выполняя свою работу, зачем-то даешь мне время и шансы, хотя можно решить все быстрее и проще. Не тратя сил и времени на человека, который, может быть, попадет в место, где ты никогда не был и не будешь. А взамен... пережив это неоправданное ожидание, ты всего лишь добавишь в свой разум одно крошечное воспоминание, которое затеряется... разрушится... его подавит твоя целостность, настоящий характер, которому уже давно... не важны все эти... мелочи... Как объяснить все это? Как в моем мире эти крупицы воспоминаний любовно собираются в память, а потом рассыпаются, ударяясь о вашу холодность? Для чего это?

Из приоткрытого окна потянуло ночной сыростью, темнело рано, холодало еще раньше. Город накрыла серость дождя, похожего на туман. Его не было слышно, он не стучался в окна и не ударял по крыше, а тихо, с легким шорохом окутывал дома и деревья, прокрадывался в комнаты с запахом мокрой земли, о которую разбивался едва различимыми влажными пылинками. Стало тихо и свежо, этим воздухом дышала ночь, расстилаясь над миром людей.

Мне просто очень грустно. Потому что мы все попали в этот замкнутый круг: жить и умирать, без конца, без устали, в этом нет никакого смысла... Раз за разом повторяется жизнь, в которой совершаются все те же ошибки, потому что мы не учимся и не запоминаем. Потому что жизнь короткая. В ней хватает места только для одного строгости или беспутства, и не легче ли выбрать второе, чтобы получить хотя бы какое-то удовольствие? В комнате стало темно, Эрик отложил работу и поднялся со своего стула. Щурясь, он всматривался в предметы вокруг и касался их руками, как слепой. Я еще тогда понял, когда наблюдал, как умирал этот мальчик. Хорошо, что он не мог говорить, иначе его слова могли бы сбить меня с толку... Я просто был с ним рядом и тоже молчал, понимая, что я это ты, и мне просто нечего сказать. И... одним утром... я вдруг почувствовал, что он больше не дышит, и тогда моей первой мыслью было простое: «Всё?». Это всё, чем заканчивается жизнь? Так зачем нам рваться вперед, наступая друг на друга, если черта подводится одинаково? И ей все равно, кем я был, пока еще мог дышать и думать...

Он сильно дрожал, приникнув головой к оконной раме. Перед ним полупрозрачными огоньками поплыли цветные стекла окон, рассыпаясь радужными, похожими на фейерверк, искрами. Глазам стало больно. Руки заскользили вниз по раме, ощупывая отшлифованное дерево. «Мертвая бабочка в углу. Пальцы Эрика обошли ее стороной, не притронувшись к хрупкому тельцу с высохшими серыми крыльями. Спи уже».

Мне снятся странные сны. Я видел свою болезнь... Она... красивая, такая светлая и хрупкая... У нее глаза, как у тебя. Они манят, почти с ума сводят, затягивают так глубоко... а потом она впивается в мое тело и не отпускает. У нее тонкие руки, и рукава... красные. Сегодня я обернулся, чтобы посмотреть на нее, и вдруг понял, что она совсем не красивая, она чудовище. Во мне живет, было слышно, как он судорожно выдохнул холодный воздух, чудовище. Оно тащило меня к себе, куда-то, где было темно, и у меня сил не было, понимаешь, не было! Это отвратительно. Это страшно и больно. Я никогда не чувствовал такого страха. Я... Да... Его голос сорвался и затих. Голова несколько раз легко ударилась о раму. Но когда мне стало больнее всего, темнота отступила, и я почувствовал только нежные руки. Мне было жарко, а потом... Тепло. Такое счастье...

И ты не хотел просыпаться, потому что знал, чьи это руки, кто с тобой рядом. Ангел обнял его сзади, крепко сжимая плечи Эрика. Ты знал, что увидишь того, кто должен будет объяснить свои поступки и, конечно, не сможет сказать правды. Но она не важна для тебя. Тебе достаточно этой короткой полуслепой фантазии, и если мне придется разрушить красивую иллюзию, твое ощущение счастья исчезнет, да, Эрик? Его голос мягким шепотом вибрировал между плечом и шеей юноши, руки, осторожно касаясь болезненно исхудавшего тела, заскользили вверх и запутались в светлых растрепанных волосах. Эрик, вздрогнув, настороженно попытался отодвинуться в сторону, делая вид, что по-прежнему смотрит в окно, но Теро вернул его на место, слегка подтолкнув к подоконнику.

Игра ненавязчивых движений и жестов явно перерастала в нечто недвусмысленное.

«Я думал, этого не повторится... Я надеялся. Всё напрасно. Эта осень заберет у меня самого себя».

Ты ведь прекрасно понимал, что это может делать только тот, кто все это время был с тобой рядом. Ты же помнишь эти ощущения... Как к тебе прикасались во сне? Так? А может, так? горячо шептал ангел, уже уверенно, почти агрессивно, сжимая тело юноши, гладя его грудь и плечи. Но это не твой сон, это моя правда! Отвергай ее! Ну же!

Эрик оцепенело смотрел перед собой, едва понимая, что происходит. Образ мужчины, доверие к которому уже стало привычкой, начал странно выцветать в памяти, превращаясь в безликую пыль. В нем стерлось что-то прежнее, важное, осталась только привычная темнота, как за окном, а в ней яркие цветные проблески чувств, как фрагменты мозаичных окон. Они рассыпались, ломались, резали руки...

Только увидев собственную кровь, Эрик опомнился. Ободранные о стекло костяшки пальцев напоследок полоснуло колючим цветным крошевом. Юноша, тяжело дыша, резко оттолкнулся от стены, оборачиваясь к ангелу. Теро, улыбнувшись, резко схватил художника за порезанную руку.

Его улыбка поражала. Сухая. Скроенная лаконичным изгибом сомкнутых губ. Он не радовался, он тихо торжествовал, насмехался, выдавая потаенное чувство какого-то сумасшедшего удовлетворения.

Это за то, что ты меня губишь.

Отпусти, сдавленно прохрипел Эрик, снова пытаясь вырваться, но ангел оказался сильнее. Это ты болен, а не я! Ненормальный! Отпусти! Помешанный маньяк!

Я нормальный. Теро резко усадил его на стол, сбросив на пол все вещи. Нормальный, слышишь? Не смей называть меня помешанным. Почему ты боишься меня? Это после той ночи? Он тяжело дышал. Но я бы... не убил тебя... Нет-нет, как ты мог в это поверить! Это случайность, я не стал бы... Неправда, неправда, шептал он, часто целуя лицо Эрика. Его руки крепко удерживали юношу чуть выше локтей, губы судорожно ловили каждый миллиметр не скрытой одеждой кожи.

Прекрати! Мне все равно, почему ты хотел это сделать. Тем более ты сказал, что ненавидишь таких, как я. Так какая разница, Эрик, все еще пытаясь высвободить руки, решительно уходил от его поцелуев. Если ненавидишь, если играешь из-за скуки, не прикидывайся, что тебе есть дело до меня! Прекрати уже! Уйди и вернись в самый последний день! Не преследуй меня!

Нет. Теро замер, пронизывающе смотря Эрику в глаза. Н-нет... Все, что хочешь, говори, только этого не надо. Эрик, спаси меня.

Не прикасайся ко мне. Не смей!

Эрик... Ангел все с тем же выражением грубо повалил его на стол, обнимая и целуя его шею и левое плечо, открывшееся в разрезе рубашки. Хочешь прогони меня, ударь меня, убей, только потом. Разреши сейчас...

Идиот! Эрик изо всех сил толкнул его локтем в грудь, но и это подействовало слабо. Отпусти, мне больно!

Да, я идиот! Я сумасшедший, если хочешь. Я дарил тебе твои фантазии, почему ты не можешь ответить мне тем же? Чертовы эгоисты...

Его губы замерли в сантиметре от губ Эрика, не решаясь прикоснуться к ним.

Люди... такие грязные, и оттого... такие желанные. Я рехнулся, хрипло прошептал ангел, неотрывно смотря юноше в лицо. Прости, но это так.

Стук в дверь застал их врасплох. Теро ненароком подумал, что готов был отправить на небо душу того, кто потревожил эту сцену слабости. Он со вздохом выпустил Эрика из объятий, и тот, слегка покраснев, с минуту смотрел на него широко распахнутыми удивленными глазами, не обращая внимания на то, что в дверь постучали еще пару-тройку раз. Наконец художник, кое-как придя в себя, тяжело поднялся со стола и молча направился в коридор, спотыкаясь о все встречавшиеся на пути пороги.

Теро тоже чувствовал себя как-то странно, он будто только что очнулся от приятного видения, которое злостно прервали. Замерев у окна, он начал нервно заламывать себе пальцы, борясь с неприятным ощущениями, оставленными этим диким несостоявшимся признанием. В голове резко прояснилось.

«ЧТО Я СОБИРАЛСЯ СДЕЛАТЬ?! От этого вопроса, заданного самому себе, стало дурно. А если бы нас не прервали, я, наверное... Я бы... Мы бы с ним...»

Эрик, не устояв на ватных ногах, даже ударился о дверь головой, нервно передернувшись от стука, на этот раз короткого и как будто бы последнего, который раздался уже у самого его уха. С одной стороны то, что в эту ситуацию вмешался некто третий, было чем-то вроде спасения. С другой же Эрик вдруг почувствовал такое сильное раздражение и злость, в которые свою лепту внесла и боль в пораненной руке, что навалился на дверь с таким отчаяньем, как будто собирался снести ее напрочь.

Кто там еще?!

Однако, распахнув дверь и рассмотрев пришедшего, он замер в оцепенении, удивленно уставившись на человека, вдруг так сильно напомнившего ему брата.

13

Это ты?

Его голос глухо растворился в темноте улицы. Моросил дождь. Эрик переступил порог, двигаясь медленно, как во сне. Было холодно и ветрено, но полураздетый художник, позабыв про свой домашний вид и пятнышки краски на одежде, встал напротив «незнакомца», не волнуясь ни о чем, кроме одного вопроса:

Это, правда, ты?

Высокий темноволосый мужчина так же ошарашено смотрел на хозяина дома, как и тот на ночного гостя. Увидев растрепанного парня, едва не снесшего его дверью, мужчина даже оробел, молча пытаясь сопоставить что-то в своей голове, но его сознание смущенно выдавало одно и то же слово:

Эрик?

Какой незнакомый голос.

Жозеф?

Эрик...

Т-ты.

Я.

Ты не похож... Он испуганно отступил назад, недоверчиво смотря на гостя. Это неправда.

Эрик, это я. Это правда я! Ну же, посмотри получше!

Нет... Наконец это лицо оживает в памяти. Лицо, глаза, губы, волосы, и эта вечная улыбка самое дорогое и ценное. Этот человек, ради ожидания которого еще хотелось жить. Нет-нет, шепчет Эрик, смотря на гостя широко раскрытыми влажными глазами.

«Он настоящий! Это он, мой...»

Брат! Эрик бросился к стоящему на пороге мужчине, боясь, что он мог оказаться видением. Настоящий...

Ты так сильно изменился.

А ты нет.

Я искал тебя.

Эрик вздрогнул и изменился в лице, но попытался улыбнуться:

Конечно, это ведь ты. Пошли, он затащил Жозефа в темный коридор, сдержанно, едва сжав пальцы, держа его за руку.

На фоне этого широкоплечего мужчины огромного роста Эрик выглядел хрупкой куклой с фарфоровым лицом. Даже в детстве многие говорили, что младший сын больше походил на свою мать, старший на отца, да и воспитывались они по-разному, хотя Эрик, почти не знавший второго родителя, не мог сравнить и понять, потерял ли он в своем воспитании что-либо или нет.

М-м-м, не стой здесь, проходи... куда-нибудь.

Эм, Эрик, неловко начал Жозеф, пытаясь как-нибудь оказаться с ним лицом к лицу, можно спросить?

«Раньше ты не задавал этих глупых вопросов, почему сейчас так чертовски скромен?» раздражаясь, подумал Эрик и приоткрыл дверь мастерской. Навстречу, скептически обойдя новое в этом доме лицо стороной, вышел кот, и деловито занял почетное место у ног хозяина. Старший брат молча проводил его рассеянным взглядом, художник по привычке сухо кивнул в сторону двери.

Можно, с натяжкой дружелюбно ответил он, не заметив, что молчание длилось слишком долго.

Ангел слабо нахмурился, когда братья вошли в комнату. Художник поспешно вспомнил, что ничего не успел придумать насчет Теро, который, заложив руки за спину, делал вид, что с интересом рассматривал какую-то картину. Выглядело это вполне натурально, если бы не бардак на полу. Эрик, чувствуя некоторое облегчение, старался вести себя по-обычному расслаблено и по возможности дружелюбно.

Это мой, Эрик похолодел, друг.

Ангел резко развернулся и протянул Жозефу руку:

Теро, коротко представился он.

Жозеф, старший брат Эрика.

Рукопожатие получилось жестким, их глаза встретились всего лишь на мгновение, но Жозефу показалось, что человек, стоящий перед ним, видит его насквозь. Почувствовав это, Теро растянул губы в улыбке.

Мне пора, Эрик, коротко кивнул ангел. Спасибо за приятный вечер, полушепотом добавил он, быстро выходя из комнаты. Юноша услышал, как за ним захлопнулась дверь.

Насколько бы странным ни казался весь этот день, последняя фраза убила даже мимолетную радость от долгожданной встречи с братом.

Кто он такой? удивленно спросил Жозеф. Глаза у него странные.

Он... Эм... Он не местный, приехал ненадолго.

---

Жозефу было двадцать восемь лет, прожитых, скажем так, весьма своеобразно. Красавец и совершенный интеллигент в юности, он не утратил подобных качеств, даже приняв участие в пограничной войне и отслужив в императорской армии шесть лет.

Проводя над собой некое подобие эксперимента, он и сам отмечал странную закономерность: чем хуже было окружающим, тем отчего-то лучше было ему самому. Это уверенное доминирование, увы, часто схожее с невнятным паразитизмом, заставляло большую часть окружения ретироваться безвозвратно. Поэтому, несмотря на каждодневное напоминание о том, что он «вылитый отец», который до самой смерти блистательно вертелся в высшем обществе, разнося веянья своей популярности задолго до личного знакомства, Жозеф зачастую заранее отделялся от массы глупых и оттого известных людей, на которых его родитель уже возымел влияние. Нет, он вовсе не замыкался, не отстранялся от заинтересованных личностей, разумно беря у них то, что ему было нужно.

Давать взамен он не привык. Единственным, с кем была установлена такая двусторонняя связь, был младший брат, в то время нежный, немного рассеянный мальчик, вечно витающий в облаках. Людей Эрик не любил, будь то мужчины или женщины, и Жозеф замечал, как беспокойно начинал метаться подраставший брат, стоило ему лишь на мгновение оказаться в окружении пары-тройки десятков вечно болтавших, вечно смеявшихся и вечно куривших личностей, которые, вдобавок ко всему, имели привычку ставить себя на две ступеньки выше соседа и крайне неинтеллигентно, образно говоря, строить друг другу рожи, надеясь, что нижестоящий никогда не сможет дотянуться до опередившего его и как следует надавать ему по шее.

И смешно, и печально, и некого упрекнуть в том, что все так сложилось. Со временем Жозеф узнал, что у брата есть несколько не самых понятных и легко объяснимых форм психологических отклонений, к тому же исправно проявлявшаяся аллергия и подозрение на асфиксию, хотя врач, промаявшись с диагнозом около недели, вскоре передумал и заявил, что мальчик страдает отдышкой из-за общей слабости тела и отсутствия натренированности организма. Эрику никогда напрямую не открывали этих своеобразных тайн его здоровья, но и он сам понимал, что далеко не здоров.

После смерти матери Жозеф не изменился. Точнее ее смерть задела его только в первые несколько дней. А дальше в голове начал складываться четкий план, в котором больше не существовало ни единого пункта, связанного с кем-то из родителей. Однако для понимания и расстановки акцентов требовалось время. Но его беспощадно срезал один вывод: «Я должен позаботиться о своем брате, я единственный близкий человек, что у него остался». С этой мыслью Жозеф состоял в противоречивых разногласиях, ведь заботиться о ком бы то ни было, кроме себя, он, в принципе, не привык. Одно дело жить в семье, проводя свободное время в наблюдениях за тем, как растет младший брат, и с улыбкой вспоминать себя таким же. Теперь нужно было стать для него всем: любить, как мать, давать наставления, как отец, поддерживать, как старший брат. Бороться с его недугами, как врач.

Но, несмотря на подобное высокое решение, эта забота более оставалась в стороне, нежели достигала своей цели. Характер Эрика тоже изменился, скорее даже сломался, и братьям день ото дня становилось все сложнее находить общий язык. Так одна единственная ссора смогла перевернуть обе жизни, уже висевшие на волоске от пропасти непонимания.

«Надеюсь, ты будешь рад, если больше меня не увидишь. Твори, что угодно! Прощай!» Жозеф хлопнул дверью, а Эрик остался в одиночестве. Почти на семь долгих лет. Гордый мальчишка даже не попрощался с братом и позже часто жалел об этом, но прошел один год, второй, третий, и он привык, как привыкают ко всему, что рано или поздно становится нормой.

Так, не зная друг о друге, они и жили, отстраненно наблюдая за тем, как проходят дни, месяцы, годы и только иногда вспоминая, что их разделила война амбиций, несдержанность, болезнь, сломленность.

Жозеф, отмахнувшись от помощи какого-то знакомого генерала, присоединился к одному из добровольных полков, и вскоре начал успешно продвигаться по службе, заслуживая уважение к себе не только в казармах, но и на поле боя.

«Человек, погибающий от моего оружия, в отместку забирает часть человека во мне».

Жозеф навсегда запомнил тот день, когда впервые поднял руку на человека. Он помнил, как на его бледное испуганное лицо брызнула чужая кровь, еще теплая, как и тело умиравшего врага. Тогда мир в его глазах сменился чем-то странным, как будто бы только подобием настоящего мира, в котором существовала лишь невнятная атмосфера той прошлой жизни, где не было еще чужой крови, чужой смерти и этого гнета неоправданного насилия.

Он твердо решил, что после войны все будет по-другому. В мирное время. На войне же, жизнь не подчиняется моральным правилам, поэтому Жозефу пришлось остаться равнодушным к чужим судьбам. Когда ему исполнилось двадцать пять, молодой граф Орвокке был скорее известен как жестокий командир тринадцатого взвода.

«Я должен найти брата...»

Только спустя шесть долгих лет он осознал, что совсем ничего не знает о судьбе Эрика. Война благополучно закончилась, и в душе одинокого офицера, кажется, начали просыпаться давно забытые чувства. Его немного потрепали, поставили на место и внесли несколько корректировок в его мировоззрение.

«Я помню, как все началось... Но где он теперь? Я должен вернуться». Эти мысли, словно старая рана, лишали Жозефа покоя.

---

Что значит, ты со мной не поедешь?! он, мягко говоря, был «немного удивлен» подобным решением.

Я живу совершенно другой жизнью. Мне нравится и здесь. Это м... очень хороший город... Да... И, собственно, не вижу смысла возвращаться к временам моего детства, хмыкнул Эрик, садясь за стол. У нас есть общий дом, но это не значит, что нам обязательно нужно жить в нем вместе. Почти семь лет не жили. И в том, что мы теперь сами по себе, ничего страшного нет. Мне уже больше двадцати и, как видишь, здесь пусто. Он, натянуто улыбнувшись, развел руками, указывая на пространство вокруг. Никого нет, но я как-то живу, правда?

Смеешься? фыркнул старший брат, посмотрев по сторонам. Бардак ужасный. Прекрасно, что ты художник. Признаюсь, этого я не ожидал... Но провести всю жизнь в одиночестве просто невозможно, это неправильно, рядом должен быть кто-нибудь близкий... хотя бы знакомый. Одиночки даже живут меньше, а о таком мнимом «счастье», как общение с самим собой, и говорить не стоит.

Эрик нахмурился.

Я живу как все, разницы нет.

Жозеф начинал сердиться или нервничать, это выдало его стойко-каменное выражение лица.

Тогда ты просто не хочешь видеть меня? Да, похоже на то, что я это заслужил, но мы не в сказке живем, Эрик, люди бывают разные, и даже самый близкий человек может оказаться гадом. Хочешь, продолжай отказываться от меня, я заслужил, я признаюсь... Кхм, он даже вздрогнул, когда Эрик, молча пройдя мимо него стороной, с холодным видом принялся копаться в книжном шкафу, который никак не могли выдворить из мастерской. Как не поймешь, ты ведь единственное, что у меня есть. Прости, я знаю, что был неправ тогда, когда ушел. Ты так изменился, я удивляюсь... Неужели до сих пор не можешь простить?

Тяжело вздохнув, Эрик резко захлопнул дверцу шкафа, прибив выступающие корешки книг и опустил на стол выбранный в библиотеке истертый синеватый томик.

Я простил тебя... В тот самый день, когда ты ушел. Но мое прощение не заставило тебя вернуться, тихо сказал Эрик, отстраненно листая страницы. Жозеф, я не могу ехать с тобой. Ты действительно не понимаешь.

Так объясни мне! Что с тобой не так?

Я уже говорил...

Боишься вернуться домой?

Нет, не это!

Хочешь, чтобы я поверил, что тебе тут нравится?

Можешь верить, можешь не верить...

Эрик, хватит!

Не хватит! Понимай с первого раза!

Он резко повернулся в сторону старшего брата, желая привести еще пару подобных «аргументов» в свое оправдание, но в груди вдруг появилось знакомое неприятное чувство.

«Нет! Только не это!» Эрик попытался подавить новый приступ кашля, но сделать это было очень нелегко. Стиснув зубы и задержав дыхание, он даже зашатался на ногах, его плечи напряглись едва ли не до хруста в костях, но художник, скривившись, все-таки хрипло раскашлялся.

Эрик? Ты такой бледный. Что..? Жозеф помог брату удержаться на ногах.

Ты не должен оставаться здесь надолго. Я болен. Я смертельно... его губы снова срослись в тонкую ломаную линию и задрожали, не давая еще одному хрипу вырваться наружу с очередной порцией солоноватой крови.

Что за чушь? Эрик, слышишь! Эрик!! Эй, посмотри на меня, дыши ровно. Все хорошо. Вот так, прошептал Жозеф, укладывая брата в кресло и откидывая его голову назад. Успокойся. Хорошо, молодец, дыши. Мужчина, ободряюще улыбнувшись, осторожно положил свою ладонь на лоб затихающего Эрика. Горячий...

Юноша, недовольно качнув головой, безмолвно попросил не прикасаться, затем запустил руку в один из карманов, достал белый измятый платок, который поднес ко рту, и, резко перевернувшись на бок, буквально насквозь промочил его своей кровью. Жозеф оцепенело наблюдал за тем, как синхронно с хрипами содрогаются плечи брата, как с его пальцев, сжимающих покрытый пятнами платок, скатываются вниз красивые алые капли, попутно марая рукав юноши и затем сливаясь с темным покрытием пола мастерской. Страшная немая сцена. В это просто не хотелось верить.

У тебя еще на пальцах ссадины, отсутствующе напомнил старший брат, невольно отодвинувшись назад, когда одна из капель упала к его ногам.

Эрик, тяжело дыша, сжался в кресле в один подрагивающий комок.

Когда-то было время... тогда я знал болезни, которые можно было... вылечить, снова стать здоровым... Надежда была... к-каждый день, это было самым лучшим временем, он сглотнул и слабо улыбнулся. И тогда еще были вы... моя мать, мой брат, мой дом. Теперь этого не стало, даже тебя не стало... но взамен появилось то единственное, что не оставляет меня ни на минуту, казалось он вот-вот засмеется, но в самый последний момент, когда уголки его губ уже поднялись, он просто вздохнул, глубоко набирая в легкие воздух.

Пожалуйста, прости. Я слишком много пропустил. Мне жаль.

Замолчи.

Эрик, послушай...

Не хочу, извинения ничего не стоят.

Я и не должен извиняться. Хочу объяснить тебе всё позже. Лицо старшего брата не было отстраненным. Он поднялся с пола и, склонившись над Эриком, взял его за обе руки. Просто я скажу, что скучал по тебе. Я хочу забрать тебя, мне все равно, что ты меня не простил, мне плевать, насколько заразна эта болезнь. Я скучал. И я наконец-то могу это сказать, потому что я научился говорить правду. Я чертовски скучал и боялся, что так тебя и не увижу! Кто знает, что могло было случиться... да хотя бы сегодня утром, когда я был уже у цели. И я пришел к тебе не для того, чтобы просить прощения, а чтобы увидеть тебя. Понять, каким ты стал, прикоснуться к тебе, к моей живой памяти, которую я выбросил. Которую я, идиот, выбросил...

Это глупо.

Черт возьми, думай, что хочешь! Но больше я тебя не отпущу.

Отпустишь, устало отстранился Эрик, подкладывая руки под голову. Уже в декабре.

Он снова провалился в едкий полумрак, смутно напоминавший нечто знакомое, но неимоверно искаженное диким воображением, насмешливо сливающим десятки людей и предметов в серое смеющееся многоликое чудовище. Вокруг мелькали странные тени, которые, сплетаясь в шумные хороводы, увлекали его в свою глубину. Невольно он затерялся в этой монохромной толпе, в которой десятки рук, как будто не желая прикоснуться ни к чему другому, кроме живого человеческого тела, жадно хватали его со всех сторон, таща в разных направлениях с невероятным упорством. Но скоро гул сотни голосов, до безумия разных и непохожих друг на друга, начал казаться чем-то близким и умеренно спокойным, толпа сменила дикое нетерпение на надменное гостеприимство.

Никто больше не тянул его за руку, но Эрик чувствовал, что на него попеременно устремлялись по двадцать пар безразличных глаз. С чего бы это? Затаскивать сюда с таким усердием, а затем упорно, с ненавистью или завистью смотреть в спину, но отворачиваться, когда предмет общего внимания начинал непонимающе озираться, стоя среди серой толпы.

А ты чем лучше? Все мы тут, шепнул кто-то слева, но Эрик не узнал этого голоса.

Мало-помалу он успокоился и начал осмысленно выискивать среди лиц знакомые, но часть из них, запавшая в память лишь в виде глупых картинок, могла только неуместно смешить.

«Ха-ха, а тут забавно. Сколько знакомых персонажей... Этих дам я, кажется, видел на балу? Нет... Какая разница! Князь Реа? А где ваша дочь? Я помню ее портрет... Амелия... Амелия, признаюсь, мне было хорошо с вами, ха-ха-ха. Не больше часа. Как же прекрасно у вас получилось сыграть роль невинной девочки. Девочки... Мальчики девочки, дети... Кайл, ты так похорошел, как живой... Настоящий. Ну же, иди ко мне, как ты? А Кира, она в порядке? Не знаешь? Почему она не хочет говорить с тобой? Прогоняет, потому что ты мертвый? Жестоко... Она немного изменилась, как считаешь? Я бы тоже хотел ее увидеть... Эй, постой, Кайл! Не уходи так быстро!.. Жозеф? А ты-то что тут делаешь? Ты же тоже умер! Ха... Бросил, выкинул как ненужную вещь! Знаешь что! Ты... Тебе было все равно, что со мной случится, так зачем сейчас явился? Нет уж, постой! Не уходи от меня! Подожди, ты всегда сбегаешь, когда речь заходит о тебе! Мы должны поговорить!.. Нет! Почему у тебя крылья? Я не знаю тебя. Ты не мой брат! Отпусти...»

Кто-то рывком подбросил его над всей толпой, рьяно растолкав людей вокруг, те расступились и притихли, удивленно смотря, как оскалившееся крылатое существо хватает на руки одного из них как легкую тряпичную куклу. Черные крылья силились поднять их в воздух, но отчего-то не могли прорвать странного невидимого барьера, который отгораживал толпу от зияющего в пустоте неба. Наконец существо совсем взбесилось, отгородив своего человека от остальных, которые вдруг начали смеяться, говоря какие-то пошлости.

Наконец кто-то из толпы ткнул в пару пальцем, приказывая остальным разорвать этих двоих за то, что они попытались сбежать.

Сорванные черные перья закружились над орущей толпой.

Под ногами потекли кровавые ручьи.

Темный крылатый зверь, выкрикивая имя своего человека, убивал каждого, кто осмеливался ступить даже на шаг ближе, не позволяя ни одной чужой руке прикоснуться к своему хозяину.

Эрик впервые увидел его лицо. Красивое человеческое лицо, все залитое кровью.

Он очнулся в своей постели, в комнате и за окном было совершенно темно.

Мне никогда еще не было так страшно.

14

«Хорошо, что он спит. Сегодняшний припадок был худшим. Переволновался? предположил Теро, расположившись в кресле, напротив постели больного, и задумчиво вгляделся в его беспокойное лицо. Снится кошмар... И зачем я так себя повел? Черт возьми, он же болен, он просто больной разочарованный парень, которого мне разве что можно поддержать обещанием спокойной смерти. А я требую от него невесть чего. Вот гадость. Ангел поморщился, вспоминая доверительные вечерние беседы, которые закончились необдуманным порывом. Он еще так молод. У него была бы достойная жизнь... но вот появляюсь я, и все его надежды выбрасываются вместе с мусором. Как странно, что я все еще не услышал ни единого обвинения в свой адрес».

Эрик что-то простонал в бреду и скомкал одеяло, которым его несколько часов назад заботливо накрыл брат.

«Он меня погубит. Я чувствую». Теро взял больного за запястье и прижал отчетливо видневшуюся вену. Под кожей хаотически разносился кровью неровный пульс. Лицо Эрика, посиневшее и дрожащее, с темными кругами под глазами и сухими горячими губами, все трепетало, руки метались и хватали одеяло, пальцы сжимались до белизны в суставах.

«Да что же с тобой происходит».

Его дыхание на мгновение прекратилось, но через несколько секунд Эрик вдруг распахнул глаза и, резко дернувшись вперед, сел в своей постели, порывисто стиснув руками виски. Ангел, затерявшись в ощущениях, едва успел отпустить его запястье.

Через мгновение юноша оглядывался по сторонам, шаря в темноте пустыми глазами, а из его груди доносились быстрые слабые хрипы. Недолго смотря перед собой, он прошептал что-то странное и, поежившись, устало потер глаза. Затем больной попытался встать, но тело явно не хотело его слушаться: дрожавшие ноги с хрустом отказались сгибаться в коленях, позвоночник и грудную клетку пронзила острая боль. Эрик зашипел, то ли от злости, то ли от досады, стараясь удержаться в вертикальном положении, но это было невозможно. Теро поспешил подхватить его под руку, но больной, который никого не видел в темной и пустой комнате, сдавленно вскрикнул и, сползя с края кровати на пыльный ковер, всмотрелся в пустое пространство глазами, в которых, казалось, вновь начали появляться отблески сознания.

Т-теро, это ты? Почему я тебя не вижу? Эрик вздрогнул, когда ему на плечо легла знакомая рука.

Я здесь, прошептал ангел, оказавшись так близко, что юноша испуганно отпрянул.

Почему ты здесь? Он рассеянно впился взглядом, в красивое лицо Теро, на котором не хватало кровавых пятен.

Почему?

Ты же ушел... к людям...

Каким еще людям? удивленно спросил ангел, слабо прикоснувшись к горячему лицу больного, но тот, почувствовав не легкое касание, а что-то сродни электрическому разряду, с судорожным вздохом отодвинулся почти на метр. Эй, не бойся.

Мне не по себе, когда ты настолько ко мне... близок, Эрик попытался отсесть подальше от стены, чтобы не оказаться в том же безвыходном положении, что и вечером.

То, что случилось сегодня... Я не знаю, что на меня нашло, Теро боялся сделать любое более-менее выразительное движение, поэтому неотрывно смотрел человеку в глаза, с каждой секундой все больше надеясь увидеть в них понимание, но этого не происходило.

Ты что, надо мной смеешься? Как можно так себя вести и при этом не отдавать себе отчета? А если бы...

Я не хотел пугать тебя, прошептал ангел, и сам не понимая, зачем оправдывается. Ведь перед ним обыкновенный человек, тем более при смерти. В чем смысл выяснять отношения и добиваться какой-то правды, когда это, собственно, абсурдно до крайности?

Вышло наоборот.

Мне просто нужна ясность!

Да какая еще ясность! вспылил Эрик, очнувшись от оцепенения. О том, что ты со мной делал даже вспоминать унизительно! Ясность, значит? Сам затащил меня в эти отношения, сам мне открылся! Надеялся, что я смогу общаться с тобой как с человеком, три месяца не вспоминая о том, что я подохну? Что это ТЫ в итоге убьешь меня? Знаешь, а ты же сам во всем виноват! Если бы ты не пришел...

«Вот ты это и сказал...» не дослушав, отстраненно подумал ангел.

Я и не надеялся. Давно уже понял, что вы различаетесь только внешностью, а внутри одна и та же...

Не нравится, не навязывайся людям! грубо перебил Эрик, вскакивая с постели и усиленно подавляя желание подкрепить слова силой. Его взгляд мельком коснулся исцарапанной руки, капли крови на которой засохли мелкими бурыми пятнами, и этого взгляда хватило для новой волны ярости.

Теро среагировал с поразительной быстротой, перехватив его кулак еще на полпути к своему лицу, но мягко, без желания сделать больно в ответ. Его пальцы осторожно сдавили дрожавшую кисть и разжали кулак. Эрик нервно дернулся, пытаясь убрать руку, но ангел задержал ее на уровне своей груди, прижимая его ладонь к своему телу.

Чувствуешь? прошептал он, поднимая на юношу глаза, но тот только стыдливо отвернулся и через мгновение с силой отдернул руку, все еще хранившую ощущение торопливого биения чужого сердца.

Уходи...

Ты так ничего и не понял.

Уходи! Ради всего святого, уходи и возвращайся только в конце! Мне и так плохо.

Но...

Пожалуйста.

«Пожалуйста? Ангел непонимающе смотрел на его покрасневшее лицо; голубые глаза упорно избегали встречи с его взглядом, не желая вступать в еще один немой поединок, и казались светлее, чем обычно, цвета теней на снегу. Самое страшное, что ты мог со мной сделать, это попросить меня уйти, не дав понять, как глубоко я погряз в это... нет, не чувство ощущение...»

Теро хотел сказать что-то еще, но осекся. Больше ничего не хотелось, ничего не было нужно. А может быть, это было самым правильным поворотом событий? Заблудшему ангелу, переставшему видеть границу между дозволенным и запрещенным, напомнили о том, что путь, на который он из любопытства или потребности, кто знает, свернул, вопреки всем привлекательным заблуждениям мог привести не к желаемому, а к тому, что попросту называют отрезвлением.

Да, вот оно, решение: исчезнуть, притворившись, что все останется прежним, потом забыться, переждать помрачение сознания и воскреснуть больным, полуизмотанным, но верным своему делу. Отвратительно, отказываться от себя, когда наступает тот самый критический, переломный момент, во время которого нужно достойно осознать то, к чему ты стремишься, в чем ты нуждаешься больше всего. Это не ради банального выживания, а ради продолжения существования, своего собственного расцвета, ради всего того, что мы еще сможем ощутить, прорвавшись за линию фронта своих сомнений.

«Прошу тебя, уйди...»

За дверью послышались быстрые шаги, ангел, встрепенувшись, мгновенно оказался в дальнем углу комнаты и слился с темнотой, которая с радостью поглотила этот печальный, такой похожий на человеческий, образ.

Эрик, все хорошо? Ты что, сам с собой разговаривал? Не спится? осторожно спросил Жозеф, увлекая, как ему показалось, полусонного Эрика вглубь комнаты, и поставил на край стола половинку свечи, которая неуверенно осветила только четверть комнаты.

Нет, не с собой.

Тогда... с кем?

С ним.

Эрик, здесь никого нет.

Есть-есть, с исказившимся лицом прошептал Эрик, оглядываясь по сторонам.

Жозеф, припомнив опыт юности, когда с младшим братом периодически случалось нечто подобное, бережно обнял его трясущиеся плечи, стараясь переключить внимание больного на ощущение тепла и спокойствия. Эрик смятенно отверг эту попытку, вдруг закружив по комнате, усердно изучая каждый темный уголок своей спальни. Это чудаковатое поведение не осталось незамеченным, и Жозеф, мельком отметив, что брата стоит показать соответствующему специалисту, недолго думая, ухватил юношу за рубашку и как следует встряхнул его, почти подняв над полом.

Ты бредишь. У тебя жар. Он попытался уложить его в постель, но больной и не думал подчиняться. Эрик, усмехаясь, вывернулся из крепких рук брата, еще раз с вызовом оглядел комнату и, заговорщически подмигнув Жозефу, прошептал:

Он был здесь, бледный и с черными крыльями. Он пришел больше месяца назад и теперь каждую минуту я чувствую, что он следит за мной. Он маньяк. Хе-хе, он только и ждет, когда я засну... Нет уж, не-е-ет, такого не будет. И он... Эрик, раздернув шторы, быстро перебежал к выходу, но запнулся и уткнулся лицом в пахнущую сырой древесиной дверь. Эй, я знаю, что ты здесь! Покажись, чтобы меня не приняли за умалишенного! Вопреки сказанному он рассмеялся, как сумасшедший.

Эрик, уймись! Здесь никого, кроме нас, нет!

Да есть же, есть, есть, есть! Он схватился за голову, сжимая виски белыми пальцами. Они везде есть, просто я не вижу, и ты не видишь. Им это не мешает, они везде есть, они наблюдают! Любой твой шаг, они все знают. Жозеф, нам всем конец, они нас всех убьют, правда-правда, ха-ха, всех убьют, сначала меня, потом тебя... Им это нравится, они так работают. Ты должен уехать подальше отсюда! Ты слышишь? Слышишь?!

Жозеф резко зажал ему глаза ладонью, другой рукой грубо держа за собранный на горле воротник. Быстрое дыхание Эрика застыло в том же недоумении, что и он сам, поэтому почти на минуту в комнате стало абсолютно тихо. Его трясло и бросало в жар, по лицу стекали редкие слезы и капли пота; вскоре он сглотнул, возобновляя глухое дыхание, и зашатался на ногах. Раскашлялся.

Когда ты оставил меня одного... Мне казалось, что это все неправда... Но когда прошел год, а я так и не получил от тебя ни одного письма, я понял, что больше тебя не увижу. Вот так всё... и закончится. Потом я заболел. Зря так долго не обращал на это внимания. Наверное, из-за этой халатности я и поплатился. Помнишь, почему мы поссорились? Когда я впервые взял в руки кисть, ты сказал, что стать художником это самая большая глупость, какую я могу сделать в жизни. Это правда... Я был настолько увлечен, что просто потерял счет времени.

Неправда, Эрик, я ошибся. Просто мне самому пришлось оценить то, что у меня было, только тогда, когда я уже остался один. Ты прекрасный художник, ты лучший. Я понимаю, что это лицемерно: предал тебя тогда, а сейчас пытаюсь доказать, что все еще будет хорошо. Нет, Эрик, хорошо не будет. Вернуть все не получится. Поэтому, прошу тебя, если ты только разрешишь, давай начнем нашу дорогу сначала.

Да я не об этом говорю! Не об этом. Он устало оперся о плечо брата, потеряв любую возможность шевелиться. Жозеф, я умираю. Вот и всё.

Как? глухо спросил старший брат, пытаясь скрыть дрожь в голосе, но она, как будто миновав речь, передалась всему телу.

Просто... Вот так тихо. Медленно. Спокойно. Это «не достойно мужчины», правда? Так же как ты сказал про мое увлечение.

Эрик... Его руки задрожали, коснувшись растрепанной головы брата. Не может... да этого быть не может! Почему ты так уверен? Ты... Ты лечился? Если нет, то почему делаешь такой вывод? Нельзя так, нельзя. Сам настраиваешь себя на смерть!

Я уверен, тихо ответил Эрик, перебивая взволнованную речь брата. Мне сказали, всё точно.

Да кто тебе сказал?!

Мой ангел смерти.

Жозеф сокрушенно вздохнул, но одновременно с этим уверено сгреб Эрика и перетащил его в постель. С одной стороны, если это всего лишь бред, потому что смерть, по признанию больного, ему нагадал некий ангел смерти, чего быть уж точно не может, то, конечно, всю эту драму, связанную с болезнью, можно привести к счастливому концу. Медицина ведь не настолько бесполезна, что нужно пускать все на самотек, лишь бы не обращаться к врачу. Пожалуй, эта мысль даже несколько радовала Жозефа, которому заботиться о брате хотелось с какой-то аномальной силой. Однако все не могло быть настолько гладко. Болен вылечись, и точка. А если физическая болезнь это только внешнее, так сказать мелочь общей ущербности здоровья? Что если бред не связан со слабостью или жаром? Если подумать, не так часто людям мерещатся привидения и ангелы смерти, слышатся голоса в голове, видятся собственные двойники, с которыми некоторые представители человеческого рода, собственно, не прочь поговорить. Душевная болезнь?

Старший брат помрачнел, но, ничего не сказав по этому поводу, только подложил Эрику под голову подушку и закутал его в одеяло как приготовленного ко сну ребенка.

Не слушай его. Тебе нечего бояться. Здесь только я.

Только ты...

И я никому тебя не отдам.

Наверное, мне все это приснилось, сквозь сон прошептал Эрик, чувствуя, как знакомые руки нежно касались его головы, тихо ероша спутанные волосы, похожие на тонкие льняные нити, укрытые тусклой тенью душной комнаты.

Оставленная на столе свеча погасла, превратив комнату больного в лишенный тепла и света склеп.

Сознание отключилось. Не было больше ни болезни, ни страха, ни слез, лишь одна темнота.

---

Интересно, который час? С ума посходили. Если праздник для них это настолько святое дело, что нужно носиться по улицам до самого утра, то этот мир вот-вот провалится с треском, возмущенно пробормотал он, когда еще одна веселая компания, шумно, не то что пересекла улицу, а просто излазила ее вдоль и поперек в поисках приключений.

Наблюдение за такими ночными скитальцами время от времени даже заставляло посмеяться и путем сравнения отыскать у себя еще несколько неплохих качеств, на первом месте среди которых обязательно оказывалось приличное поведение. Однако, несмотря на внешнюю курьезность историй, в которые ввязывались ночные гуляки, некоторые из них заканчивались уже нешуточными драками с громогласным поливанием друг друга грязью, пуганием мирных полусонных жителей и дальнейшим разгоном всего этого сборища городскими патрулями дружинников, находившими подход к любому разнузданному господину.

Теро несколько минут с недоумением смотрел на группу захмелевших молодых парней, которые, случайно столкнувшись в переулке, очевидно от нечего делать, моментально нашли десяток претензий друг к другу. Запахло очередной никому не нужной потасовкой. Поморщившись, ангел отвернулся и побрел в сторону пристани. Ничто не шло в голову.

Ноги вели его за город, подальше от этих ночных картин, в тишину и покой. Со странным отвращением не хотелось видеть ничего живого и сколько-нибудь разумного. Даже не верилось, что день, начало которого ангел встретил на крыше человеческого дома среди теплых лучей солнца, закончится отвратительным холодом, туманом и ощущением пустоты, которое вопреки своей природе рождалось не в душе, а в сознании. Слишком строгий ум был смущен и разбит. Смущен и разбит был и его хозяин.

На окраине города за старыми кварталами он обнаружил старую пристань. Совсем уже ветхую. Деревянные полусгнившие помосты частично ушли под воду, покрылись скользким налетом, речными водорослями и опавшими листьями, которые, полежав в сырости пару дней, становились бурыми и липли к древесине, оставаясь так до заморозков.

Река здесь обмелела, у берега заросла камышом и молодым ивняком, но все еще уверенно уходила вдаль, рассекая холмы и разливаясь весной. Затерявшиеся в высокой траве хрупкие рыбацкие лодочки слепо поднимали к темному небу нос, уныло пряча под водой свои размокшие останки, связанные тугими нитями водорослей. Темные волны с легким плеском набегали на отлогий берег, пустынный и оттого такой притягательный.

Здесь было на удивление светло: луна, еще не полная, но уже принявшая отчетливую форму серовато-желтого круга, в полном молчании роняла серебристый свет на черную воду реки и побережье, вечно пустое и явно отжившее свой век в качестве места, где еще ступит нога человека. Только дальше, метрах в двадцати от шепчущей в тишине реки, из-за густого шатра крон деревьев было безупречно темно, но эта мягкая темнота, которую отчего-то никак нельзя было поймать в городе, казалась приятным созданием природы, обнимающей случайно забредшее сюда существо нежными, пахнущими травой и речной прохладой, руками.

Тишина и темнота все, что было нужно, когда хотелось отдохнуть и подумать. Чарующий шепот ветра успокаивал мысли.

К счастью, пока было не так уж холодно. Застегнув плащ, Теро сел на землю и закрыл глаза.

Что мне делать?

Этот вопрос, прозвучавший в голове уже в сотый раз, вырвался на волю и безнадежно застыл в воздухе.

«Какой же я слабохарактерный... Поддался. Так легко поддался! А этот мальчишка даже не вникает в суть того, что происходит. Просто отталкивает меня без объяснения. Не оставил мне ни шанса, ни выбора, просто прогнал. Меня, посланника, прогнал! Ну да не важно. Не он первый, не он последний». Ангел яростно швырнул в воду случайно подвернувшийся под руку камень.

В его руках появилась толстая черная книга, свои записи из которой он еще утром с легким сердцем зачитывал подруге. Сейчас эти, казалось бы, невесомые страницы, собранные под мраком крепкой обложки, непосильной тяжестью пригибали руки к земле, но ангел упорно прижал книгу к груди и, переведя дыхание, лихорадочно зашептал:

Во имя Святых Третьего Небесного Семейства, во имя чистоты, силы духа и праведности, не побежденных во время Священной войны, вспоминаю всех создателей Кодекса и правила... Если кто-то болен, я пройду мимо, запомнив его лицо. Если кто-то ранен, я провожу его взглядом. Если кто-то при смерти, я... я... больше не могу...

Тишина поглощала весь берег. Холодными огоньками сквозь туман пробивалась белая пудра звезд. Неполная луна кренилась набок, напоминая колыбель. Река сонно касалась земли, нехотя разгоняя слабые волны. Все невыносимо глухо молчало.

Не хочу думать.

Ветер принес отзвуки чьего-то приятного голоса, который, играя, нежными потоками разлился в воздухе, сделав все вокруг еще более мистическим. Человек? Здесь? Сейчас? Кажется, пела женщина, а может быть, и совсем еще молодая девушка; ее свежий голос, то слегка вибрируя и опускаясь, то становясь хрустально звонким, уверенно, но с легкой дремой, окутывал сонный берег. Даже не верилось, что этот таинственный, такой чарующий и словно бы обладающий собственной душой голос мог принадлежать человеку. Нет, кому угодно, только не ему. У людей есть бесчисленное множество сказок, там говорится о девах, которые живут в лесах среди животных и деревьев. Это прекрасные духи, пение которых по ночам завораживает путников и заставляет их заснуть, позабыв свою дорогу и всю свою жизнь. В это не верилось, но голос не смолкал, как будто подтверждая, что его обладательница решила очаровать того, кто по велению судьбы оказался на берегу этой ночью.

Теро, очнувшись от наваждения, обнаружил, что все это время, слушая голос, он просто смотрел в небо, обнимая взглядом кремовый полукруг луны. Нет, это она пела, очаровывая и ведя к себе. Та самая луна, с его полотен... Ангел окончательно пришел в себя только тогда, когда голос вдруг прервался, но спустя минуту, к счастью, явился с новой песней, которая показалась единственному слушателю невероятно знакомой.

«Она так пела... Это было давно, но я еще помню. Неужели?» дрожа, прошептал он, возвращаясь к старому воспоминанию, которое молнией промелькнуло в его голове.

Быстро осмотревшись, Теро решительно направился в сторону редкого леса, заметив среди тонких стволов слабый проблеск света. Минуту спустя ангел понял, что это был огонек обыкновенной лампы, поставленной на траву под сенью высокого дуба. Оставшись под прикрытием тени, он всмотрелся в образ сидевшего под деревом человека: девушка лет семнадцати, милая. Она не казалась особенно красивой, но черты ее лица, оттененного волнами русых волос, были более чем обаятельны. Девушка, держа в руках легкий светло-голубой шарф, сидела у корней дуба, облокотившись об его ствол, и, к удивлению пришедшего, напевала ту самую песню, что еще почти двадцать лет назад так поразила душу нелюдимого ангела:

Куда ты летишь в эту бурю?

В уставший предсумрачный дождь,

Холодные тучи волнуя,

Лелея глубин морских дрожь.

Летишь разбиваться о камни,

Ломать свои крылья из грез,

Как серые влажные капли,

Как капли отчаянных слез.

Вершины, туманные скалы,

Погасший в тени небосвод.

Так холодно. Крылья устали.

И, кажется, кончен полет.

В глазах отражение моря,

В душе замирает тоска.

Не зная ни сна, ни покоя,

Ты в небе паришь до утра.

Девушка, наконец, обернулась на голос тихо вторившего ее словам ангела. На ее губах заиграла веселая, украсившая ее лицо, улыбка:

Марко, это ты?

Поколебавшись несколько секунд, Теро все же вышел на свет, пытаясь выглядеть безобидно и дружелюбно.

Кто вы? прошептала она, окидывая незнакомого мужчину испуганным взглядом.

Вы считаете, что такой голос может остаться без внимания?

Она, слегка двинувшись назад, нервно скомкала свой шарф и, судя по выражению лица, расценила комплимент по-другому.

Конечно, как можно было так просто поверить... Нет никаких прекрасных духов леса или белой поющей луны. Есть просто человек, который, доверившись своему инстинкту, с подозрением смотрел на незнакомца, наверняка уже продумав все способы побега и спасения.

Простите, отступил ангел, отводя рассеянный взгляд.

Фраза «не бойтесь» просто не посмела сорваться с его губ. Он и сам понимал, что эта убогая просьба не могла привести к желаемому результату.

Простите, прошептал он, уходя.

Вы слышали, как я пела?

Слышал.

Выйдя из круга света, он превратился в черный силуэт между деревьями.

П-подождите, вернитесь! Резко поднявшись на ноги в каком-то неожиданном порыве, она уронила свой шарф, который с легким шорохом соскользнул вниз и затерялся в голых ветках низкорослого кустарника.

Теро и сам вдруг почувствовал, что уходить от этого существа ему вовсе не хотелось. Изголодавшись по обыкновенному спокойному разговору с тем, кто бы принял это общение непредвзято, ангел мысленно почти умолял девушку о разрешении остаться хотя бы в кругу ее света. К счастью так и случилось.

Он сделал несколько шагов обратно, не решаясь подойти ближе, но девушка, забыв о том, что уронила на траву, уже села на свое место, изучая гостя, поэтому ангел, медленно ступив ей навстречу, под ее пристальным взглядом поднял голубой шарф и осторожно, как будто извиняясь, положил его девушке на колени.

Как вас зовут?

Мария, негромко отозвалась она, надевая шарф на шею.

Мария... Уже поздно, а ваш голос привлекает ненужных слушателей. Странно? попытался улыбнуться Теро.

Правда, странно. Сегодня впервые кто-то откликнулся, спокойно ответила новая знакомая, еще не разобравшись с тем, как относиться к мужчине.

Так вы здесь часто бываете?

Не особенно, Мария настороженно посмотрела по сторонам, как будто надеясь отыскать кого-то среди ночных теней, но когда ее взгляд вернулся к ангелу, она не выглядела ни испуганно, ни враждебно. Ей как будто стало легче и спокойней. Теро так и не понял, отчего.

Почему вы попросили остаться? Ангел присел недалеко от девушки на подсохшее заваленное листьями бревно.

Неловкое молчание.

У вас грустные глаза. Мария с любопытством посмотрела в сторону нового знакомого, но больше ничего не сказала, а напротив, только слегка пожав плечами, оставила свою мысль недосказанной.

Что же, разве правильно верить незнакомцам только потому, что у них грустные глаза? Мир полон разных людей, и порой неясно, кому верить, а кому нет. Если даже вспомнить эту умную фразу про глаза, которые зеркало души, то вряд ли, зная человека, вы постоянно будете сверяться с его настроением по какому-нибудь его сияющему или печальному взгляду. Вы будете просто чувствовать. Да и зеркало, если подумать, показывает полную нашу противоположность. Глаза? Что касается первых встречных, так это может оказаться деталью, сбивающей с толку.

Девушка тихо хмыкнула, пряча насмешливый взгляд. Теро и сам понял, что принял эту тему слишком уж ранимо, но этот ненавязчивый разговор был лучше, чем тишина вокруг.

Если бы вы хотели воспользоваться своей внешностью, то вряд ли бы говорили такие вещи.

Да.

Мария, убрав в стороны длинные волосы, раскрыла свое лицо, любопытно наблюдая за взглядом ангела, абстрактно говоря, блуждающим где-то между небом и землей.

Ну же, я жду, расскажите. Ясно же, что что-то случилось. Не похоже, что у вас есть привычка бродить ночью по лесу.

Да, не по лесу, обычно по крышам, задумчиво поправил он, но, краем глаза заметив легкое удивление на лице девушки, решил удовлетворить ее интерес. Даже не знаю с чего начать... Вы ведь кого-то ждали, правда?

Марко не придет. Уже во второй раз. Она грустно покачала головой и обхватила руками колени. Даже удивляюсь, почему я полюбила этого дурачка. Взрослый парень, а шума от него как от моей младшей сестры и хлопот столько же. Но ведь люблю же за что-то. А он даже забывает о том, что я жду его здесь посреди ночи! Подлый обманщик, получит завтра от отца...

А отец тоже знает, что у вас свидания ночью за городом? удивился Теро. Да еще и в глуши.

Зна-а-ает, невесело усмехнувшись, протянула Мария. Сердится часто, но стоит только сказать, как я его люблю, так он сразу оттаивает и готов простить.

А ночью не опасно?

Опасно. Но мне не страшно, а это главное. Если бы со мной был Марко, то и опасности бы не было. Но он не пришел... Не при-шел, повесила она, опуская ресницы и покусывая нижнюю губу. У вас что-то такое же происходит, поэтому и спросили?

Наверное... Хотя нет, не совсем. Просто я, кажется, почувствовал, что... я люблю.

Любите? Это ведь прекрасно! Мария улыбнулась с такой искренностью, что ее лицо стало еще красивее. Теро вдруг подумал, что людям идут улыбки.

Я полюбил одного человека, но не смог признаться ему в своих чувствах. То есть я пытался сделать это, но все вышло совсем не так, как мне хотелось.

«Пошло... Грубо... Это насилие. Я даже себе не поверил, когда понял, что случилось. Нет, не для этого мы идем навстречу друг другу», мысленно прошептал он, конечно, не решившись сообщить все своей собеседнице.

Мне жаль вас. Девушка придвинулась чуть ближе.

Нам всегда говорили, что любовь это в какой-то мере не только эгоизм, но и жалость, а жалость это проявление слабости. Слабость мешает принимать верные решения. Поэтому любовь не то что бы находится под запретом, а строго регламентирована, сухо скрыта под десятком законов, как будто «любить» значит «нарушать правило». Все давно привыкли, и сопротивляться этому не могут, но не из-за страха быть выброшенным, а из-за страха перед будущим, в котором система может сломаться. На одном дыхании высказался ангел, до крайности смутив и насторожив несведущую в этих делах собеседницу, которая на мгновение оцепенела, но собралась с мыслями и спросила:

Кто же вы такие?

Не важно, попытался ретироваться Теро. Главное что мы это чувствуем...

Белая луна спряталась за легким синеватым облачком, но скоро раскрылась, как будто боясь пропустить хотя бы одно слово из этого ночного разговора. Однако ангел и девушка молчали, думая каждый о своем. У нее отчего-то саднило в груди, но она подозревала, что это всего лишь простуда; у него от усталости опускались веки, но он списал все на приятную темноту. Несмотря на то, что эти два совершенно разных существа оказались в одно и то же время в одном и том же месте, даже нашли общий язык, их разговор не был тем обычным обменом словами, который происходит у людей при первом знакомстве. Каждый, скрыв за беседой глубокую личную тайну, наконец-то принял решение.

Дайте мне вашу руку, прошептал Теро, не смотря на девушку.

Услышав эту просьбу, Мария с прежней настороженностью окинула мужчину немигающим взглядом, но ангел только протянул свою руку ей навстречу и слабо улыбнулся.

Все ведь не так просто, как вы об этом говорите... Не знаю, что у вас по-настоящему происходит, пускай это останется тайной, как и то, о чем не говорю я. Просто помните, что у каждого есть право на ошибку и свой взгляд на вещи. Я тоже буду помнить об этом.

Х-хорошо, Мария, покраснев, робко протянула ему правую руку. Только зачем?

Считайте, что это тоже часть моей тайны, рассеянно ответил он, прислушиваясь к ощущениям внутри себя. Прикоснувшись к нежной, безукоризненно здорового оттенка коже девушки, ангел, как и любой мужчина, оказавшийся на его месте, почувствовал еще больший интерес к новой знакомой.

«Какие красивые пальцы... Кто же она? Вряд ли девочка из бедных кварталов, а если наоборот, то все становится еще более странным. Лес не самое лучшее место для свиданий, тем более родители не имеют ничего против. Впервые такое вижу. Ха!»

Что-то не так? неуверенно спросила Мария, увидев его скептическую задумчивость.

Дара предсказания как такового у него не было, но отлично развитая интуиция, а вместе с ней далеко не человеческое происхождение, уверенно улавливали тонкие нити эмоций девушки, которые, казалось, и были теми самыми линиями на ладони, осторожно прикоснувшись к которой, ангел углубился в мир чужих чувств и мыслей.

«Да, все не так уж плохо... Она ведь почти счастлива. А у меня уже разыгралось воображение. Будет жить долго и с любимым человеком, если... Теро поднял на нее глаза ...если этот день не последний в ее жизни». Почувствовав испуганный взгляд Марии, которая словно услышала мысли ангела, он отпустил ее руку и поспешно отвернулся.

Что с вами?

Будет лучше, если вы сейчас же пойдете домой. Я уверен, что ваши родители беспокоятся.

Я же сказала, что...

Уже поздно. Мне тоже пора идти, прощайте, быстро попрощался Теро, вставая со своего места, и спустя мгновение исчез где-то за деревьями, оставив Марию в растерянности и одиночестве.

Через несколько минут девушка, которой после этой встречи, а особенного резко оборванного прощания, стало не по себе, подняла с земли свой фонарик, в последний раз осмотрела пустынный берег, у кромки воды освещенный беловатым светом, и, не поднимая головы, побрела в сторону одной из темных окраинных улиц.

---

Он невидимым призраком шел за ней следом, то ныряя в холодную темноту города, когда близко вспыхивали немногочисленные клочки городского света (редкие фонари в конце и начале улицы), то подходя совсем близко, как будто становясь тенью самого человека, за которым ангел захотел проследить. По собственному желанию. Это поведение, говоря строго, отклонялось от принятых норм, и было опасным. Ведь ночью большая часть Черного отряда бесцельно блуждает по тем же дорогам, по которым днем ходят ничего не подозревающие люди. Поэтому встреча с собратом по ремеслу могла произойти в любую минуту. А приветствие, даже если двое не знакомы, было обязательной церемонией со своими этическими правилами, на соблюдение которых тратилось (какая ирония) бесценное время. Правда среди знакомых Теро встречались и те, которым в качестве приветствия было достаточно одного взгляда или кивка, но чаще всего стандартный ангел смерти в мире людей дотошный бюрократ, циник и молчун.

«Я должен держаться на расстоянии. Чувствую, что что-то случится... Он пытался не потерять из виду силуэт девушки, которая уверенно шла между домами по знакомой улице. Она даже ничего не боится. Может, зря я так нервничаю из-за того, что всего лишь почувствовал что-то неладное. Я понимаю, что сейчас сам не свой, и мои ощущения могли оказаться ложными».

Для него не оказалось неожиданностью то, что Мария направилась в северную четверть города, просто он принял это как нечто уже ожидаемое. Конечно это не юг, где обитали преимущественно местные богатеи, а красивый интеллигентный район, пожалуй, затмевающий все остальные не только утонченностью архитектуры, но и образованностью своих жителей. Хотя встречались и исключения. Аристократ вполне мог прижиться и на востоке, рабочий интеллигент на юге, а ремесленник в северной четверти.

Но... такие нежные руки могут быть только у девушки из обеспеченной семьи. В таком случае далеко не все делалось понятным. Ночь, пустая улица без света, хрупкая женская фигура, легко ступающая по холодной мостовой, зачем-то следующий за ней темный ангел.

Эй, красавица, не проходи мимо!

Этот грубый, хрипловатый голос заставил Теро выйти из состояния задумчивости. Он отстал шагов на пятнадцать.

Вот черт, рыкнул ангел, поспешно нагоняя девушку. Отвлекся...

В это время путь Марии преградили двое мужчин, один из них бесцеремонно схватил ее за руку и попытался прижать девушку к каменной стене ближайшего дома, но новая знакомая ангела тоже оказалась не промах. Со всего размаху пнув первого коленом в живот, она уже хотела переключиться на второго обидчика, который быстро, но неуклюже схватил ее сзади ниже локтей, но на громкую ругань первого, согнувшегося пополам, бандита, из облезлой двери напротив высыпало еще человек пять-шесть ему подобных.

Теро даже присвистнул. Итог не радовал: их было восемь. В этой шайке промелькнуло и знакомое лицо господина, с которым уже приходилось иметь дело. Насколько можно было разглядеть в едва освещенном переулке, на физиономии Джеймса царило все то же неадекватно-блудливое выражение. Разве что вместо общей красноты его «прекрасное» лицо украшал огромный свежий синяк под левым глазом.

Вот же стерва! прорычал первый, придя в себя. Второй все-таки совладал со своей жертвой и теперь, скрестив ее руки за спиной, крепко держал шипящую, как кошка, девушку, вознамерившуюся подарить одному из новоприбывших еще один пинок, но ее осадили рывком за волосы.

Не дергайся хуже будет.

Теро зло скрипнул зубами, невидимым силуэтом замерев в самой гуще мужчин. Он медлил, присматриваясь к происходящему и все еще колебался. А стоит ли вмешиваться? Это не его люди.

Девушка вскрикнула и изо всех сил оттолкнула от себя того, кто попытался зажать ей рот рукой, но в отместку получил только болезненный укус. Ей было страшно. Ангел отметил, что этот страх был не из-за неожиданности. Напротив, Мария, похоже, знала, что все это может случиться, и с искренним мужеством смотрела правде в глаза.

Вели отпустить меня, ты! Она резко махнула головой в сторону Джеймса, но тот только гадко заржал и пошел схваченной девушке навстречу.

Кто это тут у нас? Ох, моя дорогая... Он подцепил ее подбородок, но Мария брезгливо поморщилась, увидев вблизи украшение его лица и почувствовав стойкий запах дешевой выпивки. Говорил я тебе, что твой любимчик даже защитить тебя не сможет. Вот где он сейчас, а?

Только не говори, что вы его ждали. Трус ты, «милый», со злобной иронией заметила она. Стыдно против одного выходить целой толпой.

Помощь никогда не бывает лишней, пожал плечами «милый». А превосходство должно быть явным... Помнишь, как тогда, когда нужно было натолкнуть на верную мысль твоих папочку и мамочку? Кстати, как там твои родители? Уже решили, за кого выдать свою прелестную дочку?

Решили. Не в твою пользу, процедила Мария, со всей силы наступив ему на ногу. Этого явно было недостаточно, потому что парень только поморщился, но, по всей видимости, почувствовав дикое угнетение собственной внушительности, он совсем не по-мужски грубо ударил девушку ладонью по щеке.

Как думаешь, стоит еще раз наведаться к тебе домой, или решим это как-нибудь сами? Если ты вернешься (но сначала ты попросишь меня великодушно отпустить тебя) и скажешь родителям, что выбрала меня, они не будут против. Как считаешь? Они тебя полностью поддержат...

Прекрати! Веди себя как мужчина! Если бы тебе хотелось хоть немного мне понравиться, я бы оценила это, но ты хочешь взять все силой! Тем более не своей, а чужой! Да, их, их! она махнула головой в сторону уже заскучавших, но старательно изображающих заинтересованность, парней. Отвечай за свои поступки! А если ты такое ничтожество, что поднимаешь руку на женщину и прячешься за спинами других, то вообще не стоит претендовать даже на общение с нормальными людьми!

Да что ты! Святая невинность! А какого черта ты шляешься по ночам черт знает где?! Даже без своего любимчика!

А... Значит, я все-таки не ошиблась. Вы его ждали, да? Перестань мешать нам! Я не буду твоей, никогда не буду! Что ты хотел сделать с Марко? Убить его, переломать ему руки, как отцу? Только вот что, нет смысла мстить ему, потому что если бы даже не он был моим возлюбленным, то им бы был кто угодно, но не ты! Тебя невозможно любить!

«Переломать... руки...» зловещим эхом отдалось у ангела в голове. Фраза, похожая на установку. Необъяснимо захотелось крови, но он все еще медлил, подавляя инстинкт. В его голове смешивались здравый смысл и желание совершить самосуд.

Заткнись! прорычал Джеймс, чувствуя, что обстановка накаляется. Выслушивать едкие слова глупой девки в присутствии своих приятелей ему не хотелось. Не хочешь по-хорошему, будет... он, обернувшись к какому-то смуглому мужчине, выхватил что-то из его рук. Будет так, как захочу я. Тащите ее в дом, свяжите. И заткните чем-нибудь рот, чтоб не орала! Он бросил державшим Марию парням отобранную веревку. Я скоро приду.

Девушку грубо дернули в сторону полуразвалившегося ветхого домишки. Очевидно, там никто не жил уже лет двадцать, но лучшего места, чтобы отомстить несчастной девушке, а до этого поиграть у нее на нервах, было не найти. Трое окружили отчаянно сопротивлявшуюся пленницу, остальные скучающе расселись на крыльце, подозревая, что в этой истории им ничего не перепадет. Джеймс, хмыкнув, хотел отозвать кого-то из приятелей в сторонку, очевидно собираясь отдать еще какое-то сугубо личное распоряжение.

Сволочь! Ненавижу тебя! Помогите! вдруг закричала девушка, судорожно вспомнив, как стоит вести себя в таких случаях. До последнего надеясь, что у этого человека остался хотя бы грамм совести, она напрасно откладывала этот вариант спасения. Помогите!!!

И без того не самое обаятельное лицо Джеймса чрезвычайно злобно перекосилось.

Ну все, прошипел он, выдергивая у помощника из рук веревку. Я объясню, как надо себя вести. Знай свое место!

Резко затянутая петля больно сдавила шею девушки, от неожиданности заставив захрипеть и раскашляться. Мария, в последний раз отчаянно подавшись назад, что только сделало ей больнее, обессилено повисла на руках у своих мучителей, одному из которых главный передал конец веревки и наказал регулировать поведение строптивой жертвы.

Да как ты можешь... ее дрожащее мокрое от слез лицо побелело.

Молчать! Джеймс, даже не посмотрев на нее, вполоборота, хотел было наотмашь ударить ее по лицу, но в этот момент в ночную драму вмешался некто посторонний.

Кто-то угольно-черный схватил его за руку, сжимая ее до сухого хруста костей и суставов, ребристо выступавших на тыльной стороне ладони. В резко наступившей полной тишине этот звук, а затем и душераздирающий вопль Джеймса прозвучал настолько жутко, что остальные члены стайки остолбенели, с ужасом смотря за спину своего предводителя, где неясным пятном проступал чей-то темный силуэт. Это нельзя было назвать человеческой фигурой или даже тенью большое глухо черное пятно, из которого вдруг взвились вверх блестящие крылья, такой же стремительной вспышкой исчезнувшие через мгновение. Только несколько секунд спустя кому-то в голову пришло, что это могло быть всего лишь иллюзией, игрой света или еще бог весть чем, настолько привидевшееся казалось необычным.

Однако Джеймс, еще раз взвизгнув от боли, попытался развернуться назад, чтобы ответить обидчику тем же, но стоило ему лишь слегка повернуть голову, как вторая рука оказалась болезненно заломленной за спину.

Вот дьявол! отчаянно брыкаясь, только и смог проорать он, в полной мере ощутив, что на самом деле кости очень хрупкая составляющая конечностей. Отпусти меня, урод! А вы что стоите?! Помогите мне, живо!!!

Вопли вожака, подкрепленные руганью, сделали свое дело, и, все еще соображая, как драться, если противника даже не было видно, четверо рослых парней, а за ними следом и оставшиеся трое, позабыв о своей полузадохнувшейся жертве, обступили главаря и нечто враждебное полукругом.

Эй, кинь его, трусливая рожа! Покажись остальным, если такой герой! ультимативно приказал тощий, но донельзя уверенный в себе рыжий паренек. Пожалуй, в этой компании он был самым молодым и изо всех сил старался держаться наравне с остальными, наверняка не первый раз уже бросаясь в драку первым.

Думаешь, если главного схватил, то остальные разбегутся? Кинь его, давай повеселимся! прорычал низкорослый, но внушительный мужик, почесав заросшую щетиной щеку и оскалившись. Ну же, детка, покажи личико...

Жуткий взгляд Джеймса, кости которого, похоже, были уже на грани своей прочности, явственно говорил (а точнее уже стонал) о том, что еще одна неосторожная фраза может стоить ему обеих рук. Его приятели забеспокоились.

Эй-эй, парень, полегче. Хочешь, забирай девицу, а нам его отдай, ну... вдруг сменил тон рыжий.

Забирайте, вкрадчиво ответил черный силуэт, отталкивая ощерившегося главаря, который утратил всю свою спесь и теперь напоминал избитую дворнягу. Его подхватила пара приятелей, остальные пятеро сосредоточились на мести противнику, но ни один из них не успел ничего сделать.

Начало твориться нечто ужасное, то, что не смог бы объяснить здравомыслящий человек. Казалось, что над тихой улицей повисла одна грязно-пурпурная тень, сырая, неспокойная, спрятавшая в себе десятки рук, сотни голосов, тысячи испепеляющих взглядов. Она рухнула на землю с тяжелым запахом гнили, копоти, крови и сырости так пахла смерть, до тошноты забивая легкие и выжигая глаза. Необъяснимо, страшно, почти доводя до безумия. Откуда-то сверху, наверное из темноты самого неба, бил густой красный свет, ослепительно-красный... нет, багровый, тяжелый. Цвет не укладывался в голове, мешался с черным, пугал своей непомерной глубиной. Это было похоже на последний день умирающей вселенной.

Всего на долю секунды, но каждый испытал это отвратительное чувство: словно это был меланхоличный черный юмор, бесовской и едкий насмешка самой смерти. Как если бы из черной пропасти, улыбаясь, в чужой крови и с невинным выражением лица вышла маленькая счастливая девочка. Ужасающая иллюзия бывает страшнее действий. Каждый из этой восьмерки дрогнул, видя, как девочка протягивает навстречу слабые, сочащиеся густой черной жидкостью ладошки.

Вам всем бывает невдомек, прозвучал нежный, почти кукольный голос. Что желчь и грязь это порок...

Джеймс, едва выровнявшись, смотрел в пустоту, впиваясь широко раскрытыми глазами в черную жижу, стекающую с протянутых к нему ручек.

Для каждого один намек.

Он, дрожа, медленно опустил взгляд на свои ладони, покрытые ядовитыми красно-бурыми пятнами.

Пусть каждый извлечет урок...

Пятна мгновенно разрослись, словно затвердели, превратившись в граненые тонкие осколки темного кристалла, прожигая кожу и плоть насквозь.

Что это?! ЧТО??? ЧТО?! по округе разнесся едва не целый хор истеричных воплей, будя людей, не подозревавших, что в эту ночь творилось недалеко от их домов, в полупустом заброшенном переулке.

Джеймс, не издавая ни звука, а только беспомощно раскрыв рот, тупо смотрел на то, как его пальцы, словно тая, рассыпаются красной пылью. Не только пальцы, все тело, становясь легче, распадаясь, невесомым прахом разлеталось в воздухе неровными клочьями. Но пленник этого наваждения, видя все собственными глазами, ощущая и, кажется, понимая, не верил. Это было страшной иллюзией.

Остальных давно уже не было в переулке, даже эхо быстро удалявшихся шагов, а точнее отчаянного бега, стихло.

Я... не верю... упавшим голосом прошептал человек, поднимая на ангела глаза и слабо пытаясь метнуться в сторону, но через мгновение парень уже оказался на земле, а над ним склонился кто-то мрачный и холодный. В повисшей тишине было отчетливо слышно лишь хриплое дыхание жертвы.

Видишь, все сбежали. Только ты остался, Теро болезненно улыбнулся. И что мы теперь будем делать? резким движением ангел перевернул вдоволь испуганного преступника на спину.

З-значит мне тогда н-не показалось?.. Э-это т-ты, ангел смерти? бессильно, едва распутывая мысли в голове простонал Джеймс, когда навстречу ему из кромешной темноты выступило бледное суровое лицо. Глаза, мерцавшие темно-зелеными огнями, пристально смотрели почти сквозь этого жалкого человека, скорчившегося от боли и страха на грязной дороге.

Я твой кошмар, твой ужас. Я все твои страхи. И днем, и ночью я за твоим левым плечом, и тебе стоит лишь обернуться, чтобы увидеть меня. Я предлагал тебе совершить все эти преступления, но сейчас в них виновен лишь ты один, потому что поддался и не смог сохранить свою душу чистой. Ты мог пойти по другой дороге, и сейчас ты не лежал бы в пыли, а в твоих глазах не было бы страха. У тебя нет ни будущего, ни настоящего, твое прошлое лишь ошибка. Ты виновен. Глаза Теро сделались темными и мутными, он резко отпустил дрожащие руки преступника. Пока у тебя есть руки и ноги, беги! Беги от своих кошмаров!

Ангел рассмеялся ему вслед.

«Пока достаточно и этого. Чувствую, скоро он свое получит. Да и не только он», мысленно бросил Теро, устало потирая глаза. Сил осталось не так уж много, но спать он категорически отказывался, уверив себя в том, что нужно было просто отдохнуть, не ввязываясь больше ни в одно приключение.

Мария, тихо позвал ангел, несколько раз встряхнув головой, чтобы прогнать остатки гнева и мрачные чувства, которые еще несколько минут назад переполняли всю его сущность.

Девушка нашлась довольно скоро, но Теро отругал себя за то, что, увлекшись играми с ее мучителями, совсем забыл о ней и не подумал о том, что она или кто-то другой вполне мог стать свидетелем ночной баталии с применением нечеловеческих возможностей.

Обхватив голову руками, Мария сидела у края дороги, опираясь спиной о шершавую влажную стену.

Эй, он хотел дотронуться до ее дрожавшего плеча, но, передумав, просто склонился над ней, дожидаясь ответа.

Скажите. Ее слабый голос напоминал шелест. Скажите правду. Вы... мой ангел-хранитель?

Теро недоумевающе смотрел, как медленно-медленно, с невероятным усилием, к нему обратилось ее заплаканное покрасневшее лицо, на шее тоже проступали красные пятна от недавно стянувшей ее веревки, но девушку больше это не заботило. Она испуганно вопросительно смотрела мужчине в глаза.

Ангел впервые был так растерян. А ведь это уже второй такой вопрос, причем заданный в один и тот же непомерно длинный день. Почему людям так хочется в это верить? Ну почему?

Он все же подал Марии руку, надеясь, что девушка ее примет.

Нет. Я просто ваш сон, вдруг улыбнулся Теро, поднимая ее на ноги.

Звучит красиво...

Ее дом оказался в южном пригороде, слишком далеко даже от того места, где произошла неприятная встреча с отвергнутым женихом Марии. Не говоря уж о том, что, чтобы добраться до старой пристани, где Теро встретил девушку, отсюда нужно было идти около двух часов.

По осенним меркам была глубокая ночь, а на самом деле уже около четырех утра. Светало поздно, темное время суток постепенно разрасталось, подчиняясь законам природы. Не теплело и не холодало. Листья стремительно облетали.

Я даже не спросила, как вас зовут, поздно спохватившись, виновато заметила она.

Нет, это я не представился, успокоил ангел, шагая с ней рядом. Да и не важно. Завтра наверняка не вспомните.

Хорошие сны я вспоминаю часто, опустив глаза, улыбнулась Мария.

Теро ничего не ответил. С каждым шагом он становился все молчаливее, как будто, и правда, пытался стать совсем незаметным.

Я понимаю, что поступила глупо. Я же всего лишь женщина. Но Марко для меня все, и если бы с ним что-нибудь случилось, я не знаю, что было бы дальше... со мной. Это невыносимо. Хотелось решить все самой. Мы не договаривались сегодня о встрече... Я сама надеялась... глупо, правда?.. что ли спасти его... Вот и получилось только хуже.

Почему хуже? Мне кажется, никто из них больше вас не тронет.

Верно, слабо улыбнулась девушка, легким движением оборачивая вокруг шеи свой шарф. До сих пор не понимаю, что вы с ними сделали, да и лучше мне не знать, а то не по себе становится.

Ангел пожал плечами, останавливаясь посреди дороги. Дальше идти было бессмысленно. Вот он, ее дом, не такой уж большой, но утопающий в живописной зелени. Странно, ведь деревья уже давно роняют листья, а темно-зеленое великолепие сада за витой оградой даже ночью радует глаз. Теро отвлеченно смотрел по сторонам, думая о своем.

Знаете, вдруг сказал ангел как бы на прощание, если бы с вами что-то случилось, он бы тоже не находил себе места. Нам всегда хочется жертвовать собой вот так безрассудно, а от этого часто не становится лучше. Это все неправда. Трудности нужно переживать вместе, если любовь... настоящая. Он отступил назад, спокойно, даже как будто грустно улыбнувшись глазами, больше не ища никаких слов и собираясь уйти.

Подождите. Я помню, о чем вы говорили мне на пристани, она легко удержала его за руку. Я не знаю, как сказать спасибо, кроме как словами, но... Мария, почти засияв от неожиданно пришедшей к ней в голову мысли, по-дружески потянула Теро за собой, но тот, даже растерявшись, остановился у самых ворот. Ладно, ждите здесь! Всего минуту! Я быстро!

Он усмехнулся, смотря, как резво, почти как мальчишка, девушка перелезла через витой забор и исчезла в безграничных просторах сада, крадясь подобно ночному воришке. Вероятно, кто-то в доме не спал, дожидаясь ее прихода, и она, не желая пока выдавать своего присутствия, ловко и бесшумно пробежала в тени тихо шуршавшей зелени.

«Какие же они разные, и все такие непостижимые. И как я раньше не замечал их превосходства? Как же хорошо просто жить, пускай, мало, но так ярко, без вечных воспоминаний столетней давности, без мыслей о том, что там будет еще лет через сто. Люди могут все. И в прошлом, и сейчас, и в будущем только они останутся теми, ради кого создана жизнь. И никто не посмеет вмешаться, потому что понимание этого приходит слишком поздно, когда ты уже сражен их существом. Интересно, если бы я был человеком, Эрик...» он вздрогнул, когда в метре от него, тихо скрипнув, раскрылась калитка.

Мария, пряча что-то за спиной, встала напротив него, подняв голову, чтобы их взгляды обязательно встретились. Она была похожа на девочку, которая, скажем, нарисовав на праздник рисунок, с гордым видом собиралась преподнести его родителям.

Вы говорили, что у вас появился любимый человек, а...

Не то что бы любимый... ангел, как будто тоже вжившись в роль, чувствовал, что вот-вот покраснеет, как мальчишка.

Нет-нет, именно так вы и сказали, напомнила, смеясь, Мария.

Нет, не говорил. Кто бы мог подумать, что ее спаситель, смущаясь, мог выглядеть даже мило.

Ну... В любом случае я отчего-то это запомнила, а значит это ваши слова, лукаво прищурилась девушка.

М-может быть, сдался он, готовясь к самому страшному.

Так вот. Если вам кто-то нравится, скажите ему прямо, вот и все. И подарите это. Она наконец-то показала то, что прятала за спиной. От этого подарка Теро смутился еще сильнее. Ну что вы краснеете, цветы любят все. Мой отец любит розы с самого детства, наверное поэтому я тоже люблю их больше других цветов и ращу для себя и... для особых случаев.

С-спасибо, пробормотал ангел, рассматривая ненавязчиво попавшую в его руки белую розу. Она была свежей, только что срезанной, сжавшейся в нежный девственный бутон. На жемчужных лепестках играл все тот же легкий лунный свет, делая их края посеребренными. Королева цветов роза, королева неба луна.

Она раскроется только в руках того, кого вы любите. Если сложно признаться в чувствах, цветок скажет об этом лучше человека, таинственно добавила девушка, возвращаясь в свои зеленые владения. Удачи вам!

Спасибо, снова прошептал он, чувствуя, как от цветка, словно напитавшегося светом его хозяйки, исходило ровное тепло и легкий, едва уловимый аромат.

Было еще темно, даже на востоке до горизонта расстилалось черное, украшенное звездами небо. Оно мягко обступало срезанный силуэт белой луны, высокой хозяйки бархатного свода, уходило вдаль, вычерчивая крыши далеких домов, отражалось в каналах, бросая в воду золотые точки звезд. Оно молча наблюдало за тем, кто, бережно прижимая к груди розу цвета луны, тихо шел по темным улицам, надеясь, что он еще спит.

Часть 4. Крылья.

15

По волнам убегают прочь звезды, как будто их затягивает в море. Холодные комки света, которым дают замысловатые названия. Сквозные дыры неба, через которые сочится все тот необъяснимый свет, берущий начало где-то в центре вселенной. Непонятный. Слишком сложный для понимания мир вращается вокруг каждого человека, вот уже тысячи лет пытаясь выбрать для себя новый яркий центр. Звезду, которая будет гореть изнутри, а не отражать чужое сияние.

Я хочу гореть. Пока на меня не начнет сыпаться снег. Пока он не накроет меня с головой и не похоронит под застывшей стихией. Я буду как замерзшая статуя, покрытая инеем, как хрупкое стекло, вот-вот готовое разойтись сеткой трещин. Я не перестану дышать, чувствуя, как в груди он тает, а затем превращается в синий лед, потому что этого тепла недостаточно. Я хочу гореть.

Но пока только тлею.

---

Какой странный сон. Он не был похож ни на временами приходившие кошмары, ни на калейдоскоп запутанных картинок из жизни, которые накапливались глубоко в подсознании и периодически выдавались памятью в часы беззащитного покоя. Это было похоже на объяснение с самим собой.

Эрик медленно поднял веки, тяжело, как будто вокруг было слишком светло для расслабленных во время сна глаз. Он чувствовал, что они покраснели и опухли, но безразличие победило и это неудобство. Страшно хотелось пить, но тело отказывалось слушать уже проснувшийся мозг. Подумав, что сейчас наверняка он выглядел ужасно, Эрик меланхолично уставился на штору, которую лениво колебал утренний ветерок.

Было прохладно, но на постель падал мягкий солнечный свет, который освещал почти всю комнату. Такое обычное утро. Вокруг тихо и спокойно: рассвело еще совсем недавно, поэтому не было слышно так часто раздражающего рабочего гула и незатейливого говора шумных горожан. Умиротворенно. Ни единого звука, нарушавшего это утреннее блаженство.

Не тут-то было.

В коридоре что-то звучно свалилось на пол и, по-видимому, отскочив от гладкого покрытия, улетело под лестницу. Секунду было тихо. Но через мгновение в приоткрытую дверь с душераздирающим мяуканьем влетел кот, который, то ли злясь, то ли ища спасения, молниеносно заскочил к хозяину на кровать (если бы Эрик по счастливой случайности не увернулся, Ридли оказался бы у него на голове). Однако юноше не повезло в другом: резко подскочив и развернувшись в постели он больно уколол о что-то руку. Не сказать, что это его донельзя шокировало, просто оказалось неприятной неожиданностью. Подхватив кота под мышку, он недовольно разворошил скомканное одеяло. Удивился.

Вот паразит! Ну-ка вернись и посмотри, что наделал!

Эрик не знал, какими новыми привычками обзавелся старший брат во время семилетнего отсутствия, и входило ли в них отчитывание домашнего кота или прочей живности, которой в общем-то было все равно, что ей там, размахивая руками, говорит человек, но Жозеф был в своем репертуаре. Его взлохмаченные мокрые волосы сейчас весьма похожие на иголки морского ежа торчали в разные стороны и очевидно даже после того как высохнут не собирались принимать иную форму. Скулы старшего брата изо дня в день исправно покрывала «трехдневная щетина», которая, несмотря на свое название, очевидно, имела свойство разрастаться. Ну, а в целом, он выглядел неплохо: широкоплечий, высокий, с уверенным взглядом, сейчас слегка рассерженный из-за проделки кота, но с прежней, никогда не исчезающей искрой в глазах.

Однако он тоже был удивлен, меньше, чем Эрик, но, все-таки решив оставить Ридли в покое, Жозеф обратил внимание на брата, замершего с цветком в руках.

Это что? зачем-то спросил он, хотя ответ был очевиден.

Роза.

Белая.

Да, белая.

Откуда?

Не знаю.

Кхм... ну ладно, без сопротивления сдался старший брат.

Ты ведь тоже ее видишь?

Конечно, вижу!

Вот и хорошо, искренне вздохнул Эрик. Я уже подумал, что мне кажется... Он поднял на брата отяжелевшие глаза. Я же не похож на сумасшедшего?

Хотелось ответить обратное, настолько этот образ вызывал пугающее отторжение, но прислушавшись к строгому мужскому разуму, Жозеф рассудил: цветок вполне реальный, признаки помешательства пока под вопросом, у брата упадок сил. Он просто болеет, вот и расстроен. Да, что бы он там ни говорил про смерть и тому подобное, надо непременно сводить его к врачу. И все... будет хорошо.

Нет, не похож, погрустнев, ответил старший брат, растерянно оглядываясь по сторонам. Садиться не хотелось. Рано ты проснулся. У тебя что-нибудь болит? спросил он и, не дожидаясь ответа, резко приложил свою крепкую руку ко лбу Эрика, успевшего разве что только вздрогнуть от неожиданности. Хм, ты выглядишь немного лучше, чем вчера. Даже если закрыть глаза на то, что ты тут ночью вытворял.

И... что я делал?

А, не важно. Я и не такое видел.

Ясно. Эрик, не выпуская цветок из рук, подтолкнул осмелевшего кота навстречу человеку, с которым тот пока не нашел общий язык. Что вы уже не поделили?

Ридли, настороженно навострив уши, выжидающе замер на краю кровати, предупредительно выгнув спину. Он не шипел, но выглядел весьма красноречиво.

А-а-а, ты-ы-ы... прищурившись, протянул Жозеф, сам напоминая растрепанного кота, которому милый Ридли каким-то странным образом уже успел перейти дорожку. Смотри мне, я тебя запомнил, подозрительно обещал мужчина, только махнув ему вслед

Эрик улыбнулся. Зажал стебель розы в руке. Шипы были крупными и острыми, могли здорово исцарапать, но срезать их было жаль. В этом нежном цветке должно было остаться хоть что-то дикое.

Мистика какая-то, улыбнулся Жозеф, тронув кончики листьев. Заметь, не самая страшная мистика. От белых роз еще никто не умирал.

Уми рал... с запинкой пробормотал Эрик, наконец-то уловив кое-что важное.

«Это он принес. Это извинение?»

Я встаю. Долго спать вредно. Мне нужно в город, вечером вернусь.

Стой, куда это ты собрался? Может, помощь нужна?

Нет, я... у меня дело... а потом... я есть хочу, по дороге куплю что-нибудь, замялся Эрик, пытаясь ничего не перепутать и выглядеть более-менее убедительно. И еще работу поищу.

Хочешь новый заказ?

Покопавшись в шкафу, он выбрал сменную одежду, скатал ее в приличных размеров ком и на его верхушку умудрился уложить свой цветок. Жозеф подумал, что в этот день роза будет в руках Эрика до самого вечера. Конечно, все это казалось ему странным и подозрительным, но иногда стоит замять половину своих рассуждений, иначе хуже будет. В любом случае ничего опасного в этом не было.

Не совсем. Я хочу найти другую работу.

Какую, например?

Мне все равно.

Умник, ты же с таким талантом не улицы, надеюсь, подметать собрался?

Если нужно будет...

Старший брат угрюмо уставился в пол.

Погоди-ка, значит, ты все-таки уперся и не хочешь со мной никуда ехать. Я догадывался, но, черт возьми, Эрик, ты что, ищешь любой повод, лишь бы не возвращаться домой? Или вообще теперь будешь избегать и меня? Понимаешь ли, я тоже настроен серьезно. У меня есть, что тебе рассказать.

М... Давай потом поговорим, а?

Нет уж! Вот куда ты сейчас собрался?

Мне нужно кое-кого навестить. Я вернусь. Он грустно улыбнулся. Не волнуйся, я же правда вернусь.

Жозеф оскорбленно промолчал, но по выражению его лица было ясно, что он временно сдался.

---

Перед уходом он заглянул в мастерскую. С необъяснимой осторожностью, как будто это место с некоторых пор стало ему неприятно. В первые секунды в голове так и замелькали кадры вчерашнего вечера, но, понимая, что это всего лишь клочки оставшегося впечатления, Эрик немного успокоился. Беспорядок. Не такой, как всегда, когда художник, заработавшись, или в порыве неожиданного вдохновения бросается со всей своей экспрессией носиться по рабочей галерее, хватая то один предмет, то другой, смешивая цвета, разбрызгивая краску по полу, ломая карандаши и мелки пастели.

Сквозило. Эрик вспомнил про разбитое окно. Из витража выпало четыре фрагмента красного цвета, которые, раскрошившись, были разбросаны по подоконнику. Юноша запоздало вспомнил про свои разбитые в кровь пальцы, повезло еще, что в царапины вроде бы не попало ни одного стеклышка, и за ночь они стянулись. Дня через два останутся только следы на коже...

Эрик поднял в руке розу, молча рассматривая ее в свете покалеченного мозаичного окна. Свежая, как будто только что раскрывшаяся, с жемчужным оттенком лепестков, с темно-зеленым ровным стеблем и парой веточек с резными листьями. Запах был приятным, ненавязчиво сладким, с едва уловимым привкусом свежести. Обычный для розы запах.

На фоне алого стеклянного крошева это красивое и тонкое создание со снежными лепестками выглядело контрастно. Благодаря двум этим вещам одно и то же существо попыталось выразить свои чувства, но в итоге снова сбежало. В голове не укладывалось, как можно вести себя с такой противоположностью: то бить стекла, устраивать погром и вообще проявлять нездоровые наклонности, то робко просить прощения, даже не показываясь на глаза.

Решив, что так цветок долго не проживет, Эрик отыскал в шкафу вазу, набрал воды и, опустив в нее розу, дополнил композицию с окном. Тем более пустовал в мастерской только подоконник всевозможные полки, шкаф и стол были забиты до отказа. Убирать стекло пока не хотелось, но остальное нельзя было оставлять в таком виде. Поэтому юноша, опустившись на колени, принялся собирать разлетевшиеся по полу бумаги, карандаши и кисти, хорошо хоть краска в ход не пошла, иначе разгневанный художник при первой же встрече с Теро заставил бы его прибираться самостоятельно. Нечего было погром устраивать.

Добравшись и до вчерашних зарисовок, Эрик с противоречивым чувством долго изучал наброски портрета ангела, задумчиво водя по линиям кончиком тонкой кисточки. Уже отступив от вопроса, сердиться или нет, художник удовлетворенно отметил, что техника весьма и весьма неплоха, только вот глаза... Опять вышли не так. Неплохо бы посмотреть на них еще раз. Только ради работы, конечно.

Бесстыдник, фыркнул Эрик, укладывая зарисовки на стол. Попробуй только не вернуться для объяснений...

Уже собрался?

Художник подскочил от неожиданности. Жозеф внимательно осматривал владения брата. Зайдя сюда впервые поздним вечером, он обратил внимание только на обилие картин и беспорядок, но сейчас, при достаточном освещении, он мог все как следует рассмотреть, тем более Эрик уходил, и весь дом оставался в распоряжении любопытствующего старшего брата.

Да, снова растерялся он, хватая свою сумку с ремнем. Только вот сейчас возьму... книгу, нашелся Эрик, подбирая сиротливо брошенный на стул синеватый томик.

К кому ты все-таки идешь? спросил Жозеф, пристально рассматривая темную картину у входа. Изображенное на ней море отчего-то казалось мужчине очень знакомым.

Сегодня я вдруг понял, что забыл об одном своем друге, ответил художник, не зная, как продолжить. Да и не следовало.

Не о том, надеюсь, которого я вчера видел? Он меня напугал, хмыкнул Жозеф, подхватив на руки Ридли, на свою беду забредшего сюда на голос хозяина. Попался, лохматый!

Рассерженно зашипев, кот изворотливо цапнул мужчину за воротник и оскалил белые зубки. Маневр удался, противник был задет за живое, ибо зацепка на самом видном месте не придала бы новой рубашке красоты. Однако он медлил, как будто нарочно растягивая удовольствие, только зацепившись длинными коготками за тонкую ткань.

Нет, его я, увы, за ночь забыть не успел, улыбнулся Эрик, взяв Ридли за угрожающе протянутую лапку. Кот ласково лизнул руку хозяина и с виноватым видом расцепил когти.

Вот противный, фыркнул Жозеф, когда отпущенное животное, как показалось мужчине, состроило ему дразнящую рожицу, по-свойски забравшись на стол. От кошек минимум пользы, завел бы собаку.

Да брось, он же милый, еще подружитесь, быстро проговорил Эрик, вспомнив о чем-то важном. Так... Можешь тут смотреть, что хочешь, только не разбирай и не перекладывай, а то я потом не найду. И кота не трогай. Цветок тоже. Мебель разваливается, не сдвигай. Окна не открывай.

С соседями не разговаривай, дополнил список запретных дел Жозеф, садясь напротив мольберта и прикидывая, удобно ли вообще работать в углу, сидя лицом к стене.

Ну, это можно, разрешил Эрик, выбегая в коридор. До вечера!

За ночь не похолодало, но солнце сегодня решило не обременять своим присутствием желтоватое дымчатое небо. Все превратилось в полусонный пейзаж, выполненный в тускло-огненных тонах, а обилие по-разному оттененной охры, напоминавшей цвет застарелой и покрытой пятнами бумаги, навевало тоску. Если бы Эрику была дана возможность изобразить осень города по-другому, он бы по привычке изобразил нечто сине-зеленое, с легкими сероватыми разводами, обилием воды, мягкой заливкой акварелью. Светлые тона, из которых буквально было скроено тело художника, нравились ему в самую последнюю очередь, поэтому и светящийся своей тусклой желтизной мир осени не казался особенно романтичным. Лучше бы была весна: свежесть, предвкушение новой, молодой жизни, сияние пробуждающегося солнца, шум пробивающейся листвы. Вот это по-настоящему красиво. Не то, что эта бесконечная тоскливая осень.

Эрик, быстро перейдя через только-только начавшую пробуждаться улицу, вышел к северо-восточному мосту и, приостановившись, задумался.

Нет, конечно, он не забыл о Кире. Просто не знал, что делать дальше. Он не чувствовал себя виноватым все, что успело произойти было просто печальным стечением событий, и для того, чтобы признать это, нужно было сил не меньше чем на решение самих проблем. Но ощущение, что эти самые события попросту концентрируются вокруг него и при этом вредят только косвенно, задавало неразрешимый вопрос. Почему судьбе хочется наиграться, прежде чем устроить последнее испытание?

Однако все это звучит с таким пафосом и так философски, что в обычной жизни найти ответ не так уж просто. Единственное, что остается поступать так, как если бы был неизвестен исход: вроде бы жизнь продолжается, и нужно наладить все дела. Что ж, еще одна попытка.

За мостом было не так безлюдно, как на востоке. Северные кварталы пробуждались медленно, но верно. Пройдя по каналу, Эрик неторопливо обошел несколько улиц, пытаясь отыскать нужный дом. Единственным местом, которым он интересовался, приходя в северную четверть города, была храмовая площадь и сам собор, поэтому, где находился приют, он не знал. Искать пришлось на месте, рассматривая названия улиц, номера домов, читая вывески на заборах и крышах.

Наконец, выйдя к невысокому чугунному ограждению, Эрик задумчиво встал напротив легких ворот, не решаясь проверить, заперты они или нет.

Да, это то самое место. Новый дом Киры и еще сотни таких же брошенных детей. Обычное здание в три этажа, старое, но не ветхое, без изысков, лаконичное и строгое. Вокруг расстилался полупустой осенний сад, здание огибала широкая дорожка, с которой только-только были сметены листья. Около одноэтажных построек за домом, и правда, неторопливо орудовал метлой дворник, но кроме него поблизости никого больше не было. Эрик понял, что пришел рано ворота пока были закрыты. Хотя вероятнее всего их открывали только для немногочисленных посетителей или гостей, но и к тем, и к другим художник мог отнести себя только с натяжкой. Оставалось ждать удачи: детей ведь в любом случае должны были вывести на прогулку.

Эрик с неопределенным чувством прошелся вдоль забора, пытаясь усмирить нервы и осмотреться, и в итоге, не увидев ничего интересного или того, что помогло бы отвлечься на время ожидания, сел прямо на укрытую желтой травой землю и оперся спиной об ограду. С дерева по ту сторону слитых вместе чугунных прутьев с тихим шорохом на голову, плечи и колени сыпались красноватые листья, некоторые падали, другие оставались лежать как ни в чем не бывало. Эрик не пытался их сбросить. Ими разбавлялась охра осени.

«Иногда кажется, что я себя теряю... И это не секрет, это самое страшное, чего я мог ожидать. Лучше уж смерть, чем неясность пустое безысходное чувство, которое мешает доживать. А я ведь даже ничего не сделал...»

Чего добился? Для чего добивался? шепнул он вслух, подобрав круглый осиновый листок, весь испещренный сухими бурыми бороздками. Где-то за оградой хлопнула дверь, но Эрик даже не обернулся.

«Просто слишком молод... Просто забыл о том, что время нельзя остановить. Только тлеть, только доживать. И зачем было давать эти двадцать лет на испытание? Как будто кто-то вздумал проверить, что такое моя душа, что она выдержит, как поведет себя. Устаю верить, но так хочется, чтобы перед смертью мне ответили, в чем смысл этой глупой трагедии. И снова я себя не понимаю...»

Да, утром на людей сваливается столько неразрешимых проблем! Страшно представить, о чем с восходом солнца думают обыватели. А подслушать их это как влезть в часовой механизм: растянуть пружину, оторвать от стрелок колеса, сломать регулятор. Вроде бы можно заменить детали на новые и собрать все заново, но будет ли этот механизм тем же, и смогу ли я утверждать, что он неприкосновенен?

Нет, он будет другим, по инерции ответил Эрик, оглядываясь.

Сладкий дым полностью отгородил его от этого философа, явно желавшего остаться инкогнито.

Вы кто?

Не суть, не суть, мальчик, хмыкнул неизвестный, отбрасывая и туша тяжелым ботинком сигарету. Да и тебе это ни о чем не скажет, правда?

Эрик безразлично отвернулся, даже не поднявшись на ноги.

Мне надоели эти игры. Вы тоже из другого мира?

С чего это вдруг?

Ой... Юноша поздно понял, что нормального человека подобные вопросы могли и напугать. Меня просто смутило то, что в-вы, Эрик обратил внимание, что говорит с парнем своего возраста, но менять обращение было неприлично, сказали...

Да я так, просто... сказал, отвлеченно ответил тот, в упор смотря на собеседника. Казалось, что слова могли быть любыми, лишь бы благодаря ним безопасно сократить дистанцию и рассмотреть вдруг заинтересовавшего человека.

Секунд десять упорного зрительного контакта насторожили не на шутку. Нет, определенно Эрику намеренно солгали. Таких красивых людей попросту не бывает. При свете дня и таком обыденном пейзаже эта внешность была слишком уж подчеркнута. Но притягивало взгляд не только лицо. Осанка, сам образ... Неизвестный зря пытался скрыть невероятно длинные черные волосы, прилежно собранные за спиной и отчасти забранные под плащ. Ни один обыкновенный человек, тем более мужчина годам к двадцати-тридцати попросту не смог бы стать обладателем таких волос. Нужно время. У кого есть немереное количество времени?

Эрик отметил, что угольные глаза незнакомца трижды исследовали его с ног до головы, почему-то всегда останавливаясь в области груди. «Вот ты какой, значит», на первый взгляд дружелюбно прищурившись, хохотнули они.

Чего ты хочешь? с вызовом, но спокойно подал голос юноша, когда длинноволосый парень, все так же играя своим взглядом, нервно улыбнулся и выровнялся, как будто пытаясь стать осанистее и выше.

Пока ничего. Я еще приду. Приду, неожиданно пообещал он, резковато оттеснив Эрика к забору. Осторожнее с теми, кого знаешь.

---

Теро, сидя на каменном постаменте, сосредоточенно наблюдал за людьми, уже успевшими появиться на соборной площади. Однако был замечен феномен: на севере города было довольно-таки оживленно, несмотря на то, что три четверти города все еще мирно приходили в себя, но пока он не бросался в глаза. Собственно все утро ангел был занят своей любознательной привычкой исключительно из-за того, что делать было больше нечего. Фронтон никак не менялся, горгулья казалась унылой, но смотрела скептически, подпирая хвостом многовековую стену. Голуби не ворковали, а ворчали, облепив крылья и голову статуи.

Кстати, вернувшись сюда после ночных приключений, ангел исследовал и остальные пятнадцать фронтонов, удивившись фантазии людей, которые выдумали целое полчище похожих монстров. Особо страшными они не были, но смотрелись до такой степени натурально, что, казалось, какое-нибудь из этих рогатых чудовищ вот-вот последует за энергией тела и, оттолкнувшись огромными когтистыми лапами от каменной ступени, совершит потрясающий гигантский прыжок в раскрытое впереди небо. Распахнутся кожистые крылья, и вот невероятный зверь покинет место своего пленения. Но куда он полетит? Будет вечно прятаться в скалах? Все в том же одиночестве.

Тоска.

Ну, в общем-то, люди вряд ли задумываются дальше пункта сооружения статуи. Конечно, никуда она не полетит. Каменным чудищам вообще не престало летать. Другое дело, если все это просто выдумать. Здесь можно и чудище оставить, и целую страну выдумать, и все вверх ногами перевернуть, но притом все это убедительно описать, объяснить и прокомментировать, так чтобы все обязательно заинтересовались и поверили.

Да, перенять у обитателей этого мира можно все, что угодно, кроме их сумасшедшего воображения. Особенно их книги. Для Теро страница из любой рукописи, выведенной рукой человека, становилась едва ли не лучшей наградой за утомительную и часто волнительную работу. Пускай, это только слова, но написаны они человеком самым странным и загадочным существом во вселенной.

С высоты почти тридцати метров можно было увидеть очень многое: каналы, огромный парк на востоке, половину города, медленно зараставшего чуть более высокими чем раньше домами прогресс подкрадывался незаметно и лениво. Однако было интересно наблюдать, как развивался этот небольшой мир.

«По сути, мы развиваемся куда медленнее. У них ведь случаются взрывы мышления, поэтому то, что они могут узнать за сто лет придет к нам за триста. А благодаря нечеловечески длинной жизни мы наверстываем этот самый разрыв и поглощаем что-нибудь новое. Хотя это самое новое зачастую излишне. Вот кому нужно знать, что у луны есть ее теневая копия, которую видно только от нас? Или про эту бредовую болезнь, которую в прямом смысле можно собрать в коробку? Или эти то ли камни, то ли статуи, которые вырастают из-под земли? Да, ну, собственно, кто знает, что будет еще через тысячу лет. Или быстрее».

И все-таки вам намного лучше, улыбнулся Теро, поднимая глаза на чудовище, сурово сощурившееся на недавно поднявшееся бледное солнце. У них слишком короткая жизнь и слишком много проблем, у нас времени хоть отбавляй, но его нужно как-то пережить... А ты ничего не чувствуешь. Несмотря на свои слова, ангел дотронулся до горгульи так, будто хотел проверить, правда ли ее кожа холодная и твердая. Убедившись, что это обычный камень, Теро едва не засмеялся.

Вот и в тебе ни намека на сострадание, обиделся ангел, но заметив, что от горгульи откололся небольшой кусочек, он недоверчиво наклонился к ее груди. Там, где должно быть сердце, с грустью заметил Теро и медленно провел пальцем по этой «ране» на теле каменного зверя.

«Я тоже рассыпаюсь...» Он задумчиво переплел пальцы и посмотрел в сторону города.

Ночью он действительно вернулся в комнату Эрика, оставил цветок, зачем-то проверил пульс больного. Что дальше? Он решил пока не приходить и даже не преследовать подопечного вне дома. Хотя бы день или два. Тем более простили его или нет ответить было очень сложно. А Эрик просто мог не понять это бессловесное объяснение. Да еще и его брат... Они наверняка ни на шаг друг от друга не отойдут. Вот и славно. Возможность встретиться уменьшается с каждым выводом.

«Надо вообще в себя прийти. Шутка ли дело о таком даже задумываться. Да, в первый раз я, возможно, был пьян и слишком уж растроган, умилен и напуган. Тысячу оправданий могу придумать, но это было не так уж страшно... А вчера это чертово помутнение могло мне очень дорого обойтись. Да и ему. Пожалуй, и правда, очень хорошо иметь брата... тем более старшего... Пускай защитит Эрика, как может. Для них такие отношения законны».

На крышу вспорхнула еще одна стайка серых голубей, которые, перепутав ангела со статуей, бесстрашно рухнули на оба его плеча и колени, а некая особо наглая птица решила занять почетное место на голове этой лжегоргульи с человеческим характером.

А ну-ка брысь! Вам туда, усмехнулся Теро, подбросив вверх руку, как будто желая перекинуть одного из голубей на мощную спину горгульи, и птица застенчиво и виновато перелетела на каменное крыло чудовища. Остальные последовали за ней, шумно шелестя перьями.

Было красиво и умиротворенно. Даже чересчур. Ангел, отвлекшись на разговоры с собой, горгульей и птицами, смотрел на освещенное солнцем небо, любуясь его мягкой неясностью и облачной пустотой. Жаль только ветер был слабый, но и так тепла почти не ощущалось. Грело только осеннее солнце, бледно разлившее свет на полнеба. Спокойное грустное солнце, усыпляющее, скрытое тонким туманом. Хотелось закрыть глаза и тихо задремать, увлекшись какой-нибудь нежной игрой воображения, небом и солнечным туманом. Так тихо успокаивались мысли, впервые за долгое время...

Все это разрушил одинокий выстрел.

А потом...

16

С последней встречи она не изменилась. Жаль, ведь он так надеялся увидеть ее такой, какой она была в первые дни их знакомства, когда, не потеряв надежды, нежно улыбалась больному брату и ему, Эрику, человеку, который казался ей воплощением доброты и бесстрашия. Наверное, так и было: в ее глазах он был героем, хотя всего лишь помогал, как мог, и каждую минуту, словно понимая что-то, находился рядом.

Она не любила его так, как это привыкли понимать люди.

Они были знакомы односторонне, по историям тети, которая так часто рассказывала детям о красивом человеке с голубыми глазами, талантливом, умном, правда немного несчастном, но ведь герой не интересен, если его жизнь спокойная и счастливая. Тогда он, и правда, представлялся ей недосягаемым человеком из придуманной кем-то истории, силуэтом на картинке, тем, кого она всегда так и называла господин с голубыми глазами, и в это вкладывалось все. Как будто он был существом из другого мира, непостижимым и недоступным, как те люди, нога которых никогда не ступала на территорию западных кварталов, но в то же время намного прекраснее этих самых людей.

Они встретились время сказок прошло. Настоящим он казался еще лучше. И она радовалась этой встрече, потому что знала, что ее сокровенная мечта исполнилась: вот он, тот самый «господин», образ которого не выходил из головы, превратившись в изящный неприкосновенный призрак. Может, и к лучшему, что время таких заблуждений продлилось недолго. Чудес не бывает, и ребенку невдомек, что герои сказок никогда не встречаются в жизни. Их можно только придумать, сомнительно списав с кого-то живого.

Что ж, он оказался человеком. Дрожащим напуганным человеком, который в то ужасное утро сидел на полу у постели ее брата.

Неужели ангелы смерти волнуются так каждый раз?

От «господина» у него остались только эти самые глаза, но они помертвели, в них было страшно смотреть. Тогда кто-то знакомым голосом произнес: «Кира, его больше нет». Этот голос было страшно слышать. «Да, его больше нет, подумала девочка, это больше не он». Но, опомнившись, она была потрясена совсем не этим.

---

Дети со смехом разбежались по убранной лужайке, игриво разбрасывая собранные в кучи золотистые листья. Кружась в прохладном воздухе, они в беспорядке ложились на землю, как будто только что опав с деревьев. Через пять минут не то что следов уборки, а даже намека на них не осталось. Увидев эти бесчинства, дворник, давненько присевший на крыльце с трубкой, принялся ворчать, выпуская клубы дыма, но вдруг и сам улыбнулся, хотя всем своим видом пытался изобразить суровость.

Девочки... Одна, вторая, третья... еще и еще... Как же много детей. Эрик, прижавшись к завитым прутьям ворот, всматривался в каждое личико, надеясь и одновременно боясь снова встретиться со знакомым темным взглядом, который так напугал его при последней встрече. Так много детей. А Киры нет.

«Да и воспитателей тоже нет», удивился Эрик, смотря, как мальчики и девочки, наверняка не старше двенадцати лет, рассеявшись небольшими группками, затевают замысловатые игры, которые казались художнику чем-то сверхъестественным. Всего десять лет прошло с тех пор, как и сам он был таким же ребенком, правда, немного счастливее, чем они, хотя очень скоро все перевернулось. Кто знает, что будет с каждым из них года через два-три.

Так даже лучше ничего не знать и не задумываться. Все-таки это детство. Он легко вздохнул: «Вы просто обязаны стать счастливыми».

Дверь дома открылась в последний раз; на пороге, дружелюбно поздоровавшись с дворником, который проворно успел спрятать трубку во внутренний карман застиранной рабочей куртки, показались две женщины. Наверняка мать и дочь, как предположил Эрик. Та, что помоложе держала за руку худенькую темноволосую девочку с тетрадью в руках.

Кира...

Почему не со всеми? Отойди от взрослых, будь ребенком, послушай меня...

Эрик мертвой хваткой вцепился в прутья, как будто за его спиной была не улица, а тюремная камера.

Кира!

Никто не обернулся.

Кира!!!

Вторая женщина, удивленно вскинув голову, изучающим взглядом исследовала покрасневшего парня в светлом плаще и наклонилась к девочке, которая увлеченно рассматривала свою тетрадь. Кира, а Эрик был уверен, что это она, сухо прищурившись, только пожала плечами. Женщина, словно немая, снова посмотрела на юношу, повторив жест девочки. В этот момент сама Кира, не дождавшись продолжения, пошла прочь, уткнувшись в исписанные листы. Один шаг, второй... уже десяток...

У Эрика перехватило дыхание. Ее шаги прочь.

Кира! Поговори со мной!

Он не понял, отчего вдруг замерли женщины, да и дворник, девочка, так и не обернувшись. Он не понял даже того, что всего за несколько секунд преодолел ту самую витую ограду, вокруг которой нерешительно бродил больше часа.

Скажи мне! Скажи... Он уже оборачивал Киру к себе. Почему у тебя... такие темные глаза?

Казалось, время остановилось. Затихли все звуки, застыли на месте все люди, не было слышно даже шелеста листьев и ветра. Были только они вдвоем, а вокруг пустота, которая исчезнет только тогда, когда они поймут друг друга.

Девочка наклонила голову вперед, волны распущенных волос скрыли ее лицо до самого подбородка, она уронила руки. Ее губы беззвучно приоткрылись и снова сомкнулись, вздрогнув. Эрик склонился над ней, но впервые почувствовав себя слишком высоким, через мгновение опустился на колени, не дыша, осторожно придерживая ее даже не за опущенные руки за рукава. «Хотя бы слово. Скажи мне. Объясни то, что я не понимаю, в надежде умолял он, как будто его рассудку вот-вот должно было открыться спасение. Своими глазами ты видишь намного больше, чем я».

Потому что они... как у мамы...

Девочка выронила тетрадь, хватаясь за его плечи. Эрик так и не успел рассмотреть ее лицо, но почувствовал на шее ее слезы.

Стало как-то прозрачно и, вместо глухого беззвучия, приятно тихо, как будто маленькую часть улицы, на которой находился дом, залило мягким светом, но на небе была все та же солнечная, незатухающая охра. Она текла, как будто в нее плеснули воды: бело-желтыми полосками с неба, в буро-желтый горизонт, на желто-оранжевую землю. Не раздражая больше ни чувств, ни глаз, смывалась осенним морем из обыкновенных слез.

Вы тоже плачете? прошептала Кира, дрожа, отнявшись от его промокшего воротника. Зачем? Не надо... У вас и так слишком светлые глаза.

Нет, я не плачу, я просто очень счастлив, ответил он и отвел взгляд в сторону, с улыбкой потирая глаза.

Ну, я же вижу, засмеялась девочка, проведя ладошками по его щекам, вы даже лгать не умеете.

Подумав, что она права, Эрик тоже тихо засмеялся, стерев с лица последние капли неожиданных слез.

«Мы все-таки поняли друг друга...»

К этому времени воспитатели Киры наконец-то пришли в себя и, в отличие от Эрика, решительно не могли понять, что делать дальше. Явившийся странный мужчина, на их глазах в два прыжка перескочивший через забор, был здесь впервые, и никто понятия не имел, кем он приходился не так давно появившейся здесь девочке. Тем более в эти минуты случилось еще одно маленькое чудо.

Простите, так кто вы? в один голос растерянно спросили женщины, когда первое впечатление улеглось, а сияющее лицо Киры снова скрылось под ее пушистыми волосами, накрывшими плечо незнакомого посетителя приюта.

Волшебник, кто же еще, улыбнулся дворник, от восторга снова извлекший на свет свою трубку. Иначе она бы так и не заговорила.

---

Он все-таки представился, честно осветил некоторые аспекты своей жизни и связи с ребенком, который, по признанию учителей и одновременно воспитателей, с самого начала знакомства с ними и вплоть до сегодняшнего утра не произнес ни слова. Эрик изобразил удивление, но как не странно мысленно принял эту новость спокойно. Вряд ли кто-то из этих людей знал хотя бы немного больше информации, чем имя и возраст девочки. Но, как заметил художник, о ней сложилось очень неплохое мнение: Кира старательно училась читать. И, пускай никто даже не слышал ее голоса, девочка изо дня в день усердно изучала то, что ей разборчиво писали в тетради, время от времени пытливо посматривая на учителя, как будто прося подсказки, но тут же собиралась в мыслями и углублялась в собственные, с каждым днем растущие знания.

Так как особых подозрений молодой человек не вызвал, тем более девочка уверенно повисла у него на плече и по всей видимости не собиралась отпускать его еще час, а то и больше, Эрику и Кире разрешили продолжить свидание.

Он дождался, когда она сядет на скамейку под дальними окнами дома и медленно присел рядом не на противоположный край, но и не совсем близко, как-то посередине. После яростно-счастливого порыва, искренне его опустошившего, явилась робость.

Эти женщины...

Мадам и мисс Локк?

Да, потерялся он, как они к тебе относятся?

Кира вопросительно наклонила голову к плечу.

Хорошо. То есть в первый день мне было даже страшно, потому что... Когда меня сюда привели, я не знала, кто будет за нами смотреть. Мисс Локк учит меня читать, вдруг улыбнулась девочка, схватившись за тетрадку. И писать очень скоро обещает научить.

Эрик, и правда, припомнил, как озарилось лицо девушки, первого учителя в жизни Киры, когда девочка вдруг заговорила. Но это случилось не только потому, что учить читать немого ребенка несколько проблематично. Улыбка мисс Локк говорила сама за себя радость за другого человека, за ребенка, еще не стала недоступным для других чувством.

А мадам Бланшет?..

Она приходила вчера.

Одна?

Да. А разве вы больше не виделись? подняв большие глаза, удивленно спросила девочка. Она почему-то о вас вчера много всего вспомнила.

«Представляю, что она тут вспоминала, мысленно проворчал Эрик, вообразив живописное перечисление всех качеств «заклейменного позором врага семейства Бланшет и других прилегающих». Что им еще от меня нужно? Чертовы женщины, им лишь бы посплетничать».

Нет, я ее давно не видел, скромно ответил он, еле удержавшись от оглашения своих мыслей.

Странно... Она говорила мне, что хотела найти вас и о чем-то спросить или рассказать что-то, но я была у вас только однажды. И... тем более я просто не могла сказать ей ни слова.

А ты сама решила молчать?

Нет, она сжалась в углу скамейки, подтянув к себе ноги, я не знаю. Мне просто не хотелось. А потом, когда меня начали учить читать, я не смогла издать даже звука. Мне стало страшно. Это, как будто... не договорив, девочка вздрогнула.

Как у Кайла? осторожно предложил он, обнимая ее за плечи. Не бойся. Быть... немного больным, то есть болеть... это не страшно. Главное продолжать жить, и не расстраиваться. То, что ты болен, не значит, что у тебя ничего не выйдет, это значит, что у тебя наоборот получится намного больше, чем все от тебя ожидали, Эрик грустно улыбнулся, вспомнив больного мальчика, доверчиво протянувшего едва знакомому человеку сложенный вчетверо листок бумаги. А ведь личные стихи доверяют не каждому.

Я вам верю, прошептала Кира, тихо прислонив голову к его плечу.

И еще, он вдруг понизил голос, переходя на таинственный шепот. По крайней мере, девочка поняла, что ей собираются доверить некую мистическую тайну. Если тебе приснится Кайл, не прогоняй его, просто скажи, что любишь.

---

Наверное, время близилось к полудню. Эрик, попрощавшись с девочкой и ее учителями, вполне надежными и внимательными людьми, оставил ее с легким сердцем. Он и сам не мог ясно понять, отчего ему вдруг сделалось так спокойно. Возможно, он просто ждал чего-то страшного увидеть несчастного одинокого ребенка с плеядой таких же запуганных детей, какое-нибудь их обветшалое сырое жилище, мусор, грязь, не учителей, а каких-нибудь надсмотрщиков, и все в этом роде.

«И почему я так волновался?» спросил он себя, через забор смотря, как воспитанники, услышав о начале нового занятия, веселой толпой хлынули в объятья старого, но полюбившегося им здания, ставшего и школой, и домом. Наверное, всем.

Кира была в порядке, и Эрик надеялся, что это не только его ощущение.

Размышляя о том, чем теперь заняться, он припомнил об упоминании Киры о вдове Бланшет, которая, похоже на то, искала встречи. А общаться с ней даже пару минут очень уж не хотелось. Оставить бы ее в прошлом, и эту Амелию тоже, и ее приятелей, этот бал, который оказался глупой ошибкой. Так хорошо бы забыть, но не выйдет. Жаль.

Еще одна загадка сегодняшнего дня, о которой Эрик уже успел забыть в порыве чувств некая подозрительная личность, с которой довелось «познакомиться» у приюта. Определенно, тоже не просто заинтересовавшийся прохожий. Ангел? Что-то слишком самоуверенный. Эрику он не понравился. Тем более угроза вернуться невесть для чего звучала странно. Спросить бы у Теро, может, они знакомы.

«А может быть, это что-то насчет него самого?» запоздало пришло ему в голову. Эрик похолодел от нескольких предположений. Либо у ангела смерти в свете последних событий появились проблемы, либо его вообще (а вдруг?) собираются отозвать от дела, либо проблемы появились у самого Эрика, но они до того загадочны, что пока незаметны.

Снова в глаза бросалась несвойственная часу пустота улочек. Северная четверть никогда бы не позволила себе такой роскоши. Это не вечно праздный юг.

Ближе к каналу все-таки проскальзывали человеческие силуэты, но так быстро и нервно, что спокойней было уставиться под ноги и изучать серые, отшлифованные за века тысячами ног камни. Лучше бы Эрик послушался своего предчувствия и отвлекся, потому что первое звено, давшее начало стремительной цепи действий, появилось тут как тут.

Тот самый длинноволосый незнакомец, прищурившись на солнце, словно кот, курил у моста, роняя пепел в мутную воду. Эрик узнал его даже издалека, но вида не подал, хотя и был удивлен, что тот появился, стоило лишь о нем подумать.

Он ждал.

Между ними было не более двадцати метров, когда тот, кого приняли за ангела, с улыбкой повернулся в сторону художника и, перехватив его взгляд, резко отвернулся, быстро пошел прочь от моста, больше не оборачиваясь и на ходу швырнув сигарету в канал.

Несмотря на то, что незнакомец уходил, его легкий кивок головы выглядел как призыв. Не случайный жест. Тем более стоял он у самого моста, как будто не позволяя Эрику уйти, не обратив на себя его внимания. Это все намеренно. Стоило бы поискать в этом какой-нибудь подвох, но любопытство привычно взяло верх и неспокойно толкнуло художника мимо моста, снова на тротуар.

«Чего он хочет?»

Словно услышав эту мысль, «ангел» обернулся. Его кошачьи глаза, вспыхивая веселыми синеватыми искрами, смеялись, но их густо черный огонь таил зловещую иронию. Эрик нахмурился, но не остановился, решив разобраться хотя бы с этим непонятным типом.

Подожди! Как это понимать? разозлился он, когда тот, обогнав бредущих навстречу прохожих, быстро скрылся за новым, песочного цвета домом, больше похожим на музей или галерею. Постой!

Эрик почти сорвался на бег, но он продолжался недолго: случайно столкнувшись за углом с каким-то стариком, юноша быстро извинился и даже поднял выбитый им при ударе мешок, взглядом ища объект своего преследования.

Эй, парень, не ходил бы ты туда, на прощание смягчился старик, для начала пробурчав что-то вроде: «такой молодой и такой неуклюжий».

А что... такое? запыхавшись, только и успел спросить Эрик, на мгновение оторвавшись от игриво сощурившегося ангела.

Недоброе что-то будет, чувствую. Не зря такое затишье.

Спасибо, невпопад ответил юноша, возобновив свое преследование.

Спасибо спасибо... чего благодарить, если все мимо ушей пропускаете. Ну да, чего меня, старого, слушать. Конечно. Бегают тут, с ног сбивают, советов не слушают, что за люди, ворчал старик, с обиженным видом семеня по улице, но этих реплик Эрик уже не слышал.

Бросив еще один лукавый взгляд и высвободив длинные волосы, незнакомец легко откинул их на спину. При каждом шаге они разбивались на неимоверно гладкие пряди, отливающие глубокой синеватой чернотой. Их нити разлетались, искря в свете тусклого солнца, скользили по плечам, как паутинки; гладкие, как шелк, темные, как небо прошлой ночью. Игра света завораживала, и с каждой минутой догнать неизвестного хотелось все сильнее. Желание было невнятным догнать и спросить? догнать и понять? догнать и... поймать эти пряди?

«Ангелы. Да эти не лучше демонов! Ангелы себя так не ведут! Это какая-то ошибка, в горле удушающее застряло слово, смысл которого доводил до тошноты. Искушение».

Сделав еще один рывок, Эрик зло оскалился, почти коснувшись острого плеча «ангела».

Стоять!

Что такое? засмеялся тот, капризно сбросив его руку со своего плеча.

Как что?! Это я хотел спросить!

Какой любопытный. Бежишь за мной всю дорогу, кричишь, а теперь пугаешь. И у кого после такого должны появиться вопросы? рассудил черноволосый, осклабившись так непринужденно, что ему захотелось поверить.

Кто ты такой и чего ты хочешь?

Ничего. Абсолютно ничего, хмыкнул тот, незаметно увлекая Эрика за собой.

Я уже ничему не удивлюсь. Откуда ты меня знаешь?

Мир тесен. Почему бы мне тебя не знать? Просто стоит чаще оглядываться по сторонам, чтобы понимать, как далеко мы заходим. А если этого не делать, наша маленькая жизненная прогулка может обернуться, увы, не только тщедушным крахом, но и незаметно подкравшейся драмой, философски изрек этот «ненормальный» (как успел мысленно заметить Эрик) и неожиданно для собеседника расхохотался, превратив лицо в сардонически смеющуюся маску. Представляешь, как это? Ты представляешь, каково это? Постоянно оглядываться, чтобы не свернуть с дороги? Чтобы в глушь не попасть! Но попадаешь ведь. Попадаешь...

Художник окинул его внимательным взглядом, всматриваясь не столько во внешность, сколько в незаметные на первый взгляд ее дефекты, скрытые поверхностным, пустым очарованием. Он был высоким и стройным на самом деле каким-то иссохшим, как если бы был давно болен; когда он наклонял голову, на его шее появлялся неестественный резкий излом, как если бы позвоночник в этом месте вопреки анатомии мог сгибаться под прямым углом. Кожа не белая и не смуглая белесая, а может, и сероватая, с бумажной желтизной и, наверное, такая же сухая, как пустой лист. Из-под тонких, сломленных ближе к краю, бровей надменно и жгуче смотрели черные глаза, изувеченные резкой, спрятавшейся под нижним веком, красноватой тенью.

Измученный, нервный, он мастерски умел скрыть это от беглых взглядов тех, кто не замечал большего, чем красивые глаза, смотрящие с тайной, непостижимой ненавистью. К сожалению, Эрик уловил это лишь тогда, когда и сам повелся на очарование, такой обыкновенный интерес к чему-то обворожительному. Щемящее чувство, которое является только с неожиданным раскрытием предмета с другой стороны, запоздало шевельнулось и в сердце и в сознании, разбившись на два контрастных образа. Красивый, как ангел. Несчастный, как человек.

«Как жаль, что я так поздно заметил!»

Что ты... такое?

В ответ он только широко улыбнулся, ехидно изогнув уголки губ, и вопрос жалко повис в воздухе.

Эрик не заметил, что под его ногами уже мелькали такие знакомые серые плиты соборной площади. Извитые стальные ограды, вклинившиеся между невысокими ажурными столбами из перламутрово-серого камня, тоже остались позади, но ни их, ни самой громады храма художник не замечал, всматриваясь в лукавившие с тоской глаза. Не видел он и того, что происходило вокруг него.

Площадь, а вместе с ней и люди, группами тихо бродившие под сенью едва прояснившегося неба, как будто разделилась на две равные части, обособленно набиравшие все новых, скажем так, на первый взгляд, «прохожих». Все было незаметно, без шума, без волнения. Пока спокойно. Стоило бы присмотреться, взглянуть не из любопытства, а из предосторожности, но ведь самое плохое происходит тогда, когда его не ждешь.

Что я такое? А ты как думаешь, а, мальчик?

Пронзенный его взглядом, Эрик упорно выстоял.

В тишине, опутавшей только их двоих, тяжело, но быстро, словно эхо, разносился ответ. Оба читали его друг у друга в глазах, произнося по буквам, один так обыденно, другой с отчужденным волнением. А стоило ли произносить вслух?

Ангел.

Он беззвучно рассмеялся, острые плечи, скрытые под светлой человеческой одеждой, отрывисто задрожали.

Хорошо, улыбнулся ангел, удовлетворенно осматриваясь. Думаю, мне пора. Удачи!

«Удачи?»

Эй!

Единственное, что успел сделать Эрик неловко взмахнуть руками, пытаясь поймать быстро растаявшее изображение ангела, но через мгновение рядом никого не было. Да и глупо было полагать, что еще один представитель другого мира вот так просто захочет познакомиться с человеком, в общем-то, не обладающим ничем особенным. К чему тогда эта встреча? Этот полумолчаливый разговор? Осталась огромная, чудовищная недоговоренность.

Сбитый с толку, Эрик наконец-то решил оторваться от всей этой подозрительной истории и наспех вернулся в обыденность. Не зря вернулся, хотя не вовремя.

Теперь размежевания людей было сложно не заметить, да и некий атрибут роднил членов каждой группы, ненавязчиво связывая их в небольшое общество, холодно скучковавшееся на восточной и западной части площади. У одних Эрик рассмотрел насыщенно-синие, сплошного цвета узкие шарфы, туго затянутые вокруг шеи на манер галстуков из тонкого, чуть блестящего материала. Из-за переливов ткани, этот элемент одежды, казалось, мог принимать любой оттенок, однако художник, заинтересованно отметивший, что цвет, и правда, был необычным, вопреки обману зрения, определил его безошибочно. «Синие», как проще всего их можно было назвать, выглядели надменно и по-птичьи нахохлено, как будто собравшиеся в стаю сороки, прохаживающиеся по камням в поисках того, что кто-нибудь обронил. Их оппоненты (несомненно, противники, что было практически написано у них на лицах), строго сощурившись, с холодком посматривали даже друг на друга, однако выйти за пределы территории не решались, держась своих товарищей, по-видимому, из осторожности. Однако недоверие, сквозившее в своих рядах, было заметно даже со стороны. В отличие от приглушенно-вызывающей синевы это общество выбрало контрастный пурпур, символично вылившийся в виде атласной полосы, пришитой поверх воротника рубашки.

С каждой стороны было человек по сорок-пятьдесят, и, случайно очутившись на невидимой границе, Эрик судорожно собрал в голове предполагаемую картину происходящего. Никакого оружия он пока не рассмотрел, но напряженная тишина говорила о многом. «Пурпурные», насупившись, бросали друг на друга каменные взгляды, как будто бессловесно продолжая о чем-то спорить, но, по-видимому, никак не могли разрешить свой вопрос и бестолково переминались, думая о неясностях своего же дела. Тем временем «синие», живой гурьбой сгрудившиеся под странным памятником расширенной у основания колонной с десятком вытянутых ребер, тянувшихся до самой заостренной вершины гомонили жужжащим полушепотом. Эрик тоже не остался незамеченным, однако косые взгляды с обеих сторон пока не подкреплялись действиями. Подумав, юноша придвинулся ближе к «синим», которые развели какаю-то бурную деятельность, прикрепляя одному из своих на синий галстук белый, весь в желтоватой пыльце, цветок.

Увидев это, «пурпурные» тоже нехотя собрались в круг.

«Как странно. Что они делают? Около собора, на виду у прохожих. Это какая-то встреча? Я уже ни в чем не уверен», думал Эрик, рассматривая людей вокруг себя. Многих, похоже, совсем не волновало то, что в их ряды вклинился некто без синего галстука. «Да неужели?» Его взгляд с подготовленным на этот случай ехидством встретил некого знакомого. Встретил не взаимно, так как субъект, которому этот взгляд предназначался, увлеченно поправлял на шарфе приятеля белый цветок.

Граф Кристиан де Гофф собственной персоной, затянув короткую нить, трижды опоясавшую стебелек, одобрительно похлопал своего единомышленника по плечу и скоро затерялся где-то на задворках синего отряда. Эрик, проглотив легкую волну недовольства, хотел было отмахнуться от подозрения, но не так давно задетое самолюбие обиженно заворочалось в голове и сознании.

«Все они на одно лицо. Да, пускай я видел этого человека всего несколько раз, но уже смог понять, что и он за что-то меня ненавидит. Конечно, новый любовник Амелии просто не может пройти стороной, не подчеркнув, что я ничтожество, а он вершина мира. Смешно».

Его толкнули в спину.

В противоположном лагере белый цветок наспех прикрепили какой-то девушке. Не сопротивляясь приобретению своего особого статуса, она тихо говорила с несколькими людьми, обступившими ее плотным кольцом. Увидев ее лицо, Эрик мгновенно перестал думать о де Гоффе, который, поучаствовав в минутном ритуале, сбежал и, вероятно, наблюдал со стороны.

Анна Реа, к внутреннему облегчению художника, осталась такой же, какой он ее знал; только русые волосы, ставшие на полдлины короче, были небрежно разбросаны вокруг ее картинного лица. Да и выражение этого лица было совсем не мягким, как на последнем полотне Эрика. Сурово сведенные брови и сузившиеся, как у замершего хищника, глаза неотрывно следили за оппонентом в синем шарфе с цветком.

Он и сам не заметил, как инстинктивно потянулся в отряд Анны, но уловив, что смысла в переходе нет, художник снова вышел на середину, но на этот раз никто не обратил внимания, так как люди с обеих сторон неровно рассредоточились.

Противники с белыми цветками одновременно подошли к границе, явно устав ждать инициативы друг от друга. Анна, смерив «синего» холодным взглядом, слегка подняла брови, отчего ее лицо просияло незаметной, чуть лицемерной улыбкой. Мужчина, выпрямив спину, вызывающе педантично поправил и без того раз сто проглаженный воротник. Но, несмотря на действия, он выглядел более сконфуженно, нежели девушка, от природы сутулый, уже не первой свежести и с неприятным пепельным лицом, вертляво стремившимся принять побольше выражений, которые молниеносно копировались с лиц окружающих его людей.

Наверняка должны были состояться какие-нибудь переговоры, которых все равно не было слышно из-за поднявшегося шума. Загадочно то, как только священнослужители не заметили толпы странных субъектов, занятых непонятным, сугубо личным делом. А собственно, если и заметили, то что? Попробуйте выдворить столько чужаков мирным образом. Ничего мирного больше не будет, и Эрик понимал, что ввязывается в некое темное дело неосведомленным, но желание узнать взяло верх.

Что-то вид у вас не самый доброжелательный, улыбнулся «синий», сойдясь на границе с Анной.

Вы нам служите примером, парировала она, но мужчина, хмыкнув, заметил:

А вы говорили, что мы безнадежны. Значит, не настолько, если вы даете нам возможность высказаться? Благо дело ваш задранный нос пока не наделал дыр в небе. Значит, пример подать мы все-таки в состоянии? Эй, Правый Крест, чего молчим?

Да-да, правда, не самый лучший пример, громко заявил кто-то из «пурпурных», но это никого особенно не задело.

«Так вот он, Правый Крест? Но почему с Анной во главе? Хотя... князь Реа может и не знать о том, что здесь происходит. И отряд у нее какой-то холодный. А если что-нибудь случится? Черт...» Эрик впервые почувствовал осторожную волну симпатии к этой смелой девушке. Что следовало сделать, чтобы все закончилось лучше, чем предполагалось? Он не знал, входило ли в планы этих людей применение силы. Он вообще ничего не знал! Эрик впервые пожалел о том, что за все годы, прожитые в городе, он ни разу целенаправленно не интересовался темнотой социальной жизни.

Естественно, так легко запереться в мастерской и запустить даже свою жизнь. Пора было выходить из сказки.

Что вы опять хотите? холодно спросила Анна, отстранившись.

То же, о чем говорили раньше. Городу нужны новые лидеры! Это симпатичное захолустье должно продвинуться хоть на миллиметр, а вы консервативны до крайности. Хватит прикидываться, что вы здесь занимаетесь чем-то важным! Реа уже стар, а передать полномочия девице, значит добить не только прогресс, но и здравый смысл. Он неприятно улыбнулся, показав мелкие зубы. Можете называть нас «Левый Крест», если эта вычурность прижилась, но нам нужен не только юг.

Для начала наведите порядок на западе! громоподобно посоветовал высокий мужчина, покровительственно встав рядом с Анной, но не оттеснив ее. Мы не трогаем дела юга, а все, что вы видите в северной и восточной части наша заслуга. Если хотите помочь, заберите половину города и приведите ее в надлежащий вид!

Как легко сказать, и как трудно сделать, хохотнул «синий», как бы доверительно придвинувшись к девушке и ее телохранителю. Прибраться на западе, говорите? Скажите, леди, а вы любите бедняков и крыс? Анна презрительно поджала губы. Кажется, нет, с усмешкой констатировал он, вот и я не люблю.

Дело не в крысах, а в людях.

Бросьте, если у вас отобрать полный набор наследных почестей, а вместе с ним и фамильные сбережения, не к этим самым ли людям вы попадете? Эй, «кресты», правду я говорю? Что у вас есть, кроме денег и власти? У нас есть прогресс, о котором вы благополучно забыли.

Нам не о чем говорить.

Как же, как же! он остановил ее смешливым взглядом. А новая система управления?

А разделение власти? подхватив насмешливый тон, заметил кто-то из «синих».

А цивилизация?

А законы?

А люди?

Эрик не заметил, как очутился на расстоянии двух метров от споривших. Что-то в движениях южного парламентера настораживало. Правая рука все время покоилась поперек туловища, как будто мужчина, приподняв руки, собирался сложить их на груди, но постоянно забывал об этом. Левая же рука ежесекундно пребывала в движении, иллюстрируя слова оратора.

Интересно, это привычка или..?

«Выстрел будет почти в упор. Это... смертельно», напряженно сглотнул Эрик, рисуя в воображении фрагмент выхватывания пистолета из-под одежды.

Хватит! зло сощурив светлые глаза, воскликнула Анна. Мы отказываемся от этой встречи. Если у вас есть дельные предложения, отец обсудит их лично с представителем «Левого Креста», сухо закончила девушка, сорвав с воротника цветок.

Раз, два, три. Сейчас она отвернется, чтобы уйти. Четыре, пять. Все правильно, рука парламентера скользнула под одежду. Шесть. Едва слышно щелкнул курок. Семь. Рука, сбитая в сторону ударом, резко выжала спуск, послав выстрел в небо.

Как жаль, что Эрик слишком поздно понял, что, попав в самый эпицентр чужого конфликта, целым он не выйдет, и эта мысль тут же оправдалась страшной картиной.

Едва отпустив руку южного оратора, юноша успел заметить, как мужчина, поддержавший Анну, быстро увлек девушку в сторону. Хоть что-то оправдало это безрассудство.

За секунду Правый Крест холодно ощетинился двумя десятками арбалетов, в руках замелькали короткие краснохвостые стрелы. Узнав эти предметы, как оказалось, традиционные атрибуты объединения старого дворянства, Эрик похолодел. Перед ним развернулся готовый к нападению вооруженный отряд, которому было невдомек, что один из их противников оказался лишним. Парламентер, увидев эти агрессивные приготовления, метнулся в гущу своего отряда, отлаживая револьвер. «Синие», последовав его примеру, быстро извлекли оружие. Поднялся невнятный шум, похожий на ропот, который резко располосовал тишину площади.

«Это что, шутка?!» Эрика передернуло.

Ха-ха! Какие вы смешные! Вы нас этим собираетесь пристрелить? Идиоты! разорялся оратор где-то на задворках слегка отступившего отряда. С этой рухлядью мы не выиграли бы последней войны! Кто из вас воевал хотя бы год? А?! Отсиживались в своих «дворцах», начищая вековой хлам?!

Наверное, это и стало последней каплей.

Юноша почувствовал, как мгновения разбиваются на еще более мелкие отрезки, рассыпаются, образуя тягучую временную связь. За долю секунды Эрик успел побледнеть, ахнуть, попытаться отступить, но исход был неотвратим: в небе мелькнуло около десятка красных хвостов, воздух разорвал тонкий многоголосый свист. Откуда-то налетел едва осязаемый ветер.

Спустя еще одно мгновение четыре стрелы, задрав алое оперение, замерли в двадцати сантиметрах от груди Эрика, беспомощно повиснув в воздухе.

Эрик!

Он, сглотнув, обернулся на едва различимый в этом гвалте голос брата, но ноги отказывались бежать навстречу запыхавшемуся и побледневшему мужчине, который мощно расталкивал орущих людей и отмахивался от них как от озверевших на жаре мух.

Эрик, быстрее! Беги ко мне!

Эрик... беги... я прикрою, с дрожью прошептал принявший в себя стрелы невидимка. Его дыхание прервалось хриплым вздохом.

Это ты, Теро? Где ты?!

Просто беги... я рядом, тихо ответил ангел, толкая юношу вперед.

Ты ранен?!

Беги!!!

Вздрогнув от этого крика, напугавшего его сильнее всего происходившего, Эрик со всех ног понесся навстречу Жозефу, который, перескочив через ограждение, выхватил брата из злого человеческого месива.

Быстрее, в переулок, там никого нет!

Подожди! Эрик беспомощно закрутился на месте, смотря по сторонам, но ангела не было. Теро!

Быстрее, дурак, а то и тебя зацепят!

Улица промелькнула со скоростью полета. В переулке, и правда, почти никого не было. Только несколько женщин, испуганно выглянув на незатихающий даже здесь шум, быстро затаскивали игравших детей в дом и запирали двери. Жозеф, тяжело дыша, остановился, прижавшись к стене закрытой лавки.

Да... старею я, похоже... братец, выдохнул он, еле переводя дыхание. Вот что ты там забыл, а?

Эрик, не ответив, замер посреди дороги, все еще смотря назад, но улица пустовала. Юноша, похолодев, потерянно осмотрел крыши. Только птицы.

Я... убил его... голос был глухим. Жозеф, он не вернется, я убил его.

Кого? старший брат, устало вздохнув, осторожно поддел руку Эрика и отвел его в сторону. Никого ты не убил, у тебя же не было оружия. А те люди могли тебя ранить или убить. Я хочу, чтобы ты был жив и здоров, понимаешь? Все хорошо, пойдем домой. Отдохнешь, успокоишься... кота погладишь, неуклюже добавил он и легко улыбнулся.

Нет! Я его ТАМ бросил! Одного! Раненого! закричал художник, отталкивая брата. Понимаешь ты?!

Жозеф посерьезнел.

Это кто-то из твоих друзей?

Юноша нервно закивал, снова вырываясь на дорогу.

Я вернусь! Я... Я... Не ходи за мной! Я сам вернусь! Надо... это остановить!

Ты дурак! Там без тебя разберутся! Власти, охрана, слышишь! Ты так никого не спасешь! Тебя покалечат! рассерженно закричал старший брат, хватая Эрика за обе руки и насильно таща его на набережную. Все! На мост и домой!

Отпусти! Я вернусь!

А ну стоять!

Пусти!

Молчать! Жозеф, перехватив одной рукой его локти за спиной, другой закрыл Эрику рот. Слушай, посмотри трезво. Ты никого не спасешь, малыш, я такое видел... Когда на пустом месте собирается много людей, они начинают кричать и стрелять, не каждый зол, но у каждого свои мотивы. Цель достигается редко, а раненые бывают всегда. Я не знаю, кто эти люди, но мне страшно за них. И за тебя, мальчик.

Он, осторожно приподняв Эрика над землей, как легкое перышко, лишенное веса, сжал его в объятьях, удерживая крепко и надежно. Юноша, слабо помахав в воздухе ногами, попросился на землю, но Жозеф еще сильнее прижал к себе его слабое худое тело, которое, казалось, можно было с легкостью переломить, как сухую ветку.

Прости, прости... что я не такой, каким ты хочешь меня видеть. Какой-то... дефективный, сорвавшимся голосом шептал Эрик. Никто... просто существо. Недочеловек. Я не хочу быть твоим братом.

Хватит говорить об этом. Я не откажусь от тебя.

Уже... уже отказался. Он засмеялся, встав на землю, и толкнул брата в грудь. Давно. А сейчас передумал. Скучно стало?

Говори о том, что знаешь! Да, я оступился. Подумал, что одному будет легче. Одному ли? Нас было много, а вернулась только десятая часть! Его глазами смотрела пронзительная безысходность. Не спрашивай почему, но я понял, что уходить просто так, из прихоти, очень легко. Но только тогда, когда есть надежда на возвращение. А я не знал, вернусь ли. Понимаешь?

Эрик закрыл рукой глаза, его мутило.

Наверное. Пускай так. Немного совсем подождать... Я тоже запутался. Не понимаю, жив я или мертв. И все остальные живы... ли? Он испуганно поднял глаза на Жозефа, боясь, что эти слова, как и многие другие, тоже покажутся бредом. Но взгляд брата был глух и спокоен. Зачем все так происходит, а? Я умираю слишком медленно и вижу то, что убивает остальных. Ну почему, а? Может, я чем-то это заслужил, а другие? Мама... Кайл. Марта! Я думал и ты... Он... теперь он тоже! Эрик поднял к небу болезненно красные, в слезах и крошечных каплях крови глаза. Да если есть там кто-то, почему делает все так!

Его крик не был сильным, но по всему его тонкому телу прокатилась мощная волна одного одновременно испепеляющего, скорбного и гневного чувства.

Жозеф отвернулся.

Пойдем. Прогуляемся.

Медленно, рука об руку, смотря под ноги, они побрели вдоль канала, избегая прохожих. Тихо шептала что-то городская вода, покрывалась мягкой рябью, отсвечивала своей прозрачной серостью. На волнах покачивались желтые размокшие листья, собирались в буроватые островки, прибиваясь к камню, застывали ажурной каймой вдоль слабого течения.

По тенистой аллее, подметая дорожки, гулял ветер. На окраине квартала совсем никого не было, дальше на север лежало только старое кладбище, похожее на выставку строгих статуй, чуть укрытых ворсом мха и паутинками. Эрик с тоской посмотрел на слегка приоткрытые ворота, призывно влекшие в молчаливый мир человеческой смерти. До дрожи спокойный, даже безразличный, он казался холодной галереей крестов, выросших в тишине скорби. Подумав об этом, юноша с тяжелым чувством отвел глаза в сторону, сожалея.

На его плечо осторожно опустилась большая ладонь брата.

Расскажи мне...

О себе?

Да.

Эрик неловко повернулся к нему лицом, но тут же отпрянул, закашлялся, устало вдохнул осенний воздух.

Давно ты болеешь?

Больше года, наверное.

Это больно?

Конечно...

Жозеф, потянув брата за легко сжатую руку, свел его с дороги. Под их ногами приятно шуршали янтарные листья, рассыпались с невесомым хрустом.

Я сегодня смотрел твои работы. Они такие... не сумев подобрать слова, он даже смутился. Не знаю, как сказать. Мне показалось, что это такое знакомое. Только твое и мое. Я как будто уже видел это, все эти кадры. Такое близкое. Не понимаю. Мне даже стало не по себе, я хотел догнать тебя, спросить, нормально ли это, но я плохо знаю город. А тут этот старик, старший брат светло улыбнулся, ворчал, сказал, что его чуть с ног не сбил кто-то на тебя похожий. Вот так мне повезло.

Глаза Эрика блестели. Он молча прислонился к зеленоватому стволу осины, опрокинул назад растрепанную голову. На его губах трепетала горячая влага.

Когда я выбираю краски, думаю о тебе. Всегда. Какую картину бы ни писал. Художник выровнял взгляд. Это называется «скучать».

Жозеф расслышал тихий упрек. Встав прямо, Эрик серьезно посмотрел на брата; собравшись с мыслями, он уверенно заговорил:

Я больше не сумасшедший. Я доживаю последние два месяца своей жизни. Я заразный. Я не знаю, чем мне сейчас заниматься. Это такой сложный вопрос, когда уверен в своем будущем. Одно только радует меня это больше не пугает, и глаза как будто раскрываются. Но зря ведь, зря, когда не получается нарисовать то, о чем думаешь. Вот. Хорошо, что ты вернулся. Мы сможем по-настоящему попрощаться. Правда, это самое лучшее. Самое-самое. Его совершенно счастливое лицо с влажными серо-голубыми глазами светилось бледным огоньком угасающей жизни.

Робкие тени, спустившиеся с деревьев, укрывали двух людей, с болью сжавших друг другу замерзшие руки.

Жозеф, что мне делать?

Скажи мне, ты кого-нибудь любишь?

Художник посмотрел на него с вымученной улыбкой.

Я не знаю.

Тогда обратись к самому себе. Послушай мир внутри себя. Он хочет, чтобы ты его услышал. Он успокоит тебя. Замри и чувствуй покой, слушай тишину... мягко прошептал старший брат, ладонью закрывая Эрику глаза. Любовь должна быть не только вокруг тебя, она должна трепетать у тебя в груди. Не важно к кому, не важно когда. Если смерть близко, единственное, что остается любить и не жалеть об этом. Слушай...

Низко летали птицы, беспомощно жались к земле, отыскивая сбереженное ей тепло. Солнце рассеялось белым туманным пятном. В вышине было холодно и пусто. И в каждом порыве ветра, слышались тихие шорохи осени. Больше ничего, только это морозное безмолвие, собранное в сонную череду призрачных звуков города. Оно не имело ни конца, ни начала, только звенящую пустоту. Безликую. Безголосую. Отстраненную. Как же ей нужна была душа...

Эрик, вдруг позвал кто-то невидимый, положив дрожащую руку на плечо юноши. Эрик, я при...шел...

17

Он был без сознания уже около трех часов, так что это начинало вызывать опасения. Белый, как нетронутый снег, с запутанными волосами, холодный и неподвижный, но Эрик чувствовал, что ангел был жив. Его слабое дыхание тихо, но уверенно трепетало в груди, неслышное и внешне едва различимое. Несколько раз юноша склонял голову к постели, стараясь расслышать размеренные вдохи и выдохи, долго смотрел Теро в лицо, желая уловить хотя бы одно легкое движение, однако ангел казался красивой каменной статуей тонким творением мастера. Такой пугающе прекрасный, едва дышавший.

Эрик впервые рассмотрел его крылья. Сильные, с размахом в полкомнаты, с блистательно черными маховыми перьями. На ощупь эти перья были жесткими, но ближе к основанию крыла появлялся мягкий темно-серый пух, такой нежный и теплый, что хотелось гладить его как шерсть домашнего любимца. Этого Эрик, конечно, себе не позволил: только на мгновение задержал ладонь в этом приятном плену, будто грея тонкие пальцы, а потом осторожно провел по крылу сверху вниз, жалея, что крайние перья такие большие и грубые.

Даже в такие минуты любопытство не оставляло юношу, и он, посматривая на плечи Теро, слегка прикрытые пухом и складками расстегнутой рубашкой, пытался представить его спину. Интересно бы было посмотреть, как крепятся крылья (а вдруг они вообще не срастаются с организмом?), но уставшее тело ангела покоилось в немом безразличии. Голова, бессознательно склоненная к правому плечу, была красиво усыпана прядями темно-каштановых волос. Они неровно упали на лоб, диковато разбросались по подушке и простыни, извившись легкими волнами от жара и влаги.

Так он и заснул, доверчиво, совершенно не скрывая настоящего облика, неосознанно, как будто ища защиты, прильнув к телу своего человека.

Пару часов назад Жозеф, кое-как вытащив из нежной плоти крыла четыре стрелы, обработал небольшие, но, судя по реакции Теро, болезненные раны и, все еще теряясь в чувствах, с которыми поднимал на руки настоящего ангела, уложил его Эрику на кровать. После этого старший брат скрылся из виду, пока не определившись с тем, насколько пострадал его рассудок.

Эрик же остался у тела ангела, тихо изучая его и, что боялся признать юноша, похоже, любуясь. Было жаль, что этому красивому существу так просто и безнаказанно нанесли вред. Братьям пришлось провести еще одну небольшую операцию: пуля, кровавым следом прошив кожу и тонкий слой мышц плеча, раздробила конец ключицы, но, к облегчению, не задержалась в этом сильном организме и мощно прошла навылет. Пришлось перебинтовать грудь вместе с верхней частью плеча и временно оставить рану в покое: посоветовать что-то большее мог только врач, а объяснять ему, почему у пациента обнаружились крылья, не хотелось.

В соседней комнате послышался скрип рассохшихся половиц Жозеф все еще не мог успокоиться и уже около часа бесцельно бродил взад-вперед, шагами измеряя расстояние от одной стены до другой. «И как я ему все объясню? спросил себя Эрик, случайно представив еще одного обитателя дома в обмороке. Но, собственно, я ему уже все рассказал, только он не поверил, пока не увидел...»

В комнате через стену воцарилась тишина. Пожалуй, старший брат, наконец, утомился и решил размышлять о причине собственной прострации дальше лежа на кровати или, по крайней мере, сидя в кресле.

Нахмурившись, юноша снова прислушался к дыханию ангела, лицо которого окончательно превратилось в бледную маску.

Теро... Эй. Теро, тихо позвал человек, осторожно коснувшись его щеки. Проснись...

Как будто услышав эту просьбу, ангел вздрогнул и с судорогой сделал прерывистый вдох.

Пожалуйста...

Правое крыло резко и свободно вытянулось во всю длину, так что хрустнули кости. Теро с усилием раскрыл глаза и, тяжело дыша, прогнулся, как будто ему пытались сломать позвоночник. По лицу пронеслась темнота боли, но, стиснув зубы, он пытался не застонать.

Ч-что такое?! Теро, очнись, тебе плохо? Успокойся! Пожалуйста, успокойся!

Крылья за его спиной медленно растаяли, но судороги не прекратились, а напротив только усилились, как будто в этом существе не осталось больше никакой сверхъестественной силы. Она исчезла, стоило лишь последнему перу плавно раствориться в воздухе. А раненное тело, отброшенное на постель, сникло, тускло подрагивая плечами.

Что с тобой?!

Эрик испуганно обхватил его спину, пытаясь развернуть ангела к себе лицом, но тот, трясущимися пальцами вцепившись в спинку кровати, уткнулся в простыни, задышал хрипло и медленно. Спустя мгновение к его побелевшим пальцам прилила кровь. Он слабо, на ощупь, потянулся к человеку и, отыскав его колено, подавлено опустил на него голову, почувствовав на мокром лбу руку, убирающую в сторону влажные волосы. Повернувшись, тихо прижался к ней губами.

Теро, шепотом позвал человек, уже не больно?

Услышав его голос, ангел тяжело поднял на Эрика полумертвые глаза, не понимая вопроса.

Т-ты меня слышишь?

Взгляд длился пугающе долго, но, к облегчению, прервался. Теро закрыл зеленые мутные глаза:

Теперь хорошо.

Одной рукой ангел медленно ощупал свое тело, как будто желая убедиться в своей целостности. Добравшись до плеча, он медленно отыскал конец повязки и снял ее так быстро, что Эрик не успел его остановить.

Эй, еще рано ее снимать! Да что ты де... юноша удивленно впился взглядом в совершенно здоровое тело, обнаружившееся под пропитанной кровью тканью. Э...

Теро улыбнулся одними губами.

У людей никогда не хватает силы, чтобы... добить.

А если бы тебя ангел расстрелял? глухо спросил Эрик, удивившись тому, с какой обыденной интонацией он задал этот странный вопрос.

Я не смог бы даже остановить кровь.

Так ты сам себя лечишь?

Да.

Эрик недоверчиво ощупал его шею и ключицу. Теро вдруг смутился, набросив на плечи расстегнутую рубашку, на которой, к сведенью, тоже затянулась проделанная выстрелом дыра.

Да уж, странный вы народ, с тоской протянул человек.

Некоторое время они молчали, посматривая по сторонам и не решаясь больше заговорить. За окном вечерело и, кажется, похолодало. Неразборчиво и сонно шумели люди, напоминая о своем существовании за пределами старого дома со своей амбициозной тишиной.

Просочившись сквозь щелку в дверях, озабоченно и деловито в комнату влетел Ридли и, прыгнув в постель, прошелся по границе, установленной между двумя молчаливыми мужчинами. Теро, почувствовав неловкость, попытался сесть, но человек и кот за секунду вернули его назад. Что ж, можно было не стараться играть роль больного. Все тело и так нестерпимо ломило, да и доктора попались самые суровые.

Не вставать до завтра, строго приказал Эрик, подкладывая ему под голову подушку, а Ридли, изобразив пушистый воротник, прилег у него на шее, нежно ворча.

Со всех сторон неотвратимо наплывало мягкое тепло, какое чувствуется только с рассветом, весной, если лежишь в постели и, проснувшись, прислушиваешься к тому, как наступает утро.

Опомнившись, он вдруг понял, что ощущал такое впервые.

Отдыхай. Пойду посмотрю, чем там Жозеф страдает. Можешь еще поспать. Я... тебя не прогоняю, вдруг добавил Эрик, расправляя одеяло.

А ты можешь остаться?

Юноша, выпрямившись, посмотрел на него светлыми глазами, вскинул брови, но без колебаний сел обратно на край постели.

Хочешь поговорить?

Прости меня.

Ты тоже.

А тебя за что?

В ответ он только легко кивнул в сторону ангела, видимо имея в виду его последние травмы.

Брось, не ты в меня стрелял, усмехнулся Теро, сгоняя Ридли на грудь. А я просто не успел разобраться. Времени не было. Я тебя в последнюю минуту рассмотрел.

Спасибо, негромко отозвался Эрик и спокойно добавил: Цветок красивый.

Ангел промолчал снова явилась робость.

Собственно, о чем можно было говорить? О том, как сейчас сумбурно штормило в душе, лучше было промолчать, до поры до времени скрыть запутанную мысль: вдруг повезет, и она забудется. Зачем они остались наедине, в такой неловкости? Хотя Эрик выглядел угрожающе серьезным, а может, только делал вид, понимая, что снова косвенно поменялся ролью с ангелом смерти.

Почему ты оказался с этими людьми? Кто они такие?

Я тебе рассказывал... Помнишь, Правый Крест? А теперь появился и Левый. Это глупо, просто ужасно и глупо. Только сейчас понимаю, что единственное, на что они способны зачем-то бороться за власть. А для чего? Ради престижа? Их польза только в том, что они пугают людей, устраивают перестрелки в центре города и понимают, что их никто за это не накажет? Если бы я знал, в чем дело, попытался бы уйти, но мне стало любопытно, тем более я увидел Анну. Лучше бы она оставалась такой, как на той картине...

На твоей? глухо спросил Теро.

Эрик не ответил, но, подумав, продолжил:

Я не хочу даже узнавать об этом, хотя уверен, что завтра новости разлетятся по всему городу. Так смешно: было бы о чем говорить, я ведь все своими глазами видел; оно того не стоило.

Ангел внимательно, но устало смотрел на его затемненный сумерками профиль и чувствовал, как снова откуда-то сверху замедленно, как во сне, обрушивается тепло.

И еще... Я подумал, почему меня не убили? То есть, то есть, он почему-то разволновался, ты, как тот, кто вправе предсказать мою смерть, говорил, что я умру от болезни. А... если бы ты меня не спас, то что? Я бы умер другой смертью, но почему тогда изначально причина была иной, и в итоге все закончилось бы не так?

Судьба, тускло ответил Теро и закрыл глаза.

Значит, все еще может меняться?

Конечно.

А почему?

Потому что я опять сделал что-то не так.

Эрик удивленно посмотрел на его спокойное лицо. Ангел заснул в теплой тишине, такой непохожей на ту, которая тревожно входит в каждую бессонную ночь.

---

Утром стало ясно, что солнечная осень, резко оборвавшись, уступила место холодам. Золотой покров земли подморозило и стянуло инеем, который к полудню, как правило, исчезал, увлажняя землю. Сейчас же, когда солнце только показалось на горизонте, стояло рассветное молчание. Птицы, всю ночь жавшиеся под крышей, сонно отправляли перья, слетали вниз в поисках пищи, а после возвращались назад, садились на карнизы и, втянув шеи, превращались в пушистые воркующие шары, блестевшие живыми черными капельками глаз.

Кто-то развел в камине огонь. Темно-рыжий, игривый. Теро, очнувшись от счастливой теплой дремы, следил за его плавным танцем, опустив руку в мягкую шерсть Ридли.

В голове пусто и оттого спокойно. Это было первым настоящим пробуждением в мире людей. Да и в его, ангела, мире. Сон, сон... Случался он совсем редко, только во время полнейшего опустошения, как обыкновенное восстановление тела и потраченных сил. Этой ночью он был другим. Какое-то прекрасное погружение в себя, как будто дойдя до предельной точки, нужно было вернуться в свое средоточие и что-то осознать. Да, в этот раз только осознать, а не дополнить свою силу. Мирное равновесие. Беседа с самим собой.

Как же прекрасно просыпаться у себя дома.

Дом. Дом... Это не только здание. Совсем не здание. Это место, куда хочется вернуться, к кому-то вернуться.

Ангел вздохнул, взял на руки кота, сел, смотря в теплый огонь. Дверь осторожно, без стука, раскрылась.

Доброе утро. Ты рано.

Ты тоже.

Все в порядке?

Он был таким как вчера: серьезным, собранным, но приятно заботливым, его льняные волосы, растрепавшиеся по-домашнему, мягко обнимали его худое лицо и немного прикрывали тонкую шею. От него пахло красками и кухней. Он говорил негромко, низко, плавно.

Как будто сон продолжался. Как же хотелось его задержать.

Теро не заметил того, как Эрик, говоря что-то, подошел к нему, трогая его лоб, как у больного в лихорадке. А потом и сам человек удивленно замер, боясь спугнуть робкое движение навстречу его рукам: прижавшись к ним, ангел молча, забывшись, сидел так несколько минут, всем существом вдыхая исходившее от них тепло. Наконец-то оторвался; не поднимая глаз, извинился. И стал прежним.

Эрик принял это спокойно, зрело. Быстро нашелся, легко улыбнулся, предложил ангелу расческу, умыться и спуститься вниз. Вышел, оставив шлейф чарующего аромата своей жизни.

---

Жозеф, рассыпав по ковру уйму документов, умудрился по одному лишь ему известному признаку распределить их на три стопки, которые минут через пять снова разворошил, смешал и разделил на две. Он нервничал, перечитывал, перекладывал, бурно отгонял кота, недавно сбежавшего из верхних комнат.

Да это просто невозможно! Он что, семь лет занимался только тем, что составлял справки о расходах?! А нет, здесь еще планы какой-то модернизации, диф... что? дифференциации труда! Немыслимо, дядюшка великий глобалист, как я вижу. Только понятия не имею, что с этим всем делать!

Успокойся. Ты теперь хозяин имения, а он хочет научить тебя правильно заниматься делами. Просто помощь, рассудил Эрик. Тем более ты, похоже, вообще ничего в этом не смыслишь.

Конечно, куда мне, с досадой отмахнулся старший брат, отчаянно перечитывая очередное послание своего родственника. Пока это только идеи, правда ведь? До них не рукой подать! У нас еле-еле фабрики оснащают, а тут такое... Все эти... вот эти, он рассерженно взмахнул ворохом бумаг, эти «термины» дело следующего века.

До него не так уж далеко, хмыкнул Эрик, вытирая мокрые руки. Все может быть.

Старший брат промолчал, упрямо разбирая текст.

Эм... я там что-то готовил, явно смущаясь своих кулинарных способностей, проговорил художник и кивнул в сторону кухни. Жозеф спугнул Ридли, назло влезшего лапами в левую, еще нетронутую, стопку просветительских статей, и, прихватив пару листков, пошел за братом, ворча:

Конечно, я теперь хозяин клочка земли, огромного пустого дома и всего прилегающего, но объясни мне, почему! Почему именно я должен нести в этот жуткий мир прогресс!

Причем никудышно, фыркнул Эрик.

Ну и пусть, согласился Жозеф, с облегчением вздохнув где-то в глубине души: после того, что случилось вчера, его брат, кажется, впервые выглядел спокойным. Тем, связанных с произошедшим, тоже не затрагивали.

Мысль о том, что с Эриком все в порядке, уже приносила радость. Странно, конечно, ведь почти каждая минута несла какое-то ненормальное открытие! Жозефа, как человека вполне обычного и прибитого к земле чудовищным пониманием некоторых сторон реальной жизни, это просто настораживало и заставляло сомневаться в собственном уме.

«Эрик, да, он не такой... Я боюсь за него. Художники все не от мира сего. Но он уверен в своих словах, да и вообще сейчас он адекватный. Вылечился? Значит, это только характер, немного сумасшедшим быть не страшно. Только вот этому сумасшествию нужно успеть вовремя подвести черту», думал Жозеф, наблюдая за суетой брата.

Ты совсем как хозяйка, хохотнул он, потерев легкую щетину на щеке.

Может, для тебя еще фартук надеть? Эрик хмуро глянул на него через плечо.

Ну-ну, не сердись, я же любя.

Ешь давай, а то поменяю у тебя с Ридли тарелки.

Напугал! Жозеф, быстро метнув бровями, притянул к себе тарелку, косясь на кота. Ридли в ответ заскочил на стул и протянул к столу маленькие белые лапки.

Посмеялись, но быстро замолчали.

На лестнице послышались тихие шаги, и Эрик вышел навстречу спустившемуся «гостю». За тридцать секунд отсутствия брата, Жозеф успел вспомнить свои вчерашние мысли по поводу подстреленного ангела. «Черт возьми, настоящего! А может, мне вчера померещилось?» пытался оправдаться он, потом списал все на алкоголь, «принятый» после открытия внеземной жизни, и возможные фантазии, пришедшие после этого самого «лечения воображения». В общем, когда оба переступили порог, Жозеф уже успел уверить себя в том, что больше пить не будет.

Садись, Эрик отодвинул перед ним стул. Ангел покорно сел, скованно положив руки на колени.

«Так, крыльев нет, с облегчением отметил старший брат. Хотя, когда я его в первый раз видел, их тоже не было. А вчера были. Два! Огромных! Ну все, это мне к доктору пора...»

Если не хочешь есть, может, чаю? в это время осторожно спросил Эрик, на что ангел согласился, коротко кивнув.

Жозеф молча уставился на бледное лицо Теро. Уставился крайне вопросительно. Тот, как будто заметив это, нарочно не смотрел на него в ответ.

Эрик, а он у тебя говорящий? осмелев, вдруг подал голос старший, но получил от Эрика полотенцем по затылку.

Иди почитай дядины рекомендации, может, там и по этике что-то найдется.

Зачем мне этика? Я и так прекрасен!

Прекрасен, как весна с наводнением.

Нет, наводнение это мелочь. Я просто ураган!

А ну-ка веди себя нормально! строго предупредил Эрик, но по его лицу было видно, что еще немного и он засмеется.

Покорнейше благодарю, сударь, ваше замечание поселило в моей душе чувство крайнего беспокойства. Прошу простить за недостойное поведение, но, увы, я не смогу возвыситься в ваших глазах до тех пор, пока мой словарный запас не увеличится вдвое, а манеры не станут достойными короля, на одном дыхании с раскаяньем выпалил Жозеф и снова получил полотенцем.

Вот негодяй!

Ангел, опустив голову, чтобы никто не видел его улыбки, молча сжимал в ладонях горячую чашку. Он вспомнил, что люди привыкли сводить все к шутке. Даже тогда, когда следует перейти на серьезную тему, некто, если он не врач и не циник (и те и другие, безусловно, не лишены чувства юмора, но порой его проявление ставит в тупик), попытается смягчить разговор манерной фразой или ироничным замечанием. Люди не столь принципиальны, а их разговоры цикличны шутка, укоризна, перебранка, серьезность, негодование, ссора, но снова шутка...

Хотя, если говорить честно, случается по-разному, ведь нельзя всю жизнь прожить шутя. Ссоры часто обрывают эту тонкую связь между людьми, являясь из-за непонимания, им и завершаясь. С другой стороны не противоречить друг другу могут только те, кому сказать вообще нечего, ну или некие особи, испытывающие всепоглощающее чувство рабской любви.

Благо дело, спорить значит, общаться на равных.

Братья переглянулись, очевидно, готовя вопрос и ответ.

Ну и?

Я расскажу... Но ты не поймешь, произнес Эрик и закусил губу, осознав, что разговора все же не избежать.

Не пойму, да? А ты попробуй объяснить так, чтобы я понял. Я ведь видел вас несколько дней назад, он кивнул в сторону Теро. Что у вас за отношения с моим братом?

Ангел вздохнул, встал и отошел к окну. Отсюда открывался неплохой вид на сад, правда, слишком уж близкий. Деревьями стоит любоваться издалека, тогда видно их целиком, во всей красе. Цветов больше не было, даже диких.

Поборов отрешенные мысли, он оперся руками о подоконник и тихо произнес:

Эрик, ты позволишь нам поговорить наедине?

Юноша молча кивнул, узнав этот глухой оттенок, который вмешался в один лаконичный вопрос, и нехотя вышел из комнаты, закрыв за собой дверь.

Оставшись с ангелом в напряженном молчании, Жозеф пожалел, что проявил любопытство. От гостя как будто исходило темно-синее свечение. Может быть, так и выглядят души? Мужчина, подумав об этом, нервно заерзал на стуле, потом быстро встал и, только очутившись в противоположной от Теро части комнаты, почувствовал себя немного спокойней.

Только сейчас ему бросились в глаза длинные волосы ангела. Такая прическа была уже не в моде, однако безукоризненно тонко очерчивала холодное лицо обитателя Неба.

Когда я увидел вас впервые, то понял, что вы не обычный человек.

Правда? Что же меня выдало?

Глаза. Красивые, а присмотрись тихий ужас.

Ангел молча проигнорировал последнее предложение, однако обернулся и выпрямился, показав, что не уступает оппоненту в росте.

Помолчали.

Так что вам нужно от Эрика? серьезно спросил Жозеф.

Его душа.

Он ошарашено уставился на невозмутимое лицо ангела.

Н-но... Он же вам доверяет! Вчера и сегодня... Всю ночь он... Как вы можете?!

«Всю ночь» что?

Ничего, с досадой отмахнулся старший брат и помрачнел.

Теро сухо переплел пальцы рук, погрузившись в свои мысли. Не себе ли самому он сейчас противоречил? С такой обыденностью говорить о смерти человека, к которому появилось теплое чувство, просто невозможно. Ангел ощущал себя окруженным со всех сторон законами, предрассудками, идеями. Среди этого разнообразия проявлений логической мысли одна случайно угодившая сюда фантазия попросту погибла.

Эрик смертельно болен, и скоро срок его жизни подойдет к концу, поэтому я здесь. Он знает о моих намерениях.

Услышав это, старший брат только удивленно выругался, но вскоре кое-как привел свою речь в надлежащий вид.

Я вас не понимаю! Как можно так легко говорить о чьей-то смерти? Это... Это просто преступление! Преступление говорить такие вещи и забирать его именно сейчас! Так рано... Он молод, талантлив. Разве не заметно! Почему за шесть лет в аду я был ранен всего лишь дважды? Почему не убит, когда ждал этого каждый день? Если у ВАС нет чувств, то и логики тоже! со свойственной ему прямолинейностью заметил Жозеф, но на этом его пыл чуть остыл. Он ведь мой брат, а я как будто только что это понял...

Мужчина, уронив руки, тяжело опустился на стул, тускло смотря перед собой, как будто перед ним открылось темное зеркало, легко отразившее и без того известную всем правду. Всем, кроме него.

Каждому положен свой срок. Я не часто объясняю это людям... Я не испытываю радости, получая задание. Потому что все вопросы, приходящие человеку в голову, становятся и моей заботой. Увы, я не настолько стар, чтобы стать свидетелем сотворения мира. И все это для меня почти такая же загадка, как и для вас. Человек, исходя из опыта, уверен лишь в том, что способен увидеть своими глазами. Но нет людей, глаза которых видят абсолютную правду: ведь внешность это самое лукавое исчадие бытности. Если вы не видите во мне чувства, значит ли это, что во мне его нет? Или же ваши глаза одолела слепота? Если вы не видите логики, не значит, что ее не существует. Смысл есть во всем.

Просто слова.

Вы ошибаетесь, ангел был спокоен. Только внешне.

«Просто слова» это слова, за которыми скрывается слишком много. Много настолько, что не разобрать главного. Тогда слова становятся пустым звуком. Он был подавлен.

Теро пожалел о сказанном, но вида не показал.

---

В этот раз художник долго не мог определиться с цветом. Хотя и при выборе наброска появилась проблема. Рисунков было около десяти, но Эрик извлек из общей массы только два. Долго сравнивал их, искал преимущества то одного, то другого, прикидывал, что можно добавить от себя (это было своего рода стилем в любой картине, даже изображавшей реальный предмет или человека, имелось нечто авторское, отклонявшееся от действительности). Чудовищная сложность! Хотелось смешать вместе половину цветов, приемов, образов получить нечто шедевральное. Однако мелочи добили вдохновение еще до того, как в его распоряжение угодили краски.

Ты или ты? спросил Эрик, обратившись к каждому наброску, но те, показывая себя во всей красе, не хотели уступать друг другу. Эх...

Закрыв глаза, художник несколько раз перемешал рисунки и, затаив дыхание, выбрал. Попался не тот, который предполагался, но Эрик, смирившись, оставил его. А второй, полюбовавшись им как бы на прощание, отложил в сторону, но вдруг порывисто схватил, сложил вчетверо и еще раз пополам и засунул в нагрудный карман.

Итак, цвета. Вот дилемма.

Да откуда бы здесь взяться вдохновению, если голову занимали совсем другие мысли. Картины это искусство во плоти, нельзя писать их через силу. Искусство капризно и неотзывчиво. Из-за этого художник временами бывал не в себе. Впрочем, сейчас оно здесь было не при чем.

Подслушивать чужие разговоры Эрик привычки не имел, поэтому оставалось только догадываться о том, как проходило объяснение старшего брата с ангелом смерти. Звучит страшновато. Как будто только теперь осознав, что на самом деле сейчас решается в соседней комнате, юноша совсем загрустил и, оставив работы, сел прямо на пол, рассматривая сухое дерево, касаясь покрытия ладонями. Рукава рубашки были закатаны по локоть, и Эрик, вдруг обратив внимание на свои руки, долго рассматривал их, поражаясь синеве кожи и тонкости собственных костей.

Вопреки переживаниям, хотелось спать. Ночью он просто не смог, сидел с книгой у постели, бродил по коридору, как потерянный. А когда пришло утро, он впервые понял, что не рад этому, тому, что оно наступило так быстро. О чем он думал, на кого смотрел?

«Плохо. Это все очень плохо, шептал он, распахивая шторы. Нельзя. Конечно, нельзя».

За окном витала все та же прохлада и ветер, гулявший в полуодетых деревьях. Как хорошо, что сад был оттеснен домом в сторону, иначе ветки при каждом дуновении бились бы о стекло. Ночью бы это наверняка пугало. Небо, как и вчера, было все к легкой облачной дымке, как будто покрытое вуалью из микроскопических капелек охлажденной воды, серовато-желтое из-за солнца, рассеявшего свои лучи в тумане.

Эрик любил осень, но не в этот раз.

Раньше он бы просто не обратил внимания на тысячи маленьких подробностей, которые теперь с такой ясностью бросались ему в глаза, что иногда было сложно заставить себя смотреть выше, дальше, чуть более поверхностно. Глубина вещей пугала необъяснимостью. Это так же, как стоять у обрыва и возбужденным взглядом высматривать дно, на котором мелкими точками виднелись тела тех, кто уже сделал шаг к краю и не удержался. Потому что люди, жаждущие видеть чуть больше остальных или те, которые не жаждут этого, но все-таки видят, платят в сотню раз больше здоровым рассудком.

Художник раскрыл окно и впустил в мастерскую поток ледяного воздуха. Похолодало ощутимо, но Эрик упорно долго стоял, прижавшись виском к раме и вдыхая запах листьев, будто пытаясь надышаться на всю оставшуюся жизнь.

Он не поверил, услышав ржавый скрежет редко открывавшейся калитки. Жаль, что окно выходило не на вход, а всего лишь на небольшой клочок сада сбоку дома, иначе гостя можно было бы легко рассмотреть еще до того, как он дойдет до крыльца.

«Кто это может быть?» настороженно подумал Эрик, закрывая одну створку и обрывая время своего уединения. Неожиданно вспомнился тот, кого юноша встретил всего день назад. Тот нездорового вида ангел-искуситель, увлекший доверчивого человека своей наигранной загадочностью и оставивший в гуще странных событий на площади.

Он чуть не убил меня, мрачно сообщил себе художник.

Нужно было рассказать об этом Теро. Хотя, время серьезно поговорить было уже упущено. Да и это надменное существо с красивыми волосами, но больным взглядом подозрительным образом вспомнилось только сейчас, когда во владения художника уже вторгся некто незваный.

Что ж, бояться нечего. Он сейчас не один. Кто бы это ни был, рядом брат. И друг.

В двери трижды классически постучали. Размеренно и ровно, как будто тому, кто пришел было в принципе безразлично, встретится он сегодня с хозяином дома или нет. Эрик открыл.

Удивился он достаточно, но вида не показал: на пороге возник тот, вероятность увидеть кого здесь хоть и была мала, однако, по мнению художника, этот человек не заслуживал того, чтобы стать свидетелем проявления беспомощности из-за неожиданного визита не вполне вежливого гостя.

Что вам нужно? вместо приветствия хмуро спросил Эрик, выходя как есть, в домашней одежде, на крыльцо.

Граф Кристиан де Гофф, соскучиться по которому художник еще не успел, весело усмехнулся, изящно прикрыв рукой в перчатке максимально дружелюбно изогнувшиеся губы.

Доброе утро. Точнее уже день. Приношу извинения за столь внезапный визит, но я не видел вас так давно, что как только выдалось свободное время, да и появился повод, я решил вас навестить, изысканно объяснился гость, но его лукавые сероватые глаза сощурились слишком уж подобострастно. Я не помешаю вашему утреннему уединению? Или, может быть, вы уже с компанией?

Судя по тому, с каким щепетильным вниманием он изучил внешний вид художника, можно было с уверенностью предположить, что последний вопрос скрывал тихую издевку. Эрик тоже это понял.

Что же вы молчите? Вы ведь интеллигент. Какое неподобающее поведение, да и вид тоже. К вашему сведению я явился исключительно по делу. Может, пригласите меня в дом?

После едкого замечания де Гофф явно надеялся на то, что хозяин молниеносно среагирует и попытается исправиться, но Эрик был другого мнения. Выпрямившись у двери, он уверенно шагнул навстречу гостю, отодвинув его на середину крыльца.

Увы, ко мне нельзя. Видите уборка, он кивнул на свою одежду, уже поношенную, растянутую и кое-где с оставшимися даже после стирки пятнами краски. Пыли накопилось столько, что можно запросто задохнуться. Кто бы мог подумать у нее такой отвратительный запах! Да и тараканы. Знаете, такие гадкие! За мебель лучше не заглядывать, у них там целые гнезда. Я, видите ли, хотел сдвинуть диван, а из-за него такое полезло... Жуть. Самому заходить в дом не хочется.

Де Гофф сглотнул и брезгливо сжал и без того тонкие губы.

Так что вполне можно поговорить и здесь. Ну, так что у вас за дело? скучающе осведомился Эрик.

Гость, опомнившись, продолжил:

Что ж, очень жаль, что вы так запускаете собственный дом... Теперь о моем визите. Понимаете ли, я человек вовсе не злой, не капризный, вполне положительный и правильный. И пришел я исключительно ради вашего блага. Вы ведь тоже мне весьма, поверьте, весьма симпатичны. Почему бы не помочь хорошему человеку? Невероятно талантливые люди должны получать то, к чему они стремятся, иначе, в чем смысл этих усилий? Такие люди привыкли вкладывать душу в каждое свое творение, начиная с какого-нибудь банального приготовления обеда и заканчивая произведением искусства, правда ведь? Вы именно такой человек. Очень чувствительный к тому, что трогает воображение и фантазию. Да-да, не стесняйтесь этого, это прекрасно! Мир бы наконец-то излечился, если бы каждый был хоть на тысячную долю таким невинным, как вы. Согласны? Конечно, сейчас вы не согласитесь. Вы ведь еще и скромны и просто очаровательно интересны. Но, поймите и, пожалуйста, не принимайте близко к сердцу все то, что о вас бесцеремонно говорят болтуны, собирающиеся в дорогих апартаментах только для того, чтобы выпить и посплетничать...

Эрик, слушая бесстыдно разбрасывавшегося словами гостя, проглатывал каждое предложение с глухой болью в груди.

Достаточно. Вы же не за этим пришли?

Де Гофф смешливо сощурился и, поправив манжеты, отороченные золотистым кружевом, резко сменил тему:

Вам ведь знакомо имя Альфред Блейк?

Мне кажется, оно знакомо каждому, кто интересуется живописью, убежденно заметил Эрик, но насторожился.

И при этом вы с ним знакомы лично...

Да.

Кристиан покосился на него с оттенком глумливости в легкой улыбке.

Мне он тоже о вас рассказывал.

То есть вы тоже его знаете?

Естественно! Не скажу, что наша дружба длится с давних пор, скорее наоборот. Но, поверьте, он, как любой гениальный человек, просто поразительно меняется на глазах. Сегодня он убитый горем циник, завтра счастливец и зиждитель прогресса! Последнее слово в свете вчерашних событий невыгодно бросилось Эрику в глаза, и он нахмурился, вспомнив, как гость с точно таким же, причудливо ироническим выражением лица пришивал белый цветочек к галстуку своего парламентера. Но любые перемены к лучшему, как вы считаете? Пару дней назад я все-таки выкроил час-другой времени и написал ему письмо, мельком так же спросил и о вас. Простите, конечно, за любопытство, но Альфред рассказал мне о том, что и вы хотели работать с ним в галерее и, возможно, даже стать центром новой выставки. Итак, я задал вопрос о вас... И сегодня утром мне пришел его ответ. Здесь есть записка и для вас лично. Хотите прочитать?

Ему совсем не хотелось, тон де Гоффа сам по себе уже не предвещал ничего утешительного, тем более письмо попросили всего лишь передать. Если бы тот, кто его написал, по-настоящему дорожил выведенными на бумаге строчками, то послал бы его получателю напрямую. Гость же сам по себе втихомолку насмехался. В таком письме не могло быть ничего хорошего.

«Неужели я ждал так долго того... чтобы надо мной посмеялись? Чтобы просто...» художник, дрожа от возмущения, хотел развернуться и уйти, но, храня последнюю надежду, ответил:

Не хочу.

Да бросьте, развеселился де Гофф, все не так уж плохо!

Он насильно впихнул записку Эрику в руки и, нависнув над ним, дождался, пока тот начнет читать.

Блейк оттого и знаменит, что непредсказуем. Сейчас он увлекся разными новинками, так сказать бросился в пестроту современности. Это ведь простительно? Тем более на закате лет. В живописи развелось полно занимательных течений, почему бы не заняться экспериментом. Но вы-то, вы просто немного не поспеваете за модой, это не грех! Не волнуйтесь! Ваше время тоже придет, когда-нибудь...

Отказ. Вот, чего он ждал почти полгода. Записка, подхваченная ветерком, упала к его ногам.

Кого же он все-таки выбрал? Эрик боялся показаться слишком огорченным, поэтому полуобернулся к двери и сосредоточенно смотрел в сад.

Меня.

Что? Он вспыхнул и побледнел одновременно.

Альфред Блейк, один из лучших мастеров современности, выбрал меня, с наслаждением пояснил де Гофф, так как считает, что мой стиль превосходит, ну, скажем... ваш. Кстати, он предполагал связаться с вами в конце зимы, возможно, маэстро еще передумает. Возможно...

«Поздно! Уже будет поздно!»

Художник, не заметив этого, отшатнулся к дверям. Хотелось уйти и закрыться в мастерской. Нет, в кабинете или в комнате. Где угодно, только не в мастерской! Там, где со стен с упреком десятки картин будут смотреть на своего неудачливого создателя. Нет, только не этот взгляд, только не этот разочарованный упрек! Полотна беспомощны, они не могут сами дойти до зрителя, поэтому тот, кто вдохнул в них жизнь, должен отвечать за их существование являть их людям, раскрывать их суть и бережно хранимое ими чувство! Они созданы для того, чтобы ими любовались. Сейчас судьба их умереть вместе с непризнанным художником. Их никто больше не увидит. О них никто не узнает. Конец зимы? Кому нужна эта надежда? Лучше бы их вообще не было!

Это поражение.

Не обращая внимания на гостя, Эрик с силой дернул дверную ручку и, вероятно, не попрощавшись, через мгновение скрылся бы в своем убежище, но смешливый голос напомнил о своем хозяине.

Кстати, слышали о том, что случилось вчера? Правый Крест уже не тот. С буйным характером. Еще бы, когда в стране было спокойно, если ей управляла женщина? Своим гневом мисс Реа дает слабину. Хуже предводителя быть не может, дети часто глупее своих родителей.

Эрик захлопнул дверь с такой силой, что в оконных рамах затряслись стекла.

Не то, что злословить, даже не смейте говорить о ней! Ясно?! Обсуждать людей за их спиной, это ваша профессия, да? Мне плевать, что вы говорите обо мне или о других, вам подобных, это все чушь! Но имейте в виду, эта женщина в тысячи раз лучше тех, которые вертятся в вашем окружении!

Ах, какая реакция! с показным восторгом воскликнул Кристиан де Гофф, недобро сощурившись. Можно подумать, это ваше личное оскорбление. Что ж, у вас старые манеры, пробуете защитить честь прекрасной дамы?

Нет, я всего лишь нарисовал ее портрет, но как «плохой художник» я разглядел в ней больше, чем вы.

Это ВСЕГО ЛИШЬ портрет. К сожалению, вы не изобрели ничего нового.

На пороге с озабоченным видом показался Жозеф, но, увидев чужака с нагловатой ухмылкой, он внушительно расправил широкие плечи и холодно осведомился:

Эй, что здесь происходит?

Ничего, все отлично, мы уже поговорили, побледнев, быстро сказал Эрик, умоляя, чтобы де Гофф не ляпнул ничего лишнего.

«Да и почему я так волнуюсь? Пусть говорит, что хочет, он себя же и выставит дураком, успокаивал нервы художник, хотя чувствовал, что какое-нибудь позорное словцо, пущенное в его адрес, окончательно добьет его. Только бы брат не слышал, это больно».

Мучаясь этой воспаленной мыслью, юноша все же попятился назад и потянул Жозефа за руку, но их остановил ангел, крепко перехвативший Эрика поперек тела:

Не уходи, лучше разберись с этим раз и навсегда.

Не могу!

Попробуй, ты никогда не пытался это сделать.

Нет!

Эрик, о чем вы опять? Ты снова мне что-то не договорил? трогая его за плечо, серьезно спросил Жозеф и в ту же минуту пожалел об этом.

Всё сказал! ВСЁ! Отпустите!

Художник взбешенно оттолкнул от себя брата и ангела и ворвался в дом, яростно опрокидывая вещи, что встречались ему на пути. Теро и Жозеф неуверенно переглянулись, однако через мгновение второй, услышав звон чего-то хрупкого, явно разбитого вдребезги тонкой, но в порыве гнева сильной рукой младшего брата, бросился следом.

Ангел тихо притворил за ними дверь, укрыв эту сцену от смеющихся глаз все еще не ушедшего восвояси гостя. Даже не поворачиваясь к нему лицом, Теро представлял, как его тонкие губы растягиваются в издевательской улыбке, такой незаметной явно, но рассеивающей гадкий миазм. Отвратительная глумливость, подавив личность человека, смотрела на мир сквозь сощуренные прорези для света, называемые глазами.

Дико ощутив странный голод, пульсирующей волной разлившийся во всем теле, ангел судорожно сжал зубы и вполоборота посмотрел на объект своего «аппетита». Вокруг его зрачков вспыхнул раскаленный зеленый фейерверк, но, к счастью, де Гофф этого не заметил.

Хм, столько мужчин в доме, неуместно усмехнувшись, заметил чужак. В таком случае господину художнику можно дать слабину.

Теро, выпрямившись, нечеловечески спокойно расчленял его взглядом.

Уходите. Иначе я убью вас.

---

Каким ты хочешь быть? Скажи мне, не бойся. Темный, непременно темный... Или огненный?.. Нет, все вместе. Горящий сумрак. Таинственная темень с пламенным сердцем! Да... Закатное небо, смешанное со звездным. Ночь, разбавленная днем! Все, все, все это! растворившись в чувственном порыве, шептал художник. Твои зеленые глаза должны сиять. Но они темные, очень, они больные. Я сделаю их... сделаю их... Твои волосы... Я заметил, что они на самом деле светлее, чем я думал. Рыжий огонь! А твоя кожа, как пепел... Прогретый, пламенем пепел...

Он завороженно, в припадке нежной страсти, с которой писал каждую свою картину, перебирал все образы, возникавшие в его голове. Написанное на лице безумное счастье, как будто человеку, его ощутившему, снизошло некое прозрение, туманило Эрику глаза.

18

Что-то долго мне пришлось тебя ждать, вместо приветствия заметил Арн, скрестив руки на груди. Как видишь, я и без того веду себя очень мягко, хотя мне следовало бы взять в привычку появляться тогда, когда меня не ждут. Заставать кого-нибудь на месте преступления так интересно... Пустые отчеты мне начали надоедать.

Где же твое обычное приветствие? Или Ангел Правосудия позволяет себе неоправданную грубость?

Услышав этот дерзкий ответ, Арн закусил губу и отвернулся, яростно сверкнув темными глазами. Теро обошел его по кругу и остановился напротив, опершись плечом о ствол молодой осины.

Хм, а я тебя не узнаю. Неужели сегодня ты не собираешься наговорить мне всяких гадостей? произнес ангел смерти и трагично возвел глаза к небу. Значит, я зря пришел.

Как твои крылья? вдруг спросил Арн. Его лицо было серьезным, даже чересчур, казалось, будто он действительно стал немного другим. Но на внешности это почти не отразилось, разве что выражение глаз было тревожным, красноватые тени сгладила серость пасмурного неба.

«Знает?» эта тяжелая мысль обрушилась Теро на голову.

Ты плохо выглядишь. Сумеречным не зря запрещено показываться днем, прекрати себя мучить.

Глупости, мелочь. Ты мне не ответил.

Теро, и без того озадаченный осведомленностью ангела правосудия, предположил и то, что, вероятно, Арну было известно не только о вчерашнем ранении. Отношения с человеком также могли получить огласку. А если привязанность к жертве карается законом с архаичной строгостью, то все было намного хуже, чем он предполагал. Да, он забылся. В конце концов, совсем скоро все вернется в прежнее русло и этот нескончаемый поток запутавшегося сознания обмелеет. Не будет человека не будет чувства, не будет чувства не станет проблем. Как малодушно.

Ангел смерти сокрушенно вздохнул. Все-таки это невыполнимая задача побороть себя.

Арн, ты, наверное, осуждаешь меня? Он уловил на себе удивленный взгляд собеседника, но вскоре угольные глаза сумеречного ангела угрожающе помутнели. Я забыл клятву. Помнишь, ту, что мы давали? Знаю, что помнишь... Ты помнишь каждую мелочь, которая западает тебе в душу.

По-твоему любая клятва это мелочь?

Не любая. Я сказал к слову... Я был бы счастлив, если бы посчитал эту клятву мелочью. Но теперь я понял, что это условие было слишком значительным. Когда-то, совсем давно, нам запретили испытывать чувства к... людям... Я не думал об этом, мне было просто неинтересно. Теро улыбнулся, но как-то неестественно. Тогда я так жаждал другого: стать нужным, выбиться из общей массы, а эта служба в Черном отряде должна была принести наслаждение моему эгоизму. Но, даже приняв черный цвет, я не сразу понял, что с ним на мои плечи опустилась большая ответственность. Как так вышло, что Долг превыше всего, но Смерть превыше Долга? Смешно теперь и Долг, и Смерть получили самые низкие привилегии... Я много лет пытался убить собственные чувства и почти достиг этого сумасшедшего желания, но к счастью что-то внутри меня оказалось сломленным, он странно усмехнулся. Да, я говорю «к счастью», потому что теперь даже не представляю того, что не мог испытать подобного чувства.

От каждого слова Теро ангел правосудия мрачнел все сильнее, словно тревога, переполнявшая его душу, не находила себе места и, выходя наружу, окружала его темной аурой, похожей на гряду черных туч, несущих дождь. Несмотря на странное смешанное чувство, росшее где-то в глубине самого сознания, Арн пытался сохранять спокойствие, хотя больше всего ему вдруг отчего-то захотелось пасть перед ангелом смерти на колени и сказать... Что сказать? Сдаться без боя? Отступить от поставленной цели?

Значит, ты не отрицаешь то, Арн сделал эффектную паузу, что нарушил клятву ради человека?

Не отрицаю, произнес Теро и опустил голову, словно подставляя ее под топор.

Глупец! Ты с ума сошел?! Сумеречный ангел отчаянно схватил его за плечи так, что его сероватые руки сжались едва ли не намертво. Ты понимаешь, кому ты в этом признался?! Да почему ты так рискуешь из-за обычного человека?! Объясни мне! Объясни дураку!.. Может, я в чем-то не разобрался? Подумай, пожалуйста, хорошо подумай. Тебе показалось? Так? Тебе показалось, что ты влюблен, вот и все. Он... человек не может быть лучше. Чем он превосходит кого-то из нас?! Скажи! Хотя бы меня?

Что? Ангел смерти удивленно вскинул брови.

Н-ничего... Я... Ничего. Забудь, он замер на месте, отрешенно смотря вдаль. У тебя есть последний шанс. Ты еще можешь все изменить, произнес он глухо. Ты этого хочешь?

Нет. Я не сожалею о своих поступках и не собираюсь ничего менять, даже если на кон поставлено все, что у меня есть, спокойно произнес Теро и косо улыбнулся, заметив, как Арн судорожно сжал кулаки.

Что ж, я не люблю отступать от правил, губы сумеречного ангела исказила ухмылка. Его черные длинные волосы развевались на ветру, подхватываемые невидимыми воздушными потоками. Арн расправил серебряные крылья. Меня раздражает твое упрямство. Хотя я все же восхищаюсь твоим упорством. Теро, мне жаль тебя. Я знаю, что ты ценишь искренность, поэтому скажу тебе... на мгновение он задумался, подбирая слова. Мы видели в этом мире... если не все, то достаточно многое. Обычный человек не способен понять порой даже самых простых вещей... Видишь этот камень? Арн подхватил небольшой камешек и с легкостью подбросил его на ладони. Знаешь сколько ему лет? А помнишь, когда на земле были лишь подобные ему? Он задумчиво вертел камешек в руках. Мы существовали уже тогда. А теперь почувствуй... время. ВРЕМЯ.

Ты прав. Мы с тобой похожи на этот камень. Точнее должны быть похожи. Не проявлять никаких эмоций, не любить, не жалеть, не сострадать, не меняться. Теро обеими руками сжал руку Арна, в которой тот держал камешек. От этого жеста сумеречный ангел на мгновение словно впал в легкую эйфорию, но голос Теро снова вывел его из этого состояния. Чувствуешь? Он весь день лежал на солнце, и сейчас отдает тебе тепло, что сберег. А теперь представь: этот камень лежит среди трав и прекрасных распустившихся цветов, дерево отбрасывает на него свою тень, а в небе ярко светит солнце, питающее все вокруг своим теплом. И он сливается с этой идиллией, становясь ее частью, приобретая иное значение...

...но приходит зима. Солнце уже не греет, выпадает снег, холодный ветер срывает листья с деревьев. А прекрасные цветы, Арн высвободил свою руку и бросил камень на землю, увядают и осыпаются трухой. Камень же так и остается лежать в одиночестве, отрешенно наблюдая за тем, как мелькают зимы. Если все это было твоим последним словом, то спешу тебя предупредить: я уже объявил войну. Не только тебе, но и ему.

Сделав крыльями несколько больших взмахов, он вскоре скрылся из виду.

---

В доме было пустынно, темно и холодно, как на улице.

Дверь, закрывшаяся за его спиной, тоскливо заскрипела, а половицы под ногами издали глухой протяжный стон. На звук отреагировал мужчина, подпиравший спиной стену рядом с входом в мастерскую.

Жозеф казался уставшим, поблекшим и раздраженным, однако спокойным, как будто что-то еще поддерживало его внутренне.

Он так и не вышел.

Уже вечер... Ты пытался говорить с ним?

Да. И я слышал его голос, но Эрик не мне отвечал. Он говорил с собой.

О чем?

Я не понимаю. Очень тихо было, но мне казалось, что он чему-то рад. Как будто навязчивая мысль или идея, я почти не разбирал слов... Это очень плохо, мне кажется, он помешался.

Ангел, услышав это, пытливо уставился на старшего брата подопечного, но вскоре его взгляд перешел на двери мастерской, запертые изнутри.

А сейчас?

Он не говорит, но как будто чем-то занят. Там что-то пару раз падало, хотя он больше ничего не швырял. Надеюсь, он успокоился. Хм, как давно я это видел... То есть не совсем это, но все же... Его характер почти не изменился, а если и изменился, то совсем отяжелел.

Теро нахмурился.

«Арн спросил «почему?», а мне и самому не разобрать, почему я привязываюсь к Эрику все сильнее. Может, и правда, я еще могу жалеть людей? Не только жалеть ревниво охранять, насильно к себе привязывать. Мне нравится? Мне это просто нравится?» Он ненавидел себя за эти мысли, слишком смущавшие воображение.

Значит, было что-то похожее?

Было.

Пройдя по коридору до лестницы, ангел сел на деревянную со стертым лаком ступеньку и, посмотрев на Жозефа немигающее, как хищник, вдруг смиренно опустил глаза.

Ты мне не доверяешь.

Как я могу? тоскливо усмехнулся мужчина и резко, выйдя, наконец, из себя, пнул старые коробки, сложенные в укромном уголке у лестницы. Послышался хруст прессованной бумаги, и в воздух поднялось облако пыли. Господин ангел, а вы попробуйте представить себя в моей роли!

Пробую. Особой разницы нет мы оба убиваем людей.

Жозеф застыл с каменным лицом, неестественно, как будто обвиняюще, указывая на собеседника подрагивающей рукой.

Нет! Я не это имею в виду!

А я это, пожал плечами Теро. В чем разница? Ты или я, я или ты. Убийца и убийца. Только одного я не понимаю: чуть больше, чем через месяц, с нами все так же ничего не случится, а твоего брата не станет. Не станет человека, который, скорее всего, смог бы принести в твой мир что-то ценное.

Да, не станет... Зачем напоминать об этом?

Может быть, ты сможешь сделать вывод, который пригодится в будущем. Все взаимосвязано: его смерть это то, что должно заставить тебя задуматься.

Слишком большая цена для подсказки!

А ты уверен? Если не случится этой смерти случится другая, если не будет этого опыта будет другой. Избежав чего-то однажды, ты не сможешь прятаться от этого всю жизнь. Это похоже на формулу, на которой строится существование... всего. Механизм, которому свойственна слаженность и точность.

Пускай! Я не верю в то, что просчитывается наперед! Пока слова не подтверждаются действиями, они ничто. Для меня есть только единственный день. Тот, в котором я живу и понимаю, что делать именно сейчас. Пускай в будущем я не использую никаких выводов, но я не сделаю их потому, что мой брат будет жить! Вдруг он остановился, и в его глазах запрыгали золотистые огоньки. А... можно?

Теро напрягся, вслушиваясь в этот короткий вопрос.

«Можно ли? Что ты мне хочешь предложить? Себя вместо него? Заменить одной душой другую? Как это было бы просто...»

Видишь ли, до сих пор я пытался составить описание его души, но у меня просто не вышло. Он замкнут настолько, что во многом не сознается даже себе самому. С чего это началось? Я ищу это в нем. Но единственное, что я могу утверждать, это то, что он был спокоен, пока снова не встретился с братом.

Так причина во мне?

Отчасти... Ему не хочется, чтобы ты видел его таким беспомощным, но сейчас он быть другим не может. Этот стыд и добивает все то, что осталось от его сил.

Никакие поступки не проходят бесследно... Если бы я остался с ним... Но тогда я хотел отомстить куда сильнее, чем растить брата в счастливом неведении.

Кому отомстить?

Жозеф замолчал, бессмысленно постукивая костяшками пальцев по перилам. Вздохнув через силу, мужчина заставил себя принять по возможности хладнокровный вид, хотя слова, давшие понимание устройства замкнутого круга, в котором он оказался, с усердием измывались над предоставленным им человеком. А что если именно так все началось? Бросить того, кто нуждался в тебе, как в глотке воздуха предательство или случайность?

Не важно. О том, что случилось тогда... Эрик всегда казался мне нежизнеспособным. Этот ребенок вряд ли появился бы на свет, если бы не какое-то свершившееся на небесах чудо. Он болел всем, чем угодно, но всегда выкарабкивался. За исключением того, что творится сейчас, конечно. И еще его странностей. Жозеф помолчал, прислушиваясь к возне за дверью. Я несколько раз видел, как он меняется, когда его сознание выпадает из реальности, и это очень страшно. Сам он, к счастью, о своих метаморфозах не помнит. Если бы помнил давно бы руки на себя наложил. Сначала он проявлял интерес только к животным, которые после его экспериментов не выживали. И все бы ничего, когда дети растут, они могут навредить другим по незнанию, но Эрик всегда действовал расчетливо, хотя и с помраченным сознанием.

От пронизывающего взгляда ангела, мужчине казалось, что тот так же не верил услышанному, как и сам Жозеф некогда не верил в странную болезнь брата.

Так что случилось? глухо спросил Теро, и тут же получил такой же негромкий ответ, поразивший его еще сильнее:

Мне показалось, что он пошел на поправку, я все реже замечал эти изменения. Когда он в этом состоянии у него всегда мутнеют глаза, он резок и напряжен, ведет себя как совершенно другой человек. Несмотря на уныние после известия о смерти нашей матери, у Эрика долго не было припадков, поэтому все случилось неожиданно. Я помню, что он почти полдня провел в мастерской деда, что-то рисуя, а затем под вечер зашел в комнату к нашей сестре Клариссе. К слову, они очень хорошо ладили, думаю, она единственная понимала и поддерживала его так, как он этого хотел. Иногда он расчесывал ей волосы, когда оба садились напротив зеркала в ее спальне. Думаю, в тот раз он хотел того же, но я вошел к ним как раз тогда, когда он примерял к горлу девочки бритвенный нож, любуясь этим. Она кричала и плакала, а у него был этот чертов стеклянный взгляд! Когда я спросил, зачем он хотел это сделать, он просто ответил, что девочке бы очень подошел красный цвет. Его вздох свинцовым грузом опустился в холодном воздухе. Я тогда... избил его, не жалея. Я его никогда не жалел. Скоро мне пришлось его оставить.

Добавить было нечего. Жозеф и сам удивился, что наконец-то рассказал кому-то о паре неприятных моментов из их с братом жизни. Да что там, рассказал даже не первому встречному.

Так... можно? вдруг глухо повторил он, чувствуя ногами стелившийся по полу холод.

То, о чем ты спрашивал раньше? Да. Можно.

Правда?

Правда, быстро утвердил Теро, резко обернувшись к дверям мастерской. Ты слышишь?

Нет, снова что-то разбилось?

Наоборот, слишком тихо.

«Эрик, пожалуйста, только не сделай себе ничего плохого», молча попросил ангел, осторожно касаясь двери, которая, поддавшись даже этому легкому движению, незаметно отодвинулась назад.

Постой-ка, что за чертовщина! Было закрыто. Я много раз проверял!

Теро вопросительно глянул на него через плечо. Вопрос, который он задал, озадачил Жозефа своей, на первый взгляд, нелепостью.

Сюда больше никто не заходил?

Конечно, нет.

Я говорю не о людях.

Ч-что? нервно сглотнул мужчина, но, вспомнив, что его собеседник, собственно, тоже не был человеком, отвлекся от этого комментария. Тем более ангел, очевидно решив идти напролом, распахнул двери настежь и шагнул в душное, в этот раз просто невыносимо пахшее краской и растворителем помещение.

Да, только шагнул, вдруг остолбенев, как будто увидел нечто.

Огромная квадратная комната была расчищена, картины, разбросанные по углам, образовали четыре массивные кучи, небрежно сваленные так, чтобы свободным оставался только центр пола, который превратился в подобие неровного круга.

Неяркий свет, искрами проходивший сквозь разноцветные стекла, разрывал рисунок на полу на сотни цветных треугольных пятен, темные пустоты между которыми казались размашистыми нитями сплетенной красками по кругу паутины. Под ногами расстилалась густо синяя глубокая темнота, похожая на недра бездонной пропасти, заглянув в которую со страхом случайно потерять равновесие, каждый испуганно отступает от зыбкого края. Однако этот обрыв был двояким: красноватые, рассыпанные по черноте пятна, обращаясь кровавыми сгустками, прикидывались ярко очерченными звездами, поглощенными пустым бесконечным пространством под названием вселенная.

Ближе к центру круг целиком окрасился багряным с редкими темными отметинами, как будто наспех оставленными истерически трясущимися руками. Краски беспорядочно мешались, становясь грязью, а разводы, мелькавшие рябой краснотой, принимали жутковатые очертания.

Коричневые лохмотья и смятые бумажки, разбросанные вне этой «композиции», бесформенно возвышались на полу под подоконником вместе с кучей хлама, который наспех выгребли с нижних полок шкафа, как будто лихорадочно что-то разыскивая, и так и бросили.

Вся эта конвульсивно «украшенная» комната сбивала с толку, глаза разбегались и не могли отыскать главный предмет своего поиска.

В темном углу резко чиркнула фосфорная спичка, яркой вспышкой выдавшая бога хаоса, устроившего в своих владениях праздник. Казалось, человек, учинивший этот творческий беспорядок, должен был быть взлохмаченным, сумасшедшим, с измазанным краской лицом и обязательно смеяться хрипловатым заливистым смехом, дабы сомнений в ущербности его рассудка даже не возникло.

Эрик был спокоен. Забравшись с ногами на стол, оттащенный в дальний, самый темный угол, он, опустив голову, играл со свечкой, поднося к ней одну за другой спичку, трещавшую и державшую танцующий язычок пламени. Мужчины, бесшумно ступившие в мастерскую, не могли уловить взгляда художника, но что-то подсказывало им, что юноша просто ловил огонек глазами, продолжая свое бессмысленное занятие с непонятным интересом.

Мимоходом ему в руки угодил белый цветок, лежавший здесь же, в ворохе вырванных из книги страниц. Отцепив один крупный лепесток, он с жадным вниманием наблюдал, как беспомощно чернела и сжималась белоснежная кожица, подставленная к рыжей кисти огня. Вздохнул, когда на ладони остался тщедушный уголек. Дальше лепестки покорно последовали один за другим, безнадежно плавясь среди фосфорных искр.

Пройдя по самой кромке занявшего почти весь пол рисунка, ангел остановился в шаге от стола и, помедлив, тронул художника за колено. Ответа не последовало.

Эрик, посмотри на меня.

Юноша не ответил, но Теро показалось, что в этот раз его рука, казнившая еще один лепесток, дрогнула.

Зачем ты это сделал? смотря на пол, глухо спросил Жозеф. Вид разгромленной мастерской брата, в которой мужчина еще вчера утром с затаенным восторгом рассматривал полотна, пробудившие в нем нежное чувство к прошлому, отчего-то делал невыносимо больно. Зачем творить такое с миром, в котором живешь?!

В этот раз Эрик резко вскинулся, рассеянным взглядом выхватывая силуэт брата из сумрака комнаты.

Мне нужно.

Нужно издеваться над тем, что создал?

Естественно!

Вскочив со стола, художник негромко рассмеялся и со свечкой в руках закружил рядом с картиной, медленно впитывающейся в сухую древесину пола. Облив пальцы воском, юноша только хмыкнул.

Да. Всегда хочется ломать и портить, и уродовать! И добивать то, что так просто лишить жизни. Все так делают, все! И нечего принимать это как открытие. Вы говорили об этом? Теро, ты все ему рассказал?

Все, спокойно отозвался ангел.

Вот и отлично. Вот и хорошо! Вот и замечательно! зачем-то повторил он, разбивая что-то у окна.

Остынь! Если это из-за того типа, который приходил, то ты слишком уж ранимо воспринял его бредни! Будешь слушать каждого так тебя разорвут на кусочки. А ты сейчас целый и слишком искренний для таких, как он. Так ради чего? настаивал брат. Черт возьми, приведи все в порядок!

Нет.

Это все равно, что себя унизить. Ты должен бороться! Ты понимаешь? За все нужно сражаться! За себя, за близких, за каждый день, за то, что создано твоими руками. За все и всех, достойных этого, а ты... Он понимал, что похожая тема погубила их отношения несколько лет назад, но остановиться и отказаться от своих слов не мог.

Ангел, казавшийся отстраненным, наконец-то бросил на мужчину предостерегающий взгляд. Встревать он права не имел, и, хотя уже часто нарушал запрет, смотрел на происходившее со стороны.

Я надеялся!.. вдруг оборванно воскликнул Эрик и замолчал, замерев в изломанной нервами позе. Затем приподнял голову, опустил, вправо и влево, как будто прислушался. Было до странного хорошо заметно, как покраснели его глаза, но слез в них не было. Он дернулся, одной рукой хватая себя за волосы, а другой все еще сжимая свечу, уже целиком залившую его запястье расплавленным воском. На что? Не понимаешь на что? Чего я хотел все это время? Я только и мог хотеть. Хотеть и ничего не получать! И сейчас ничего не меняется, будь ты здесь или там! Когда я желаю, когда я умоляю дать мне то, что я хочу, я рисую! Я создаю это из ничего, потому что оказываюсь единственным, кому можно доверить исполнение желания! Да-да-да! Так кому это может быть нужно, кроме меня одного? Художник? Ха! Художник! Это такая надуманная профессия. Говорят, художники видят людей насквозь, не-е-ет... Они не видят ничего. Смотрят и не видят, слепые пауки. Ха, как писал тот мальчишка! Как верно!

Ты просто требуешь от себя слишком многого. Это из-за твоего одиночества...

Одиночества? Да я уже привык! Видите ли, привыкают к хорошему. Так может, это хорошо, быть одному? Один день в этих стенах, второй день, третий, ах, четвертый! Пятый, шестой, неделя! ГОД! И никто не лезет в душу, потому что здесь пахнет болезнью, чувствуешь? А как только выходишь наружу, находится добрый человек, который пинками отправляет тебя обратно. Хм, и даже не один... какая жалость...

Впечатлительность это твоя единственная проблема, остальное ты выдумал, устав от путаницы мыслей, резко возразил брат. Перестань раздражаться из-за чужой глупости, так легче.

На мгновение Эрик задумался, прекратив истерически размахивать свечкой, и зажал ее в руках, почти прислонив к груди. Жест этот не понравился ни ангелу, ни старшему брату, но оба с редкостной выдержкой ждали поворотного момента, который разрешил бы эту дилемму.

Художник тоскливо посмотрел на пол, легко тронул носочком медленно застывающие краски, обернулся к неровной стопке сброшенных в угол холстов. Его светлыми глазами смотрела неясная печаль, которая, боясь, что ее заметят, пряталась в хмурых морщинках, обезобразивших молодое лицо юноши.

«Не прощайся с картинами. Прошу тебя. Эрик, попробуй понять их чувства, те самые чувства и часть души, которую ты вложил в них. Они хотят жить», беззвучно умолял ангел, вдруг поразительно четко разглядев мертвую тоску в глазах художника. Но только подошел ближе. Подошел молча, потому что последнее слово должно было принадлежать больному человеку, который заранее простился с самой большой частью своей души.

Нет, не так... У меня есть одна проблема, но она только в том, что я умираю. Тогда почему бы и им не умереть? Смотря на них, я чувствую только сожаление. Простите.

Он наконец-то определился. Трясущимися руками вытащив из кармана коробок спичек, он забрал три последние и, сжав их в онемевших пальцах, быстро сунул их в желтый, весело затрещавший огонек свечи.

Нет, Эрик, не смей! оба слишком поздно бросились к нему с разных сторон, но даже это вмешательство не стало для художника препятствием.

Подхватив ворох бумаг, он, выворачиваясь из чужих рук, успел подпалить их, а затем шутливо, вроде бы даже посмеиваясь, отправить этот горящий ком на пол. Под ногами мгновенно потекла и без того еще свежая краска, а деревянное покрытие, щедро забрызганное растворителем, покрылось рыжеватым слоем огня, который, выбрасывая вверх крохотные алые язычки, уверенно пополз по всему кругу.

Упрямо отказавшись сдаться, Эрик кое-как отбился от брата, который резко рванул его от окна, весь пол под которым был уже захвачен тоненьким озерцом подрагивающих горячих язычков. Затоптать огонь у Жозефа не получилось: растворитель горел просто отлично, тем более младший брат вел себя настолько дико, что, казалось, вот-вот начал бы кусаться, если бы не ангел, который, почти волоком потащил юношу к дверям.

Пусти меня! Сами уходите! Быстро, уходите оба, я тут... Я хочу остаться здесь! Отпусти меня! Хочу остаться-а-а!

Ангел устало не обратил на эту истерику внимания.

Эй, не пытайся потушить, лучше уходи! окликнул Теро Жозефа, который, рыча, прыгал по клочкам занимающегося пламенем круга, не зная, что стоит спасать: себя, брата или что-нибудь из его творений. Я заберу его! Ты не потушишь, слишком хорошо горит!

Да понял я, понял!

Последнее, что увидел Эрик слегка растерянное, но все-таки явственно рассерженное лицо брата, обернувшегося, чтобы произнести эти слова. Только тогда он понял, что всего лишь несколько минут назад сделал самую большую ошибку в жизни.

А после как-то молниеносно и смутно последовали темные обрывки земли, улиц, неба, ветра и тумана... Статичное, какое-то наигранное безумие, наконец, закончилось и оставило только настоящую потерянность. Все мешалось, может быть, от слез. И только вдруг ударившая по ногам земная поверхность заставила опомниться, схватиться за голову, закричать не от боли, а от вдруг нахлынувшего понимания.

Теро посадил его на траву, как отпущенное на волю животное. Возможно, Эрик даже не заметил, что ангел принес его сюда на крыльях; возможно, он вообще ничего не замечал, не видел и не слышал, ничего не мог сказать.

В восточном пригороде был старый парк, который, правда, уже почти не отличался от обычных диких, лежавших за городом лесов и полей. О присутствии здесь человека говорили лишь коричневатые дорожки с проросшей сквозь них травой и истертые скамеечки. Нет, особо прекрасной природы здесь не было только пустоватые холмы с клочками дубравы. Где-то внизу шуршала вода одного из рукавов восточного канала. Хотя бы один звук посреди быстро сгустившейся ночи.

Оцепенев от утешающего шелеста воды, который после случившегося казался совершенно отчужденным звуком, так нелепо ложившимся не в такт с ощущениями, ангел стоял на усыпанной пожелтевшей травой поляне. Раскинутое над головой, как шатер, темно-синее с густым черным пятном небо опустилось, закрыв собой свет. Могло показаться, что этот мрачный полог даже втянул в себя звезды.

Знаешь, раньше я думал, что все, что происходит воля судьбы. Но... это неправдоподобно. Оторвано от жизни. Как будто есть такой идеальный мир, в котором все вот так просто: есть люди, а есть судьба, и никто и ничто, кроме нее, не может сдвинуть тебя с места, поменять тебя, перевернуть. На самом деле есть только человек. Все, что происходит воля его. Все, что случается от рук его и поступков. Он единственный хозяин жизни.

Д да, хрипло прошептал Эрик, покачивая отяжелевшей головой.

Зарывшись руками в землю, он смотрел на короткие сухие травинки, ткнувшиеся ему в ладони. Потом встал, не глядя под ноги, побрел вперед, затем влево, к воде. Ангел медленно, не ожидая ничего плохого, пошел следом, но юноша вдруг ускорил шаг, сделал его ровнее и, в конце концов, побежал, дыша часто, с хрипом, отчего-то припадая на одну ногу, но тут же бросаясь изо всех сил, как будто его насильно гнали вперед.

Добежав до воды, он сиганул на мелководье и, обнаружив, что канал здесь был не глубже полуметра, разрыдался. Собирался свалиться на колени, но из потока его потянули назад.

Может, хватит? спокойно спросил Теро, намереваясь затащить его на холм, но Эрик влажно раскашлялся и снова сел на землю. Хватит делать ненужное.

Это нужно. Если я убью себя сам, тебе не придется этого делать, невесело рассмеялся он, рассматривая промокшие ноги, и вдруг понял, что босой.

Ангел промолчал, однако по его лицу молнией пронеслась гневная тень. Без лишних слов и объяснений он резко сорвал юношу с земли и потащил его наверх. Эрик испуганно вжался в его плечо, размахивая ногами в воздухе, но ангел остановился только на холме, бросил парня на старую скамейку и замер над ним с таким суровым лицом, что Эрику сделалось жутко.

Конечно, он снова коснулся этой больной темы: жизнь или смерть, убийство или спасение. Стало давно понятно, что Теро далеко не равнодушен к своей обязанности. Хотя в этот момент юноша вдруг отчетливо осознал, что ангел вел себя так не потому, что какой-то обычный человек так просто затрагивал неподвластную ему тему о ритуале, ставшим смыслом существования, а потому, что всесильный житель неба тоже мог бояться. Испытывать не обыкновенный животный страх, а глубоко философское ощущение того, что жизни, которые ангел смерти рвал подобно траурным цветам, это несберегаемая ценность, на своем исходе выпущенная из-под власти человека.

Но что же тогда делать человеку, если даже черный ангел бессилен перед этим ужасом. Если он страшится деяния своих рук.

Теро склонился над ним, навис подобно черной туче, за его спиной взметнулось только одно крыло, которое с ураганным ветром разбило спокойный воздух на штормящие потоки.

Снова его руки потянулись к шее жертвы. Как тогда, еще не так давно, когда Эрик снова оспаривал ценность своей жизни.

Да что тебе нужно? Чего ты хочешь? Я не понимаю, чего ты, человек, от меня хочешь!

Пальцы с двух сторон легли на его шею, опустились под скулы, ища пульсацию крови. Надавили с силой, но вдруг погладили горячую кожу. Он снова боролся с собой.

Я хочу жить, прошептал Эрик, не узнавая своего голоса. Что-то ярко вспыхнуло в его глазах, лицо охладилось, а в голове неожиданно ясно засветилась теплая искорка сознания. Теро, я жить хочу, жить!

Минуту человек и ангел смотрели друг на друга, минуту их взгляды боролись, поглощаясь глазами напротив. Наверное, именно в эти мгновения каждый, наконец, понял, отчего испытывал это сложное, надрывное чувство, понял и затаил дыхание, чтобы не сорваться.

Теро, вздохнув, опустил напряженно вытянувшееся крыло, сел на скамейку и укрыл им Эрика. Помолчали. Хотелось тепла.

«Замер. Боится».

Ангел с еще одним вздохом потянул его к себе. Так и остались.

Еще минуту спустя Эрик чуть освоился, даже сам подвинулся ближе, но снова оцепенел. Теро двинул плечом, и крыло неожиданно сильно подтолкнуло юношу сзади. Только успев подтянуть под себя босые ноги, Эрик почувствовал, как его против воли приподняло и крепко сжало в объятьях черного пуха, а голова сама собой уткнулась ангелу в плечо.

«Ну что ж, если... Может быть... Да, может... Так должно быть... Пускай. Пускай...» Он закрыл глаза, впервые почувствовав, что он не один. Но тут же вскинулся, отчего-то ужасно долго собирая в вопрос мысли:

Жозеф не пострадает? Я не хочу, чтобы с ним что-то случилось из-за меня!

Конечно, нет. Для него это все пустяк. Таких, как он, один на тысячу. Все хорошо будет, вот посмотришь.

А Ридли? Я же... я же его оставил, вдруг испуганно опомнился хозяин кота.

Не бойся, он как твой брат. Поэтому они и не поладили, с теплотой в голосе прошептал ангел, накрывая его глаза ладонью. Пока я тебя держу, не думай о плохом. Тебе это не нужно. Ты просто никогда не пробовал ни о чем не тревожиться.

Эрик, сдавшись, растворился в мягкости обнявших его перьев. Крыло крепко поддерживало его спину, кутало, подобно черному блестящему одеялу, успокаивало уютным теплом, медленным, но живым потоком расходившимся в крови. Размеренное дыхание рядом... Слегка, почти не шевельнув рукой, Эрик сжал складочку ткани, под которой покоилось чужое, но сейчас такое близкое тело.

Не думай о плохом, снова, почти у самого уха прошептал ангел и медленно склонил голову к плечу.

Казалось, он тоже заснул, спокойно прислонившись лбом к виску юноши, но в следующее мгновение и второе крыло, свободно распахнувшись, опустилось сверху и закрыло собой холодное, теперь отчего-то такое враждебное небо.

Часть 5. Ангел Правосудия.

19

Когда мне дали это имя, я вдруг подумал, что все это совершенно странная и нелепая ошибка. Но годы шли, и оставалось лишь смотреть на себя как-нибудь со стороны, чтобы не пускать все на самотек. Хотя, пожалуй, всем обычно кажется, что имя совсем не соответствует сути, но, если подумать что же, кроме него? Не зря это почетное занятие достается старейшим и мудрейшим: дать имя большая ответственность. Credo Ad Infinitum De Tero, странно, правда? Это ведь особенное искусство искусство имен.

Интересно, можно ли забыть собственное имя? Мне кажется, если я буду повторять его хоть тысячу раз, то, возможно, позабуду его еще быстрее, чем в полном молчании. А что толку в имени, если тебя почти никогда так не называют? Вот и я не знаю... Другое дело, если твое имя кто-то произносит. С чувством. Даже чувство гнева может приукрасить глухое звучание слов. А каково слышать свое имя, произнесенное голосом, полным чувства любви? Это волшебство. Я готов до самой смерти хранить этот голос в своей памяти.

С чего это я вспомнил о смерти? «Cuique suum», как говорил один из моих учителей. И, боюсь, мой час еще не настал, хотя всегда есть возможность провиниться или наделать ошибок. Но все же, иногда мне кажется, что то, что я могу умереть только от руки подобных себе созданий, является великим благом, иначе меня убили бы уже более ста раз. Какая ирония.

Помнится, раньше я совсем не любил книги. Заставить меня прочитать что-либо, было для учителя огромной трагедией, и меня часто почти насильно запирали в библиотеке. Юность и ветер в голове, что поделаешь? Там я впервые познакомился с младшим «школьником», как сказали бы люди. Arn Lex Et Libertas вот его полное имя. Казалось, он уже тогда прекрасно знал, кем ему следует стать и стремился к каждой своей цели с несвойственным мне усердием. Даже наша разница в возрасте не стала большой преградой в дружбе (а я ведь старше его на 59 лет). Его странный и пытливый ум, осмысленные, полные какой-то внутренней силы речи манили к нему и одновременно отталкивали, словно от чего-то неизведанного. Вскоре я понял, что меня полностью поглотила его невероятная личность. Но через несколько десятков лет наши пути разошлись, и только много времени спустя я узнал его совершенно с другой стороны...

(из записей на пустых страницах Кодекса, конец прошлого века)

---

Мне нравилось наблюдать за ней по утрам. Она просыпалась раньше остальных, раньше рассвета, и, сидя на постели, расчесывала волосы. Не зажигала свет, а только раздергивала шторы и ждала солнца, слушая, как под окнами тихо стрекочут кузнечики.

Места в комнате было мало, поэтому мне часто приходилось сидеть всего лишь в метре от нее, сдерживая дыхание, чтобы она не испугалась. Она не знала, кто я, а я в первые дни как будто не до конца понимал, почему я здесь, почему просто сижу у ее ног и тихо наблюдаю, как ее руки на ощупь заплетают русые косы.

За сорок лет работы я видел многое людей. Разных людей. До нее мне казалось, что они разные, после нее я снова начал думать так же, а с ней... я вдруг потерялся.

Помню нашу первую встречу. Однако можно ли назвать встречей обычное выслеживание нужного человека, когда о твоем присутствии не знает ни одна живая душа? Это было именно так. Я просто нашел ее за работой. Она собирала в лесу первоцвет и вереск, как я узнал позже, для странной женщины, кого-то вроде целительницы, из ее деревни. Я просто ждал, когда она оторвется от зеленых листьев и поднимет голову, но даже когда она сделала это, я остался в тени, как сумрачный, всеми забытый призрак. Я так и не признался ей, что рядом.

Вернусь к рабочей сухости.

Кто бы мог подумать, что ситуация меняет все. За сто лет система несколько изменилась, и, как мне кажется, я тоже внес свой вклад в то, что сейчас есть. Это не результат изнуряющего труда, а только факт того, что давно мне сделали больно. Тогда, ровно век назад, ни я, ни кто бы то ни было из мне подобных не знал, от чего умирает его человек. Может быть, это было правильно: зачем вдаваться в подробности, когда это касается только людей? Мне нужно было только собирать информацию, совсем немного, без того усердия, которое мне всегда хотелось проявить. Но теперь мой порыв был остановлен.

Часто вы видите прекрасное? Вот такое первозданное? Первозданное человеческое? Рукой не тронутое, замершее в ожидании чуда. Невинное. Я увидел.

Нет, никогда не ищите, так вам будет спокойнее. «Прекрасное» всегда режет глаза тем, кто не способен его оценить. И я мог только жалеть эту девочку за то, что она слишком отличалась от окружающих ее людей. Она должна была родиться не здесь, и я был в этом уверен, но никому не было дела.

Впервые мне и моему человеку дали двенадцать дней. Помню, как я был удивлен, ведь тридцать девять лет любое задание занимало у меня не больше дня или нескольких часов. Убить человека просто долг и такая обыденность, нужно просто перекрыть ему воздух, и он уснет, не заметив рядом такой тени как я. В этот раз время тянулось, приготовив больную шутку.

Я следил за ней с таким интересом, как будто завел домашнего зверька, который все время находил себе дело и без устали трудился. Красивая, нежная с братьями и родителями, добрая к остальным. Меня как будто опоили. Околдовали. Я был ее тенью, был готов целовать землю под ее ногами. Мое тихое обожание, резко вспыхнувшее за несколько дней наблюдений, опасно раскрыло мне глаза. Но что там прикоснуться к ней, я не смел даже подать голос, рассказать, кто я, признаться в призрачно окутавшем меня чувстве. Так моя томная игра искания чужой любви превратилась в наказание.

День, еще день, и еще, и так почти до конца срока. Я не замечал их и надеялся, что и время, хотя бы раз, хотя бы один единственный раз, не заметит меня в ответ.

Вскоре я услышал новость, что у моего отряда появился новый проверяющий, и мне, как старшему, пришлось отлучиться на первую встречу... До сих пор не верится, что слишком много обстоятельств делают только хуже. Обычно мелочи спасают, но в тот раз они меня погубили.

Когда я явился в центр, получил обвинение, подписанное красными, предупредительными, чернилами.

Старшему темному ангелу 7 отделения «Черного Отряда».

Замечание, отмеченное трехдневным наблюдением компетентных служащих «Белого Отряда». Вы обвиняетесь в нарушении личного пространства человека, излишней заинтересованности и неоправданном риске раскрытия правил системы. (Кодекс, Нотация 1). Так как контакта не произошло, провинившемуся делается предупреждение. Так же он на восемнадцать месяцев отстраняется от дел. (Кодекс, Мера 1).

Ангел Правосудия Арн

Конечно, я узнал это имя, этот стиль. Арн никогда не отходил от правил, а если и отходил, то ради вплетения в свое дело еще одного строго отобранного статута. Значит, Ангел Правосудия? Ты добился того, о чем мечтал. Похвально. Что же, ты теперь мой начальник?

Я бы задал ему все эти вопросы, но этот день обернулся еще более темной стороной. Это был день, в который я должен был покончить со своим человеком. Из-за отстранения меня не пускали назад. Не помню, что я говорил, кого умолял дать мне возможность исправиться. Боясь признаться даже себе, я все же понимал, что возвращение меня не исправит, а наоборот убьет. Но мне хотелось к ней хотя бы на мгновение.

Все, что я мог делать, это только просить, чтобы ее смерть не была тяжелой.

Тогда единственное, что осталось в моих силах сбежать. Так я и сделал, но слишком поздно, как будто в шутку, чтобы я смог все увидеть.

И я увидел, как мое светлое, нежное, доброе, то, к чему я боялся прикоснуться, то, что я боялся напугать своим дыханием, то, что любил с завороженным трепетом, растерзали. Лишили чести. А потом ее убили и сбросили тело в реку. Так закончилась жизнь человеческого существа, которое я обожествлял.

А я вместо ритуала только стоял и смотрел на это надругательство, потому что было уже поздно. Арн сам закончил дело. Сам.

А я не смог. Я провалился в черную сырую яму, как будто это мое тело должны были похоронить на днях.

Не было больше человека, не было и чувства, не было ничего. Я тоже умер.

Да... с тех пор система изменилась. Я могу объявлять о своих намерениях людям. Но не больше.

---

Жаль, я не сломал ни одного крыла, жаль, после бегства мне отказали в физическом наказании. Может быть, именно телесная боль смогла бы вернуть меня в прежнее русло. Это стало бы незначительным, но верным доказательством того, что я еще существую.

Не разговаривал ни с кем около месяца. В конце года меня приставили присматривать за каким-то стариком-дворянином, причиной смерти которого банально стало слабое сердце. Я молча простоял шесть дней в углу его покоев, сделавшись невидимым для всех, кроме старика. Умирающий, кое-как пережив удар, редко пребывал в сознании, а когда вдруг открывал глаза и видел замершее безмолвное крылатое создание, ничего не спрашивал, лишь снова опускал веки и проваливался в череду темных предсмертных сновидений.

В таком настроении я пребывал восемнадцать лет. Мало-помалу я снова начал говорить, иногда даже смеялся, но никогда не забывал о том, что случилось той страшной осенью, когда у меня вдруг появился любимый человек. Единственное, что я сам не хочу забывать выздороветь мне помогла Ирен, в то время добрый и подвижный подросток. Нас сблизила дружба наших родителей и моя молодость... Так и шли годы, я упорно отговаривал эту девочку отказаться от мечты получить черные крылья, но меня с этим замечанием так же упорно игнорировали.

В результате и в это дело вмешался Арн, который по-прежнему оставался строгим наблюдателем за «исполнением справедливости». Благо дело как сумеречный ангел, он мог снисходить на землю только во время заката и крайне редко, поэтому на заданиях я его почти не видел. Хотя не исключено было, что наблюдал он за мной даже тогда, когда я об этом не подозревал.

Не знаю, насколько долгой была его дружба с Ирен, но моя подраставшая коллега при нем вела себя настолько самоуверенно и высокомерно, что я периодически над ним посмеивался. Впрочем, Арн вообще не оценивал ни шуток, ни подколов, он как-то душевно иссох. Постоянно, независимо от общества, в котором находился, от места и времени, от настроения и мнения окружающих, он просто продолжал соблюдать собственный свод законов, включивший в себя только те избранные правила, которые, по мнению Арна, прошли самый что ни на есть качественный, то есть его личный, отбор. Со временем эта напускная законопослушность отпугнула от него всех знакомых. Остались только я и Ирен. Ей было просто интересно наблюдать за его и моей работой, а мне, собственно, был занятен процесс его странного опустошения.

В общем-то, нас троих мало что держало вместе, но однажды кое-что случилось.

Я не был знаком с его матерью лично, но знал, что она служит в Черном отряде, отличается большой внимательностью к работе, строгостью, грамотностью и отсутствием замечаний. Звали ее София. Про отца Арна я вообще ничего не знал и не слышал.

В один не самый лучший день многие были ошарашены новостью было объявлено самое громкое дело за столетие, в котором самую что ни на есть главную роль играла мать одного из самых прилежных цензоров Черного отряда. София обвинялась в связи с человеческим мужчиной, причем встреченным даже не на задании, а случайно. Это дело было большим уроком для мне подобных, и я вдруг понял, что был в одном шаге от такого же хода вещей. Говорили, София отказалась от того человека, пыталась скрыть их связь. А я отказался бы? На что пошел бы я, если бы успел тогда спасти ее?

Арн и в этом деле оказался обвинителем. Меня это удивило и смутило. Было над чем поразмыслить. Что важнее: защитить свою мать, но поступиться законом или сохранить правосудие, принеся в жертву существо, родное от рождения?

Что ж, я следил за развитием событий, затаив дыхание. Сумеречного ангела не было около недели. Ясно, что он готовился к предстоящему процессу, но когда я увидел его в назначенный день в здании суда, понял: это уже не он. За этот короткий срок Арн стал таким, какой он сейчас. Измученным, посеревшим, злым. Заседание я покинул, даже не дождавшись выступления ангела правосудия. Было тошно.

Прошло около месяца, я трижды был на задании, но мы почти не общались. Наступил первый день зимы, тогда Арн меня и отыскал. Я впервые оказался в этом городе, даже в этой стране, но она мне понравилась, и я несколько дней осматривался, приглядывал за моим человеком и не мучился особенным бездельем.

Меня с самого начала насторожило, что ангел правосудия явился не один. С ним была Ирен. Увидев ее я искренне встревожился, потому что пока не понимал, ради чего Арн привел с собой девочку, которая не получила еще нужных навыков да и ни разу не была еще в мире людей. Последнее время я особенно ни с кем не общался, даже с Ирен. Что если и она теперь попала под обаяние (а точнее влияние) Арна, как я много лет назад? Но различия в его старом облике со мной и теперешнем с ней были налицо. Несмотря на мои переживания, она не чувствовала себя неловко, а присматривалась к людям с интересом, который, бесспорно, укреплял в ней желание заниматься тем же чем и я. Хотя зачем было решать за нее? Не знаю. Просто мне хотелось, чтобы она не сожалела о том, какой сделала выбор.

Не смотри на меня так, она сама согласилась. То, что я хочу показать ей сегодня, поможет определиться. И лучше, чтобы ты тоже при этом присутствовал, спокойно объяснил мне Арн, хотя я ждал реакции и от Ирен. Она не может выбрать между твоей и моей работой. Ну где это видано, чтобы девушек интересовала смерть или юстиция? он странно улыбнулся. Тем более, не хотелось бы, чтоб профессия пошла вразрез с Истинным Предназначением, правда?

Ирен нахмурилась.

Я тоже хочу приносить пользу, серьезно сказала она, и я потерял всякую надежду.

Пользу приносят не только те, кто служит в этом мире. Моя мать целитель, она никогда не бывала здесь, но ее труд важнее моего, потому что это не наш мир. Мы в нем чужие. И то, что я делаю здесь, конечно, не оценит ни один человек.

Да... Она смутилась. Да, но я хочу... Прости, Кредо. Ты ведь тоже когда-то сделал выбор, и тебе даже никто не помогал в этом. Не то, что мне...

Она права, снова изобразил улыбку Арн. Мне это не понравилось.

Ну и что ты предлагаешь сделать?

У меня на примете есть один человек. Да, настоящий человек, он посмотрел на Ирен, и, к моему удивлению, я увидел на ее лице восторг. Да... «настоящий человек» сейчас это вызывает трепет, как любая неизведанная материя, но это не игрушка, только бы она вовремя поняла. Он пока не должен умереть, но я бы хотел, чтобы мы за ним понаблюдали. Сегодня должно случиться кое-что интересное.

Ложь. Наблюдения без разрешения запрещены. Арн никогда бы не отошел от этого правила. Значит, этот человек, скорее всего, вверен ему и вот-вот умрет. Ангел правосудия цензор, но может выполнять и мои обязанности в случае, если со мной что-нибудь случится. Так уже было тогда, когда я потерял свою первую любовь.

Я понял, что Ирен даже не догадывалась об этом небольшом обмане, но Арну он был для чего-то нужен. Отозвать кого-нибудь из ангелов смерти цензору очень просто: стоит обвинить его в любой оплошности, и дело сделано человек свободен, и можно спокойно распоряжаться его судьбой. Странно, но после истории, случившейся со мной и убитой девушкой, я впервые составил такую логическую цепочку и понял, что меня тоже жестоко подставили и обманули.

Что ж, показывай.

Он отвел нас на запад города. Там были какие-то трущобы, но ближе к центру мрачность нищеты разбавляли и приличные дома. Именно к такому и отправился Арн, так и не объяснив странностей своего поведения.

У дома было два этажа, надежно отделанная крыша с небольшим чердаком, невысокое крылечко, какое часто рисуют у картинных пригородных домиков на книжных страницах. Недалеко от крыльца, на мостовой, вертелась стайка детишек, сбежавшихся из соседних, каких же не особо грандиозных, но уютных жилищ. Ничто вокруг не предвещало «кое-чего интересного», как обещал Арн.

Мы зашли в дом следом за пятилетним мальчиком, который, едва распахнув маленькими ручками тяжелую дверь, бросился в большую комнату на первом этаже, зовя маму и радостно обещая показать ей какую-то зверюгу, выловленную в городском канале.

Я думала, что мы не можем зайти в дом без приглашения, шепотом заметила Ирен, позабыв, что люди все равно не смогут ее услышать. Обращалась она ко мне, но Арн, вдруг рассмеявшись, громко заявил:

Мы тебе не какая-нибудь нечистая сила! Милая Ирен, какие сказки ты читала перед тем, как задумалась над выбором профессии?

Ничего я не читала! разозлилась она и схватила меня за руку.

А стоило бы. Почитать. Я не потерплю в своем отряде недоучек. А если хочешь к нашим «смертетворцам», попроси у Теро Кодекс. Его тоже нужно знать наизусть, холодно ответил Арн, посмотрев на меня исподлобья.

Это был намек? Я ничего не ответил, Ирен тоже. На лестнице между вторым этажом и чердаком послышались осторожные шаги. Настороженно оглядываясь и пытаясь не шуметь, по деревянным ступенькам, прижав к груди кожаную сумку, спускался взлохмаченный мужчина в очках. Остановившись у двери одной из комнат верхнего этажа, он внимательно, хотя как-то нервно посмотрел вниз, как будто на нас, прислушался и, вздрогнув, с тихим вздохом открыл дверь. Арн быстро повлек нас вперед и через несколько секунд мы втроем оказались в обществе этого, как мелькнуло у меня в голове, эмоционально измызганного человека.

На вид мужчине было только чуть-чуть за тридцать, хотя его еще молодое лицо слишком безобразило и коробило выражение скрытой паники. У кровати он присел на корточки, опрокинув на пол сумку, крепко сжал ее и замер, но через секунду рухнул на колени, нервно дергая замки и заклепки. Арн глумливо хохотнул и озвучил свои мысли:

Смотри. Я же говорил, что наблюдать интересно. Он не мой и не твой, но как же занимательно то, что происходит в голове у таких людей! Смотри! Вот идиот.

Ирен крепко держалась за мой локоть и смотрела из-за моего плеча.

Эй, девочка, как думаешь, выстрелит или нет?

Глупо делать ставки... Исход всегда один и тот же. Через несколько секунд он не будет колебаться, ответил за нее я, не сводя глаз с дрожащего человека, наспех заряжавшего револьвер.

Арн, ты больной, сглотнув, прошептала Ирен, однако ангелу правосудия понравилось такое замечание.

Хм... Да ты посмотри, у него даже колени дрожат. Забавно, какое ребячество. Правда, этот слишком уж молод для самоубийства, не думаешь? У него наверняка жена и детишки, а он тут развел страдания.

Он серьезен. Выстрелит.

Нет. Слабый, прошептал я, вопреки своим мыслям.

По-твоему это слабость?

Да.

Я думал, что покончить с собой самый простой выход. Вот так написать какую-то записку с оправданием, взять пистолет, направить себе в голову, поколебаться для приличия минуть пять... А где гордость?

Дело не в гордости. В такие моменты о ней никто не думает.

В чем тогда?

Если он не выстрелит, значит, его здесь еще что-то держит. А когда остается что-то дорогое сердцу, и человек, и любой из нас будет слабым.

В чем-то ты прав, неохотно согласился Арн.

Мужчина, приставив к виску револьвер, подрагивая, смотрел перед собой, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Такой жалкий, с трясущимся лицом, с бегающими глазами, у него даже запотели очки, и он, издав нечленораздельный хрип, сорвал их, мотнул головой, зашептал что-то, потом зарыдал.

Почему ты это сделала? За...чем?.. Разве... ты не была со мной счастли...ва, стонал он, ломая собственные очки, правая линза в которых через мгновение переломилась и порезала самоубийце пальцы. Мужчина вздрогнул, вытер руку об рубашку. Зачем... Софи..я...

Услышав это имя, Арн дико оскалился, и тут я почти понял, в чем дело.

Арн, что ты сделал, чтобы толкнуть его на это?

На что толкнуть? На то, чтобы застрелиться от горя, когда исчезла совращенная им женщина? На что толкнуть, а, ангел смерти?

Да разве это выход! взвизгнула Ирен, когда мужчина готов был нажать на курок. Зачем убивать себя, если женщина всего лишь ушла?!

Смотри-ка, Теро, какого приемника ты можешь получить. Она почти твои взгляды разделяет, правда? едко усмехнулся Арн, нависая над своим человеком, который продолжал с рыданием взывать к возлюбленной. Хм... а я-то всего лишь навсего отослал ему предсмертную записку моей матери. Кто бы мог подумать, что он так расстроится.

Что ты..?! в один голос воскликнули мы с Ирен, но Арн неуемно гнул свою линию.

Вот, посмотри, девочка. Если хочешь ступить на такую дорожку, тебе часто придется лицезреть подобное. Потом он обратился ко мне: Так что ты думаешь, ангел смерти, выстрелит или нет?

Конечно, я понимал, что выстрел неминуем, иначе Арна бы здесь не было. Какая страшная и глупая смерть. Зачем Ирен должна стать ее свидетелем?

Знаешь, давай сделаем ставку? Если он застрелится, девчонка пойдет по тому же пути что и ты, а если нет по моему.

Что, так хочется, чтобы она стала ангелом смерти? Зачем ты все это затеял?! Ревнивец, не хочешь подпускать к своему делу ни одной живой души!

Нет, я подпускаю только достойных. А ты всего лишь трус, снисходительный к этой дряни! Он резко ткнул пальцем в сторону самоубийцы. По-твоему он один такой? Они только и могут, что изгаживать все, к чему прикасаются! Мои морали, нормы, правила! Да таких надо сметать с лица земли, не задумываясь! Ну же, стреляй, черт тебя дери! взбешенно заорал Арн.

Пожалуйста, я хочу уйти... Ирен, дрожа, тянула меня за рукав.

Я через плечо взглянул на Арна, стелившего вокруг человека какие-то пепельные тени, взял Ирен за руку. Ужасно, что все приняло такую окраску, хотя мне стоило изначально отыскать подвох. Но тут произошло то, чего я не ожидал: в комнату без стука зашла молодая женщина... В моей голове еще долго разносился тихий скрип двери, заглушенный резким выстрелом.

---

Она нашла меня сама, был вечер, я сидел на крыше и никого не ждал. Вчера наступил ноябрь, но снег еще не выпал, только слегка похолодало, и прекратились дожди. Птицы жались к человеческим жилищам, серые, замерзшие, облюбовав кухонные подоконники, они выпрашивали у хозяек крошки, поэтому я и сидел в одиночестве, укутавшись крыльями и смотря, как по мосту и тротуарам сновали прохожие.

Я слышала, что у твоего мотылька проблемы, проговорила Ирен немного смущенно и присела на жесткую черепицу. И как ты с ним? Где он вообще?

Оставил в надежном месте... Еще спит, задумчиво прошептал я, закрыв свою книгу, которую снова зачем-то вертел в руках.

Опять жизнь вспоминаешь? улыбнулась она, придвинувшись ближе. Не надо, а то бледность тебе не к лицу. Представляешь, а на юге солнце, я сейчас оттуда. Там только-только поздние фрукты собрали. Странная тут погодка. Ты еще в этом городе не устал? Меня уже за это время раза четыре переводили... Хотя, хорошо, что ты на месте, а то я бы тебя нашла еще через пять лет. А там мало ли каким ты уже станешь, мой излишне печальный друг.

Я по привычке улыбнулся, почувствовав ее непосредственность.

Я тут кое-что вспоминал... И до сих пор не могу понять. Почему ты все-таки стала ангелом смерти?

Ирен запустила руки в льняные с подпалинами волосы, как следует их взъерошила и только тогда ответила, смотря мне прямо в глаза:

Не знаю, Теро, но ты бы без меня просто пропал, засмеялась она.

20

Как с ночного неба плавно сходит хмурая темень, так постепенно, чуть робко, но неотвратимо прояснялась густая чернота спавшего сознания. Сквозь пепельный сумрак проступал розоватый румянец света. А вместе с ощущением солнца тихим эхом в голове звучали неразборчивые голоса.

Он не слышал их раньше. Чистые, звонкие, без той обременительной усталости, которая давила на каждое чувство. Нежные...

Слегка приоткрыв глаза, он смутно разглядел что-то белое у своей головы, сфокусировал взгляд и понял, что лежит на кровати, накрытой светлой простыней, а прямо напротив него было небольшое просто обрамленное окно, в которое влетал свежий ветерок, трепавший придвинутую к середине подоконника штору. На легкой ткани тоненько разрасталась во все стороны бледно-фиолетовая цветочная вязь, а ближе к краю она незаметно перетекала в мягкое кружево.

Белым пятнышком замерший на стекле блик размашистым облачком отражался и на стене.

Чудесно звучали невинные голоса, тихо проникая в растерянную душу только что очнувшегося человека. Как близко...

С тяжестью приподнявшись, он тускло обернулся на негромкий, но такой живой смех.

В небольшом кресле, обитом желтоватой в серебристых цветах материей, укутавшись в непомерно большую шаль, сидел темненький мальчик лет девяти. Улыбаясь, он лукаво посматривал на пол и подбирал под себя ножки, когда к креслу со всей своей прытью, смешно расставляя передние лапки, подскакивал белый кот, как бы наивно полагавший, что сможет победить, или хотя бы поймать это маленькое человеческое существо. Но совершить этот подвиг, действительно, было непросто. Еще один малыш, наверное, не старше четырех-пяти лет, с пушистыми светлыми волосами, растрепавшимися вокруг его смеющегося личика, сидя на мягком ковре, ловил кота за хвост и задние лапы, из-за чего белоснежный охотник растерянно оборачивался в поисках спасения, но тут же попадал в маленькие, щекочущие и ласкающие его ручки.

На это с восхищением отзывалась очень похожая на второго мальчика светленькая девочка, доверчиво расположившаяся на коленях у красивого зеленоглазого мужчины, который тоже улыбался и подтрунивал разыгравшегося кота.

Вся эта идиллия выглядела так светло и гармонично, что хотелось любоваться ей часами, но Эрику вдруг стало до судороги больно, и он почти закашлял. Кот, почувствовав пробуждение хозяина, стрелой метнулся к его постели и с обожанием прыгнул ему на грудь, однако это стало последней каплей, и больной все-таки захрипел, прижав к губам рукав. Детишки бросились врассыпную, а мужчина, шепнув что-то старшему мальчику, отправил всех за дверь.

Это твои дети? хрипло спросил Эрик, кое-как сев на чистой постели, Теро поддержал его под локоть.

Нет.

Все равно не подпускай их близко, я же заразный.

Все в порядке, я их защищу, если понадобится, пожал плечами ангел, поймав Ридли и смирно устроив его на кровати, по которой кот успел уже беспардонно потоптаться. Не бойся.

Юноша смерил его долгим взглядом, явно отыскивая что-то в памяти, и не находя, или находя, но уже в непервозданном виде.

Г-где Жозеф?

Он попросил передать, что скоро вернется. Пришлось уехать в поместье, там какие-то проблемы, у людей заканчивается терпение. Он сказал, что ты поймешь.

Конечно, я всегда все понимаю, вздохнул Эрик, махнул рукой и поднялся.

У окна он вдруг остановился, смотря на улицу потерянным, сквозным взглядом. Минуту переминался с ноги на ногу и все-таки спросил:

Теро, как долго я спал?

Почти три недели.

Три... ЧТО?! Он вцепился в подоконник, перегнулся через него и уставился на лениво слетавшие с неба снежинки. Так значит, ему не показалось.

Сегодня впервые снег пошел, хотя этот, наверное, через час уже растает. Сегодня третье ноября, а Жозеф уехал еще восемнадцатого октября. Эй, что это с тобой?

Эрик, почти согнувшись пополам, держался за сердце, скрежетал зубами и периодически ударялся головой о стену.

Три недели, три недели, три недели... а ты говоришь про какой-то снег... Как можно проспать двадцать дней и ничего не почувствовать, а?

Наверное, ты очень устал, просто улыбнулся Теро, снова легко повел плечом и отвернулся к небольшому комоду. Тебе бы переодеться, перешел на жизненные проблемы ангел. Умыться...

Эрик додумался осмотреть свою одежду и обнаружил, что был в том же домашнем костюме, в котором устраивал пожар. Только он, кажется, был постиран, и зашит. Штанины, правда, так и остались обтрепанными, но с рукава исчезла дыра, сделанная еще в начале прошлого года.

Эй эй, объясни мне, где мы? Что там с пожаром? И как это я так долго спал? Почему? И... и что ты вообще со мной три недели делал? На руках носил?! не унимался юноша, продолжая испуганно осматриваться, и, вдруг вспомнив, с чего все началось, почувствовал себя ужасным дураком.

Носил, без выражения ответил ангел. Возьми вот это, надень, Жозеф оставил специально для тебя. Долго выбирал.

Эрик получил охапку вещей, по-видимому, новых. Братом от них не пахло, домом тоже, что-то новое и пока не согретое телом человека юноша сжал в руках, метая по сторонам неопределенные взгляды.

Он сердится из-за всего, что я учудил? Мне кажется, если он сначала и хотел побыть со мной, то после такой выходки уж точно поставит на мне крест.

Конечно, сердится. А как ты хотел? Когда я встретил его два дня спустя, на нем все еще лица не было. Он, естественно, на меня наорал, потому что не знал где ты, но потом вроде бы успокоился. Он волнуется за тебя, и это нормально, все с той же невозмутимостью рассудил ангел.

А где я был все это время?

Со мной.

Стало ясно, что большего он рассказывать не будет. То ли дело было в том, что ангел отчего-то стал мало эмоциональным, то ли из-за других причин, о которых человеку знать не следовало. И как его понять? То доходит до крайностей, то излучает доброту и тепло, то черствеет. А ведь характер-то, как ни крути, очень даже человеческий, даром, что ангел прожил многовековую жизнь и прилично набрался опыта. Похоже, в этом мире все равны.

А сейчас мы где? Расскажешь, или как обычно продолжим наш обмен недомолвками? сощурившись, ехидно спросил Эрик и медленно поплыл по комнате, рассматривая милый, какой-то абсолютно женственный облик находившихся тут вещичек. Шторы в цветах и кружевах, под ногами старый, но мягкий розоватый ковер, над постелью цветные картинки, похоже, нарисованные кем-то из детишек, а в украшенном белой салфеткой-паутинкой шкафу простой, но явно оставленный на особый случай набор посуды и разукрашенная синими ветвистыми узорами шкатулка. И еще многое, многое, многое за дверцами вышарканного оливкового гардероба.

Узнаешь скоро, спрятав лицо, ответил Теро.

---

Узнал он, действительно, скоро, хотя оптимизма ему это не придало, напротив жутко смутило, а вскоре и вовсе рассердило.

Уже приняв приличный вид, Эрик покорно приготовился поприветствовать хозяйку, извиниться, поблагодарить и задуматься над тем, куда теперь отправиться в поисках жилья или работы. Теро повел его вниз по старой лесенке, по пути все те же дети, уже переставшие бояться больного гостя, со смехом хватали ангела за ноги, а светленькая девочка снова попросилась на руки. Юноша недоумевал, отчего Теро вел себя так нежно, он ведь просто не мог оказаться их отцом. Как странно.

Они постучали в дверь под лестницей на первом этаже, но оттуда никто не отозвался. Самый взрослый мальчик весело дернул темную полу рубашки ангела и побежал к другой двери, сказав, что мама, наверное, на кухне. И правда, приятно пахло домашней едой, от чего уж очень хотелось расслабиться и пригреться где-нибудь у очага. Однако Эрик был слишком взволнован новостью о своей временной коме и, думая о том, что до конца срока осталось всего лишь около месяца, застыл на пороге, уставившись на женщину, встретившую его с радушной улыбкой.

Жаннетт? только и вырвалось у юноши. То есть мадам...

Она выглядела как-то особенно: не такая строгая и надменная как при первых встречах, а напротив прямая, со спокойным, ровным выражением лица, украшенного натуральными кудрями черных волос, собранных изумрудной лентой на спине. Так в пределах своего дома преображаются только те женщины, которые берегут свой истинный облик от чужих глаз. Пускай его видят только единственные, любимые люди.

Здравствуйте, Эрик. Она получила свою дочку на руки, и та, лукаво прикрыв глазки, посматривала на гостя через плечико, выглядывая из-под густых локонов матери. Вот и моя семья. Жалко, что Киру не могу взять, она уже постарше моих, а растить нужно всех. Сложно, очень сложно.

С-спасибо за... он растерянно оглянулся на Теро, но тот присел в коридоре, дразня Ридли.

Я слышала, что на западе случился пожар, дом сгорел до основания, но ни одного человека по близости не нашли. Кто бы мог подумать, что это как-то с вами связано. В газете писали, что хозяин дома странным образом исчез или погиб, но тела не нашли, а кто-то вроде бы утверждал, что там вообще никогда никто и не жил. Это ужасно, хм... Вы, граф, теперь настоящий живой призрак, если подумать, проговорила женщина, оглянувшись в кухню. Ой, простите, я на минутку... Хотите позавтракать?

Я не знаю, уронил Эрик, отозвавшись на удивленный взгляд женщины только слабой, ненастоящей улыбкой. К счастью, дети, ухватившись за подол матери, и сами повлекли ее на кухню, тихонько бормоча про то, что белого котика тоже нужно покормить.

Теро поманил Эрика к себе, и тот на ватных ногах обрушился на низенькую тумбочку, перепутав ее со стулом.

Призрак? Я? А как же Жозеф, его никто не видел?

Если бы его кто-то увидел, то он бы, скорее всего, получил серьезное обвинение, потому что он здесь едва ли с кем-то знаком. Так что ты ему устроил еще тот праздник.

Вот дура-а-ак, простонал Эрик, наконец-то до мелочей додумав ситуацию, в которой по его вине пострадали по меньшей мере трое, но признаться в этом окружающим было очень тяжело. Теро, я такую глупость сделал, и для чего?

Тебя просто спровоцировали. Иногда лучше не слушать сомнительных незнакомцев. У тебя все-таки есть брат, он опытный, глупостей не скажет. Ну, впрочем, поздно копаться в этом деле, ты уже не вернешь того, что уничтожил.

И то верно, взгляд Эрика случайно упал на стеклянную дверцу шкафа, чуть смазанно отразившую его силуэт. Лицо юноши, пожалуй, стало еще белее и тоньше. Теро, ты меня пугаешь...

Чем это? заинтересованно вскинулся ангел.

Усыпил меня на три недели и еще спрашиваешь. Да разве такое бывает? Если ты умеешь делать такие махинации с людьми, то я не знаю, на что ты еще способен, поэтому мне теперь не по себе.

Знаешь, такое обычно вслух не говорят, странно усмехнулся ангел, машинально встал и побрел вслед за хозяйкой дома. Я дал тебе то, в чем ты нуждался, так что не делай из меня злодея.

Я не делаю! Подожди, не обижайся! Расскажи мне о вас.

О ком?

Русоголовый сынишка Жаннетт вырвался с кухни с блюдцем молока и, усевшись на пол рядом с Ридли, который успел где-то раздобыть клубок ниток и теперь гонял его под ногами своего хозяина, принялся размачивать в молоке маленькие кусочки хлеба. Кот, увидев угощение, ласково замурлыкал, оставил нитки и всем своим видом изобразил проникновенную благодарность. Следом появилась и мадам Бланшет, повторить вопрос при ней Эрик не решился.

Еще раз спасибо за помощь и гостеприимство, но мне нужно идти. Прямо сейчас. Так что...

Женщина задумчиво покусала губы, рассеянно осмотрела больного гостя с головы до ног и спокойным, а точнее осторожным тоном заметила:

Эрик, хм... дело ваше, но я не выгоняю друзей моих друзей из дома. Понимаю, что у вас сейчас проблемы и, наверное, новый поворот в жизни, но будьте осторожны. Я вам давно хотела сказать, что у моей сестры, похоже, помутнение рассудка. Когда мы в начале осени постоянно спорили из-за Киры, мне не хотелось оскорблять вас, я хотела только намекнуть вам остерегаться Амелии, вот и все. Да и, согласитесь, если бы вы все-таки взяли девочку к себе, каково бы ей было сейчас?

Вы правы, простите за то, что было.

«Да, она права. В третий раз скажу, что я вел себя, как дурак. Может быть, пора заканчивать себя чрезмерно жалеть? Как подсказывает опыт, это вредно», мысленно заметил Эрик.

Да и посмотрев на вас, я поняла, что меня с моей теперешней сестрой ничего не связывает. Ее новые привычки меня ужасно пугают, поэтому я даже начала ее избегать, хотя и сама Амелия, похоже, обо мне теперь и не думает. Но когда она была у меня в последний раз, уже больше месяца назад, она вспоминала о вас в каких-то странных красках и болтала о каком-то своем новом ухажере, у которого якобы скоро весь город будет под каблуком. Мне за нее стыдно, но ничего поделать я не могу, такова сила тех, у кого есть хоть капелька власти. И еще тогда много говорили о странном происшествии на соборной площади, покушении на дочь князя Реа. Надеюсь, она хотя бы в этом не принимала участия, вздохнула Жаннетт, кутаясь в светло-серую шаль.

«Совсем как Марта делала», мелькнуло у Эрика в голове.

Да, надеюсь... Мне жалко, что я вас раньше не до конца понял, признался он, почему-то повернувшись к ангелу, который все время молча смотрел то на юношу, то на женщину, но не встревал в их разговор. Хорошо, я буду с ней осторожен, тем более мне на руку, что меня теперь считают без вести пропавшим. А сейчас мне нужно уйти, я... наверное, что-то должен сделать, неопределенно, еще с дымкой в голове, сказал Эрик и пошел искать выход.

Теро догнал его на улице, у канала. Больной, подставив ладонь снежинкам, наблюдал, как те, коснувшись кожи, превращались в крупные капли. Пахло дождем и сыростью камня, вода под мостовой была пепельной, с редким вкраплением бурых листьев последним словом осени. В небе клочками застыли густые облака, лениво сыплющие снегом и периодически открывающие клочки ясного неба. Время суток определялось спорно наверное, около девяти утра. И уже ноябрь.

Я тебе за три недели не надоел?

Нет, ты очень легкий.

Эрик лег грудью на бортик, заглянул в канал, прикрыл глаза.

Как вы с Жаннетт познакомились?

Просто однажды я постучал в двери этого дома, и мне открыли, улыбнулся ангел

Что же так банально, фыркнул юноша в ответ. Многовато у нас совпадений, тебе не кажется? И все-таки с первым встречным так не обращаются... Зачем она тебя впустила? И зачем ты пришел?

Вышло так, что пять лет назад ее муж застрелился у меня на глазах. Она вместе со старшим сыном как раз стала свидетелем того, как пуля прошила ему висок. Младшим тогда и года не было. Она и не знала, что у мужа появилась другая женщина, которая... хм, пропала и оставила записку о том, что покончила с собой. Вот он тогда и повторил ее судьбу, не подумав ни о законной жене, ни о троих детях. Человеческое непостоянство. Человеческий эгоизм. Жаннетт... Мне просто было ее жалко, немного... Потому что она ни в чем не была виновата. Через год после случившегося я и пришел, представился другом ее мужа, а она впустила меня в дом, не задав больше ни одного вопроса о том, откуда я или о моей работе. Я назвал ей только имя. Ну и... я понравился детям, помогал и ей. Я появляюсь у них только раз в полгода, как друг и знакомый, и меня встречают без лишних слов.

А как же ваши правила? Любые близкие отношения с человеком считаются ошибкой и влекут за собой наказание. Ты примерно так и сказал мне в первый раз, хрипловато напомнил Эрик, отведя взгляд от воды и от ангела.

Мне все равно.

Сколько же лет ты должен был этим заниматься, чтобы стало все равно? Эх, а я как-то жаловался, что просидел над одной картиной восемь месяцев и в итоге собирался ее выбросить. Вот такие мелкие у людей проблемки.

Теро промолчал.

Эта работа тебе не подходит, уходи, как только со мной закончишь.

Он закашлял, спрятав лицо в ладонях и отвернувшись. Совсем тонкий, в своем новом белом, оставленным Жозефом пальто, он был похож на этот первый снег. У него часто и порывисто вздрагивали плечи, острые, как мгновенно плавившиеся края снежинок.

Нужен платок? тихо спросил Теро, с тоской смотря на этот приступ.

Нет, и так нормально.

«Гордый», усмехнулся ангел.

Далеко собираешься?

Не знаю, не ходи за мной сегодня.

Как хочешь.

Через минуту Эрик медленно побрел по улице, сжав в мерзнущей руке неловко всунутый ему напоследок белый платок. Первый снег оплетал все тонким кружевом, и только усиливался

---

Подозрительным образом ничто вокруг особенно не изменилось ни сероватый город, ни его обитатели, все так же спешившие по делам. Пускай, кто-то провел во сне почти месяц, и за это время его посчитали мертвым или попросту пропавшим, все шло своим чередом, и мир не перевернулся с ног на голову. И хорошо. Все-таки каждый человек изначально ответствен только за себя, а в суете жизни присоединяются другие обязательства. Что делать тому, кто случайно выпал из системы и из растерянности потерялся на тихой утренней улице уже давно изученного города? Это даже не метафора, а данность. Что делать человеку, которому запретили думать о своем будущем? Всё, что так часто обрисовывают красивыми словами для поднятия духа, для веры в себя и даже в тех, кто не заслуживает доверия, всё, ради чего протекает время в мире людей, ради чего и для чего в этом самом мире меняются поколения, становится таким мелким и ненужным, когда до слуха, наконец, доходит тихий шепот смерти.

Черный ангел давно, еще в начале сентября, вдруг спросил:

А что бы сейчас делал ты, окажись на моем месте, а я на твоем?

Эрик засмеялся:

Мне кажется, то, чем сейчас занимаешься ты. У вас ведь одинаковая выучка? Значит, я бы от тебя совсем не отличался.

Жалеть об этих словах было поздно, да и ангел тогда промолчал, не возразив. Вопреки этому Эрик начал понимать его, не до конца, конечно, но старался не оскорбить его чувств, которые, оказывается, имелись, как и у любого смертного.

Вспоминается и такой случай: через неделю после похорон Кайла, когда Эрик предпочел молчаливую уединенность и не мог произнести в обществе Теро ни слова, ангел появился на пороге с особенно светлым настроением и, толком ничего не объяснив, потащил художника на улицу. В этот день оказалось на редкость солнечно, хотя всю неделю шли дожди, и земля промокла насквозь. В саду позади дома ангел остановился среди высокой травы и обернулся к юноше со странно лучистым выражением лица.

Смотри. Смотри на небо!

Эрик, нахмурившись, уставился на проплывающие в вышине облака и долго не мог сообразить, что там такого особенного в небе.

Хм м м... Не туда ты смотришь, вон над теми крышами!

«И что за восторг?» скептически подумал Эрик, увидев растянутую в небе разноцветную дорожку.

Ну, радуга. После дождя бывает.

А почему в ней восемь цветов?

Восемь? озадаченно переспросил художник, но убедился, что ангел прав: между синей и фиолетовой полосой вклинилась серебряная, от чего лента радуги плавно расширилась. И как он не заметил? Ну, необычно.

Повернувшись к нему, Теро изменился в лице, как будто этот сухой ответ его расстроил.

А у тебя волосы, оказывается, с рыжим оттенком, на солнце видно. Я думал, они почти черные, заметил Эрик, отступая обратно к дому.

Больше в этот день они не разговаривали, но художник часто мельком поглядывал в окно, вспоминая восьмицветный полукруг, разрезавший небо.

С этого дня минуло достаточно времени, чтобы разобраться в себе, но многое также усугубилось. А итог сегодняшний день, пробуждение и наконец-то светлые мысли в голове. Оказавшись в одиночестве, Эрик вовсе не растерялся, а разного рода соображения, копошившиеся в его мозгу, имели на редкость оформленный вид. Он отрезвленно жалел, что сжег все, что у него было. Ноги медленно, но уверенно несли его к месту, где от накопленной памяти остались, по крайней мере, угли. И, как не странно, впервые в жизни он шел смело, с пронзительной гордостью воздев глаза к небу, как будто он забыл, что по собственной воле сделался «призраком».

На месте дома остались черные развалины, пол второго этажа выгорел, провалился, стекла в окнах истрескались или были выбиты, стены покрылись густой копотью, какую не смыл бы ни один дождь. Горки разворошенного пепла, щепки, мусор, почерневшая у дорожки сухая трава, хорошо, что сейчас это слегка припорошило снегом, иначе все казалось бы еще более грязным. Ничто не исчезает бесследно, вот и художник оставил на земле свой угольный след, как будто это обычная бумага, на которой можно расписаться черным мелком.

Грандиозно, прошептал он с улыбкой, простирая руки к обожженной развалине, которую не так давно называл своим домом. Было грустно, снег танцевал на углях. Эрик понял, что его воображение опять принялось играть в игры.

Главный вход был сквозной дырой, которая вполне выглядела входом в другой мир. Усмехнувшись, юноша прошел через голый кирпичный свод. Что ж, остались только стены. Вот он тот самый коридор, налево маленькая комната, в которой когда-то жила Марта, направо огромное детище с названием мастерская. А в ней пепел, пепел, пепел...

Эрик боялся смотреть на пол, там были останки того, что он раньше называл своими творениями. Окна тоже выглядели пустыми дырами, не было больше кусочков цветного стекла, которые по утрам бросали на пол разноцветные пятна. Но остался в этой комнате маленький цветной акцент. Что это? На уступе каменного подоконника снаружи дома лежали небольшим букетом замерзшие цветы. Недоуменно склонившись над потемневшими красноватыми бутонами, юноша поднял один цветок, но тут же выронил его.

«Неужто я кого-нибудь еще интересовал? Цветы... как будто этот инкогнито по мне в трауре. Жозеф бы такого не сделал, он знает, что я в порядке. Очень интересно».

За спиной что-то хрустнуло, Эрик настороженно метнулся от подоконника, на ходу оборачиваясь. Пусто. Сквозняк продувал со всех сторон.

«Никогда бы не подумал, что в собственном доме бывает так жутко. А еще в развалинах часто селится всякое, сглотнул он, пытаясь справиться с чувством, будто на него кто-то внимательно смотрел, «нехорошее».

Еще один скрип прогнал мурашки вдоль позвоночника. Эрик понял, что главное не воспринимать страх всерьез, иначе прийти сюда снова вряд ли захочется. Даже убедившись в том, что делает глупость, юноша, выпрямившись, расслабился и принялся импровизированно напевать:

Обозлились люди все,

Позабочусь о себе.

Я построю крепкий дом

И себя запру я в нем.

«Да, слова приходят как нельзя кстати...»

Ночью постучишь в окно,

Кажется, что здесь темно,

Кажется, что пуст дом весь,

Но я прячусь где-то здесь.

Он, оглядываясь, вломился в кухню, перепрыгнув через обгоревший стол, и запнулся, но, вжившись в образ, напевая, прошел по коридору, в который из дыр в крыше залетали снежинки. Все-таки хорошо, что всей этой сцены никто не наблюдал.

Дверь беззвучно отворю,

И тебя к себе втащу. Благо дело от дверей остались угли...

Ты останешься со мной

Под холодною землей!

Последние две строчки ему не особо понравились, однако голова выдала этот бред сама. Ну и закончить надобно как-нибудь с угрозой.

Ты пытаешься сбежать,

Руки поспешу связать.

И... покрепче обниму...

«Неожиданный поворот сюжета...»

Не достанься никому, подсказали конец со второго этажа.

«Вот и все, у меня галлюцинации», грустно подумал Эрик, хотя внезапно подсказавший голос напугал его. Да что там напугал, довел до дрожи! Но как не странно юноша понял, что удивить его не сможет больше ни человек, ни ангел, ни привидение, ни обиженный домовой, ни прочая мифическая живность.

А ты, и правда, милый, я наконец-то рассмотрел. Нести такую ересь и не стесняться да это талант.

Покорнейше благодарю, раскланялся Эрик. Снова какой-нибудь ангел? Всматриваясь в проломы пола, юноша искал хотя бы намек на смешливого гостя, но тот спустя пару мгновений и сам, плавно взмахнув одним крылом (второе он бережно прижал к спине), слетел вниз. Эрик узнал его и сразу припомнил, чем закончилось дело на площади.

Значит, ты такой же, как и Теро? Но ты мне не нравишься.

Грустно слышать подобное при второй встрече... «Такой же», говоришь? Человеку свойственно ошибаться, поэтому я снисходительно прощаю тебе эту маленькую ошибку. Нет, я совсем не такой. Арн расправил серебряные крылья. На кончиках перьев заиграли отблески света, вокруг запрыгали стальные тени. Но, несмотря на благородный облик этого существа, с величественной мощью распахнувшего искрящиеся крылья, Эрик, вспомнив прошлый опыт, не поддался лишнему удивлению и серьезно сдвинул брови. Тебе же о чем-то говорит цвет наших крыльев? Так вот: я Ангел Правосудия. И, он улыбнулся почти презрительно, показывая свое превосходство, к людям я отношусь не так мягко, как Теро, которого ТЫ сбил с пути.

Вот это точно «неожиданный поворот сюжета».

Я? голос Эрика все-таки дрогнул.

Именно. Или тебя не настораживают ваши новые отношения? Сумеречный ангел с трудом сдерживал смех. На грани с бредом...

Ну уж нет, поверить ему сейчас, значит снова сыграть по его правилам.

О чем ты говоришь? Все хорошо, я спокойно доживаю свое время, а мой ангел смерти занимается тем, чем должен. Не знаю, что тебе нужно, да мне и неинтересно. Есть еще вопросы?

Арн, увидев это сопротивление, только усмехнулся, но через мгновение сделался серьезным, лицо его, казалось, окаменело. Заговорил он холодно и без выражения.

Послушай, человек, не пытайся от меня что-нибудь скрыть. Я знаю все, потому что мне это положено, а не потому что я настолько любопытный, чтобы интересоваться копошением всякой мелочи. Сейчас я говорю с тобой только из-за того, что, боюсь, ты единственный, кто может разрешить сложившуюся ситуацию так, чтобы Теро не пострадал. Разумеется, если его судьба тебе не безразлична. Что скажешь?

Скажу, что это очередная ложь.

А ты уверен?

Уверен. Не понимаю, правда, ради чего так стараться меня прикончить или что-то в этом роде, хрипловато заметил Эрик, внимательно отлавливая любую реакцию своего собеседника.

Отчего же сразу прикончить? Я говорю не о твоей сохранности, а о судьбе намного более высокого существа, чем ты. Хорошо... Какой эгоист. В таком свете ты мне даже начинаешь нравиться. Что ж, если тебе неинтересно, я могу уйти.

Давай, уйди.

Их напряженные взгляды пересеклись. Эрик понял, что ангел не уйдет: ему действительно что-то было нужно, да и сам юноша колебался с решением. А что если это не ложь? Теро снова нет рядом, чтобы расставить все по своим местам. Как же надоели все странности, без ответа, без решения. Легче было бы вообще не знать, что кроме людей в этом мире существует еще некто разумный.

Мучает непонимание?

Да, признался Эрик, задумчиво перестегивая пуговицы на своем пальто. Ладно, говори, что нужно, и я сам уйду.

У твоего ангела несколько изменились приоритеты, мне нужно вернуть ему прежний облик. Это моя работа.

Работа, работа! Он говорит так же! Разве можно посвящать чему-то всю жизнь и ненавидеть это, как он?

Он это ненавидит? в свою очередь удивился сумеречный ангел, но быстро опомнился. Ха, мог бы и догадаться. Придется тебя немного расстроить: у него нет права отказаться от того, что выбрал. Либо он принимает условия работы, либо я отправляю его под суд. Этой зимой так и случится.

Постой! За что? Он делает, что нужно, он убьет меня, когда придет время, и задание будет выполнено. Разве не так? Что...

Вторая Нотация! резко отчеканил Арн. Спроси у него, что это. Надеюсь, он хотя бы не забыл о ее существовании.

Не было прежнего цинизма и наигранности ангел говорил правду, Эрик чувствовал это. Только что он прикоснулся к чему-то ревностно опекаемому и, возможно, жизненно важному для этой расы. У людей ведь тоже полно законов, нарушение которых строго карается представителями власти, тоже своего рода ангелами правосудия. Но в отличие от них Арн неподкупен, это его стезя, которую он будет оберегать от любого неспособного понять ценность четких правил.

Он не изменит своего отношения к делу, если ты будешь жить.

Ясно, неожиданно спокойно ответил Эрик.

Ты виноват только в том, что стал его человеком, прости уж.

Сумеречный ангел задумчиво смотрел на того, кого еще несколько минут назад ненавидел так сильно, что готов был раньше срока принять его душу у Небесных Врат. Ненавидел? За что? Стоило разобраться в себе для начала, а не угнетать своим видом невиновных. Нет уж, он просто был слишком гордым, чтобы допустить существование чужого мнения. Прав и невиновен здесь мог быть только он. И что бы там ни было этот человек не должен был стоять у него на пути.

Так ты хочешь помочь своему ангелу избежать наказания?

Да, глухо отозвался человек, отвернувшись, чтобы не видеть просиявшее лицо Арна. Искуситель.

Значит, это для тебя. В руках у него вспыхнул какой-то маленький темный предмет, подбросив который, ангел правосудия с выражением покровительственной доброты снова поймал и только тогда передал Эрику в руки. Разберешься?

Что это?

Стеклянный пузырек без пометок, в котором переливалась темно-красная, как кровь, густая жидкость, жег пальцы. Казалось, она была чем-то живым, с не остывающим сгустком тепла в самом центре.

Это ведь яд, да?

Само собой, пожал плечами ангел и исчез.

Эрик не знал, следил ли за ним среброкрылый посланник или нет. Да теперь это и не имело значения. Встреча состоялась успешно, слежки больше не требовалось. Разве что Арну могло быть всего лишь любопытно: соберет этот слабак-человек волю в кулак или нет. Собственно, Эрику тоже было интересно. Впервые за свою жизнь он чувствовал себя таким холодным.

Один глоток это решение всех проблем. Не прав был Теро, когда говорил, что держит на ладони обе жизни. Все зависело от обстоятельств. Сейчас эти жизни держал в ладонях он, Эрик, человек, судьбу которого должен был решить один единственный глоток.

«А он и не знает, о чем я сейчас думаю. Но ведь если я умру, он просто обязан будет почувствовать это. А вдруг я просто потеряю сознание, и мое тело упадет на землю, здесь, среди развалин, и так и останется. Почему я удивляюсь? Для моего тела это законное место», думал Эрик, смотря, как красиво в белом свете наступающей зимы переливаются красные капельки яда.

Отчего он так поздно понял, что все-таки хочет жить? А когда он понял это вообще? Когда явился Жозеф и с той прежней, дохнувшей пылью времени, улыбкой сказал: «Я искал тебя»? Когда девочка с тетрадью на коленях, доверчиво прижавшись к нему, впервые читала вслух и смеялась над собственными ошибками? Когда ангел смерти невзначай сообщил, что три недели охранял его сон?

Лучше бы у меня вас не было...

Нет, умирать здесь и сейчас не хотелось. Пошел он к черту этот искуситель, которому взбрело в голову, что он цензор и в этом мире!

Эрик сшиб ногой оставшуюся от двери корягу, с пола вспорхнул вверх пепел.

«Попадись мне еще раз, ангел правосудия, я найду, что тебе ответить, мысленно прорычал юноша, резко спрыгивая с черных ступенек крыльца. Теро поможет мне разобраться. Вместе мы сможем решить многое. Только вместе».

Снег летел у него из-под ног, голова, осененная венцом решимости, была полна светлых мыслей, в душе томились чувства, которые хотелось излить на тех, кто толкнул его к осознанию ценности жизни.

Однако на сегодня время странных встреч еще не подошло к концу.

21

Эрик поднял воротник, прикрыл резко звякнувшие ворота и, оглянувшись напоследок, вернулся на так хорошо изученную улицу. Он никогда и не задумывался, что настанет день, когда он посмотрит на нее таким теплым взглядом. Вокруг жили не просто люди. Создатели. Все от писателей и художников до обычных ткачей и маляров в какой-то мере собственными руками или воображением они создавали то, что ценили даже далеко за пределами этого не самого совершенного города. Естественно, к так называемым обновленным ремесленникам прикрепилась и некоторая часть трезво мыслящей интеллигенции. Но разве доктор или адвокат не может так же считаться создателем? Творить своим умом, рассудком и логикой отдельный вид искусства. Что тогда говорить о математиках, которым свойственно применять творческий полет фантазии в решении задач и отыскании для них «красивых» решений?

Все они особые люди. Эрик был среди них, но не замечал этого.

В конце улицы остановился дорогого вида экипаж. Даму, вышедшую из него у швейной лавки, услужливо бросилась провожать девушка из прислуги, но та отстранилась от нее резковатым жестом и двинулась вдоль дороги, кутаясь в серую легкую шубку.

Эрик, встав посреди тротуара, отчего-то долго рассматривал ее приближавшийся силуэт. Девушка медленно шла ему навстречу, иногда оборачиваясь в сторону прохожих, изучая их, но не изменяясь при этом в лице. Все ближе и ближе. Эрик ужасно хотел, чтобы она, в конце концов, остановилась у какой-нибудь мастерской или лавки, книжного магазина, чего угодно! До жилой части улицы оставалось меньше двух минут ее размеренной ходьбы. Идет прямо навстречу, не скрывая лица. Да с какой стати ей его скрывать?

«Что за день», угрюмо шепнул художник и, отвернувшись от дамы, которой до его дома было уже рукой подать, перешел на другую сторону дороги.

К его удивлению, экипаж за ней не следовал. Как всегда гордая, с нежным, только слегка отяжелевшим от чего-то внутреннего, взглядом, она шла к этим обгоревшим развалинам, кутая в шубку свежие цветы.

Анна, тихо позвал Эрик, легким призраком возникнув у нее за спиной.

Держась за кованые завитки ограды, девушка испуганно дернула плечами и выронила полдюжины кремовых гортензий. Еще мгновение гостья без вести пропавшего художника не могла определиться с тем, стоит ей собрать цветы или же повнимательней всмотреться в молодого человека, сильно напомнившего ей пропажу.

Анна действительно испугалась. На ее лице молниеносно промелькнули робость, страх, недоверие и, похоже на то, едва заметная радость. Но она молчала, не зная, чему было лучше довериться. Эрик решил ей подсказать:

Мисс Реа, я пока не простился с жизнью. Рано приносить цветы.

Снова услышав его голос, девушка только всплеснула руками, сняла правую перчатку и осторожно, чуть касаясь побелевшей кожи Эрика, ощупала его лицо.

Как хорошо... Как же это хорошо! Я за вас молилась. Когда я услышала про пожар на востоке, то сначала даже не подумала о том, что это связано с вами... Где вы были почти месяц? Зачем исчезать после такой трагедии? Нельзя так пугать, граф Орвокке! скороговоркой шептала она, с обновленной величественностью поправляя свой дорогой наряд, но при этом не спуская голубых глаз с лица художника.

«Она сказала «граф»? Странно, что я сам давно это забыл», пораженно отметил он, и не думая отвечать на ее вопросы.

Э-эрик, простите. Он казался ей хмурым. Пожалуйста, поедемте со мной, мне нужно с вами поговорить.

Эрик писал портрет, ни разу не заговорив с ней. Они были знакомы только на расстоянии, виделись только при третьих лицах, никогда не обращались друг к другу ни с чем кроме короткого приветствия.

Он художник, она девушка с картины. Он воюет с потусторонними силами, она с реальными, человеческими. Он болен, она здорова.

Они живут в параллельных мирах и смотрят только на то, к чему привыкли. Эрик изучает печальные морщинки в уголках ее глаз и думает, что девушка беспокойно и мало спит по ночам, Анна его сосредоточенное, темное выражение лица. Она размышляет о том, в какую передрягу попал человек, лицо которого стало совсем худым и бледным, сутулая спина которого больше не удерживает плечи.

Глубокие различия встают между ними, как пропасти. Благо дело рушиться в них нечему. Отчего тогда так хочется поехать с ней и выслушать?

И все-таки это похоже на влюбленность в картинный образ. Нет, совсем не в человека, в его портрет.

Они быстро вернулись к экипажу. Анна оставила служанку в швейной, напомнив ей про новый заказ. Ехали довольно долго. Эрик, отгибая пурпурную шторку, смотрел на дорогу и часто мелькавшую воду канала. Княжна Реа неловко молчала, вероятно, отложив разговор до остановки.

Стоило ли удивляться тому, что мосты привели их в южную четверть? Художник оторвался от окошка только тогда, когда впереди замаячили изысканные вывески салонов, кокетливые магазинчики с воздушными названиями, пафосные, с кричащей золоченостью нескромные особняки и заново (заметим, что безвкусно) отделанные здания театра и академии искусств. В центре всего этого живописного благолепия лежала главная городская площадь с недавно возведенным мемориалом и неподалеку от нее серо-зеленое, уж очень выделявшееся среди цветения юга здание суда.

Из-за сновавшего здесь народа было слишком ярко, так что в глазах рябило как после солнечного удара. Эрика заносило сюда нечасто и всегда ненадолго. Хотя винить в появлении подобного детища социальной надобности было некого, внешний вид кварталов вызывал глубочайшее сожаление. Отовсюду струилось нездоровое благополучие, каким обзаводились внезапно и крупно разбогатевшие господа нового мира. Да, новый мир, Левый Крест.

Эрик удивленно скосил на Анну глаза.

С чего бы это высшему представителю старой знати самостоятельно лезть в логово к своим потенциальным противникам? С другой стороны, покуситься на такую особу в самом рассаднике левых сил дело очень неумное и неумелое. Подозрение непременно упадет на властителей южной четверти, что для них самих, безусловно, нежелательно.

В любом случае за месяц многое могло измениться. Эрик уже предположил и то, что, возможно, новые кварталы уже оказались под крылом Правого Креста, а может, наоборот Левый Крест так распоясался, что отбил у старого дворянства и восток, и запад, и сам север. Вариаций много. Чувствовал себя Эрик не просто неосведомленным, а закинутым прямиком на фронт в минуты временного затишья.

Экипаж остановился у темноватого на вид салона, зажатого в углу мелкоахитектурного ряда зданий, которые пестро захламляли собой улицу. Дальше, за площадью, было куда просторнее и чуть более изысканно. Наверняка в таком районе теперь жила Амелия Бланшет. Или как ее теперь по фамилии...

Хоть я женщина и младше, разрешите вас, по крайней мере, угостить.

Анна заказала дорогого вина и присела на мягкий диванчик, установленный в проеме искусственной, выросшей из стены арки. В салоне было несколько помещений, в соседней комнате, судя по восторженным нежным голосам, устроили что-то вроде девичника. А здесь помимо Эрика и Анны за несколькими столиками устроилось еще семь человек. Было не шумно и не тихо. Идеально.

Простите, может, я касаюсь тем мне не доступных, но ваше молчание меня пугает. Я всего лишь хочу вас поблагодарить, серьезно проговорила княжна Реа. Конечно, я узнала вас на площади. Вы истинный творец, она странно усмехнулась, ведь именно ваша рука отвела от меня смерть. Правый Крест рад приветствовать в своих рядах смелых людей.

Я не из Правого Креста.

Она удивленно подняла тонкие брови.

В таком случае это слишком странное совпадение. Так ведь? Изначально на той встрече должно было присутствовать всего четыре человека по двое от каждой стороны. Об оружии не было и речи. Зря, как я вижу. Меня не оставляет ощущение, что последнее время все делается за моей спиной. Но пресечь волнения даже в своих рядах дорогого стоит, хмуро заметила Анна Реа, делая глоток вина. Значит, на площадь вы случайно попали?

Эрик рассматривал свой бокал. Красное вино напомнило ему яд, который переливался в хрустальном пузырьке, подаренном ангелом правосудия.

Я скажу вам еще более странную вещь: я пришел туда не по своей воле и с тем, кто надеялся, что меня изрешетит стрелами или пулями.

В этот раз Анна долго собиралась с мыслями.

Граф, у вас что же, больше врагов, чем у меня? мельком улыбнувшись, заметила она и решила сменить тему: С восемнадцатого дня моего рождения прошло уже два месяца, а написанный вами портрет все еще приводит к нам гостей. Причем из столицы. Жаль, что вы отсюда не уехали хотя бы год назад, там бы вас приняли с распростертыми объятьями. Мой город, как я вижу, прогнивает.

«А почему бы меня не подозревать в связях с Левым Крестом? Зря я уклонился от нормального ответа. Она мне пока не верит, поэтому и сменила тему, рассудил Эрик, выпивая половину своего бокала. Но если она всего лишь благодарит, зачем ей рассказывать мне о своих делах? Я не настолько наивен».

Таких художников теперь мало. Отовсюду лезет безвкусица. Вот видите обои на той стене? Скоро все работы новых живописцев можно будет смело наклеивать на пустые стены.

Спасибо, пожал плечами Эрик, только вот в этом городе больше нет ни одной моей работы, кроме вашего портрета, конечно. Я зачем-то все сжег.

Сумасшедший, затаив дыхание, прошептала девушка. Даже если обидитесь, не возьму своих слов обратно. Это преступление против искусства! Против себя, художника!

Мой брат так же сказал...

Концентрировать разговор вокруг себя Эрик ужасно не хотел, поэтому спросил:

Вы теперь предводитель? А как же ваш отец?

От этого вопроса лицо Анны помрачнело.

Болен. Не могу сказать, тяжело или нет, специалисты в сплошных догадках. Мне кажется, он еще на многое способен, я в него верю, но... может быть, пора бы уже прекратить.

Какой тяжелый у нее взгляд. Эрик и сам еще прекрасно помнил тот день, когда мать поцеловала его в последний раз, потрепала по голове, усадила рядом с отмалчивающимся старшим братом и отправила в новую жизнь без нее. А он, испуганный тринадцатилетний мальчик, долго смотрел назад, отыскивая хрупкую фигуру матери, тонущую в летних сумерках, а потом плакал, отвернувшись, чтобы не увидел Жозеф.

Нет, все-таки нужно в него верить, сказал художник, улыбнувшись. Я три недели отсутствовал и ничего не знаю. Не верится, что светские игры с учетом передела власти даже на это время прекратились. Расскажите.

Я мало что рассказываю просто так. Если узнаете больше остальных, я вас не отпущу.

Не отпускайте, хохотнул Эрик. Может быть, еще и задание для меня найдется? Я ведь замечательный политик!

А вот это уже не шутки. Кое в чем вы правы. Дело для вас тоже может найтись. Очень даже может. Она замолчала, сделала еще один глоток вина и продолжила: Послушайте, Эрик, думаю, мой город собираются продать.

В каком смысле? удивился он.

Анна наклонилась к нему через стол и метнула взглядом в сторону.

Человек у вас за спиной, видите, с высокомерной дамой и мальчишкой чуть старше меня. Его называют Иденским Сановником. Не слышали о таком? Это та самая третья власть в этом месте, он младший брат нашего императора. Бывает он здесь не так уж часто, но когда приезжает, живет в роскошной резиденции в пригороде. Паренек с ним барон из Аньелы, молодой, но заносчивый до невозможности, однако идеальный в работе представитель посольства и дипломат. Как можно понять из их дружественной близости наш союзный договор с Идой скоро будет расторгнут. Ходят слухи о том, что наши соседи по карте, в конце концов, разделят Эллирию на три части. А слышали вы об условиях военного перемирия? Нет? Эллирию (немыслимо!) посчитали косвенно виноватой в конфликте, поэтому часть компенсации зависит от нас! Месяц назад в столице официально разобрались с областью на распутье двух рек. Отныне мой город и земли до южной границы отрезаются в пользу Иды, которая сыграла в конфликте решающую роль и понесла самые большие потери. А Ида, сблизившаяся с Аньелой, передарит часть своей чертовой награды!

Эрик удивился не только такому набору информации, свалившейся ему на голову, но и экспрессии, с которой она подавалась. Хорошо, что никто, похоже, не прислушивался к гневному шепоту девушки. Иденский Сановник был занят разговором со своими спутниками. Впечатления особенно высокой персоны он, увы, не создавал: лет ему было уже за сорок, он был полноват, лысоват, плохо выбрит, а на носу у него громоздились квадратные очки с завитушками. Из-за того, что, очевидно, перебрал какой-нибудь дорогой выпивки, он смеялся заливисто, но с хрипом, периодически громко сморкался в батистовый платочек, цитировал своей скучающей даме замысловато пошлый стих собственного сочинения и обращался к барону с благочестивой улыбкой, вечными подмигиваниями, подпрыгиваниями и оптимистичной шаловливостью. Тихий ужас. Брат императора... И этому человеку теперь распоряжаться этим местом?

Дело дрянь, констатировал Эрик, но у княжны Реа, как выяснилось позже, в разработке был неплохой план.

---

Домой к Жаннетт он возвращался уже под вечер. Голова его была переполнена мыслями, сердце эмоциями, а рассудок пребывал в странном опьянении от глотков свежего воздуха, бросавшегося в лицо снежными порывами ветра. Как много он узнал и понял за один единственный день после трех недель черноты и тишины!

Он отдышался, стряхнул с волос мягкий снег, постучал ботинками о ступеньки и несколько раз негромко ударил в дверь. Скоро открыла хозяйка, немного уставшая на вид, но такая же красивая и цветущая как утром. На ней было зеленое домашнее платье с шерстяным подолом и длинными вязаными рукавами. Жаннетт сказала, что в доме тоже прохладно, впустила Эрика и, тепло заметив, что он сияет, как новая монета, осторожно спросила о том, что успело случиться. Присев за стол на кухне, юноша рассказал, как только что был у Киры. Угрюмая девочка, увидев своего гостя, вмиг превратилась в человеческое подобие ласкового щенка, обнимала и целовала Эрика, со смехом грозилась, что оставит его у себя на неделю, чтобы больше не пропадал, потом читала ему вслух сказку о деревенской девчушке Доррит, которая заблудилась в лесу, но вернуться домой ей помогли живущие в деревьях духи. Болтала она сегодня без умолку. Эрик понял, что мадам Бланшет, узнав о пожаре, не стала рассказывать об этом девочке. И хорошо. На прощание художник подарил Кире куклу из красивой лавочки недалеко от храмовой площади. Жозеф догадался оставить во внутреннем кармане нового пальто немного денег, часть которых юноша и потратил.

Награду за почти продуманное задание обещала и Анна. О своей встрече с княжной Эрик, конечно, умолчал, все было еще далеко от идеала. А об ангеле правосудия он и думать забыл. То есть временно сам себя заставил больше смотреть на реальную сторону жизни, а не копаться в отношениях с потусторонними силами.

Жаннетт отлично готовила и была, по-видимому, прекрасной матерью. Следя за тем, как она суетилась на кухне, собираясь накормить гостя, Эрик мысленно улыбался, мягко отвечал на ее вопросы, рассказывал про своего брата, который скоро должен был приехать и, похоже, увезти его в родные места, сам спрашивал про детишек Жаннетт, ее работу и дом.

На часах было восемь, когда он поднялся на второй этаж и, замерев в коридоре у дверей отведенной ему комнаты, услышал голос ангела смерти. Он звучал тихо и мягко, как будто посланник неба говорил с кем-то, кого он очень любил. Дети.

Прямой стеклянный фонарик, каким могла бы похвастаться любая семья, поставленный на тяжелую, как будто вытащенную из склада ненужных вещей на чердаке, похожую на сундук, шкатулку, освещал маленькую книжку на коленях ангела. Дочурка Жаннетт, устроившаяся здесь же, дремала, уткнувшись носиком в страницы. Теро гладил ее неряшливые кудряшки и читал вслух рассказ, написанный, скорее всего, детским автором из далекой страны с соседнего континента. Второй белокурый малыш и его старший брат, сидя на ковре, возились с листочками бумаги и парой карандашей, но тоже слушали проникновенный голос ангела, изредка поднимая от своих рисунков смеющиеся или удивленные глазки. Рассказ им нравился, по душе был и тот, с чьих губ красивыми потоками слетали книжные слова. На коленях у Теро пригрелся и Ридли.

« Так значит, цветы умеют разговаривать? удивленно спросила старого ворона домашняя канарейка, целыми днями отдыхавшая на жердочке в своей позолоченной клетке.

Умеют, но каждый цветок говорит на своем языке, поэтому благородные розы никогда не поймут простушек ромашек, а те не разберут, что им говорят горделивые тюльпаны или застенчивые подснежники, отвечал ворон, слетая с ветки на подоконник. Но тебе никогда не услышать их голосов, ты сидишь целыми днями в золотой клетке, с которой по утрам твой хозяин сдергивает дорогой шелковый платок. Ты не летаешь навстречу буре, не дрожишь от шорохов ночного леса, не садишься на колючие кусты шиповника, не спасаешься от летящего тебе наперерез сокола, тебя не сбивает ветер, тебе не страшен холод...

Но я не виновата, что человек запер меня в клетку. Может быть, ты, ворон, смог бы освободить меня? Я хочу видеть цветы и леса, покажи мне их, я хочу дышать горным воздухом, я хочу, чтобы мои перья промокали, когда идет дождь.

Старый ворон только покачал седой головой:

Ты не поймешь того счастья, которое испытываю я. Ведь ты совсем не умеешь летать», прошептал Теро, поднимая на Эрика мутно-зеленые глаза. Здравствуй.

Юноша присел у шкатулки на пушистый ковер, скрестив ноги.

Дочитай, мне тоже интересно, серьезно попросил он и обернулся к мальчикам, которые успели изобразить уже целую армию рыжеватых канареек.

Ангел покорно продолжил читать, а девочка у него на коленях открыла заспанные глазки и протянула руки вслед Ридли, который, вальяжно потянувшись, решил поприветствовать хозяина. Эрик поймал его, потрепал по ушам, взъерошил белоснежную шерсть на спине и пушистом «воротничке» на шее и передал кота девочке на руки. Та радостно схватила не только питомца художника, но и оба его рукава. Было неловко, но ребенок, сделав капризное личико, упрямо заставил юношу сесть рядом, после чего Эрик со вздохом на всякий случай закатал рукава до локтей.

Отсюда были отлично видны страницы книги, но он старался не смотреть на них, внимательно слушая близкий голос сидящего рядом мужчины. История закончилась хорошо, ворон освободил канарейку и научил ее летать высоко в небе. Только вот на сказку это было мало похоже, в ней детскими были только приемы, скорее на притчу.

Вот и все, улыбнулся Теро, откладывая книжку далеко в сторону. Эрик удивился, что она была абсолютно черной и без названия. Ну-ка покажите, что у вас получилось.

Мальчики наперебой начали рассказывать о странного вида зверюшках, разбежавшихся по всем листочкам бумаги. Младший сын Жаннетт, Эрик знал, что его звали Сержи, при этом дополнял каждое описание красноречивой гримаской, то смеялся, то краснел и смущался, когда дошло до его рисунков; его старший брат по большей части молчал или говорил полушепотом, но доверительно смотрел на ангела умными карими глазами.

Посмотри, Шэри, мальчики уже неплохо рисуют, а ты почему стесняешься? с улыбкой спросил Теро у девочки, спрятавшей личико в маленькие ладошки нарисованный ворон ее напугал. Трусишка.

«Лисенок», усмехнулся Эрик, увидев мельком скользнувшую искорку смеха. Очень захотелось потрепать светлые кудри девочки, похожие на льняные волосы самого художника, только ей они шли намного больше, чем ему.

Глянь-ка, сказал Теро, когда листок попал в руки Эрику. Симпатично, очень. Ворон, правда, на кляксу с клювом похож, но это ничего.

Дети рассмеялись, старший мальчик подал юноше карандаши.

Мама говорила, что вы художник, покажите, как вы рисуете, пожалуйста, как обычно тихо и сбивчиво попросил он. Мама говорила, что у вас очень хорошо получается. И картины у вас очень красивые. Покажите, как рисовать...

Покажи, покажи, покажи! поддержали остальные. Светловолосые малыши и ангел расплылись в лучезарной улыбке. Рисуй птичку!

«Похоже, я завел себе четверых детишек», мысленно усмехнулся Эрик и со вздохом набросал на бумаге несколько овалов, из которых через минуту плавно вырисовались крылья с заостренными перьями, угольные круглые глаза, клюв, птичьи лапки и коготки, еще через пару минут все это было слито между собой, оттенено и выразительно заштриховано. В общем, никто глазом моргнуть не успел, а с листка смотрела черная благородная птица, точь-в-точь такие же летом иногда имели привычку залетать из леса в пригород, где они прохаживались вблизи каналов, с гордым видом не обращая внимания на людей.

Три пары детских глазок, проследив за последним движением руки художника, восхищенно уставились на рисунок. Пять секунд неподвижного молчания и... шумная детская перепалка из-за того, кто теперь заберет его себе. Первым из мальчишек рисунок схватил Сержи и с победоносным видом вылетел из комнаты, его брат и сестра, не уступая друг другу, бросились донять воришку. Судя по звукам и голосам, баталию предотвратила Жаннетт: отправила детей в их спальню, пригрозила, шикнула и уложила их спать.

Все это время Эрик сидел покрасневший, а Теро, изучивший повадки этих троих человеческих детенышей, только посмеивался.

Да не волнуйся ты. У них такое из-за любой мелочи. Конкуренция что ли. Мне, конечно, не совсем понятно, а тебе, вероятно, понятнее. Все-таки ты в семье не был единственным.

Ну... у нас с Жозефом большая разница. Когда я был ребенком, он уже был подростком. Хотя сейчас я понимаю, что он наверняка ревновал ко мне мать, поэтому в итоге стал к ней холоден. И ко мне... Пресеклось все, как говорится, на корню. Я часто обдумывал, что произошло в тот день, когда он меня оставил, менял к этому свое отношение. Почти всегда сердился на брата, а себя выгораживал, хотя если бы я искренне признался, что просто не смогу остаться один, он бы не ушел. Наверное... Ну а если серьезно, похоже, у него действительно случилось просветление, раз он решил за мной вернуться.

Все может быть, уклончиво пожал плечами ангел. Может быть и так, что ваши отношения только-только начинаются.

Да брось ты...

По лицу Эрика было видно, что он не хотел об этом говорить. Неправильному слову всегда удавалось всколыхнуть в нем растерянность и хмурость.

Иногда мне грезится вернуться в то время, лет на пятнадцать назад. Выпрашивать у матери рисунки, ленточки, открытки... Она и сама любила такие вещички, правда совсем не умела рисовать и давала мне книжки с цветными картинками. Но я их только рассматривал, читать я не любил. Потом, правда, начал лет в одиннадцать, и меня за уши никто оттащить от чтения не мог. Хорошо, если Жаннетт сама их учит, тихо говорил Эрик, с нежной улыбкой рассматривая то, что пытались правильно нарисовать дети.

Я из года в год наблюдаю, как растут эти малыши. Сначала они плакали, потом научились ходить, разговаривать, рисовать, еще через несколько лет они вольются в суету взрослого мира. Ты задумывался, что ребенок куда интереснее взрослого? Может, не надо отсылать их в большой мир, чтобы сохранить эту особенность? со странной убежденностью спросил ангел. Тебя тоже оставили в собственном мире, поэтому ты теперь... такой необыкновенный.

Они сидели плечом к плечу в мягком сумраке приближающейся ночи, соединяющей их теплыми невидимыми руками. Казалось, будто все за пределами зыбкого круга бледноватого света погрузилось в непроглядную темноту, самонадеянно оставило их наедине, заставив соприкоснуться с тонкой гранью доверия друг другу.

Эрик не боялся. Это чувство было для него новым, и он ужасно жалел, что не испытал такого умиротворения раньше, хотя бы месяц назад. Тогда он умирал бы совершенно счастливым.

Необыкновенный, зачем-то повторил юноша, теряясь в мыслях. Это ты такой.

Вот как.

Осторожно и медленно, будто по миллиметру, ангел за плечо повернул его к себе, раздвинул в стороны волнистые волосы, как назло спрятавшие лицо. Нет, он, и правда, не особенно красив, но выразителен. Такие большие голубые глаза моря подо льдом. Смотрят с непонятным вопросом, закрываются, опуская ресницы в белизну тонких скул. Разрешение?

Его пальцы скользят по точеным чертам этого любимого лица, доходят до губ и срываются. Хватают плечи, держат их нежно, но крепко, не давая малейшей возможности вырваться. Поцелуй такой же решительный, без раздумий.

Эрик почувствовал себя слепым, способным на все, кроме того, чтобы просто видеть. Он слышал чужое дыхание, чужое сердце, чужие, такие невероятные, мысли. Вдыхал запах, неродной, но близкий, плечами и грудью чувствовал постороннее, приходящее от другого существа тепло, даже жар. Сильное ощущение, полное трепета и восторга, слепых, но живых, чувственных касаний, пускай всего лишь кончиками губ. Волнующее, не желающее прекращаться... Его не объять умом, ему нужно дать волю или же прервать его.

Что же ты со мной делаешь, грохнувшись на бирюзовый, из слитых дощечек сундук у стены, хрипло выдохнул художник. Секунду назад его чудесным образом все-таки отдернуло от ангела: в голову ударило благоразумие.

Не так уж плохо было.

Он промолчал.

Опять испугался? Эрик, утром мне показалось, что ты уже все понял. Но, выходит, не так... Как тебе еще объяснить?

Эрик вздрогнул. Нет, надо было что-то с этим делать. Повадился на чужие нежности, решил взять на себя все. В его мир ворвалось опасное течение.

«Он не изменит своего отношения к делу, если ты будешь жить», чужим голосом пронеслось в мыслях.

Видишь ли, может быть, для тебя нормально целовать мужчин. А что касается меня, то я не сторонник таких отношений, я их презираю.

От этих слов лицо ангела стало непроницаемым, как бывает когда кто-то вопреки всему остается при своем мнении и пытается не разозлиться на оскорбление. Теро, и правда, готов был зарычать, схватить своего человека и сотню раз повторить то, что случилось минуту назад. Но вместо этого он тихо признался:

Ты первый, кого я когда-либо целовал.

Не правда!

Откуда тебе знать. Я не рассказывал тебе про наши обычаи.

А что с ними не так? поморщился Эрик и подскочил с сундука, когда Теро подошел ближе.

Как представитель чистокровных я не имею права на интрижки. Близкие отношения с первым встречным меня только опозорят. Поэтому я осторожен в чувствах к знакомым женщинам. Ну а целовать я имею право только тебя. Дай мне правую руку.

Не дам! Что ты такое несешь!

Ангел, ничего не объясняя, сам попытался взять его за руку, но это получилось у него не сразу. Несговорчивый художник так разволновался, что почти нарвался на драку, хотя все, что от него требовалось всего лишь протянуть Теро свою правую ладонь.

Давай без шуток!

Не шуми, дети спят, парировал ангел. Смотри, я просто твою руку держу. Сейчас должно получиться...

Оба, не мигая, уставились на соединившиеся ладони. Прошла минута и ничего. Только тепло разбегается по пальцам, и кожа влажнеет. Зеленые глаза ангела совсем потемнели; в них постепенно нарастало неясное выражение ужаса и одновременно с ним гнева. Еще минута метаморфозы только усилились.

Стой, где стоишь, едва слышно прошептал ангел, когда Эрик попытался отшатнуться. Жуткое, непостижимое звучание этого голоса пробирало до костей. Зелень глаз затянулась чернотой. Неужели... ошибся... я ошибся...

Что не так? едва выдавил из себя художник. Теро все-таки отпустил его.

Ты не мой. Выходит, что не мой! Я... я искал так долго и до сих пор не нашел. Дурак, неудачник! Почему мне так не везет? Почему, а, человек? Ничего ты не знаешь. У вас любовь это только основа мелочного стремления все успеть за жизнь. Если вы доживаете до старости в одиночестве не чувствуете удовлетворения, потому что жизненный план не выполнен! И все. Копать глубже не нужно. Если мужчина женится, то потом всю жизнь малодушно рассуждает о том, для чего он это сделал, молодится, не пропускает ни одной юбки, забывает о своих детях и при этом делается несказанно счастливым! Пустота, примитивность... А главное никто не чувствует никакой ответственности, любовь здесь похожа на голод, который удовлетворяют три раза в день... Зачем я сюда попал! Черт, напоследок ругнулся он.

От спины ангела поднимались черные, чуть дымчатые ленты. Подобно змеям или длинным хвостам они, танцуя, взвивались к потолку и рассеивались за плечами, напоминая угольные крылья.

А, ты у нас тоже высокомерный. Недалеко ты от него ушел. Тоже людей не особо жалуешь? Что ж тогда притворялся? ровно произнес Эрик, собирая взглядом дым под потолком. Это у тебя что, истерика?

Теро уставился на него пустыми точками глаз.

Хорошо притворяешься, я почти поверил. Ошибся, говоришь? Тогда я тоже могу себе ошибочку позволить, маленькую такую. Тебе потом только легче будет, предупреждали ведь... а я со второй попытки все понимаю. Художник принялся шарить по карманам. Спокойствие стягивало губы страшной улыбкой, которую Эрик пытался спрятать. Его трясло.

«Я не тот? Вот как ты теперь говоришь. Он тихо зарычал от радости, когда его пальцы нащупали на дне кармана брюк вещицу, предоставленную в помощь ангелом правосудия. Я тоже никому ничего не должен!»

Подожди-ка, ты о ком говоришь? Кто предупреждал? удивился Теро, все же поборов свой непредсказуемый характер.

А... Кстати, он мне посоветовал у тебя спросить, что такое Вторая Нотация? И... ты ее вроде бы забыл.

Глаза Теро вспыхнули и вернули цвет.

Ты его сегодня встретил? Почему не сказал сразу?

Нет, сегодня был второй раз.

Ангел сокрушенно вздохнул.

Я не хочу загонять тебя в угол, но не говори с ним больше. Ему нельзя верить. Он зло во плоти!

Это зло во плоти хочет тебе помочь. И мне тоже. А я хочу, чтобы вмешался кто-то третий. Я не могу уже решать сам, прошептал художник. Ты в чем-то ошибся. Только вот в этом и моя вина есть я тебя сбиваю. И... искупить мою вину очень легко.

В его руках хищным красным огоньком светилось лекарство от человеческих ошибок. Один глоток, этого будет достаточно. Теро, увидев подарок Арна, затаил дыхание. Художник поднял на него виноватые глаза. Они впервые были такими добрыми, как будто тот, кому они принадлежали, никогда вовсе и не думал о смерти, темноте, страхе. Всего лишь двадцатидвухлетний парень, сердце которого разламывалось от немого крика, хотя глаза, прекрасные голубые глаза, сияли нескончаемым призрачным светом.

Ангел, перекрыв юноше все пути к отступлению, грубо схватил его за руки и отнял алый «спасительный» пузырек. Эрик только ахнуть успел.

Нет! Отдай!

М-м-м. Интересно. Ты слишком много на себя берешь. Хочешь ему одолжение сделать?

Ничего я не хочу. Это мое, не трогай!

Ты вообще в своем уме?! разозлился Теро. Я вижу такое не в первый раз и знаю, что это. Или ты собирался принять лекарство?!

Да. Для меня это лекарство. Отдай! Он из последних сил пытался отвоевать свое право на выбор, но ангел не уступал. Так лучше будет. Лучше!

Ну уж нет! Мне дорога каждая секунда твоей жизни.

Нет, грустно покачал головой Эрик. Тебе так просто кажется. Зачем мне ждать того, чтобы ты всего лишь еще раз убедился, что я доживаю лишнее, никому не нужное время? Сжалься надо мной. Пожалуйста... Он рухнул на колени, заламывая руки, как зависимый. Дай.

Нет.

Дай, больной беспомощно протянул к нему ладони.

На лице Теро появилась недобрая улыбка, он усмехнулся с сумасшедшим блеском в глазах.

Посмотри на меня. Да, следи за каждым словом: я не могу тебе этого позволить, прошептал он зловещим тоном и одним движением откупорил красный пузырек. Не ты тот, кто нужен Арну. Это обман. Посмотрим, насколько действенно это «лекарство».

Удушающий сладкий аромат, казалось, заполнил собой все пространство комнаты от пола до потолка, топя в себе другие запахи.

Нет, не надо, Теро! сдавленно вскрикнул больной, хватая ангела за ноги. Время остановилось. Испуганные голубые глаза стали еще больше. Глоток.

Поздно. Он, оскалившись в легкой судороге, опустился на пол. Эрик, пытаясь поддержать его, заглянул в мутнеющие болотные глаза, в которых рябью расходились тусклые желтоватые круги.

Куда?.. с ужасом прошептал Эрик. Нет! Зачем ты! Теро, ты меня слышишь, идиот?! Их руки снова встретились.

Ослепляющая вспышка. Кровь на пальцах. И поверх сжавших друг друга ладоней счастливый взгляд ангела. Этого он ждал?

Получилось... Не ошибся, слабо улыбнулся Теро, целуя его руку. Жди меня. Я за тобой вернусь, пообещал он и исчез, поддавшись в игре своему старому другу, жаждущему встречи.

22

Тяжело.

Ответственность заставляет каждого из нас мыслить рационально. Особенно тогда, когда мы одни ответственны за многих. Решения соответствуют намеченной задолго до достижения цели. Все по плану. Все разумно. Чтобы следовать за удачей по проторенной тропе, нужно тысячу раз пройти по ней своим сознанием.

Тяжело.

Стремление к выгоде это отклонение. Отклонение это поворот на тропе в неправильную сторону. Для достижения максимального результата с работой нужно слиться. Ты это твой труд. Твой труд это ты. Отклонение это пересечение твоей тропы чужой. В таком случае точка пересечения это точка столкновения. Столкновение порождает заинтересованность к чужой тропе. Эта заинтересованность пресекается ответственностью. Ответственность это рациональность. Рациональность это подделка мышления. Когда рассудок изменяет расположению души, подделкой становишься ты сам.

Тяжело...

Из стрельчатых окон, вонзившихся острым концом в потолок, через толстые, обескровлено-розоватые стекла мерзкими клочками сыпал свет. В издыхающем спертом воздухе вертелась полувековая пыль. Ее можно было увидеть только на свету, только в ее странном танце, потому что, опускаясь на пол, пылинки замирали, собираясь в могучую серую армаду времени.

Все вокруг было гигантским, уходящим в небо, как будто над головой разворачивались своды какого-нибудь замка. Правда пустующего, или, как хочется сказать, идеально пустого. Отточенность, резкость, белизна. Это место сосредоточения того, кто не привык ни к чему лишнему. Весь его мир это строгость форм, идей, идеалов, принципов, мыслей. Это тяжело.

От разносившегося в стенах дома-гиганта голоса в воздухе, казалось, зависали кристаллики льда. Он звучал отовсюду, негромко, но раскатисто. Уносимые эхом слова обрывались далеко, в пустых коридорах, запутанных и петляющих.

Все, что находится под запретом, аналогично заповедям. Заповеди это рациональность. Рациональность приводит к выполнению задания с малейшими потерями. Потери складываются из массы неисполненных желаний. Для обуздания желаний применяется Нотация номер один. Запрещается: нарушение личного пространства человека, излишняя заинтересованность, многократное присутствие в видимой форме, разговоры, отклоняющиеся от шаблона представления, раскрытие правил системы, физические контакты с человеком, имеющие чувственную основу, отказ от выполнения задания по причине неравнодушия к человеку. Рациональность советует придерживаться рекомендаций разработанной системы: не вступать в провокационные беседы, держать дистанцию, не напоминать о сроке выполнения задания, не поддерживать связей с родственниками доверенного вам человека, вести записи, чтобы правильно составить протокол, изначально собирать всю доступную о человеке информацию. Чтобы подчеркнуть независимость и величие нашего народа применяется Нотация номер два. Ни один представитель расы неба не смеет ставить вровень ценности своего народа и жизнь отдельной личности, принадлежащей человеческому роду. Пренебрежение правилами существования ради процветания отдельного субъекта считается преступлением против системы сложившихся нравов. Нарушение предусматривает использование Меры номер восемь. А теперь ответь, старший ангел седьмого отделения, что из этого ты не нарушил?

Теро понял, что обращаться сейчас могли лишь к нему. Оторвавшись от созерцания уплывающего ввысь потолка, он перевел взгляд на ангела правосудия, который, сложив за спиной металлические крылья, устроился на каменной, выходящей прямо из стены ступеньке, похожей на невысокий постамент. Если бы Арн молчал и его длинные волосы не покачивались, когда тот, перелистывая страницы, сосредоточенно склонялся над каждой из них, выбирая из текста предложения, то ангела можно было счесть очеловеченным подобием статуи горгульи на соборе. Лицо у него было отстраненное, а вот напряженная поза, как будто он готовился к броску на оппонента открытый вызов.

Яд оказался сильным, почти парализующим. И все-таки радовала мысль, что Эрик отложил самоубийство до лучших времен. Это и спасло ему жизнь.

Ну, записи о своем человеке я веду прилежно, заметил ангел смерти, пытаясь покинуть морозивший спину пол. Сесть ему кое-как удалось. Оставалось еще как-нибудь подняться на ноги и в бой! Отстаивать права заблудшего ангела.

Он мельком посмотрел по сторонам. Нет, пустоты в зале не было. Арн, похоже на то, соорудил себе храм: воздвиг постамент, занял на нем место божества, очистил пространство от инакомыслящих и собрал толпу верных последователей своего культа. Они выстроились длинным молчаливым коридором, по разные стороны которого находились два ангела, в прошлом друзья, в настоящем обвиняемый и обвинитель.

Их называли «тени». Кто еще мог подчиняться сумеречному ангелу да еще с таким скверным характером? Сумеречные считались вырожденцами: слабые физически, они были неспособны переносить даже свет, поэтому работать в мире людей они могли только после заката. Не было секретом, что связываться с вырожденцами никому не хотелось. Может быть, за это увечье природа и наградила их более развитыми чувствами, на самую высокую ступень из которых взгромоздилась справедливость. Несмотря на приверженность правосудию, для достижения цели Арн не гнушался и скрытых методов борьбы. Имея доступ к любым человеческим душам, отходящим в мир иной, он выбирал те, которые уже не могли упокоиться души самоубийц, неприкаянно бродившие по земле в поисках хозяина, того, кто смог бы дать им смысл для дальнейшего движения по живым улицам без надежды на воскрешение. Со временем их лица стирались, оборачиваясь обычной серостью. Так из умершей для мира души рождалась изворотливая тень, по воле хозяина заползавшая в любые углы, чтобы разузнать секреты тех, у кого, по мнению ангела правосудия, «изменились приоритеты».

Не дерзи, у тебя нет на это права. Я пытался говорить с тобой, как друг. Я пытался образумить этого мальчишку. И я не потерплю того, чтобы вы двое растоптали все, что я собирал годами. Один, без чьей-либо помощи. Безупречность в работе вот о чем должен думать не только я, но и ты!

Теро, шатаясь, поднялся на ноги. Его принесли сюда тени, это ясно. Только вот что он пытался доказать Эрику, когда выпил отраву, это большой вопрос. Тело пронизывала такая усталость, как будто ангел, не прекращая ни на минуту, работал крыльями несколько дней. Там, где была раздроблена ключица, глубоко под кожей болели кости, а по спине разрядами проходила пульсация от не так давно простреленных крыльев. Казалось, будто и сейчас они истекали кровью. Ангел смерти несколько раз беспомощно оглянулся назад, но не увидел ни одного пера. Улететь отсюда ему не позволят. С каждой секундой ему становилось все хуже.

Что за дрянь ты ему дал?! Сволочь... Не приближайся к моему человеку, иначе я тебя убью, прошипел Теро, передернув плечами, как будто почувствовав, как плоть прошивают те самые стрелы с красным оперением. Я не хочу, чтобы история повторилась.

А я хочу, благодушно улыбнулся Арн. Потому что так должно быть. А ты просто очень любишь сказки, как же тут не устоять перед художником.

Поднявшись на постаменте во весь рост, он в своем белоснежном одеянии был похож на святого. От его крыльев исходил нежный, трепещущий в воздухе свет. Как ореол. Книга в руках, на губах проникновенная улыбка.

Арн швырнул Кодекс к ногам Теро.

Это твое. Повтори все, что забыл. И прекрати уродовать пустые страницы своим сентиментальным бредом. Он безразлично уставился на серость теней, в которой совсем редко, но еще проступали человеческие лица. Я хочу тебя исправить. Прими мою помощь как должное, или я отдам тебя под суд. Там будут разбираться еще дотошнее, поэтому тебе лучше обдумать свое решение.

Арн, я хочу уйти.

Я отпущу тебя, как только дашь ответ.

Нет, Арн, ангел смерти вздохнул и устремил на него немигающий твердый взгляд. Я хочу уйти из отряда.

Лицо сумеречного сковала каменная маска, точки черных прищуренных глаз ядовито изучали преступника. Холод его голоса слился с угрожающим спокойствием:

То есть ты хочешь сказать, что был бы не против стать таким, как человек?

Да. Я хочу быть человеком.

Предатель. Это слово, брезгливо сплюнутое под ноги отступнику, глухо разнеслось по сумрачному залу. Серые слуги всколыхнулись в воздухе.

Я хочу отказаться, но на это у меня тоже нет права. Так? для начала спокойно уточнил Теро, но чем больше он говорил, тем резче искривлялись его губы. Скажи мне, друг, что я вообще могу делать? Какого черта ты взъелся именно на меня? Хочешь исправить, вроде как защитить? Отучить от пагубных привычек? Какой ценой, а? Я не хочу быть обязанным тебе. Решил затащить меня в ту же яму, в которой оказался ты сам?! Нет, ради этой работы я не готов убить в себе человеческие чувства, как это случилось с тобой. Называешь меня предателем, а себя другом, хотя никогда не пытался понять, чего я хочу. Всегда есть один единственный выход, но сейчас ты закрываешь его своими крыльями. Ты держишь меня при себе уже сто лет. Отпусти.

Что такое, устал от меня? Знаешь, я согласен, пожал плечами Арн, можешь делать все, что угодно. Когда закончишь задание. После того как я приду забрать душу твоего человека.

Боль становилась все невыносимей. Хотелось сказать что-то в противовес, но Теро только горько рассмеялся, хватаясь за голову, как будто это еще заставляло его думать, в то время как тело разрывалось изнутри. Не ожидая такой реакции, ангел правосудия нахмурился.

Ха-ха-ха. Ты хочешь напугать меня или сам чего-то боишься? Как же ты изменился. Из всего, даже доброго жеста, можно извлечь выгоду, правда? Да как ты вообще стал Ангелом Правосудия?

В полной тишине было слышно, как Арн скрипнул зубами. Резкий взмах крыльев, отточенный рывок, похожий на бросок беркута и ангела смерти откинуло далеко назад. Заскочив на него верхом, сумеречный резко встряхнул его за плечи, ударяя головой о каменный пол.

Это не твое!.. Не твое дело! хрипел он, нанося удар за ударом, как будто ребенок, ломающий старую надоевшую куклу. Заткнись! Все будет так, как сказал Я! И заслужил это звание тоже Я! Заслужил, несмотря на то, что сумеречный! Потому что Я МОГУ ВСЁ!

Переборов ощущения, Теро кое-как заломил Арну крыло и, сделав фантастическое усилие, опрокинул набок, выкрутил руки и прижал извивающегося обвинителя всей массой тела. Ангел смерти дышал глубоко и прерывисто, как будто в горле у него застрял ком, его глаза отказывались видеть четко, но отпустить Арна он не мог: обе руки как будто свела судорога, не позволяющая просто так выпустить агрессивного хозяина душ. На затылке чувствовалась теплая влага.

«Кровь?» сглотнул Теро, хотя собственная целостность вдруг стала волновать его куда меньше желания высказаться.

Боль, рвущая сердце, разжигающая чувства. Сейчас он ненавидел открыто, с яростью, бешенством, желанием убить и сбежать. Он желал этого до изнеможения, до безумия, но что-то не давало ему выпустить убийцу наружу. Теро посмотрел на правую ладонь. На ней, раскинув по кругу девять симметричных клиньев, темным серебром искрился замысловатый рисунок, похожий на распустившуюся чайную розу. Острые уголки, плавные линии, нежные полукруги серебряных лепестков, вспыхивающих под взглядом ангела теплым огнем.

Ты ничего уже не сможешь со мной сделать. Вот, смотри! Смотри, это знак, изобразивший мои чувства к нему. Ангел смерти уперся Арну в грудь, показывая расчерченную ладонь. Видишь? Это то, что я чувствую.

Рывком оторвавшись от поверженного врага, он с трудом поднялся на ноги и неровным шагом пошел прочь, в запутанные коридоры, желая только одного найти выход и любой ценой увидеть своего человека снова.

---

Эрик лежал поперек кровати лицом вниз. Он не шевелился и дышал так тихо, что единственным звуком, который можно было уловить в комнате, стал звук движения стрелки настенных часов. Окна были закрыты и задернуты шторами, так что вокруг царил неприятный глухой мрак. Было холодно и как-то печально, как бывает в старом доме, когда его вдруг оставляют жильцы. Стрелка замерла, часы остановились. Теперь тишина стала единственной полноправной хозяйкой.

На ладони Эрика поблескивал серебристый отпечаток, форма которого напоминала распустившийся цветок, обведенный по краю тонкой черной линией. Единственное, что осталось.

Парень, наконец, шевельнулся и обхватил свои плечи руками, пытаясь согреться. Его лицо было совсем белым и измученным: ночь уже близилась к концу, а он так и не уснул. По его телу пробежала мелкая дрожь, когда что-то в глубине дома, кажется на первом этаже, скрипнуло. Эрик поднял голову, но, кашлянув, снова уткнулся лицом в скомканное одеяло.

Лучше бы я умер, бессильно прошептал он и закрыл глаза.

Ридли, ластясь, и успокаивая хозяина, подлез к нему под руку, но тому было все равно.

Ладонь, перечеркнутая странным символом, болела. Эрик, вяло подняв голову, посмотрел на серебристый знак и вздохнул. До рассвета было рукой подать.

Поднявшись, он пошел искать Жаннетт, наверняка она уже проснулась и чем-то занималась в полной тишине, чтобы никого не разбудить. Дверь в комнату под лестницей была приоткрыта и негромко поскрипывала от сквозняка. Эрик, не раздумывая, вошел внутрь и закрылся наглухо.

Вот спасибо, обернувшись к гостю, улыбнулась хозяйка и сдвинула медные очки на кончик носа. Жаннетт, поставив на подоконник лампу, сидела у расшторенного окна и что-то вязала. Вы так и не уснули, Эрик?

Оробев, юноша долго не отвечал.

Вы с ним не помирились?

Он только сейчас заметил, что она никогда не называла Теро по имени.

Это, наверное, было слишком громко. Я как всегда не подумал. Простите, если помешали. Надеюсь, дети не слышали, кусая губы, извинился Эрик.

Нет, детям никогда ничто не мешает, засмеялась хозяйка, обрезая шерстяную нить. Крепкий сон не только залог здоровья, но и лекарство от любопытства. Я случайно услышала... Правда, я не подслушиваю, просто мне тоже не до сна. Жаннетт вздохнула и оторвалась от работы. Садись, Эрик, вот стул, кивнула она. В ее обращении и тоне была материнская нотка.

Эрик сел, спрятав правую ладонь, и уставился на связанное женщиной полотно.

Не волнуйся, он придет. В этом весь его характер. Когда я уже не жду, он все равно возвращается. Пару раз в год, в разное время, но я вижу его. Он любит моих детей, и для меня это подарок. Он никогда не говорил мне, но я понимаю, кто он такой. И мне не страшно. Ни один мужчина... из людей никогда с ним не сравнится. Странно, я говорю такие вещи, хотя совсем в него не влюблена. А ты, Эрик?

Не знаю.

Ты всегда так говоришь, мягко заметила она и встала со своего небольшого креслица, укрытого ажурной вязаной накидкой. У нее было много вещей ручной работы, и теперь он понял почему. У нас тут маленькая мастерская, посмотри вокруг. Мы шьем и вяжем по заказу, делаем шляпки. У меня есть три помощницы, но сегодня я разрешила им отдохнуть. Кира, кстати, мне тоже очень хорошо помогала, у нее золотые руки. Может быть, когда-нибудь она еще придет ко мне на работу, а сейчас я жду, когда подрастет моя дочь. Все это достанется ей.

Очень красиво, прошептал Эрик, рассматривая только что законченную большую шестиугольную салфетку, вывязанную до того искусно, что ему не верилось, будто на такое способен человек. Я и не знал, что вы такая мастерица. Не каждый паук способен на такую работу.

Да пауку и не снилось, роясь в коробочке с нитками, снова улыбнулась хозяйка. Вот так и не знаешь наперед, чем будешь на хлеб зарабатывать. Научила меня бабушка еще в детстве и, как видишь, очень пригодилось... Хочешь, я и тебе что-нибудь свяжу? Хотя у меня есть готовый шарф. За ним почему-то с августа так никто и не явился. Так, где-то здесь был, хлопотливо бормотала Жаннетт, перебирая готовые заказы, горой взгроможденные на маленький шкафчик со всякой швейной утварью.

Спасибо, мне не нужно. Правда, я не замерзаю. У меня вся семья с севера, так что я привык, покраснев, оправдывался Эрик, но проворная хозяйка уже примеривала ему на шею темно-серый в тонкую бордовую полоску шарф.

Он оказался мягким и приятным на ощупь, вывязанным из толстой шерстяной пряжи, мгновенно согревающей кожу. Закутав в шарф обе руки, юноша сжал рыхлое, ответившее ему нежным теплом полотно, поднес один из обшитых бахромой концов к лицу и вдохнул запах шерсти, бумаги, кажется, воска и рук хозяйки дома. Странное, но отчего-то уже знакомое ощущение дрожью пробежало под кожей молодого художника. Что-то из этого сочетания напомнило ему его собственную мастерскую, которую было уже не вернуть, а что-то запах его самых первых варежек, связанных Мартой на пятый день рождения. Да, этот запах увлекал его далеко-далеко, за пределы этого города, за границы этого времени, в тихий зимний день, когда мальчик впервые играл на улице в снежки, а его матушка и несколько обожавших его служанок могли не переживать из-за того, что маленький граф не дай бог отморозит себе пальчики.

Красиво ведь. Тебе очень идет. Возьми, это подарок.

Он вздрогнул.

Спасибо, Жаннетт. Думаю, теперь это самая дорогая для меня вещь.

Эрик сказал правду, но женщина только засмеялась, оправила подол своего платья, достала из шкафчика подушечку с иголками, обрезки белой ткани и вернулась на место.

Самое дорогое это любовь. Ее тоже можно дарить и не просить ничего взамен. Поэтому все зависит только от тебя, сказала она, поправив очки. Смотри-ка, еще рассвета нет, а к кому-то уже приехали. Хороший экипаж, только в городе я таких не видела. Наверное, издалека.

Действительно, на пустой улице у соседнего дома притормозил кто-то из приезжих. Сонно переминаясь на месте, фыркала пара лошадей, а кучер, зябко кутаясь в шубу с пушистым меховым воротником, угрюмо взирал на мостовую из-под натянутой до самых бровей шапки, хотя было не настолько холодно: крупными хлопьями падал снег. Эрик так и приклеился к окну, рассматривая экипаж с неподдельным интересом. Жаннетт это удивило, но она молча посматривала на юношу, который спустя минуту изучения пришельцев вдруг спрыгнул со своего стула с радостным воплем и широченной улыбкой.

Да это же... это...

Что такое? озабоченно воскликнула женщина, тоже вскочив.

Это они! Я сейчас! закричал он уже из коридора, где пытался быстро натянуть ботинки.

Эрик, оденься!

Не холодно! засмеялся он, распахивая дверь, и выбежал на улицу с таким энтузиазмом, как будто был малышом, который увидел за окном первый снег.

Экипаж медленно двигался по улице, лошади шли шагом, Эрик выпрыгнул им навстречу, загородив собой дорогу.

Север!

Хмурость с лица кучера как рукой сняло. Старик засмеялся, бросил поводья и соскочил на мостовую так резво, как будто мигом стал на тридцать лет моложе. Его суровое лицо с сеткой морщин, добрые серые глаза, белые, выбившиеся из-под шапки волосы, большая шуба и огромные теплые рукавицы, в любую из которых Эрик мог бы засунуть обе руки разом, все это было таким любимым и знакомым, идущим из самого сердца и из прошлого. Лицо колол мороз, но юноша не чувствовал этого, потому что смеялся от всей души, обнимая наставника, похожего в зимней одежде на необъятного бурого медведя.

Что такое, все-таки соскучился? Раздетым-то что выпрыгивать? А ну лезь ко мне под шубу! улыбнулся старик и сгреб Эрика в объятья. Шарфом обмотался, а все остальное потерял? Ух, тетушки твоей на тебя не хватает.

Не надо тетушку, я оденусь, обещаю! честно уверил юноша, выбираясь из складок теплого меха. Конечно, я скучал. Без вас жить совсем неинтересно. А ты мне мог бы письмо написать, ты и Ма...

Он осекся, вспомнив.

Север, я так плохо поступил. Я очень сожалею. И... я еще очень люблю ее. Она меня простила?

Простила, тихо ответил наставник, взъерошив его волосы. Не думай.

Хорошо, облегченно вздохнул он, опустив голову на плечо старика, я рад. Не обижайся на меня, ладно? И не волнуйся. Я не стою того, чтобы ты обо мне волновался. Где Жозеф? Он что, не приехал? увидев недоумевающий взгляд Севера, резко сменил тему Эрик.

Я здесь, если ты не заметил, спокойно, даже как-то тяжело послышалось у него за спиной.

Резко обернувшись, юноша удивленно уставился на почти склонившегося над ним высокого человека. Дар речи у него исчез окончательно и бесповоротно. Сверху вниз на худенького, хрупкого художника смотрел широкоплечий гордый красавец, облачившийся из дорожной поношенной одежды, в которой его в последний раз видел Эрик, в элегантный светский костюм, черное длинное пальто с подстежкой, цилиндр и гладкие кожаные перчатки. Настоящий граф, первый наследник. Его военная осанка, неприступное выражение лица, его спокойный взгляд, который разжегся, стоило лишь Эрику протянуть к графу руки. Сомнений не было, в этом человеке воплотился другой.

Это ты, отец? не слыша себя, прошептал юноша, тонкими пальцами, прикоснувшись к плечам брата.

Ч-что... знакомый голос дрогнул. Что ты сказал? Это я. Жозеф.

Конечно, смутившись, быстро заморгал Эрик и опустил глаза, все еще борясь с ощущением присутствия отца, которого младший сын никогда и не видел. Как хорошо, что это ты.

Жозеф посмотрел на него так, словно перед ним было привидение, да еще и пребывавшее не в своем уме. К счастью атмосферу непонимания разрядила мадам Бланшет, набросившая Эрику на плечи его пальто. Рассудив, что беспечный юноша не потрудится вернуться в дом и одеться, она сама вышла навстречу пришельцам.

Спасибо. Познакомьтесь, это мадам Бланшет, представил он хозяйку дома.

Жаннетт, мгновенно охладив выражение лица, сказала она.

Жозеф, тускло назвался старший брат. Однако в глазах у него загорелась искра интереса, та самая, которая появлялась только тогда, когда он знакомился с женщинами.

Север молча поклонился, отошел к лошадям и, снова нахмурившись, стал терпеливо ожидать распоряжений графа, который сразу же решил взять инициативу в свои руки и спросил:

Так вы та самая хозяйка, у которой живет Эрик? Как вижу, вы о нем заботитесь. Благодарю. Я был немного занят, поэтому не смог взять брата под свою опеку. Теперь я собираюсь забрать его в гостиницу на юге. Спасибо за беспокойство, вы мне очень помогли. Назовите любую цену, я заплачу вам, сколько скажете. Вам наверняка нужны деньги.

Взгляд у Жаннетт остекленел. Почему любое доброе дело должно компенсироваться материально? Деньги. То, за чем до сих пор, даже разбогатев, продолжала гоняться сестренка Амелия, забывшая, что на жизнь можно зарабатывать собственным трудом. То, что ослепляет обманчивым блеском. Для старшей сестры Бланшет никогда не существовало этой ложной надежды на счастливое будущее.

Нет, Эрик мне ничего не должен.

Вы уверены? Прошло больше двух недель, удивился Жозеф. Бесчувственный отказ женщины его насторожил. Тем более прохладная ярость, бесновавшаяся в ее взгляде, пугала даже рослого офицера.

Если Вам интересно знать, господин заботливый старший брат, Эрик в сознании всего лишь второй день. За это время он никак не стеснил мою семью. Вы оторвали меня от работы, всего доброго, уверенно поставила точку Жаннетт и гордо отправилась в свои владения.

Эрик, почувствовав себя виноватым, побежал за ней следом.

С характером, хохотнул Север. Идеальная девушка для Вас.

Жаль, что уже замужем, усмехнулся Жозеф, прокручивая в голове только что озвученное обвинение.

И правда, он ведь даже не знал, с кем и в каком состоянии все это время был младший брат. Понадеявшись на благоразумие ангела, на попечение которого пришлось оставить уснувшего Эрика, он спросил лишь о том, где можно будет найти обоих в начале ноября. Пришлось даже притвориться, что Жозеф вовсе не заметил трепета, с которым ангел смерти часами просиживал с доверенным ему человеком на руках. Радостью было лишь то, что Теро, кажется, понимал эту ответственность, поэтому сейчас ему можно было довериться.

Уехав, Жозеф часто размышлял насчет отношений этих двоих, размышлял и об обещании, которое безропотно дал ангелу смерти в день пожара. Можно ли заменить одну душу другой душой? Убить другого человека вместо того, за кем уже два месяца по пятам следует Смерть? Другими словами: мог ли Жозеф просто умереть вместо Эрика? Без колебаний и лишних рассуждений он попросил об этом ангела, когда брат впал в кому. Теро был согласен. Он сказал, что его голод удовлетворит любая смерть, только для этого придется кое-кого обмануть.

«Если это правда, то жить мне месяц», думал он, возвращаясь назад. Думал односторонне, даже не представляя себе того, что от обмена можно отказаться.

Эрик выбежал из дома Жаннетт только через четверть часа. Кутая в пальто кота, он сверлил брата взглядом, но ничего плохого не говорил.

Поехали, наконец-то сможешь пожить со мной. Жалко, что не у нас дома, но все-таки я смогу рассмотреть тебя получше.

Рассматривай, пожал плечами Эрик, садясь рядом с братом. Из-под полосатого шарфа художника на Жозефа ответно глянули голубые кошачьи глаза.

И откуда он только у тебя? улыбнулся старший брат, тронув Ридли за нос. Кот чихнул и прижал одно ухо.

Теро подарил на день рождения.

Жозеф молча проглотил еще одну свою оплошность даже ангел смерти умудрился сделать подарок.

В первый год отсутствия он получил от младшего брата три письма, в том числе и в свой день рождения, но ни на одно так и не ответил. Год за годом они всё приходили и оставались безответными. Он просто не знал, что написать, и боялся, что если напишет не те слова, следующего письма можно будет не ждать. Он боялся и молчал, сохраняя в тайне даже то, жив он или нет.

Кстати, где ангел? Несет службу настолько прилежно, что теперь не показывается на глаза?

Эрик недобро рассмеялся и, придвинувшись к брату, протянул ему руку.

Смотри! сказал он, раскрывая правую ладонь.

Что это за знак?! воскликнул Жозеф, схватив его за запястье.

Не трогай, больно! Вот, что он мне оставил. А потом куда-то исчез. Не понимаю, что это такое, но болит оно ужасно.

Еле выдернув свою тонкую руку из сильного захвата брата, Эрик вопросительно уставился на рисунок, четкой линией раскроивший ладонь. Казалось, что под кожу просунули проволоку, которая время от времени раскалялась и вспыхивала, парализуя руку до плеча.

Вот гад, скрипнул зубами Жозеф. Все эти таинственные и просто непонятные штучки ему не нравились, особенно когда они приобретали форму мистического круга на ладони его брата.

Я не знаю, что означает этот символ. Он ведь так и не успел мне объяснить...

Эрик, по лицу Жозефа было видно, что он готовится спросить что-то важное, ты не замечал, что у вас с Теро... эм... мягко говоря, слишком дружеские отношения? Такие не возникают на пустом месте и с кем попало. Очень странная близость.

Он искренне надеялся, что не сказал лишнего, однако и сам Эрик только слегка качнул головой, посмотрел брату в глаза, а затем, собравшись с мыслями, спросил:

Тебя это правда настолько волнует?

Конечно, волнует! Когда я вижу с тобой рядом этого... это существо...

Не называй его так.

Прости уж, но у меня больше нет слов. Ну не похож он на человека, как ни крути! Я не имею в виду внешность. Характер, склад ума, темперамент. Его видимое нам обличье ничто в сравнении с его внутренней выкройкой! Вот видишь, сейчас он вообще исчез, не сказав о знаке ни слова. Странно ведь, да? Я, конечно, понимаю, что он, Жозеф подбирал слова, НЕ СОВСЕМ ОБЫЧНЫЙ для меня незнакомец, но я не привык доверять ДАЖЕ ЛЮДЯМ с подобным характером. И еще... Ангел или нет, он в первую очередь мужчина, который обнимает тебя как девушку, он резко замолчал, увидев, с какой странной выразительностью, бросил на него взгляд Эрик.

Вот, значит, к чему ты клонишь, с этого и стоило начинать. Его накажут из-за меня это то, что меня сейчас по-настоящему волнует.

За что накажут? Ты к ним, этим ангелам, вообще никакого отношения не имеешь, подумай! Если он что-то натворил, то за все должен ответить сам. Приплести к их миру и жизни тебя я не дам. Север, давай быстрее, что ты там копаешься?! рявкнул на слугу Жозеф, оторвавшись от помрачневшего брата. Эрик, я тебя запру, честно, насильно увезу домой и посажу под замок, если ты не прекратишь эти свои мистические знакомства и штучки типа вот таких! предупредил он, нервно поддернув разрисованную ладонь Эрика. Никаких тебе значков на руках, крылатых человечков, наказаний, обвинений, обид и интрижек черте с кем. Это похоже на бред, в который теперь и меня затянули. Прекрати, даже если у вас двоих какая-то там неземная любовь это ужасно и отвратительно. Я никогда не одобрю такого, особенно потому, что ты мой родной брат.

Не показав вида, художник промолчал, посадил на колени кота и уставился в окно с таким невозмутимым лицом, будто ничего не было сказано. Так граф Орвокке не получил ответа и до конца недели, опекая брата, злился впустую, чувствовал себя ненужным и оскорбленным, но иногда оттаивал, уверяя себя в том, что спасает его жизнь и защищает его честь, как и пристало старшему.

23

Я тратил время впустую. Моя злость имеет слишком глубокие корни. Последняя капля... В рассудке, как в старой одежде, появляются дыры. Я мог бы залатать их за эти сто лет, но просто не захотел. Хотя благодаря моей закрытости у меня нет слабостей. Или... не было.

Арн печально смотрел в пустоту неба, в котором парил на крыльях ночи сгущающийся мрак.

Почему он не понимает, что именно этот век сделал меня таким? Я не хотел.

Он приходил в этот сад последние лет десять, когда ему становилось особенно трудно сдерживать свои эмоции. Тишина деревьев успокаивала его точно мать. Мать... Весной он часто находил здесь подснежники.

Смотри, Арни, это самые прекрасные цветы на свете. Запомни, как они выглядят. Они красивы и чисты, как слезы ребенка

Я буду помнить их всегда, потому что их любишь ты, мама.

Арн оперся плечом о ствол древней березы, ветви которой еще не были припорошены пушистым снегом, к югу от Эллирии, подогретая солнцем, отцветала осень. Скоро его ноги подкосились, и он упал в объятья сухой рыжей листвы. Долго смотря в небо, он, гордый Ангел Правосудия, ни о чем не жалел и ни в чем не раскаивался, но по его лицу стекали слезы. Прохладный ветерок развевал длинные волосы. Иногда какой-нибудь яркий шуршащий лист слетал с дерева и запутывался в этих черных локонах, как в паутине.

У меня ее глаза. Ее волосы. Я помню, как она гордилась этим, запрещала мне их обстригать, говорила, что когда я вырасту, они станут совсем длинными и красивыми. Я... не имею права на эти волосы. Не имею права даже на воспоминания о матери.

Нет, я не предатель. Не предатель! прокричал он, но оправдываться было не перед кем.

Собирался дождь. Наверное, и здесь, на юге, заканчивался последний солнечный день. На красноватое закатное небо медленно, но неотвратимо надвигалась серая пелена. Вдалеке уже шуршал дождь, мелкими каплями покрывая траву, как роса. Взмахнув рукой, будто прощаясь с заброшенным садом, Арн стряхнул с белого, расшитого красными узорами, рукава несколько капель и, подобрав подол своих одежд, побрел прочь по высокой потускневшей траве.

---

Стены, стены, стены. Они тянулись сотнями коридоров, сплетающихся в лабиринт, в котором можно было блуждать бесконечно. Наверняка Теро только так казалось. Он, не чувствуя тела, бродил вдоль этих самых стен, ища выход. До сих пор он совершенно не мог понять, где находится. Внутреннее убранство комнат, в которые он иногда заходил ради интереса, было довольно скромным, не представляло ничего особенного и совершенно ничего не говорило о самом доме. Так что ангелу оставалось лишь теряться в догадках. Единственное, что ему здесь нравилось это сводчатые потолки и треугольные окна метра в три высотой, в которые были вставлены слегка помутневшие стекла разных оттенков красного. Через них на пол падали неровные розоватые пятна, смотревшиеся как кусочки рассветного неба в прорезях серых каменных туч.

Как ни странно, поискам Теро внутри здания никто не препятствовал. Только изредка мимо него проходили полупрозрачные люди, очертания лиц которых постоянно менялись: становились то мужскими, то женскими или даже детскими. Они смотрели на ангела без интереса, но внимательно, явно получив приказ от своего хозяина, ни в коем случае не выпускать «пленника» из поля своего зрения. Их глаза были совершенно пустыми и черными без намека на зрачок. Они никогда не менялись, даже если черты лица становились кардинально другими, не похожими на предыдущий образ. Тени ходили предпочтительно по одному, но если их было двое или даже трое, они хранили полное молчание, словно разговаривая мысленно. Когда же Теро захотел прочитать мысли одного из этих необычных стражей, он наткнулся на холодную и неприступную стену. Попытавшись мысленно преодолеть ее, он получил довольно вежливый отказ. «Нельзя», эхом раздалось в его голове, и ангел окончательно разуверился в том, что стоит повторить попытку.

Теро не пытался бежать. Все равно эти тени были, безусловно, особыми существами, и кто знает, на что они были способны, выполняя приказ хозяина. Ангел дошел до конца коридора, впереди была только стена, а повернув налево, можно было выйти на винтовую лестницу, ведущую наверх. Но взбираться по высоким ступенькам Теро был не в состоянии, так что оставалось только из последних капель сил биться головой о стену, как нельзя кстати предоставленную каменной громадой дворца-исполина.

Вдруг из камней высунулась серая голова с длинными почти прозрачными волосами, заплетенными в косы. Сейчас лицо тени напоминало скорее женское, чем мужское, да и тело, появившееся следом, принадлежало, пожалуй, девушке лет восемнадцати. Тень, словно не замечая ангела, медленно проскользнула мимо и пошла по длинному коридору, едва касаясь пола ногами. Теро проводил ее взглядом, но вдруг ему в голову пришла неплохая идея.

Стой, громко сказал он, и, так как больше в коридоре никого видно не было, тень поняла, что обращались именно к ней.

Она остановилась и повернулась к ангелу лицом. Теро подошел ближе и, поклонившись, так как не знал, как именно стоит вести себя с таким существом, спросил:

Где твой господин?

Тень внимательно посмотрела в лицо стоящему перед ней мужчине и, подумав немного, указала рукой вверх. Это довольно абстрактное объяснение заставило Теро поднять голову, но его взгляду предстали только своды потолка.

Ты хочешь сказать, что он где-то наверху? Тень медленно кивнула. Можешь отвести меня к нему? спросил Теро, надеясь все же получить удовлетворительный ответ. Тень снова кивнула и протянула ангелу руку. Этот жест произвел на него немалое впечатление, и он несколько неуверенно пожал полупрозрачную, но довольно таки осязаемую холодную ладонь. Спасибо.

Как и подобает юной девушке, тень мило улыбнулась и, быстро развернувшись, махнула головой с косами в сторону винтовой лестницы. Теро усмехнулся в ответ и поспешил догнать свою проводницу, которая, сделав несколько больших легких шагов, уже стояла на нижней ступени.

Подниматься было тяжело. Едва переводя дух, ангел держался за стены, силой воли бросая себя вперед шаг за шагом.

Через пару минут он чудом миновал пролеты первых четырех этажей, затем лестница стала уже, а изгиб ее сделался более резким. Теро понял, что они поднимаются в башню.

«Какое странное место. Неужели даже Арн поступился правилами и нашел себе место в человеческом мире? этот вопрос уже давно его раздражал. А тут, наверное, высоко. Я чувствую за стенами небо».

Последняя ступенька была самой низкой и вела на небольшую прямоугольную площадку, в конце которой виднелась деревянная дверь. Тень остановилась прямо напротив нее и выжидающе посмотрела на ангела, который осматривался по сторонам. Проводница снова кивнула, улыбнулась и через мгновение растаяла в воздухе.

«Если он там, что я ему скажу? Что он ответит? Я должен дать ему понять, что мое решение нисколько не касается его личности. И вообще, он не вправе удерживать меня здесь! думал Теро, начиная сердиться. Ладно, я просто должен сказать правду...»

Комната, а точнее келья, оказалась совсем маленькой. Окно, как и во всем дворце, было высоким, но цветных стекол в нем не было. Растворившись в осенних сумерках, кто-то сидел на каменном подоконнике, опершись правой ногой о пол и смотрел в даль раскрывающегося перед ним неба.

«Открытое окно единственное, что нужно для того, чтоб вновь стать свободным», с надеждой подумал Теро.

В сидящем у окна он не сразу узнал Арна. Не было ослепительных белых одежд, что порой вызывали зависть служителей других отрядов ангельской элиты. Он был одет как человек, единственное, что осталось от его обычного наряда черные нарукавники с узорами и красной полосой, идущей вдоль руки от запястья до локтя.

Волосы, обрезанные до плеч.

Сумеречный ангел тяжело вздохнул и медленно обернулся к вошедшему, накрыв его взглядом черных блестящих глаз.

Посмотри, как красиво, прошептал он, смотря в небо. Только что был рассвет. Это третий рассвет с тех пор, как я жду, когда ты найдешь меня.

Теро промолчал, хотя его и удивило то, что два дня в этих стенах промелькнули как час. Стоило ли сердиться? Арн отчего-то выглядел умиротворенным и даже немного рассеянным. От света его лицо было слегка розоватым, как будто зарумянилось. Пока солнце не поднялось и не опалило его своими лучами, оно казалось красивым, здоровым, почти без изъянов. Яркий свет, который так любит все живое, приносил сумеречным только боль, поэтому Арн тихо радовался мягкому утреннему сиянию, неспособному обжечь его.

Ангел смерти вдруг понял, что стал свидетелем тех самых сокровенных мгновений, которые все же способны были подогреть холодное сердце ангела правосудия.

Завтра мне дают новое задание, не связанное с моим Истинным Предназначением. У нас ведь началась новая война. Ты слышал об этом?

Нет, Теро был поражен. И... неужели ты будешь воевать? Ты ведь никогда не брал в руки оружие и не забирал чужие жизни, не то что я. Зачем тебе это?

А может быть, мне хочется почувствовать то, от чего отказываешься ты? Испытать все на себе, а потом оправдать тебя или напротив пристыдить, по привычке съехидничал Арн. Вижу, тебя это озадачило. Не волнуйся, меня посылают в основном как дипломата.

Ты талантливый, когда тебе что-нибудь нужно умеешь изобразить жесткость, когда хочешь расположить к себе становишься кротким. Благодаря твоему дару убеждения, думаю, конфликт посчитают исчерпанным уже через пару дней, сказал Теро, становясь перед ним. Арн отвел в сторону глаза, как будто ему искренне было стыдно.

Надеюсь... Твоему человеку повезло. Так значит, ты оставил ему свой знак?

Да, произнес Теро, осторожно прикоснувшись к своей правой ладони, на которой искрился серебряный символ.

Что ж, теперь я, по крайней мере, понимаю твою одержимость. Она не безосновательна. А по поводу того, что ты хочешь уйти, я уважаю твое решение, потому что ты принял его, прислушавшись к своему сердцу. Твое слово для меня главное. Прости, что из-за меня ты оказался здесь, задумчиво говорил Арн. Сейчас ты должен быть с тем, кого выбрал.

Смотря на Арна, ангел смерти удивлялся все сильнее. «Что с ним случилось за эти несколько дней? Отчего он так изменился? Арн прав, я должен идти. Сейчас же».

Как ты думаешь, мы еще увидимся? спросил сумеречный ангел шепотом, поднимая на Теро глаза.

Да. Если ты будешь присутствовать на заседании Суда.

Надеюсь, у тебя получится оправдаться... Хотя, ты ведь не отрицаешь того, что заслуживаешь наказания. Это благородно. Но теперь я не могу сказать, что суд будет справедливым, потому что понял, что ты чувствуешь.

Почему ты их обрезал? вдруг спросил Теро, коснувшись его волос, которые впереди едва ложились на плечи, а сзади неровно поднимались к затылку. Было непривычно видеть их обстриженными больше чем наполовину, да еще и так небрежно.

Просто я их не заслуживаю. Это... его губы дрогнули, но он поборол накатившую волну и спокойно произнес: Тем более они мне будут только мешать на новом задании.

Понятно, сказал ангел смерти со вздохом.

Тебе пора. У вас осталось не так много времени.

---

Жозеф решил сделать брату подарок и в первый же день их наконец-таки личного общения принес лучшие в городе краски, кисти, небольшой мольберт и уже приготовленный холст. Как показал опыт, этого вполне хватило, чтобы на несколько часов поднять Эрику настроение и отвлечь его от мрачных мыслей. Затащив мольберт в угол, художник долго обустраивал свое место, а потом задумчиво вертел холст в руках, что-то прикидывал и едва заметно улыбался. В это время старший брат наблюдал за ним как за диковинным зверьком, который хлопотливо перетаскивал подстилку из одного угла клетки в другой.

Долго не раздумывая, Эрик тонким слоем краски принялся разбрасывать по холсту большие разноцветные пятна. Сидел он спиной к стене, отгородившись так, чтобы к нему никто не подошел, поэтому все происходившее на холсте, отчасти было для Жозефа загадкой.

Вскоре увлеченный работой художник стал еще менее разговорчивым, что подействовало на эгоизм старшего брата со страшной силой. Он-то надеялся на более теплые отношения, а выходило наоборот: мало того, что Эрик умиротворенно погрузился в себя, так еще и доступ к картине для Жозефа был закрыт. Поэтому, не растерявшись в большой гостинице в южном центре, старший наследник Орвокке пару вечеров провел в обществе сомнительных соседей, с которыми пил и играл в карты, махнув рукой на хмурую закрытость младшего брата. Ему было грустно. А бороться с грустью он привык только алкоголем и неуместным весельем. Увлекшись, он и допустил ошибку.

Вернувшись под утро в разделенный надвое номер, брата Жозеф в нем не обнаружил. Зато встретил его наставника в весьма мрачном настроении.

Довел парнишку, сказал Север, неодобрительно качнув головой. Ты зачем сюда приехал? Напиваться или с братом время проводить? Он тебя каждый вечер ждет, а ты...

Тс-с... Что ты расшумелся? недовольно поморщился Жозеф. Куда Эрик делся? Не сидится ему... Тебе-то, кстати, какая разница?

Ничего не сказал, зато весь бледный был. Убежал, как только я пришел. Какая разница? Слушай, что я скажу. Можешь меня, конечно, потом выгнать, но все-таки... Это ты виноват! опасно рассердился старик. Виноват во всем с самого начала. Я жил с этим мальчиком последние несколько лет и я видел, что с ним творится! Я знал, что он заболел, хотя он отрицал это, Марта тоже знала. Но когда он попросил нас уехать, мы согласились беспрекословно, потому что понимали, как ему больно. Мы любили Эрика, не заставляя его любить нас. Не заставляй его и ты. Он давно тебя простил, он тебя любит, просто не выставляет это напоказ. Если ты хотел побыть с ним, нужно было просто оставаться рядом, а не запирать его за мольбертом.

Недорисованная картина в углу так и была отвернута к стене. Темное рабочее место как всегда выглядело аккуратно, Эрик дорожил каждой кисточкой, каждым листком бумаги и краской. Сейчас казалось, будто художник просто разложил по местам все вещи и вышел прогуляться, но Жозеф понимал, что это не так.

Это глубокое уныние.

Спасибо, Север, ты всегда говоришь искренне... Пожалуйста, поезжай домой. Если будет нужно, мы вернемся сами, серьезно сказал граф, взял свой плащ и отправился на поиски брата.

---

Смотри! Вода в реке еще не замерзла, весело воскликнула рыжеволосая девочка и ткнула пальчиком вниз, указывая на расстилающуюся под мостом реку. По водной поверхности одна за другой быстро пробегали маленькие волны.

Конечно, не замерзла. Помнишь, как говорила бабушка? Лед появится только тогда, когда перестанет идти снег, улыбнулся паренек постарше нее и обнял младшую сестренку, вцепившуюся тоненькими пальчиками в невысокую чугунную ограду, сверху которой были приделаны деревянные перила. Эти перила меняли уже не один раз, так как мост построили еще в позапрошлом веке и даже у приезжих путешественников он пользовался большой популярностью.

Рей, что вы здесь замешкались? Мы с Марко уже успели обойти всю набережную в поисках вас двоих! Сколько еще можно любоваться этой рекой? Тем более тут становится холодно, вдруг Дана простудится? строго произнесла русоволосая девушка, догонявшая их, держа за руку высокого парня. Рыженькая девочка, сделав невинные глазки, спряталась за спину старшего брата.

Все хорошо, Мария. Я ведь давно обещал ей, что мы придем сюда. Да и не так уж тут холодно, пожал плечами Рей, улыбаясь. Тем более ты из нас самая старшая, уже можешь за нами присматривать, правда?

Может быть, но отцу это не понравится...

Наш отец имеет замечательное свойство прощать нас, как только Дана посмотрит на него такими глазками. От такого даже ледяное сердце растает, заметил Рей, и все четверо рассмеялись.

Услышав радостный смех, стоящий на середине моста человек обернулся. Все видели его лицо всего лишь мгновение, но оно печальной призрачной тенью залегло в памяти. Он был молод и бледен, а его светло-голубые глаза блестели морозным инеем. Он зябко кутался в осеннее пальто и одной рукой болезненно опирался о деревянные перила. Увидев его несчастное лицо, веселая компания мгновенно замолчала, а он, заметив это, виновато отвернулся. Над мостом повисла тишина, которую нарушал только слабый плеск волн и отдаленные голоса. Разговаривали, кажется, две древние старушки, которые, прохаживаясь по набережной, кормили голубей.

Что это с ним такое? тихо спросила Мария, незаметно кивнув в сторону светловолосого юноши.

Понятия не имею, рассеянно ответили Рей и Марко в один голос.

Он выглядит таким несчастным.

Или больным. Марко нахмурился. Может, стоит поговорить с ним...

---

Нет, говорить с ним надобности не было. Эрик и без того уже наговорился вдоволь, наслушался, насмотрелся и устал.

На рассвете он просто вышел на улицу и, попав в кромешный блеск юга, отправился подальше от центров и людей. На окраинах по утрам было сонно, зябко и тоскливо, и это утро не стало исключением. По каналу медленно перетекала равнодушная вода, в которую пухлыми снежинками падал снег, издалека доносился кристальный перезвон колоколов маленькой церквушки, утонувшей в густоте узкого переулка.

Шел Эрик, а за ним по пятам брел снег. Забывшись и остудив голову, юноша и не думал о плохом, стараясь просто надышаться свежим воздухом, как вдруг кто-то легонько тронул его сзади за плечо.

Ты мотылек!

А? не понял Эрик, решив, что это какая-нибудь новая игра, которую выдумали местные детишки.

На тебе его запах!

Обернувшись, художник обнаружил у себя за спиной странного вида девушку, которая, заинтересованно посматривая на него, растирала замерзшие руки, облаченные в длинные, почти до локтей, вязаные перчатки, как ни странно, без пальцев. Во всей Эллирии, обойди ее хоть вдоль, хоть поперек, такого не увидишь, выглядело это посреди зимы просто нелепо. Да еще короткие волосы этой девчонки (было ей на вид только лет шестнадцать) будто обрызгали бежево-золотистой краской. А в остальном не было ничего вызывающего, напротив, подол ее черного строгого платья скупой волной опускался до земли, плечи поверх тонкого плаща укутывал такой же черный платок.

Эх, ясно, почему Кредо от тебя без ума ты очень выразительный. Не очень красивый, но выразительный. Только вот его запах на тебе сейчас заглушает твой собственный. Он что же, уже знак оставил?

Теперь Эрик глянул на нее не изучающе, а с опаской.

Ну, покажи, покажи!

Да кто ты вообще? отскочил художник, когда девчонка нетерпеливо ухватила его за рукав.

Очень хорошая знакомая твоего супруга.

Моего кого? еще немного и глаза у Эрика стали бы размером с половину блюдца.

Ой! Я же еще не убедилась, что это так, спохватилась она, потирая руки, и, воспользовавшись замешательством художника, схватила его за правое запястье. Да, да, да! Вот он какой, этот значок. Ух ты, а у Теро красивый узор. Интересно, какой у меня будет? А, кстати, меня Ирен зовут.

Очень хорошо! вдруг разозлился художник, выдернул свою руку и побрел дальше, спотыкаясь.

Да стой же ты! Я не пристаю, честно. Просто этот знак прямо-таки «горит». Даже я издалека смогла это уловить. А ты разве не чувствуешь? Эй, ну пожди минутку! Где сам Теро? Он что, не объяснил про знак? Чего злишься-то?

Перестань! не выдержал Эрик и схватился за голову. Последние пару дней ему и без того было особенно нехорошо, а теперь еще эта сумасшедшая, несущая полнейшую ересь.

«Супруг? Что еще за обозначение такое? Теро, негодяй! Да где тебя носит! рассерженно думал парень, хотя глубоко в душе его холодило волнение. Прошло уже достаточно времени, чтобы с ангелом могло что-нибудь случиться. А все по чьей вине? Нет, он сам виноват, сам! Не мог ничего умнее придумать, выпил эту дрянь и куда-то запропастился».

Но сколько бы Эрик ни ругался, сколько бы ни возмущался и ни оправдывался, ему очень хотелось, чтобы Теро вернулся и сказал, что последний месяц их никто больше не потревожит.

Хорошо... расскажи, что знаешь, вздохнул он и, пошатнувшись, сел на первую ступеньку обветшалого деревянного крыльца, всю исхоженную густыми снежными следами. Давай, я послушаю. Ну!

Усталый, яростный настрой художника нисколько не смутил Ирен, тут же подскочившую к нему с озорным блеском в глазах. Рухнув рядом, она снова потянулась к ладони Эрика, но тот сжал руку в кулак.

Видишь ли, это очень древний символ, показывающий сильное взаимное чувство. Пара, у которой появляется «Серебряная Роза», ощущает духовную связь. Ты и Теро духовные супруги, поэтому вы можете переживать боль и испытания друг друга как свои собственные. А еще это касается мыслей, но не с точки зрения слов. Настроение, чувство, идея, состояние души, ты теперь не сможешь скрыть их от него, и он от тебя. Вот... объяснила она. Я так и знала, что этим закончится. Теро никогда еще не уходил так глубоко в себя. Понимаешь? Но... что я тут распинаюсь, он теперь в твоих руках, легко, но с едва уловимой горечью, усмехнулась Ирен. Как-никак «Роза» у тебя есть, значит, ты не предашь его, потому что точно любишь.

От этих слов Эрик впал в бессмысленное состояние мрачного созерцания окрестностей. Немногое теперь приходило ему на ум, в голове вертелась всего одно навязчивое утверждение, которое секунду назад почти опровергли.

Нет, не люблю.

Любишь.

Да нет же, нет!

Любишь... Как сказал бы Арн, мой знакомый, «это абсолютная правда, так как доказательства преступления налицо». Вот они, эти доказательства, сказала Ирен с дрожащей улыбкой, кивнув на его ладонь.

Я понял, коротко ответил Эрик.

Вскоре они расстались, разойдясь в разные стороны. Девчонка вдруг загрустила, сделалась молчаливой и тихой. Пройдя по холодной улочке темно-серой тенью, она, казалось бы, в считанные мгновенья растворилась в снежном воздухе пригорода. Юноша не смотрел ей вслед, его занимало другое.

Если я хочу видеть его, нужно сделать шаг навстречу. Нет, много шагов... Первый только привяжет его ко мне. Остальные станут решающими. Первый шаг... Я хочу заставить его вернуться. Будь что будет.

Со страшной решимостью он поднялся на мост и...

Перегнувшись через перила, юноша упал в холодную мутную воду.

Все четверо разинули рты от ужаса, но Рей и Марко, довольно быстро отойдя от шока, первыми бросились к месту, где всего пару секунд назад стоял самоубийца. В пригороде каналы были глубокими, дикими, очень похожими на уходящие в равнины реки. Течение не было сильным, но темная вода, казавшаяся такой безразличной, с густым плеском поглотила человеческое тело, как будто под тонкой, лишь на мгновение взметнувшейся поверхностью, раскрыло пасть голодное чудовище.

Несмотря на моментальную реакцию парней, кто-то опередил их и, взвившись черной вспышкой вверх, словно птица, бросился в холодную воду. Резко, без раздумий, как будто был готов к этому каждую секунду.

Мария, схватив сестренку за руку, тоже поспешила к роковому месту. Все четверо, как завороженные, смотрели на покрывшееся рябью грязное зеркало канала и ждали, очень долго ждали. Время словно замедлило свой ход, втихомолку посмеиваясь над детишками, вымаливающими чудо, а пролетело всего лишь несколько мгновений.

Эрика и Теро отнесло от моста течением, но ангелу все же удалось выбраться на пустую набережную. Тяжело дыша, он вытащил из воды тело юноши и, рухнув на мостовую, раскинул его на земле. Солнце бросило слабый луч света на посеревшее лицо художника. Эрик, застыв как восковая статуэтка, не дышал.

Очнись... Эрик, очнись. Ну! воскликнул ангел, прислушиваясь к слабому биению его сердца. Да ты просто не можешь умереть!

«Я заставлю тебя жить, даже если ты этого не хочешь! Я заставлю тебя, и ты не сможешь отказаться. Я хочу, чтобы ты жил для меня. Ты мое оружие. Ты... должен жить».

Эрик...

Запрокинув его голову, Теро вместе с воздухом вдыхал в ослабшее тело жизнь, боясь сделать что-то не так. Не в его это, ангела смерти, праве дарить человеку светлое время существования.

Люди на мосту завороженно наблюдали эту сцену. Мария, которая в спасителе Эрика узнала своего знакомого, лишь взволнованно кусала губы и, удерживая холодными руками Дану за плечи, прижимала девочку к себе, как будто та тоже могла оступиться и угодить в голодную темноту осенней реки.

У него не получится, нужно позвать на помощь, посмотрев по сторонам, хрипло предложил Рей и обернулся к другу сестры.

Не трогайте их, он сам справится, уверенно сказала девушка, не сводя с ангела глаз.

Эрик, наконец-то, раскашлялся и, выплевывая воду, резко сел. Минуту он молча и с искренним недоумением потирал глаза и лоб, к которому, как водоросли, прилипли мокрые завитки волос. Не понимая еще, кто сидит с ним рядом, он даже по привычке проворчал какую-то нелепость, и только потом медленно поднял на своего спасителя глаза. Замер. Вдруг странная, ни на что не похожая боль нетерпеливо пронзила его правую руку. Эрик, сжав ладонь, серебряный символ на которой начал светиться мягким белым светом, посмотрел Теро в глаза.

Явился.

Пришлось.

Не исчезай так больше.

Не буду. Прости.

Люди на мосту расплылись в улыбке.

Так вот, о ком он тогда говорил, задумчиво прошептала Мария и взъерошила рыжие кудряшки сестренки.

Что?

А ничего, идемте домой! Хорошо, что все обошлось! вдруг заторопилась девушка, хватая парней за руки и ухитряясь одновременно подталкивать Дану вперед.

Но... Но мы еще не дошли до южной развилки! Ты обещала! попытался возразить старшей сестре Рей, но она, подмигнув ему, сказала:

Сегодняшнее утро и так богато на сюрпризы. Торжественно клянусь, что в субботу, если вы захотите, мы обойдем весь город пешком по кругу! А теперь пойдемте вымаливать прощение у отца за то, что сбежали без спроса. Дана, покажи нам свой фирменный взгляд.

А? малышка мило захлопала длинными ресницами.

Вот так сейчас и сделаешь! воскликнули все в один голос.

Их веселый смех разносился над водой, когда они шли по мосту в сторону пустынных улочек утренних кварталов. А на холодных камнях набережной в объятьях друг друга остались сидеть двое.

Часть 6. Восторг.

24

Сказать, что Жозеф сбился с ног, отыскивая брата, значит не сказать ничего. Ведь по сути, что он знал об Эрике? Ни мест, в которых бывает художник, ни его знакомых, ни еще каких-нибудь укромных уголков, выбранных для успокоения души или игры фантазии. Ни-че-го.

Он мог просто злиться, мечась по улицам, спрашивая у прохожих, у первых встречных, которые глупо разводили руками и качали головой: не видели, не знаем, да и дела нам нет. Ярость и хлыст собственной виновности взрывали сознание, переворачивали его, показывая кадры исхода потери Эрика. Он разволновался не на шутку, держа в голове обвинение Севера, и даже приняв эту истину, которую не понял бы только слабоумный или эгоист, он не мог ничего сделать.

Как хорошо было, когда волноваться приходилось только за себя, любить только себя. Из-за того, что мать, уйдя из жизни, отняла у него эти привилегии, наградив неудачной опекой над Эриком, Жозеф ловил себя на неоправданной ненависти к ней. Редко, от безысходности. А следом за этим он вновь и вновь ругал себя, только уже за эту неубедительную ревность, легкомыслие и страх быть непринятым. Зачем оно, это богатство, эта веселая компания на один раз, когда нет ни друзей, ни близких? Так легко заслонить в сердце высокое и красивое ширмой из ненужной суеты и мелких метаний.

Непонятный образ жизни. Злободневная проблема. Годы, проведенные на войне, искалечили его лишь частично, но глубоко, будто выдрав половину сердца, в котором загорелись искренние чувства. Искалечили и одновременно излечили от излишней праздности, которая снова повадилась пускать корни в мирной почве.

Он мог погибнуть, и не было бы этого чуда возвращения. Все стремительно ринулось в привычный мир, вернулся и он сам, только вернулся будто с тремя руками: способный на многое и одновременно такой нелепый, разбитый и слабый. Время, семь лет сочившееся мелкими каплями, вдруг нахлынуло потопом. Он и не заметил, как пролетел целый месяц, но чувство это не изменилось, а только засело еще глубже.

И все-таки этим утром Жозеф опомнился, залатал пробелы в памяти и собрался действовать решительно. Вот почему, увидев посреди улицы свою пропажу, да еще и в сопровождении ангела смерти, он рассердился не на шутку. Подлетев к брату молнией, он без лишних слов схватил его за шкирку, оттащил от Теро, взяв за грудки, встряхнул, что было силы, и только потом обнаружил, что Эрик был мокрым с головы до пят.

Где тебя носило?! Почему ты уходишь, ничего мне не сказав? Почему ты весь мокрый? Что он с тобой делал?! Отвечай!

И снова совсем не тот подход. Что за унизительные вопросы!

Отпусти, я ничего...

Жозеф, прекрати, вмешался ангел.

Молодой человек, вы что, не видите, что вы здесь не один? обстоятельно поинтересовалась пожилая дама в берете, которую Жозеф едва не уронил в грязь, пытаясь воспитать брата.

Молчать, вы, оба! И Вы, мадам! Идите своей дорогой, сильно извиняюсь!

Разбойник, отпустите мальчика! Грубиян! Мужа моего на вас нет!

Мои глубочайшие сожаления! А ты, стоять! Пойдешь со мной!

Не трогай его!

Жозеф, что на тебя нашло? Отпусти!

Отпущу, когда скажу одну вещь!

Да ты еще не протрезвел!

Я трезв и зол!

Кто из нас должен злиться, подумай! вырвался Эрик. Точнее его все-таки вырвал Теро, на которого старший брат теперь смотрел просто сверхозлобленно.

Дама, поняв, что настоящего извинения она не добьется, благоразумно ретировалась, испугавшись странного конфликта, разразившегося посреди белого дня прямо на оживленной улице. Проходившие мимо люди заинтересованно посматривали на троих мужчин, двое из которых, по-видимому, вот-вот должны были вцепиться друг другу в горло. Занятно. Все любят поглазеть.

Что случилось? Ты весь мокрый, будто плавал в канале. Ну что опять тебе в голову взбрело, а? Снова он? Это только он на тебя так влияет!

Перестань, на нас все смотрят. Ничего не случилось, пошли отсюда. И вообще, хватит на меня орать.

Да я спокоен как никогда! Я хочу о тебе заботиться, а ты хочешь, чтобы это он делал, так? Этот тип тебя черте как использует, еще скажи, что тебе это нравится.

Я его не использую. Надо еще проверить, что там у тебя на уме, рассердился ангел.

Тебя я ни о чем не спрашивал. Я тебя и так насквозь вижу, извращенец!

Что ты сказал?!

Теро, хватит, испугался юноша, увидев опасный огонь в глазах ангела.

Я сказал, что ты используешь моего брата в своих грязных интересах! Поэтому, если ты не хочешь, чтобы и твоя жизнь оборвалась, не смей к нему даже приближаться! Мне наплевать, что ты там о себе говоришь, я тебя убью, сволочь!

Жозеф, что с тобой случилось?

Ничего, мы уходим.

Нет уж, постой. Стой! приказал Теро, резко рванув Жозефа на себя. Я не собираюсь принимать на свой счет эту грязь. Да, Эрик мне небезразличен, но это не значит, что меня надо обвинять во всех смертных грехах. К тому же это взаимно. А то, что он тебе мало доверяет твоя собственная вина. Смирись с этим и остынь, человек, недобро посоветовал ему ангел, тускло сверкнув зелеными глазами.

Так вот как мы заговорили... Хах. Почувствовал себя хозяином положения? Ничего, посмотрим. Эрик, с этого дня я клянусь не отходить от тебя ни на шаг. А эти мистические байки отменяются! Хватит с меня. И с тебя тоже. Пойдем.

Нет. Я не могу доверить его тебе.

Эрик!

Эрик.

Не слушай!

Эрик...

Ему показалось, что в его сторону обернулась половина улицы. Много-много любопытствующих глаз, которые тайком устраивали двусмысленные перемигивания. Точь-в-точь как в том сне. Как же он боялся их, этих жадных и смешливых взглядов, этих глупых предположений, настороженной суеты за своей спиной.

Да что с вами? Да о чем вы таком говорите? прошептал Эрик, с невыразимым ужасом смотря на тех, кто вот так просто пытался поделить его у него же на глазах. Ах, вы, кажется, оба меня любите? А как? Да что вы представляете о том, что мне сейчас нужно? А? Вы оба, вы, да... Вы чувствовали, каково это, умирать медленно, знать об этом? А может быть, мне просто больше ничего не нужно, и я от вас ничего и не жду. Ни от тебя, брат. Ни от тебя, ангел смерти. Он опустил глаза, уставившись себе под ноги, но не от стыда. Хотите ссорьтесь, выясняйте отношения, хоть подеритесь. Для меня это не будет значить ровным счетом ничего, как и для вас мои, черт возьми, чувства! Я не хочу многого, мне нужно только спокойствие, и было бы просто отлично, если бы вы куда-нибудь исчезли!

---

Через четверть часа неутомимые спорщики плечом к плечу восседали в маленьком отделении охраны общественного порядка. Под глазом у Жозефа решительно намечался приличного размера синяк. Теро, уже успевший избавиться от похожего украшения на своем лице, спокойно дожидался, пока взмыленный дружинник и его помощник, который и имел честь привести нарушителей порядка в отделение, опрашивали свидетельницу конфликта. Ту самую милую даму, которую Жозеф весьма непредусмотрительно обидел.

Вышло все довольно-таки забавно. Когда Эрик, высказавшись, ушел, ангелу и графу можно было в полной мере предъявить друг другу свои амбиции. Только вот делать это посреди улицы не стоило. Несмотря на то, что Жозеф, оставшись с подкрашенным лицом, выглядел единственной жертвой, на него со стороны свидетельницы обрушилась уйма обвинений, а Теро получил благодарность за то, что утихомирил «негодяя».

Ничего... я тебе еще устрою, предупредил граф, отметив, что ангел, похоже, был рад, хотя тот и вида не показывал.

Из мальчика бледненького чуть душу не вытряс. И сейчас угрожает, вы видите, видите?

Конечно. Естественно, энергично кивая головой, невпопад отвечал дружинник. Ему тоже очень хотелось поскорее отвязаться от чересчур бдительной дамы, уже успевшей между делом рассказать ему половину своей жизни. Спасибо за ваши показания, всего вам хорошего, мадам.

Он облегченно вздохнул, когда она наконец-таки ушла восвояси, закрыл дверь на замок и с подозрительной улыбкой уставился на двоих спорщиков, которые, пускай не словесно, а уже как-то мысленно, все еще вели свою войну нравов и явно не желали уступать друг другу.

Ну что, господин Орвокке, с каких пор вы сделались преступником? Мне казалось, после такой блестящей службы каждый просто обречен на успех. А здесь какое-то уличное баловство. Чем оправдаетесь? строго спросил дружинник, спрятав свою улыбку в уголках губ. Кое-что его уже начало забавлять.

Наконец-то оторвавшись от забот по поводу своего непутевого братишки, Жозеф, хмуро прищурившись, всмотрелся в раскрасневшееся от хлопот лицо дружинника и вдруг просветлел.

Гарет, живой?!

А ты думал! рассмеялся тот, крепко пожал товарищу руку и напоследок похлопал его по плечу. Не узнал, значит... Ха! Я здесь с апреля работаю. Как поправился, так и пришлось делом заниматься. Назад меня не взяли, сказали, что у вас там перемирие наклевывается, да и я после ранения еле-еле на ногах стоял. Провалялся полгода без дела. И у вас все интересное пропустил! Ну что за жизнь...

Отличная жизнь! хохотнул Жозеф, но тут же потер левую щеку. Теперь даже улыбаться было больно, Теро знатно постарался.

Ну-ну, симпатично тебя украсили, заметил Гарет, мельком глянув на ангела, который с решительным спокойствием уже прокручивал в голове план побега. Мне показалось, что вы хорошо знакомы. Так это что-то личное?

Личное, не сговариваясь, одновременно ответили спорщики и презрительно переглянулись.

То есть мне вас отпустить? серьезно уточнил он.

Оба кивнули. Однако Жозеф вдруг заинтересовался приятелем:

Подожди-ка, Гарет, скажи, а как ты сюда попал? И много вас в городе? Я имею в виду таких патрулей... или как это называется.

Дружинник, усмехнувшись, сел за свой стол и, покопавшись в подвесном книжном шкафчике, кривовато прибитом к стене, достал старую потемневшую трубку. Ничем не примечательная вещь, разве что пара-тройка царапин, искусанный мундштук и скол на самом краю чаши. Всего за секунду Гарет странно помрачнел.

Помнишь прошлый ноябрь? Тогда было намного больше снега, чем в этом году. Я хорошо помню, потому что меня откинуло в огромный сугроб, и я пролежал до вечера, истекая кровью. Я лежал и думал о всяких глупостях, тогда мне почему-то пришло в голову, что я обязательно брошу курить, если меня найдут. Меня нашли. Потом я недели две провалялся в горячке, а когда полегчало, подумал, что если встану на ноги попробую приносить хоть какую-нибудь пользу. Ну, не знаю, насколько я сейчас полезен, но курить я бросил, это точно, невесело засмеялся он и замолчал, потер глаза, кашлянул. Да, нас много. Раньше нам приходилось патрулировать город только по ночам, а сейчас и днем, начиная с самого утра, двадцать четыре обхода назначенной территории, то бишь каждый час круги наворачивать.

Причина?

Неспокойно...

Что-то слишком просто звучит.

Ты к чему-то клонишь, а? проницательно заметил дружинник.

Просто кое-кого тут чуть не прикончили в этом месиве на соборной площади, скупо объяснился Жозеф.

«Вспоминай-вспоминай», поморщился ангел.

Мне повезло, что я там не был, но про все потом разузнал. Да, именно это я называю «неспокойно»... Даже чересчур. Мне приходится работать сутками только из-за того, что местная знать устроила себе игрища и с добродетельной улыбкой сделала вид, что заботится о простых людях, с которыми не дай бог что-то приключится среди бела дня, а такие как я должны их выручить. Всегда легко отмахнуться от настоящих проблем и показать все свое милосердие в каком-нибудь пустяке.

То есть вы хотите сказать, что единственная угроза для жителей это само высшее общество? вдруг спросил ангел.

Возможно, тихо ответил Гарет, скосив глаза на Теро. Только осторожнее с такими словами, мы все-таки все смертные.

Так что же, соседи тоже активно вмешиваются? Ида, например, снова переключил на себя внимание граф. Давай, Гарет, ты же умный парень, в курсе дела.

Дружинник, смеясь, пригрозил ему пальцем:

А зачем ты спрашиваешь? Диверсию никак готовишь? Да в курсе, вмешиваются только так. Это настораживает, я даже вспомнил, как ты мне про себя рассказывал. Ну, про отца, что...

Я помню, Жозеф ударил по столу, предостерегающе уставившись на друга. Спасибо, я понял.

---

Разговорившись, старые знакомые не заметили, как прошел час, а затем второй. Жозеф много интересовался политикой, да и личными делами друга. Про себя же рассказывал скупо и отвертелся тем, что начал нормальную жизнь всего пару месяцев назад. Для Теро, который с интересом изучал нового человека, столбеневшего от взгляда пытливых зеленых глаз ангела, была придумана своя легенда. Оказывается, он лет пять был у Жозефа в личном подчинении, часто получал выговоры из-за несоблюдения субординации и выпадов в сторону других солдат, имел домик в соседней деревне, семью из двадцати пяти человек и кошку, был помолвлен с милой рыжеволосой толстушкой из пригорода, которая, к сведенью, его не дождалась. Однако за годы Жозеф успел сдружиться с этим «нахальным разгильдяем», поэтому попытался помочь другу пережить горе и неделю назад представил его одной знакомой красотке, на которую, как оказалось, засматривался и младший брат Жозефа. В итоге поссорились все, но старший брат, осознав вину, все-таки решил защитить младшего. В общем, случайно все вышло, все раскаялись, успокоились и готовы были освободиться.

Скоро их действительно отпустили, как говорится, под честное слово о том, что никакого хулиганства больше не произойдет. День был в разгаре, лицо графа Орвокке по-прежнему украшал красивейший синяк, а ангел погрузился в себя и наглым образом даже не собирался извиняться, благо дело, отчасти граф был отмщен.

Теро, беззлобно оценивший свою биографию, все же размышлял об этой обстановке в городе, невидимым куполом давившей со стороны туманного неба. Все было таким же неясным и пробиравшим до костей.

Его волновало то, что он мог что-то упустить, даже находясь в центре этой медленно грядущей бури. Волновал и тот факт, что именно это «упущенное» мог знать Эрик, который при удобном случае обязательно попытался бы снова нарваться на неприятность, попросту не рассчитав своих сил.

И только минуты наконец-таки явившегося в сердце затишья могли успокоить его воспаленное, ревнивое воображение. «Никому. Ни людям, ни смерти...» За эти потревоженные минуты счастья он готов был смести любого с лица земли, но делать выводы было рано. Наверняка Эрик сейчас обижен, или старательно изображает обиду, хотя все его мысли и переживания буквально на ладони, да, наверняка он заперся в комнате, уселся в углу и творит, возвращая себе душевное равновесие. Естественно, проще ситуации не бывает.

«Да, буду и дальше фантазировать, представляя, что все хорошо. Видишь Эрик, я тоже хороший художник», вздохнул он и вернулся к субъекту, который все еще не давал ему покоя.

Жозеф! Не нужно так на меня смотреть, я от этого никуда не исчезну, это точно. И даже если ты меня не будешь видеть, знай, что я всегда рядом с твоим братом, хочешь ты этого или нет.

Не хочу. Уже не хочу...

Хм, ты ведь еще помнишь про наш уговор? А ты не думал, что если ты умрешь, меня уже ничто не остановит? Или ты уже отказался от благородной миссии спасти брата?

Жозеф помрачнел.

Ты-то, как вижу, не больно у нас святой. Шантажируешь?

Да нет, просто пожал плечами Теро, обращаю твое внимание на то, про что ты похоже позабыл... Жозеф, да пойми же, я ему не враг. Все наоборот, все... Если бы ты мог, ты, наверное, сейчас убил бы меня за эти слова, но это не в твоей власти. Я люблю его. И я говорю это тебе, его брату, потому что не боюсь твоего суда и прошу снисхождения. Разреши мне быть с ним. Да, я не могу ему ничего дать, почти не могу помочь, но не могу и отступиться, потому что так вышло. Он мой супруг.

Теперь граф Орвокке и подавно сделался мрачнее тучи. Казалось, что он вот-вот, как разгневанный бог, начнет метать молнии. Однако он вовремя пришел к выводу, что, что бы он теперь ни сделал, ни сказал, ни решил, никого это не остановит. И как же глупо, что ангел смерти теперь просит у него совета, объясняется и отчего-то выглядит чертовски смущенным, будто сватается, придя к отцу девушки на выданье.

Странно или страшно. В любом случае Жозефу такое могло пригрезиться лишь в кошмарном сне, но он вдруг успокоился до такой степени, что наконец-то расслышал в своем сознании единственный толковый вопрос.

А как к этому Эрик отнесся?

Ангел невесело рассмеялся, запрыгнув на отдраенную каменную ступеньку мощного крыльца гостиницы.

Я не знаю.

Ну, так что ты ко мне пристал, иди с ним пообщайся! поморщился Жозеф, нарочито небрежно отмахнувшись от Теро с таким видом, будто его уже ничто ни на грамм не волновало.

И все-таки иногда хорошо быть таким прямолинейным.

Эрик, и правда, сидел в углу за мольбертом, когда Теро осторожно вошел в его комнату в надежде объяснить все, что не понимал его человек. Однако то самое душевное равновесие, за которым этот человек гнался, пока вовсе не наступило.

Стой там, не подходи сюда! Настроение испортили, буду все переделывать, резко предупредил художник и начал быстро складывать в коробку кисти, палитру и раскрытые краски. Он переоделся, но по-прежнему был не в духе.

«Интересно, он и брата к своей работе не подпускает? Что там за секреты такие?»

Уже договорились с Жозефом, кто из вас меня опекает или все еще поделить меня не можете? Конечно, я же мешок с золотом! проворчал Эрик, сверкнул голубыми глазами и встал. Зачем пришел?

Хочу объясниться.

Хватит, у меня уже голова идет кругом. Не трогайте меня! Дайте дожить спокойно!

Это говорит тот, кто сегодня решил утопиться в канале.

Эрик вспыхнул и рассердился еще сильнее.

Я тебе очень благодарен за то, что спас меня! Всё? А если бы не спас, значит, судьба такая. Что тебе еще? Про этот символ я и знать не хочу, так что успокойся.

Теро понимал, что Эрик просто не хотел давать слабину, а тем более показывать любопытство. После баталии с Жозефом он, очевидно, решил уйти в себя и не открываться ни ангелу, ни брату.

Хорошо. Но учти, пока не выслушаешь, я никуда не уйду, с этими словами он встал на колени.

Серьезный и красивый жест. Этого Эрик и боялся, мысленно умоляя, чтобы сейчас не прозвучали те самые слова, которые он ждал с ужасом, но при этом ясно понимал, что если они прозвучат, он просто не сможет от них отказаться.

Изобразив хмурость, художник все-таки подошел к нему.

Ну что такое? Говори уже.

До нашей встречи я прождал больше двух веков. Ты представляешь, как это долго? со странным выражением начал Теро. Я искал, но не мог найти. Я был равнодушен ко многому тому, что можно было полюбить. В пустом для меня мире, не находя той самой души, что звала меня, я ждал. Безнадежно долго ждал. И когда я, наконец, отчаялся и во всем разочаровался, я нашел тебя. Того, кого искал... О ком день ото дня умолял судьбу. Кого ждал и хотел сжимать в своих объятьях. Тебе может показаться, что я похож на собаку, которая ищет себе хозяина. Пусть так, но я преданный, Эрик. Я сказал, что хотел, но, пожалуйста, пусть твоим ответом не будет то, что мои чувства к тебе это шутка или глупость.

Ты хоть представляешь, как это все звучит? Он нервно усмехнулся, понимая, что перевести такое признание в шутку было невозможно. Я так не скажу, шепотом согласился художник, наклоняясь к нему и осторожно кладя свои ладони ему на плечи. Никогда. Пожалуйста, встань, я этого не стою. Я просто глупый человек, который не умеет ценить то, что ему дают.

Ангел смерти никогда не надеялся на ответную нежность. Вот уже много лет ему хватало лишь чьего-нибудь безразличного участия да ожидания предстоящего чуда. Но вот оно, это чудо чувствовать на своем лице его прохладные пальцы, которые невесомо перебегали на шею, трогали скулы, легко гладили по щеке, было волшебно. Иногда Теро ловил их и целовал, но они снова вырывались и на сей раз утопали в копне каштановых волос. Такой теплый, такой живой человек. Как же сильно его хотелось обнять и не выпускать, ощущать на теле его ласковые руки, вдыхать его особенный, будто пропитанный солнцем запах.

Кто же вас создал... такими?

Лучше спроси, для чего создавал, шепнул Эрик, и зачем уничтожает нас, как я свои картины. Может быть, из-за того, что мы тоже можем обременять своего создателя?

Он, отвернувшись, долго кашлял, молчал, теребил выбившуюся из рукава ниточку.

Но все же он создавал с любовью, заметил ангел, и художник тихо, вымучено улыбнулся, вкладывал в каждое творение частицу себя и в итоге исчез, безвозмездно подарив себя своим детям. Из-за этого никто не знает, каким он был на самом деле, но чувствует, что он всегда рядом. Правда ведь?

Правда, согласился Эрик, все правда.

Побродив по комнате, он запрыгнул на подоконник и уселся, внимательно уставившись на свои ноги. С минуту он просто покачивал ими, легко ударяясь пятками о стену, но вдруг замер и весь напрягся.

Я знаю про символ, тем же тоном, будто вдобавок к сказанному, утвердил он, пряча руки, поэтому верю в то, что ты мне сказал, но... так неправильно вышло... в общем, дело во мне. Д-да, во мне. Я неправильное «творение». Ты... ты очень хороший... Даже так... и... Короче, да зачем я тебе сдался такой ущербный!

Выпалив это, юноша покраснел до такой степени его смутило выражение лица ангела: а именно проблемой стало то, что оно совсем не изменилось. Казалось, будто Теро скептически пропустил последние пару фраз мимо ушей, однако Эрик почувствовал, как его правую ладонь ощутимо припекло в центре, у самого сердца серебристого рисунка.

Знаешь ли, за такие слова я могу придумать для тебя отличное наказание, медленно изрек Теро, с тщательной задумчивостью изучая лицо юноши. Одно слово один поцелуй. Итак, если не ошибаюсь, с тебя, по крайней мере, восемь.

Убедил, буду молчать, засмеялся Эрик, искренне пытаясь склонить все к шутке, однако странная значительность этой угрозы слишком уверенно бросалась в глаза. Прости, прости, он отстранился. Прости, я и себе-то противен.

Эрик, дело ведь не в этом?

Теро попытался придержать его за плечо, но художник судорожно отмахнулся, его передернуло. Сейчас он выглядел просто больным человеком, который не знал, что теперь делать. Наверняка он не раз уже задумывался над этим, пытаясь отыскать единственное верное решение, но всегда натыкался на бесконечную неизвестность, которая заставляла его отступить. Теперь же все было раскрыто, четко очерчено перед его глазами, которые он предпочел бы закрыть. Он понял, что порой осуществление желания может нести больше боли, чем каждодневные мольбы о том, чтобы мечта исполнилась.

Так тоскливо ему никогда еще не было.

Чем сильнее сближаешься с человеком, тем больше узнаешь его с плохой стороны. Я этого не хочу. Я ведь сейчас не так уж плох, правда? Раз ты смог принять меня таким. Проводи меня, не узнавая ничего больше. Пожалуйста. Я тебе доверяю.

Даже после того... Ему не хотелось вспоминать о собственных ошибках, но честность была важнее спокойствия. Эрик. Подумай. Однажды я почти убил тебя. А потом... я мог тебя обесчестить. Кто из нас может быть хуже? Ты видел, какой я. У тебя есть право назвать меня ущербным. Ты имеешь в виду только свое тело, но ведь то, что с тобой случилось только физический изъян, случайность. Ошибка! Но так бывает, потому что болезнь, входя в дом, не спрашивает разрешения войти. Заметив, как страшно и отчетливо у Эрика дрожали руки, он согласился сдаться: Когда я рядом, тебе, пожалуй, еще хуже. Мне уйти?

Нет, стой! приказал юноша, хотя ангел не успел сделать ни шагу. Стой... Хорошо, вот что, он перевел дух, как будто дышать было выше его сил, никто из нас никуда не уходит, не исчезает, ничего не скрывает. Если все так, как ты говоришь, то ты должен меня понять.

Я согласен.

В дверь решительно постучали. Хотя, впрочем, это было лишь формальностью, так как старший брат вошел, не дождавшись разрешения. Эрик вздохнул и закатил глаза. Однако Жозеф выглядел прямо-таки запредельно тихим и покорным, как лис, ради шутки прикинувшийся воротником.

Проявив верх великодушия, он торжественно заявил:

Хорошо, я признаюсь, виноват, потому что несдержанный идиот. Ну, прости меня, Эрик...

Да куда я денусь, с убитым видом бросил тот.

Я серьезно.

Я тоже.

К тебе там, кстати, пришли.

Кто? удивился Эрик, мельком перехватив настороженный взгляд ангела.

Девушка... Наверное, из известной семьи, на вид неглупая и, эх, прехорошенькая. Жаль, что я сегодня не красавец, а то бы тебя даже не позвал, так и знай. Иди уже, соблазнитель, не заставляй даму ждать.

Это по делу, фыркнул юноша, зачем-то взяв свою верхнюю одежду, и убежал.

Ну да, на этот раз я тебе поверю, усмехнулся Жозеф, но когда обернулся, понял, что остался в комнате один.

25

Внизу, в роскошной гостиной, он встретился с Анной, которая, благоразумно намекнув ему на то, что в сложившейся ситуации лучше было бы найти себе убежище поскромнее, явилась для окончательного оглашения своего решения. Отведя Эрика в тихий уголок, она долго, с расстановкой, хотя и с осторожными недомолвками, объясняла, что именно ему следовало сделать. Со стороны все выглядело лучшим образом: скромный юноша, внемлющий каждому негромкому слову девушки, шептался с ней о каких-нибудь нежностях вдалеке от разодетых постояльцев, устроивших на соседних диванах праздные посиделки и без конца гоняющих прислугу.

Княжна Реа волновалась только на словах. В настоящем же она казалась настолько спокойной и отрешенной, как будто пересказывала Эрику экономическую статью из утренней газеты.

О чем они договаривались было известно только им да ангелу, который беззвучно смеялся, черной тенью замерев у своего человека за спиной, поражаясь всего лишь несколько минут назад сказанным словам.

«...не уходит, не исчезает, ничего не скрывает...»

Дорогой Эрик, почему ты сейчас здесь, один на один со странным делом, которое тебе поручают?

«Почему я слышу об этом впервые? Когда они уже все решили... Лжец».

Договорив, девушка вышла, Эрик, выдержав паузу, тоже направился к дверям, настороженно озираясь по сторонам. Стало ясно, что задание близилось к своему началу. Насколько нужно быть бесстрашным или глупым, чтобы решиться в одиночку разрешить все темные вопросы этого места? И... что являлось последним аргументом: симпатия к девушке или чувство безысходности в ожидании смерти? И то, и другое было объяснимо, но ставило Теро в тупик. В любом случае, отговаривать Эрика теперь было бесполезно, следовало просто молча проследить, однако и этому помешали.

Уже направившись за своим человеком, ангел был пойман, да так простецки, что его это обескуражило. Жозеф, предположив, что неутомимый небесный посланник всегда следовал по пятам за его младшим братом, попросту выхватил невидимку из пустоты и затащил его в темный коридор. Благо дело, никто не видел этих таинственных манипуляций, да и Эрик, поглощенный своей миссией, выскользнул на улицу, как ни в чем не бывало.

Отцепись! Я так упущу его! Ты что, меня видишь?!

Вот, теперь вижу, довольно кивнул мужчина, когда ангел от возмущения потерял последние следы своей маскировки. Лучше скрываться надо, правда?

Я ведь не рассчитывал, что меня может схватить кто-то настолько же беспардонный, как ты!

На то есть причины! Хватит кричать, а то на нас обратят внимание. Куда он отправился? Почему никому из нас ничего не сказал? Эта девчонка, известная здесь княжна, так?

Они говорили про какое-то посольство... третьей власти. Теперь я упустил Эрика и вряд ли найду это место. Зачем ты меня задержал?! все еще сердился Теро, пристально высматривая что-то на улице через залапанное окно. Экипаж, который за ним прислали, уже отошел. Эрик по договоренности сегодня должен стать представителем Правого Креста, почему я услышал об этом впервые?

В ответ Жозеф только косо улыбнулся, но, пройдясь взад-вперед, предложил:

Если хочешь, а ты, конечно, не откажешься, я покажу тебе... Да, ты не найдешь это место, если специально не разбирался в этом деле прежде. Как ты заметил, в октябре я довольно надолго исчез, но пробыл в поместье я только чуть больше недели. Помнишь перестрелку на площади? После нее я всерьез задумался над обстановкой в этом месте и узнал много всего интересного. Говоришь, Эрик представитель? Я уже понял, что моя ревностная опека ничего не стоит, но сейчас он правда может оказаться в опасности. Ты способен защитить его от нечеловеческих сил, однако, по правде говоря, человеческие способны нанести не меньший вред. Пойми, что меня тоже не стоит недооценивать.

---

Во всем происходившем ему не хотелось чувствовать никакого подвоха, и хотя в людях он разбирался неплохо, имея способность распознать многие черты характера незнакомца, с близкими людьми, ну или даже знакомыми, он, порой, не мог найти общий язык, частенько ошибался даже и в простых вещах. Такая неясная слепота порой мешала ему реалистично взвесить свои силы на фоне предстоящего дела. Этого своего недостатка и боялся Эрик, однако радовало его то, что он на сей раз ничего не потеряет. Совсем ничего.

Этакий дух независимости от мирских забот. Жаль только, что является он, когда до финальной точки остается рукой подать.

Как объяснила Анна, в интересах Правого Креста было лишь восстановление своих прежних прав и привилегий, которыми старое дворянство пользовалось до новой дележки власти. Хотя Эрик возразил тем, что императору и министрам в столице вряд ли была известна вся подноготная истории местной власти, которая тем более расходилась с традиционной и была плодом, фактически, не совсем легальной деятельности. Однако княжну Реа это не убедило. Она настаивала на том, чтобы заключить с третьей властью некий договор, который бы утвердил Правый Крест в городе и прилегающей области с небольшой, на ее взгляд, но значимой обязанностью содержать эти владения в относительном благополучии.

Чем ближе подъезжал Эрик к месту назначения, тем меньше аргументов в пользу целесообразности своего дела он находил.

Самым неприятным стало и то, что со стороны противников приходила противоречивая информация. Конечно, не сложно было догадаться, что цели у Левого Креста были близкими по значению закрепиться в городе, даже потеснить или выставить за его пределы правых, но никто не забыл, что прогрессивная «молодежь» слыла агрессивной. Что ж, стоило быть начеку.

Уже подбирался вечер, а вечером, как правило, важные вопросы не решались. Интересно, чем все это закончится.

«А я ведь даже им ничего не сказал, запоздало понял юноша, выходя из экипажа навстречу шикарному особняку императорской элиты. Ну, ничего, когда вернусь, расскажу, что было».

Отовсюду веяло непростительным шиком. Даже на улице, в окружении сада, которому вполне можно было присвоить статус дворцового, становилось не по себе от надменной роскоши этого места. Казалось, что даже глаза парковых статуй, которые изящно окружали закрытый на зиму фонтан, были не пустыми, а какими-нибудь, по крайней мере, сапфировыми. В сравнении с этим поместьем дом князя Реа казался игрушечным.

Оглянувшись, Эрик понял, что оказался за городом, а если точнее в пригороде с южной стороны. Странно складывается.

Будьте добры, сообщите ваше имя и цель визита, попросил некто, вышедший из дверей и, получив ответ, вспомнил, что разрешение на прием посла от княжны Реа было одобрено еще утром.

После этого Эрика без лишних слов пропустили в дом и временно оставили в большой комнате на первом этаже. Чтобы не видеть блеска окружавших его предметов, юноша предпочел бы закрыть глаза и просто терпеливо дождаться, когда его позовут, но любопытство оказалось сильнее. Как завороженный, он долго рассматривал пурпурные, все в золотых узорах, ковры у себя под ногами, на стене распростерся прекрасный гобелен двухсотлетней, не меньше, давности. Серебряные, с искрящейся рубиновой россыпью, зеркала, отражали десяток картин в широких, с позолотой, рамках. Еще многое, многое, многое бросалось ему в глаза, пока он, опешив, стоял посреди всего лишь прихожей этой резиденции, но переварить одновременно всю эту массу красивых вещей у него не получалось. В конце концов, какой-то лакей, очевидно привыкший к подобной реакции гостей, хмыкнув, вернул Эрика в реальность.

Удивила его и реакция охранников, которые даже в мороз беспрекословно, хотя при этом хмуро насупившись, стояли на посту.

Что-то в мире меняется, подбив под руку товарища, хмыкнул один из них, когда юноша проходил мимо. Раньше важные дела доставались старикам... Этот совсем молодой. Собственно, как и те, другие.

Да ну их, у нас другая работа, отмахнулся второй и, браво расправив плечи, вытянулся по струнке, будто где-то рядом прохаживался хозяин дома.

Безнадега, протянул первый и устало закурил.

Ты слишком много думаешь...

«Так я здесь явно не один. Выходит, что сюда является достаточно людей, которые хотят решить свои проблемы. Может, и сейчас хозяин принимает кого-то вроде меня», думал Эрик, прохаживаясь по короткому коридору, который вывел его на потрясающего вида отполированную до блеска и будто посеребренную лестницу. Вокруг было тихо, только откуда-то сверху доносился неясный шум множества голосов.

Переминаясь с ноги на ногу, парень минуту прикидывал, стоило ли подниматься. Атмосфера наверху была явственно пропитана праздностью, и если в этом бездельи принимал участие тот, к кому приехал Эрик, то план переговоров можно было смело свернуть.

А, Вы уже здесь! лучезарно улыбаясь, спохватился тот же человек, что встретил гостя еще на улице. Пожалуйста, не ходите здесь так свободно. Простите, что заставили ждать. Господин велел пригласить Вас наверх.

«Ну и почему мне всегда так везет?» косо усмехнулся он и отправился навстречу заразительному веселью, которое отвратительным осадком опускалось на дно его души.

---

Их было всего пятеро, но гам стоял приличный.

По виду комната напоминала рабочий кабинет с прокравшимися сюда элементами гостиной. В самом центре стояли два обитых сиреневым бархатом дивана, между ними маленький столик, заставленный винными бутылками, графинами с коньяком и настойками, хрустальными бокалами, пустыми рюмками, какими-то закусками и прочими красноречивыми доказательствами некоего празднества. Письменный же стол стоял небрежно, под углом, в тусклой нише, за заваленным безделушками шкафом. Недалеко от него, в огромном кресле, со всех сторон отороченном серебристыми оборками, восседал некто похожий на хозяина дома.

«Иденский Сановник, вспоминал Эрик слова Анны, настоящее имя Юстиниан Граб. Любит всячески указывать на свою независимость от брата, хотя если тот предлагает нечто выгодное, как в этот раз, вспоминает о кровном родстве и соглашается за милую душу. Опасно бесхитростен, себялюбив, брезглив, распутен. Короче говоря... никчемный тип».

Напротив друг друга, развалившись на диванах, спорили двое мужчин. Одного Эрик уже видел в обществе Сановника: молодой барон Феликс Лар, который гостил здесь едва ли не с самого приезда Граба, а вот другой, напомнивший доброго старика из какой-нибудь фантазийной истории, казался, как не странно, наиболее адекватным для государственных переговоров, нежели сам брат императора. Приобняв барона, как старого доброго друга, рядом с ним обнаружился и уже известный персонаж. Де Гофф выглядел миролюбиво, как овца, щиплющая траву, но вместе с тем подслушивающая, о чем там шепчутся волки.

Отдать эту землю задаром, как выставить на торги свою страну! Ни в коем случае, не дождетесь, голубчик! Господин Граб, может быть, теперь на меня в обиде, но я, как человек опытный и много повидавший, не могу одобрить такого расточительства. Да и на что вы, дорогой мой, рассчитываете? Ваши владения граничат в первую очередь с Идой, а не с Эллирией. Каково будет пользоваться клочком земли, удаленным настолько, что на пути к нему придется преодолеть два постовых контроля и тысячу верст в придачу? Или Вы уже засматриваетесь на территории Иды, которые будут стоять у Вас на пути?

Нельзя о всех судить превратно. Наверняка у Иды за последнее десятилетие были проблемы с союзниками. Кто же, кто же предал все ваши ожидания... А! Эти темнокожие дикари... кажется, с восточного берега Дервиатики? Или варвары из Мейина? устало сопротивлялся старику барон Лар. Да и, кстати, постовой контроль будет только один.

Прекратите истерику, мы ведь все друг другу не враги, попытался сгладить углы де Гофф. Земли, территории, это всего лишь почва, на которой должны вершиться человеческие судьбы и строиться добрососедские отношения.

Это слова тех, кто никогда не держал в руках ответственности большей, чем за свой утренний туалет.

Аким, не обижай гостей, надрывно подал голос хозяин, оторвавшись от прелестных ручек, или еще чего, дамочки, нырнувшей в уголок его кресла. По завитым черным локонам волос, все еще неоправданно ломаной осанке и тоненькому, будто с издевкой, смешку Эрик предположил, что это была младшая сестра Жаннетт. Ой, да и у нас новый гость, как я вижу. С чем пожаловали?

Эрик слышал только эту часть разговора, но и такого ему вполне хватило, чтобы понять, что у него была уверенная в себе конкуренция.

Мне всего лишь доверили озвучить чужую волю.

А... представитель князя Реа. Как он, держится, или готовится отойти в мир иной?

Держится, холодно ответил Эрик. Что-то во всем этом его злило. То ли скучающий тон хозяина, то ли волчьи взгляды других гостей, а может, и он сам, согласившийся на дополнительную дозу унижения. Думаю, все о моем имени, роде и статусе Вам уже давным-давно сообщили, поэтому разрешите перейти к делу, если Вас не затруднит выслушать просьбы и предложения людей, о которых Вы едва ли слышали. Не многим удается говорить кратко и со смыслом, но я постараюсь быть убедительным.

Нагло, с интересом констатировал барон, взглянув в сторону Эрика.

Еще один зарвавшийся юнец, вздохнул старик напротив и погрузился в раздумья.

Князь Реа болен, но не при смерти. Однако всякий, кто хоть сколько-нибудь знаком с этим семейством, понимает, что дочь князя Анна станет достойной приемницей. Бесспорно, важно и прошлое, и настоящее, но взгляд, обращенный в будущее, окажется ценнее. Я хочу говорить с Вами именно о будущем в свете того, что мы имеем сейчас. Северная и восточная четверти...

Стоп-стоп-стоп, вдруг оживился Сановник, тря заплывшие глаза так усердно, будто думал, что ему привиделся этот субъект, требующий вернуться в скучную политическую реальность. Не слишком ли сложные темы, Вы, милый гость, собираетесь поднять?

Скажите еще, что он слишком сложные слова для этого использует, барон, ехидно клацнув зубами, скосил глаза на хозяина, будто испытывая его на скорость реакций, но при этом явно не боялся последствий.

Стерве-е-ец, протянул Граб из своего кресла, на секунду нырнув в недавнюю эйфорию. Понимаете, дорогой друг, я лично знаком с князем Реа, даже знал его жену, а вот дочурку пока изучил не так хорошо. Да и зачем? Я вижу, что в Вас есть потенциал, пораскиньте мозгами и попробуйте реально посмотреть на вещи. Эрик пытался не меняться в лице, только вот внутренне боролся с тем, чтобы не сжаться после сопротивления. Сановник оказался не так уж прост. У отца моего... эм-м-м... Стефана складывались с этой семьей похожие отношения.

Стефана? А разве его не Якобом звали? вдруг насупился старик.

А может, Бражелом?

Да нет, кажется, Винсент.

А я про Эгила слышал, с умным видом подытожил де Гофф.

Нет, нет, нет, мой отец это только мой отец, и мне видней! А ваши Якобы, Браж...лы, это черт знает что!

Невозможно было представить, как вообще он мог то погружаться в свою дурманную полудрему, то выскакивать на уровень человеческого мышления, но у Граба это получалось без всякого напряжения.

Да и, кстати, имен у него, и правда, было много, ибо политический гений его масштаба был безграничен и требовал защиты. Ну, так вот, таких, как они, эти Реа, ну просто пруд пруди, и все хотят, чтобы их привилегии вылупились на свет из мертвого яйца. Я знаю, о чем Вы хотите меня просить, что хотите рассказать. Аким, давно мы такое видели?

В прошлую пятницу, когда приходили из южного Дома Издателей с огромной просьбой соединить все ответвления в одну организацию под их управлением. Глупая просьба, кстати.

Во-о-от. А знаете, чем схоже Ваше дело с этим? А-а? Перед вами всеми, друзья, я могу сказать такую вещь, которую бы никогда не доверил тем, за кого вы приходите просить. Эта беготня без конца и начала, стоит лишь смениться власти или обстановке, системе, взглядам, еще чему, не знаю, все лишь мелкая идиотская попытка высунуться за всеми, сделать себе состояние, показаться людям, посмотреть свет. Можно сказать, что это попытка приспособиться, извлечь выгоду, помозолив глаза, он пару раз царапнул ногтем линзу собственных очков, тому, у кого ответственности тут чу-у-уть больше. Вот, говоря коротко, что мне не нравится, друзья мои, вам-то я могу сказать.

На несколько секунд среди «друзей» повисла враждебная тишина. Было заметно, что каждый, будто проглотив вместо слов горстку камней, с трудом пытался переварить их. Больше всего мыслительные процессы, как не странно, проступали на лицах Амелии и ее приятеля, но Эрик понимал, что они втроем оказались в одной лодке. Ведь не просто так эти ребята из Левого Креста в один прекрасный день решили заявиться к новому хозяину города.

А как вы хотели? вдруг подал голос художник, которому уже надоело играть роль защитника, однако хотелось расставить все по местам. Это естественно, что каждый будет искать удобное положение и место, чтобы не просто выжить, а вдохнуть в свою жизнь хоть каплю смысла. В общем, я вдруг подумал, что кое в чем вы правы. Не могу сказать, что вы мне показались этаким моралистом, ну или праведно настроенным добряком, который и не помышляет о делах власти и сам раздражается от тошнотворности роскоши, в которой живет. Единственно правильное, что в вас есть нежелание слушать о тех, кто и так доволен жизнью до крайности. Браво. Чудесный мир, из которого сюда лезут те, у которых все есть, но жадность и желания настолько велики, что обуздать их уже невозможно, никогда не рухнет. Улыбнитесь, господин Сановник, я ведь поддержал вас в нежелании помочь снобам... только вот вы бывали в западных кварталах?

Что за отвратительный тон, мальчишка?! наконец взорвался престарелый помощник Граба, будто эти истины досаждали ему больше, чем его хозяину. Кто ты такой, чтобы задавать подобные вопросы?

Что за кварталы? обескураживающе простодушно спросил Граб.

На этот раз, меланхолично разглядывая кончик своего шейного платка, отозвался барон Лар:

Позор этого города. Странно получать в управление такой симпатичный кусок земли и совсем не знать, что на нем творится.

С минуту все задумчиво наблюдали за молоденькой служанкой, которая, собрав грязную посуду, быстро шмыгнула обратно за дверь. Эту девчушку Эрик где-то видел. Не важно.

Да, моя ошибка, вздохнул хозяин, как оказалось, очень спокойно воспринимающий критику, хотя я не корю себя, потому что все впереди, не волнуйтесь уж. Аким, пойдем со мной, надо обсудить, отрывисто бросил он старику и снова мельком глянул на Эрика. Вы мне, кстати, понравились, оставайтесь.

---

Разговор в такой компании не клеился по многим причинам. Главная из них трое из собравшихся ненавидели друг друга. То есть двое ненавидели третьего, а последний, будто оказывая то самое физическое (и не только) противодействие, отвечал им тем же. Четвертый же помалкивал, после ухода хозяина дома сделавшись угрюмым, но сохранял на лице циничную гримасу, как привык.

Эрик сел на освободившийся после ухода Акима диван и устало глянул на предполагаемых собеседников, но те не торопились даже съязвить. Было слышно, как за дверью преданно суетилась прислуга, во дворе надрывались собаки, а в застенках возились откормленные мыши. Странно, что уверенный в себе Сановник подскочил с места, как ужаленный, при одном только упоминании о проблемах своих владений. Может, и не настолько он плох или ненадежен? Хотя всему есть свое объяснение, и зачастую простые рассуждения понять человека не помогают. Все уникальны и разумны, только подход нужен к каждому разный. Кто знает, может, Граб резко испытал просветление и ринулся записывать мысль в дневник повседневных мудростей, ну или вспомнил о карточном долге, выплаты которого Аким ждал уже месяц.

От таких размышлений на лице художника появилась легкая улыбка, и этого хватило, чтобы завести механизм вражды с новой силой.

Рад, что остался? с доселе неизвестной Эрику хрипотцой спросила младшая из сестер Бланшет, вольно разбросавшись в кресле хозяина.

Естественно, идти напролом в таком интимном деле, как завоевание доверия опасная вещь, косо поджав губы, заметил ее любовник, так почему бы не радоваться, раз все получилось?

Не успев еще открыть рот, Эрик изумился тому, что его ответ был перехвачен.

Разве все получилось? Это дружелюбность, не более и не менее, даже не показное радушие. Лицо барона было будто в тени, и оттого его глаза, снова опущенные к платку, выглядели как приглушенно-желтые огоньки, глядевшие из не ясной остальным темноты. Он всегда ведет себя так. Только так. Всем кажется, что они проведут Юстиниана как дурачка, не важно, с помощью лести или нападок, а результат всегда один: у него нет ни свиты, ни хороших друзей.

Мне показалось, что вы с ним дружны, пожал плечами де Гофф.

Вам показалось, огоньки моргнули и опустились еще ниже, почти скрывшись за веками. Кстати, я здесь недавно, но по городу ходят интересные слухи, узнать суть которых я посчитал своим, он усмехнулся, долгом. Нездоровая атмосфера алчности и недоверия могла бы обезоружить кого угодно, но не людей этих мест. Я имею в виду не бродяжек, не горожан, мастеров, доярок, рыбаков, а таких, как вы. Мило наблюдать, как одни готовы перегрызть другим горло за власть и почет, особенно когда все эти делишки нелегальны. Я прав?

Нет, в один голос выдали себя посланники Левого Креста.

Да, сказал Эрик. Но... не стоит обобщать.

Жертвы обстоятельств тоже встречаются! Да да, бывает, Феликс Лар странно развеселился. Ну что ж, не хотелось бы углубляться в грустную тему человеческих бесчинств. Любите поэзию?

---

Спустя час явился паренек в черной отглаженной форме прислуги богатого дома, и, попросив от имени своего хозяина прощения, сказал, что Граб был занят внезапным делом, и, увы, не мог не только продолжить с гостями вечернее развлечение, но и проводить их. В общем, намек на то, что этот небольшой прием окончен, был озвучен, и все засобирались.

Амелия, шепнув приятелю, что дождется его в экипаже, приняла у дворецкого свою шубку и выпорхнула из дома прежде, чем началось самое интересное.

Жертва обстоятельств? Ненароком Эрик снова прочувствовал это мельком задетое понятие.

Помнится, он просто задержался, рассматривая в коридоре рядом с кабинетом Сановника неплохую картину с явными мотивами современной экспрессии, что стало последнее время модным, но Эрика никак не впечатляло. На сей раз он, однако, пленился, и минуты любопытного созерцания обошлись ему втридорога.

Даже отсюда было слышно, как барон Лар затеял новую баталию с Акимом, и, умело лавируя батальонами слов, со смехом убеждал в чем-то помощника Граба, на что тот то отнекивался, то просто ругался, коря собеседника в неусидчивости, авантюризме и молодости. Видимо Сановник действительно был занят, ибо Аким, как стало ясно, тоже оказался временно выставленным за дверь.

«А может, еще с кем встреча наметилась. Да он просто до неприличия занятой человек», даже усмехнулся про себя художник, но, дойдя до лестницы, замер, как вкопанный, а улыбка медленно сползла с его лица. Серебряная Роза, о которой он успел позабыть в этот вечер пронзительно, по-другому сказать невозможно, сверкнула. Сердце Эрика дрогнуло, но четкость мыслей в голове никак не пострадала. Он здесь? Рядом? Как долго?

Судорожно взмахнув плечами, художник обернулся и, не отдавая себе отчета, побрел в дальнюю часть коридора, где еще не был, оттуда часто появлялась прислуга, вероятно несколько комнат выделено было для горничных или просто в качестве кладовых и рабочих.

Вперед, седьмая слева, де Гофф легко толкнул незнакомца в плечо, и тот, оправив на себе копию черного костюма слуги, невозмутимо проскользнул мимо Эрика, правда, чуть отвернувшись.

Затем все начало напоминать хорошо склеенные между собой роковые кадры. Кристиан де Гофф делает вид, что разыскивает дворецкого и собирается уйти. Эрик сталкивается в дверях с той самой девчонкой, что не так давно забирала из кабинета посуду, и с удивлением понимает, что разговаривал с ней в то утро, когда едва не утопился. Ирен, кажется так? Тоже ангел смерти...

Делая вид, что озабоченно поднимает опрокинутый поднос, она волнительно шепчет о том, что здесь не для того, о чем Эрик мог подумать, но ее слова обрывает приглушенный звук спущенного курка. Оба бросаются к той самой комнате, куда пару минут назад направился парень в форме.

Юстиниан Граб, известный как Иденский Сановник, издавая предсмертные хрипы, корчится в луже крови, растекающейся по белоснежному ковру, подобно раскрывающемуся алому бутону розы. Убийца, оттолкнув двоих свидетелей, растворяется в темноте коридора, словно волшебник. Еще через несколько мгновений врываются четверо из прислуги и помощник Аким, но только тогда, когда они убедились в его виновности, Эрик обнаруживает в своих руках посеребренный кольт, на прощание врученный ему членом братии Левого Креста.

26

Мрачная и торжественная похоронная процессия растянулась вдоль всей главной улицы. Город переполняла необычно строгая молчаливость. День выдался по-настоящему холодным и сумрачным. С мутного серого неба сыпались снежинки, острые, как мелкие осколки льда. Воздух был тяжелым и чистым, и, попадая в легкие, обжигал их мертвенным холодом, так что люди, собравшиеся на этой печальной церемонии, поминутно ежились от пробегавших по спине мурашек.

С крыши храма открывался наилучший вид на все происходящее: люди в черных одеждах, выстроившиеся в две ровные колонны, медленно двигались в сторону нового кладбища. В самом начале этой траурной процессии четыре человека несли красивый черный гроб, обитый изнутри красным бархатом. На тело мертвеца было наброшено полотно из прозрачной белой ткани, искрящейся в тусклом дневном свете. Слева от колонны шли юноша с девушкой. Лицо парня, которого еще совсем недавно можно было назвать мальчишкой, было серьезным, почти каменным, он не был ни обеспокоен, ни расстроен, но в его глазах отражалась тяжелая скорбь, выедающая мир вокруг, будто кислота. Его сестра плакала, не скрывая слез, судорожно сжимала черный шелковый платок, временами вытирала бледное лицо и старалась не смотреть вокруг.

«Брат и сестра Реа».

Князь умер двенадцатого ноября, у него резко остановилось сердце. Его смерть была быстрой и не принесла ему долгих страданий. Несмотря на внезапность, он успел составить завещание. Похоронная церемония собрала уйму дворян, которые спешили почтить память известного и уважаемого во всех кругах общества человека. Казалось, половина города собралась на храмовой площади. От траурного черного цвета, который глухо заполнил все пространство, становилось жутко до дрожи.

Теро услышал, как сзади него захлопнулись крылья. Он едва смог оторвать свой взгляд от этого мрачного зрелища и медленно повернул голову на звук. Через секунду рядом с ним встала женщина с длинными белыми волосами, а за ее спиной плавно то слегка поднимались, то опускались черные крылья.

Рад видеть Вас, Астрид, произнес Теро и почтительно поклонился.

Женщина медленно кивнула и серьезно сообщила:

Теперь мое задание выполнено.

Ваше... задание? Это Вы убили князя Реа?

Убила? Теро, мальчик мой, я передала его душу на рассмотрение Ангелу Правосудия. Ты что, забываешь о нашей тактике? Ты же здесь тоже не просто так.

Д-да, простите. А задание? Оно долго длилось или информация собралась быстро?

У меня было шесть дней.

Всего лишь?

Потерянный в мыслях, он смотрел сквозь мрак площади и никак не мог понять, отчего ему только сейчас пришло в голову, что количество отведенных для задания дней было мерой измерения человеческой пригодности. Как странно... Иной раз годами не можешь разобрать, кто с тобой рядом, а здесь приходится выносить приговор, стоя у своего подопечного за спиной, и через несколько мгновений, кто знает, этот подопечный уже превращается в жертву подслеповатого жнеца, вросшего мозгом в кодекс чести и фолианты других моральных принципов.

Ну-ну, мне кажется или ты расстраиваешься понапрасну? Так давно работать с людьми и все еще сомневаться, не видеть целей. Наш материал это судьбы, мы никогда не убиваем насильно, только лишь завершаем то, что уже предначертано. Помощь, особая помощь в распределении душ это тоже важно, ведь человеческие существа так и не научились заботиться ни о чем, кроме тела... Не хмурься, мальчик. Бывает и меня охватывают сомнения. Сила в твоих убеждениях.

Она мягко взяла Теро за руку и несколько раз утвердительно кивнула, дружелюбно заглядывая ему в глаза.

Даже если то, в чем я был убежден, обретает иную форму?

Пойми, что для тебя ценней.

Он решил сменить тему:

Астрид, Вы что-нибудь знаете о последнем конфликте, который возник из-за Промежуточных Земель?

Конфликт... Хм. Если это можно так назвать. Знаешь, я так же, как и ты не отношусь к людям плохо, поэтому придерживаюсь правых сил этого «конфликта», который уже почти перерос в массовое восстание. Я уж не знаю, с чего там все началось, но мне совершенно понятно, что скоро появятся первые жертвы.

Значит, у Арна ничего не получилось. Теро задумчиво закусил губу.

А посланник? Кто-то ведь должен вести переговоры?

С кем? С отрядом одуревших от безделья ангелов? Лично я об этих чудаках такого мнения, произнесла она, усмехнувшись. Честно говоря, я сама еще толком во всем не разобралась, так что не могу больше ничего сообщить.

И на том спасибо.

Теро вдруг стало не по себе от того, что творилось вокруг. Он бросил скользящий взгляд на черную молчаливую толпу и почувствовал холодный гнетущий страх, окутавший всю его сущность. Даже не страх, не ужас, не тревогу. Будто огромное, безумных размеров черное чудовище угрожающе выползало из-за белесого горизонта навстречу миру, в котором пока приходилось жить, понимать его, впиваться из последних сил, чтобы зверь, уже распахнувший пасть, подавился и сдох, не успев распробовать роли разрушителя.

Небо падает. Эрик уже не в силах поймать его. Приближается день, когда его имя появится на могильной плите, и станет единственным напоминанием о человеке, которого почти никто не знал.

Астрид. А как там, в раю?

Никто не ответил, она исчезла минуту назад, не попрощавшись.

---

Как воплотить свою мечту в жизнь? Ага! Естественно никто не откажется пощупать чудо, даже мельком проскользнувшее мимо нашего сознания. Люди любят добиваться всего сами, и это похвально! Только что если животрепещущая искра вашего воображения жаждет запредельного? Выход есть всегда, насколько бы странным ни казалась фантазия. Сейчас приведу план действий. Выкладываем круг из золотистых камешков с просторов Северо-Восточного плато. На крайний случай можно взять известняк с мыса Доброй Воли, янтарь, правда, лучше, да и опаловые крошки... Вот так, смотрите, я сажусь в центр круга, скрещиваю ноги, выпрямляю спину, а руки, это важно, должны быть воплощением вашего мысленного порыва. Ладони особенно важны, поэтому лучше садиться так, чтобы на них попадал солнечный свет, дар вселенной, питающей нас мудростью и спокойствием. Еще мне следовало бы закатить глаза, но можно и просто закрыть, а то выглядит это ужасно. Так! Дальше нужно представить то, ради чего мы собственно и затеяли наш маленький ритуал, подробно представить, до мелочей! Та-а-ак. А дальше мы погружаемся в мысли о своей мечте, абстрагируемся, еще абстраги-и-ируемся. И замолкаем...

Да неужели замолкаем! не выдержал Эрик.

Наблюдая за тем, как девчонка устраивала вокруг себя таинственный круг и погружалась в полудрему, приняв причудливую позу мыслителя, готового слиться с космической энергией, художник скептически фыркал, с каждой минутой все сильнее выгибал бровь и от скуки пытался откромсать бахрому уже от второй занавески. Брат же его удивленно, будто перед ним выполняла трюки труппа циркачей, взирал на мастерство исполнения желаний и даже пытался что-то повторить, хотя с его ростом и полнейшим отсутствием пластичности закрутить ноги «калачом» не очень-то получалось.

Эрик, не будь таким скептиком, бормотал он, устраиваясь на старом ковре, мало ли, что они делать умеют. Вдруг это тайное знание... Ты же человек искусства! Вас всех должно такое интересовать.

Закатив глаза, художник кашлянул и промолчал, с мрачным видом усевшись в угол, на шаткий деревянный стул, а кот его, проявив солидарность, забрался хозяину на колени.

Хватит нервничать, расслабься хоть на минуту, мы ведь не всерьез этой галиматьей занимаемся, пытался отшутиться Жозеф, хотя ангельский ритуал его порядком увлек.

Ах так! Да ведь это серьезный обряд! Опять вы, люди, не можете оценить важного! Фу, я задета до глубины души, обиженно ворчала Ирен, собирая в мешочек золотые камешки. И кстати, он такой нервный, потому что Теро сейчас нет. Хвала Всевышнему, что меня пока не связали гнусными узами брака. Эти супруги такие ревнивцы, все время друг друга в чем-то подозревают. Ой, я столько историй про это знаю!

Так-так, а вот здесь я любопытничать не хочу, даже не вспоминай своих историй, иначе он нас точно выгонит, полушепотом предупредил Жозеф и, хотя Эрик прекрасно слышал эти мелкие подколы, добавил: Думаю, даже если твой приятель вот-вот вернется, отсюда выставят уже троих.

Ирен хихикнула, а Эрик, насупившись, уткнулся в растрепанную брошюрку, которую удалось умыкнуть из книжного шкафа хозяина ночлежки. Собственно именно в этом подобии отголосков безбедной жизни братьям теперь приходилось обитать, уживаясь как друг с другом, так и с крылатыми гостями, которые что-то зачастили.

И когда вы успели так сдружиться? Или ты, братец, при виде юбок всегда распушаешь хвост? Совсем вкуса нет.

Жозеф, не уловив ни тени шутки, оскорбился и вспыхнул, как соломинка, задетая мелкой искрой.

Сдружиться? Я все-таки предпочту эту версию. Может быть, тогда, когда кое-кто из нас серьезно влип, и, если бы мы ему не помогли, он бы уже ждал приговора в тюремной камере за убийство, которого вовсе не совершал. Глупо, скверно, обидно, правда?

Правда, скрипнув зубами, ответил младший.

Ну что вы, не ссорьтесь! Так ведь просто вышло, спокойно решила развести их в разные стороны девушка. Эрик, ты же не знал, что тем вечером должен был совершиться ритуал. То есть... убийство было запланировано, но даже я знала о нем только потому, что у этого Феликса на лбу было написано, что он ангел смерти. Пф, и это после стажа в восемнадцать лет. Да и вообще, его бы отстранить давно за то, что он основательно тут обжился.

Погоди-ка, нахмурился Жозеф, а разве не ты была занята тем пристреленным парнем? Если нет, то как вообще вышло, что все встретились в этом треклятом доме?

Темная посланница загадочно усмехнулась и, подскочив к мужчине с грацией, явно претендовавшей на схожесть с появлением чертика из коробочки, красноречиво объяснилась:

А так бывает, что судьба рано или поздно сводит вместе тех, кто и не надеялся на встречу с необыкновенным. Спорим, что такой человек, как ты, даже познакомившись с Теро, не сразу смог поверить в то, что он особенное существо? Наверняка еще долго мучил себя, сомневался, даже думал, что твое сознание решило пошалить. Ан нет, особо недоверчивым нужно преподать урок, поэтому жизнь посредством нас плетет удивительные кружева...

В соседнем номере кто-то грязно ругнулся, и волна смеха, поглотившая благородные душевные порывы, смазала весь эффект. Постояльцы здесь отнюдь не были тихонями, привыкшими после ужина смирнехонько дремать в своей постели.

Можно подумать, что все это произошло только из-за моей недоверчивости, ха, воспользовавшись ее замешательством, заметил Жозеф. Жизнь и судьба, это всего лишь две одинокие женщины, которые в отсутствие предмета обожания привыкли кого-нибудь изматывать. Все-таки, как оно было на самом деле?

Вздохнув, она сухо начала:

У меня было задание на четыре дня понаблюдать за домоправительницей Граба. Скрываться от людей не хотелось, да и положение не обязывало. Прикинулась служанкой, так работать интересней. Девушки в этом доме менялись едва не каждую неделю, хозяину это доставляло эстетическое (или еще какое) удовольствие. Меня никто и не заметил. Когда в один из вечеров в это логово явился Эрик, я насторожилась, хотела предупредить его об этом несчастном случае, но не успела... А потом и вы явились.

Да, удирать пришлось нам быстро. Единственное, что осталось... Что за чертова страна! Доказать свою невиновность так же реально, как до луны доплюнуть. Братишка, ну успокойся, наконец. Да, нам приходится скрываться в этой забегаловке, но ведь у нас просто не осталось выбора. И, учти, ищут не только тебя, но и меня, скорчив самоуверенную гримасу, Жозеф ободряюще взъерошил брату волосы.

Вряд ли тебя там запомнили, пожала плечами Ирен.

Ну кто просил, а!..

Их голоса отдалялись, уносились куда-то за грань сознания. Расставаясь с ними, Эрик снова уходил в себя, будто тонул и захлебывался собственными мыслями, а воображение, подыгрывая, вновь нарисовало ему тот день.

Почему-то первым представлялся ковер, такой светло-бежевый, близкий к белому. На нем лужа крови. Нет, не лужа красивое бордовое пятно. Потусторонний цвет нашей жизни. Жизнь, которая так легко впитывается в лохматый ворс подножной подстилки. Сверху уже мертвое тело, а в руке пистолет.

«Это я стрелял? Или кто-то другой? Может, все-таки я? А кто этот человек на полу? Я знал это... тело? Я стрелял, значит, у меня были причины. Ненавидел его? Или не его, он всего лишь подвернулся под руку. У меня были причины. Я убил... Они не говорят этого, но я чувствую, что именно я спустил курок».

Запах смерти тяжел и сладок, он выедает глаза и распаляет фантазию. Странно, что от черного ангела пахнет совсем не так. Издалека рвано доносились слова Ирен:

...Теро снова тебя спас... что бы... без него... ты жив... любит...

Встряхнув головой, Эрик с трудом пришел в себя, но онемение и холод в кончиках пальцев еще долго не проходили. Старший наследник графского титула и молодой палач ангельского отряда затеяли очередную игру и снова попытались втянуть в нее художника, но не вышло. Отмахнувшись, он сказал, что ему надо было прогуляться.

На улице было уже темно, а точки фонарей виднелись только в конце переулка и еще дальше около мостов, перекинутых на небольшой островной район, который приписывали к западной четверти. Со всех сторон быстро подступил холод. Как же глупо мотаться где-то в такую погоду, но тоска, наконец, стала невыносимой и теперь гнала прочь. Не важно, куда.

Эрик чувствовал, что повзрослел, хотя его и так никогда не считали особо инфантильным, непосредственным. Как же странно, необратимо, будто механизм, который со скрежетом замер в искренней надежде, что его починят, меняется человек, когда на него систематически, въедливо давит навязчивая мысль. Страшная мысль о прекращении своей жизни. Казалось, будто вчера только август собирался закрыть дверь в последнее лето, сегодня же голодная зима с радостью проглотила последние листья и сердца случайных прохожих.

Бредя по заснеженному тротуару, он уже устал спрашивать себя о тех чудесах, что намертво пригвоздили к нему это обновленное ощущение собственной зрелости.

Мудрость? Уверенность? Достоинство? Мужество? Как много нового он смог бы открыть в себе не сейчас... раньше. Если бы понимание этой зрелости явилось до того, как на пути в будущее звонко захлопнулась крышка капкана, если бы к поиску истин и совершенства побуждала не мысль об ином мире, в который в скором времени собиралась отлететь собственная душа. С другой стороны, как прийти к пониманию без прозрения? К прозрению без страдания? К страданию без боли? На что способен человек сам по себе, слабое глупое существо, из гордыни не приемлющее даже наставлений, если не толкать его в пекло своей души? Что нас не убьет только закалит в этом пекле. А что если убьет? Война, проигранная какому-нибудь абсолютному разуму та война, с которой возвращаются скорее на щите, чем даже взятым в рабство.

Зрелость только шаг к мужеству, и для каждого количество шагов соразмеряемо с тем, какой путь остается преодолеть в этой погоне за самовоспитанием.

Шаги... Следы...

Не заметив, как прошел четыре квартала, Эрик осмотрелся и понял, что находился в самой убогой глубине запада. Здесь была своя атмосфера. Даже буквально. Пахло гарью.

Заглядывали в душу черными глазами-окнами одноэтажные скошенные домишки, похожие на вереницу раненых бойцов, выстроившихся в очередь к единственному фельдшеру. Их крыши дребезжали от ветра и были готовы сложиться пополам от снежных шапок, кое-где съехавших до земли, а забор, пьяной петлей окруживший группку таких лачуг, напоминал гнилые ведьмины зубы, но построен был с таким усердием, будто жители двора готовились к защите своей «крепости».

Несмотря на драматичность обстановки, местные жители не унывали. Человек шесть, в основном престарелых, укутанных в оборванные древние полушубки, мужчин, сидели вокруг своего костерка недалеко от порога крайнего во дворе дома. Хохотали, вели разговоры о наболевшем, вгрызались в свой тут же приготовленный ужин.

К своему удивлению Эрик расслышал в их разговорах даже что-то о недавнем убийстве. И о совершившем его преступнике, которого, судя по одобрительным возгласам, в этих краях сильно уважали.

Разве у них не было надежды на то, что с новым управлением может появиться, по крайней мере, хоть самый маленький шанс на лучшее существование? Или для них все превратилось в норму? Ничего не иметь ни о чем не заботиться. Это тоже не жизнь. Просто коротание дней перед костерком под разваленным забором совсем без желания выйти наружу, достучаться, заорать о том, что у тебя тоже есть права, что ты тоже человек. А ведь само все не решится, твоя сила в твоих руках. Почти всегда.

«Не мне судить. Я упустил свой шанс отомстить», вздохнул Эрик.

Художника удивила позиция старшего брата, и после объяснения он ее разделил. Кто бы мог подумать, что он ничего не знал. Действительно. Ничего. Не знал.

Несколько дней назад он участвовал в убийстве человека, который уничтожил их семью. Эрик наконец-то определился: если бы он узнал об этом раньше, курок был бы спущен его рукой, и неважно, были бы на это конкуренты или нет.

« Отец провинился еще давно, когда выполнял тайное поручение на территории Иды по приказу императора. Он был главным доверенным лицом, от которого, как оказалось, смогли очень легко избавиться, когда необходимость в нем отпала. Тюрьма, потом побег, потом расстрел. За этим, смеясь, наблюдали члены Первой Семьи государства. Когда братья снова наладили отношения, и надобность в разведке отпала, пришлось уничтожить всех свидетелей. Видишь, Эрик, они заботятся только о делах своей семьи, чужие их не тревожат, усмехнулся Жозеф. Никогда не подчиняйся тем, кто может только тебя использовать».

Никогда не было никакой эпидемии, мать по настоянию Иды оказалась там же, где отец. Уничтожение было лишь делом времени. Сопротивляться начал только старший брат, переведя ракурс наблюдений на себя. Младшего тем временем упустили из виду, посчитав нежизнеспособным.

Уйдя на службу, Жозеф косвенно защитил себя от нападок на время войны, так как вряд ли кто-либо стал бы изымать офицера из союзных войск. Но все прежние связи, включая оставшихся родственников, пришлось оборвать.

А Эрик и не знал, что все это время его защищали.

Из дома в слезах выбежал мальчик, его крики и плач были самым естественным, что довелось здесь увидеть. Смотря на то, как ребенок бился в истерике, колотя по спине одного из сидевших у костра мужчин, и звал его в дом, Эрик остолбенел. Ей стало еще хуже, она умрет, скоро умрет. Она плачет там одна, она не может даже встать. О ком кричал этот мальчик? Чья жизнь в эти секунды обрывалась за хлипкими стенами этих жилищ? Для чего?

Один из стариков и тот мужчина, наверняка отец мальчишки, молча ушли в дом, остальные, поохав и бросив по паре молитвенных слов, тоже разбрелись, спотыкаясь о намерзшие на дороге льдины. На голой земле, разбив об нее колени, рыдал оставленный мальчик, едва одетый и тощий, как бродячий кот.

Подойдя к нему, Эрик молча замотал на его шее свой шарф.

Тише, парень. Так бывает...

Чуть позже, когда художник, сделав в четверти приличный крюк, уже возвращался назад, его наконец-таки нашел ангел. Как именно выглядел Теро, сказать было сложно (из-за зимней темноты, да и Эрику не хотелось в него особенно вглядываться), но что-то в его голосе определенно изменилось:

Поздно ты вышел на прогулку...

Был там, да?

Да.

Расскажи.

Мрачно, много людей, мало искренности.

Это так в твоем духе, замерзшими губами усмехнулся художник. Неужели все только так и было? И ты часами любовался неискренностью? Знаю, люди, как ты говорил, такие грязные. Тогда зачем на них время тратить, а?

Ответом было рассеянное молчание. Ангел даже не пытался подобрать слова.

Через минуту они свернули на последнюю улицу, но Эрик, чувствуя, что стал виновником странной неловкости, потянул своего спутника в маленький сквер за соседним домом.

Уже наступила глубокая ночь, мягкая, только слегка морозная, сверкающая из-за снега и звезд. Янтарный свет единственного фонаря, видневшегося среди деревьев, как подобие яркой луны, красивым солнечным кружевом расплылся по укрытой земле. Дотянувшись до еловой ветки, Эрик с улыбкой потрогал изумрудные, щекочущие ладонь иголочки. Чудесное, знакомое с детства, прикосновение.

Ты еще не замерз?

Он только отрицательно махнул головой, но через секунду, будто задумав что-то, с лукавым видом повернулся к ангелу. Едва успев догадаться, что скрывалось за хитрым взглядом художника, Теро уже оказался в сугробе, причем не он один.

Ну что ты творишь!

Это тебе за твой унылый вид!

Ах так! засмеялся он, тебе же хуже будет! Получай!

На Эрика обрушился искрящийся снежный ком.

Эй, так не честно!

Кто бы тут о честности говорил!

Изобразив серьезную баталию, оба со смехом пытались затащить друг друга поглубже, хотя Теро незаметно поддавался, за что пару раз получил добрую горсть снега за шиворот. Наконец, запыхавшись от этой игры, юноша с довольным видом распростерся в сугробе как на самой удобной перине.

Замерзнешь...

Смотри, у меня ведь тоже они есть! раскинув руки он, смеясь, начертил себе крылья.

Я рад, ну-ка встань.

Нет, отсюда вид хороший. На чистом небе... свободно рассыпаются... звездные пути... И как бы долго я к ним ни тянулся, я всегда смогу... всего лишь на них смотреть.

Запрокинув голову, он тоже долго смотрел вверх, молча думая о словах, которые так просто извлек из себя его человек. Понял ли он, что сказал?

«Одной фразой описал всю мою жизнь. Не боясь, не задумываясь. Значит, все-таки услышал мое сердце».

Теро, я сегодня рассуждал о непонятных мне вещах... Скажи, перестать бояться это мужество?

Не всегда, тихо ответил он, будто любой громкий звук мог спугнуть долгожданное чувство их единения. Думаю, мужественный человек тоже не лишен страха. Иногда умение сознаться, что есть вещи, которых ты искренне боишься, требует твердости духа еще большей, чем способность затаиться и принять героический вид.

Наверное. Так что это?

Мужество? ангел задумчиво посмотрел на его заострившийся профиль. Нет, ну что за вопросы ты сегодня мне задаешь? Это ты, это Жозеф. Это Кира, таким был и ее брат... Люди, которым есть за что бороться, да хотя бы за свою жизнь, но они даже не могут подобрать нескольких слов, чтобы обозначить то, что ими руководит. Вы и есть мужество.

А как же ты?

Я ведь не человек.

Глупая отговорка.

В сквере было тихо, но казалось, будто в этом молчании рождались новые звуки, слетающие с неба, на секунды, мгновения, растворяющиеся в воздухе, так падал снег, легко, с таинственным кристальным перезвоном.

Нет, я тоже не мужество... Знаешь, в темноте кажется, что мир такой большой, прошептал он, отвернувшись от фонаря и вслушиваясь в музыку снежинок. Глаза мешают поймать чудо... Если бы я мог рисовать, не смотря на холст, не выбирая цвета намеренно, меня бы оценили выше. Запечатлеть на бумаге свое истинное можно только с закрытыми глазами, в противном случае они снова заведут меня в знакомый мир.

О чем ты, Эрик? Представляешь, я так стар, но все равно не могу тебя понять.

Он поморщился и встал, отряхиваясь.

Не знаю, о чем я.

Пойдем, все-таки осень почти закончилась. А ты даже свой шарф отдал.

Художник смиренно поднял уголки губ. Конечно, он всегда обо всем знает.

27

Жозеф зажег свечу и сжал подсвечник в руке. В комнате было прохладно и темно, а от тусклого света, точкой рассекшего мрак, на стенах появились жуткие тени. Мужчину уже давно интересовала картина Эрика, но он все не решался подойти к ней. Даже когда пришлось съехать из южного «дворца», в котором братья жили до этого, художник, замотав незаконченную работу в свою старую рубашку, ни разу не позволил к ней прикоснуться. Сейчас же, ночью, когда ничего больше не оставалось, ни одной светлой мысли одна меланхолия, Жозеф все-таки решился удовлетворить свой интерес.

Ирен, утомившись от безделья, давно удалилась на задание, оставив после себя глубокую тишину. Наверное, только она так чарующе и с такой скрытой интригой могла действовать на любопытного человека, которому попросту не с кем было поговорить.

Он закрыл дверь, повернул ключ, выдохнул. Чувство грядущего «преступления» отчего-то почти заставляло его смеяться. Несмотря на это Жозеф быстро успокоился и обернулся, отыскивая картину глазами. «Только мы с тобой, и никого больше, шевельнулось у него в голове. С его картинами общаться интересней, чем с людьми».

Переставив свечу на стол, он взялся за отвернутый к стене мольберт и снова шумно выдохнул. Поворот. Он сделал два шага назад и застыл.

Любому показалось бы, что картина уже закончена, однако, зная своего брата, Жозеф мог поручиться за то, что художник нашел бы тысячу изъянов в собственном полотне, никак не желая согласиться, что его рука снова создала неповторимое чудо.

Казалось, будто этот сюжет истекал из его прошлого, из его снов. Он помнил восемнадцать холодных ночей, этот берег, это падающее небо.

Жозеф пристально вгляделся в картину. Да, так и есть. Море, совсем как то самое, то... Он опустился перед картиной на пол и взял ее в руки. Сколько раз он тонул в этом море, сколько раз спасался, сколько раз оно снилось ему и виделось даже тогда, когда он неделю провел в бреду, получив тяжелые раны. Под покровом гнетущей темноты вздымались разъяренные волны с пенящимися гребнями, а из объятий сумасшедшей стихии поднимались призрачные человеческие силуэты, похожие на величественных духов.

Сощурившись, он разобрал нацарапанные в правом нижнем углу буквы.

Бездна.

«Я так ее себе и представлял. Нет, я видел. Бездна безумной разгневанной стихии, готовой уничтожить все на своем пути. Сильная. Свободная. Разрушительная. Она несет только смерть. Разрывает преграды, смывает мосты. Душа выворачивается наизнанку, потом... возможно, потом она так же восстанет из стихии, подобно этим призракам. Восстанет, но уже не будет собой». Жозеф поставил картину обратно, изучил каждый ее фрагмент, но так и не нашел подписи брата.

«Он совсем взрослый... Он сам решает, как ему поступать. Я так и не смог увидеть этого чудесного превращения, потому что ушел. Оставил его наедине с нашим общим горем. Жестокий».

Не имеет значения. Теперь не имеет значения.

Жозеф рассуждал медленно, вдумываясь в каждое мысленно произносимое им слово, словно вынося себе смертный приговор.

«Но так должно было случиться. Иначе в чем суть всего того, что сейчас происходит?.. Этот ангел смерти не явился бы за Эриком, если бы он не заболел. Но есть ли вероятность того, что Эрик не был бы сейчас болен, если бы я все это время провел с ним? Пару дней назад Теро сказал, что я могу жить еще много десятков лет. А это значит, Жозеф с бессильной злобой стиснул зубы, то есть: не значит ли это, что я могу дожить до глубокой старости, а мой младший брат расстанется с жизнью всего лишь в двадцать два года? Это бред...»

Бред, бред, бред, тихо повторил он, вставая. Зачем искушать меня, когда я уже принял решение?

Наверное, он просто ждал другого.

Ему и до этого чудилось чужое присутствие, но не настолько явно, чтобы слышать голоса.

Что за..? Жозеф осекся, обнаружив, насколько близко к нему смог подойти этот ночной гость. Несмотря на уверенный тон, незнакомец отпрянул, будто заранее пытаясь избежать удара. Однако Жозеф не ударил, а только схватил со стола то, что осталось от свечи, и осветил пространство перед собой. Кто ты? выдохнул он, понимая, что это были не самые подходящие в данный момент слова.

Темноволосый парень на вид не старше Эрика затравленно оглядывался по сторонам. Его одежда была потрепанной и во многих местах виднелись кровавые пятна. Многие из них были совершенно свежими, как будто под одеждой скрывались раны. Собравшись, наконец, с мыслями, Жозеф сделал несколько шагов навстречу незнакомцу, но тот отшатнулся, зажимаясь в угол и закрыв лицо руками.

Постой же! Кто ты? Что с тобой такое? Жозефу пришлось встряхнуть его за плечи. Только после этого он наконец-то смог рассмотреть перепачканное кровью лицо. Эй!

Мне нужно...

Что?! воскликнул Жозеф, но, заметив, как углубился ужас на лице незнакомца, он понял, что нужно было вести себя спокойнее. Что? спросил он уже более мягко.

М-мне нужен... ангел смерти.

Ангел смерти? Вы знакомы? Мужчина снова нетерпеливо потряс его за плечи. Ты такой же? У нас здесь какая-то аномалия? Трое! Вас уже трое, черт возьми! Да если б я хоть одного из вас увидел хотя бы год назад, точно коротал бы дни не здесь. Ох, не здесь... Что смотришь, рассказывай!

Эй, человек, я, может быть, старше всего твоего рода, прояви уважение! вдруг сменил тон пришелец и, хотя вид у него все еще был жалкий, решительно укрепил позиции, оттолкнув приставшего к нему обитателя этого несносного мира.

От него пахло сыростью, кровью, чем-то похожим на миндаль и дым, тяжелым запахом, напоминающим удушающий газ. От всего этого возникали только мрачные представления, из которых Жозеф с содроганием улавливал уже известные ему слова: жестокость, боль, ужас, смерть.

Да, я почти такой же. Где он? Я хочу, чтобы он наконец-то ответил за свои поступки. Не передо мной, а перед остальными! Система рушится, все уходит без следа, а он и не знает, да? Для него все просто пустой звук.

Приятель, ты вроде ранен, не шуми, спокойно заметил старший, прагматично, словно настоящий врач, осматривая патологического пациента.

Да не трогай ты меня! рассерженно отбился Арн. Вам всем и не снилось прикасаться к таким, как я. Людям кажется, что они в мире одни все из себя такие совершенные, разумные. Самоуверенные. Смешно смотреть на вас, особенно когда вы о нас и не подозреваете.

Выслушав это, мужчина хмыкнул и, усевшись на стул, смешливо уставился на гостя, затем спросил:

Что еще расскажешь?

Ничего! вскипел Арн.

Что-то не особо вы разные с приятелем, оба скандалисты, только он не такой прямой. Продолжайте высказываться, господин ангел.

Ответа не было, «скандалист», скорчившись, с минуту посматривал на человека. Брови его медленно поднялись вверх и изогнулись, глаза слегка поменяли свою форму, а губы, опустив свои уголки, растянулись в стороны, в итоге получилось весьма презрительное выражение лица, явственно давшее понять, что данный сидящий напротив субъект ангелу не только неинтересен, но и, по меньшей мере, противен.

Повернувшись к Жозефу спиной, Арн прошествовал к картине и с видом специально приглашенного критика оглядел полотно все с тем же выражением лица. Хотя губы его стали тонкой прямой линией, а в глазах что-то будто дрогнуло. Возможно все дело в свете.

Мило так, неплохо для начинающего холстомарателя, хотя видел и лучше, намного. Правда. Без обид.

Жозеф хмыкнул и вышел за дверь, бросив:

Подожди здесь.

Вот еще, фыркнул ангел, пытаясь сделать вид, что его не задела эта небрежность.

Вернулся мужчина довольно скоро, поставил что-то на пол, чтобы освободить руки и открыть дверь, затем снова взял большую миску с водой и водрузил ее на подоконник, рядом свалил несколько платков, какое-то белое высушенное тряпье и старое полотенце, а еще небольшую холщевую сумку с крестиком. В ней обнаружилось несколько темных стеклянных пузырьков с подписями, какие-то ремешки, несколько белых тканевых рулончиков, напомнивших бинт, большой комок ваты. Арн, присев на старый табурет в темном уголке, старательно изображал, что человек ему безразличен, однако скоро он заподозрил, к чему ведут все эти приготовления и напряженно поглядывал на Жозефа, думая, как бы выкрутиться.

Раздевайся.

Прости что?

Снимай рубашку, или что там на тебе, неумолимо приказал мужчина, у тебя вся спина в крови, я видел. И, думаю, не только спина.

Еще чего. И даже трогать не смей! воскликнул сумеречный, вскочив на ноги, стоило мужчине сделать шаг в его сторону. Слушай... Слушай, у меня ничего не болит, я просто хочу поговорить со своим другом, и так вышло, что это нужно сделать срочно, и привести себя в порядок времени у меня не было. Вот и все, отойди. Отойди от меня, человек!

Выслушав его, Жозеф со вздохом резко усадил ангела все на тот же табурет, сдернул то, что все-таки было когда-то рубашкой, а может, и сразу сероватого цвета безрукавкой, собственно разбираться в этом смысла не было, а вот раны показались мужчине занятными.

На груди, уходя на плечи и ключицы, а затем и на заднюю часть шеи, красовались полосы содранной кожи, неровные, иногда особо глубокие и все еще кровоточившие. Заканчивались они на спине, сверху, сеточкой глубоких рваных царапин, будто что-то рвануло плоть десятком когтистых пальцев, которые вместе нарисовали этот кровавый путь. Если бы ангел перестал сопротивляться, то было бы лучше, но Жозеф заметил, что еще шесть, то есть по шесть с каждой стороны симметрично, красно-бурых следов разрывали его бока, не глубоко, но снова сдирая полоски кожи.

Спину рассмотреть пока не удалось, она казалась сплошь покрытой кровью и подсыхающими багровыми корками. Жозеф, за недостатком освещения, уже было подумал, что и там кожа была содранной, причем целиком, но, схватившись за свечу, с облегчением отметил, что все не так плохо.

Даже во время этого быстрого осмотра Арн дважды пытался вскочить, трижды укусить человека за руку, да и просто вертелся и шипел.

Я же больно не делаю, к ранам так вообще не прикасаюсь, уймись.

Ты меня трогаешь, категорично прорычал раненый. Мне больно от твоих рук. Люди прикасаются больно.

Жозеф озадаченно уставился на свою руку, которой он как раз крепко держал ангела за предплечье, и тут же разжал ее. Отметил про себя, что Арн облегченно вздохнул.

Смочив один из платков теплой водой, он начал осторожно стирать кровь с такой же, как грудь, располосованной спины, пытаясь не прикасаться к коже пальцами, иногда этого не получалось, и он чувствовал, как снова и снова у Арна непроизвольно напрягались мышцы, а из-за сомкнутых губ доносилось тихое шипение. Вскоре в расход пошли все чистые обрывки ткани и полотенце. Света все-таки не хватало, поэтому «лекарь», что-то ворча в потемках, отыскал на нижней полке старого шкафа древнюю на вид масляную лампу, повозился с ней с минуту, затем вернулся.

Спасибо, что сидишь спокойно, заметил Жозеф, выбирая нужный флакончик из аптечки. Еле выпросил это все у хозяина ночлежки, а он особо подозрительный, только бы не подумал, что я здесь кого-то избил за то, что в карты проиграл, и теперь его в порядок привожу.

Он усмехнулся, смачивая чем-то кусочек ваты, раненый угрюмо молчал.

Сейчас будет больно, очень, так что не кричи.

Да чтоб ты! Глупый человек!.. Проклятье!!! Прекрати надо мной измываться, да чтоб... Да как земля вас всех носит!..

Ну-ну, носит ведь как-то... Молодец, умеешь ведь боль терпеть, только теперь чуть тише.

Сжав челюсти будто намертво, Арн напрягся как струна, которая вот-вот порвется и тогда уж точно не издаст ни звука. Ему казалось, что и без того разодранную кожу подожгли и теперь ждут, когда на пол просто упадут черные угольки. Да, так уж точно нечему будет болеть.

Хорошо, правда отлично, вот видишь, какой ты терпеливый, даже завидовать начинаю. Помню, как меня тоже так пару раз доктора подлатать пытались, но каждый уходил слегка... избитым и обруганным. А мне было стыдно. Извинялся потом направо-налево, а им меня все равно жалко было, я же не соображаю, когда меня с поля боя в крови приносят. Эх, помню, девушку одну так обидел, а она прехорошенькая, помогала своему отцу работать, а потом за мной еще три недели ухаживала. Бывают же такие люди добрые, что...

Трижды...

Что? не расслышал мужчина.

Я трижды пытался убить твоего брата.

Мужчина замолчал, думая, как отреагировать, затем коротко спросил:

Как же?

Не то что бы Жозефу понравилось это заявление, но он с усилием попытался отнестись к нему снисходительно. Рука у него так и не дрогнула.

Один раз я заманил его на площадь, да, в тот день, когда там намечалась перестрелка. Кстати, я же поспособствовал тому, что она случилась. И давненько договорился с милой барышней из Левого Креста, чтобы она как можно больше отравляла... этому человеку жизнь. Взамен я наградил ее неплохими полномочиями, думаю, ей это пригодилось. Во второй раз, хм, мои тени нашептали ему то, что огонь его лучший друг, и он поверил, согласись, как красиво все случилось. Думаю, это был самый достойный способ уйти. Но нет, вы все отказались. А в третий... точно, попросил его выпить немного яду. Ну, хватило бы и нескольких капель, и его бы не стало через пару минут. Быстро, почти без боли. Но и здесь его защитник проявил героизм, глупый, однако убедительный. Все еще хочешь помогать мне зализывать раны?

Арн ждал ответа, долго, не пытаясь добавить больше ни единого слова, почти не шевелясь. Он просто переплел пальцы и, опустив на них подбородок, смотрел в темноту. Мужчина за его спиной спокойно продолжал свою работу, и по точному движению его рук нельзя было сказать, что он был сбит с толку, зол, обескуражен, что он в это же время раздумывал о том, что услышал от того, кому решил помочь.

И такой тяжелый, часто взрывоопасный, характер, как у Жозефа, мог стать глубже. Вместительнее для сердцевины разных чувств. Сложно было сказать, что именно начало менять его, медленно, по крупице, но в лучшую сторону. Пожалуй, брат. Да, тот самый, сначала оставленный, затем найденный, присутствующий в мыслях, когда его не было рядом. Странная штука все эти переживания, когда тебе почти тридцать, и стоит уже умерить свой пыл, слегка затихнуть. Жозеф хотел научиться спокойствию.

У меня нет настроения тебя добивать. Подержи бинт, сказал мужчина, подсовывая конец мотка «бинта» Арну под руку, прося удержать край пальцами, пока он решит, как лучше перевязать раны. Тот повиновался молча и безынициативно, все так же смотря в одну точку.

Несколькими размашистыми движениями он туго, в три кольца, обмотал тело по кругу, затем еще несколько раз, закрепил конец обмотки, взял еще один рулон и теперь начал заматывать с левого плеча, скрывая раны под крепкой тканью. Не самое действенное лечение, конечно, однако за первую помощь вполне сойдет: раны очищены, да и теперь скроются от пыли и повреждений до времен лучшего осмотра.

Хоть бы материала хватило, а то тут бинтовать можно хоть с ног до головы, лишним не будет. Кстати, с ногами все в порядке?

Да.

Арн шумно выдохнул и резко развернулся, грубовато перехватив руку своего спасителя, который должен был спокойно продолжить манипуляции, но и тот, спровоцированный резким движением, мгновенно ответил раненому тем же.

Ты хоть понял, что я тебе сказал? Понял, кто я такой?! Я тварь, которая на дух не переносит людей, и я готов душу продать тому, кто всех вас истребит. Три раза пытался убить твоего брата, попробовал бы еще десять, если бы было на это время. Понял?! Перестань быть таким добрым. Таким... раздражающе добрым! на одном дыхании выпалил ангел, дико скалясь, но при этом пытаясь выглядеть решительным и надменным.

Яростная попытка доказать свою независимость провалилась, это стало ясно, когда Жозеф, устрашающе сузив темные с пляшущими в них огоньками глаза, медленно посадил раненого назад и заметил:

Ты меня за руку держишь.

Да чтоб тебя..! хотел было снова вспылить Арн, но развивать тему не стал, а только выдернул свою руку из хватки мужчины и пробормотал: Непрошибаемый...

Решив все же закончить работу, Жозеф взял последний моток.

Почему тебе больно, когда тебя касаются люди? Если ты крылатый, как и твой друг, а людей он потрогать любит, уж поверь, то почему? И на что это похоже?

Смирившись с тем, что данный представитель рода человеческого мыслил как-то нешаблонно, ангел все-таки решил ответить, правда тихо и своеобразно:

Я сумеречный.

И что с того? не понял мужчина.

Ангел заерзал на месте: говорить об этом ему совсем не нравилось, но человек не отстанет. Этот точно не отстанет.

Я сумеречный, мое время вечер, ночь. Дневной свет мне вредит, люди впитывают свет, поэтому тоже вредят. Днем я появляюсь здесь, только если у меня что-то важное, но потом начинается ломка. Мы не востребованы, редко кто находит свое место. Слабость тела очень часто провоцирует слабость духа, тогда мы полностью опускаемся на дно.

А почему ты такой? Жозеф закреплял последний «бинт». Это же ненормально, да?

Вырожденец. Урод. Такое случается иногда. Кто-то, помню, пытался доказать то, что такие как я это что-то особое, гениальное, имеющее преимущества. Хотя я понимаю, что все это ересь, я слаб. Жалкий. Даже с тем, что имею жалкий в сравнении с другими.

И что же есть... взамен? То есть, если природа так распорядилась, то должна была дать что-то особое, так же всегда бывает. Если человек слеп, он отлично слышит и осязает. Да?

От такого сравнения сумеречный поморщился. Не так все, конечно, хотя и было несколько особенных свойств. Раздумывая о своем, он назвал их:

Предвиденье, справедливость, нестандартность. Первые два обостренные чувства, третье про мышление.

И это ты-то жалок? присвистнул Жозеф, рассматривая лекарства и думая, не заставить ли гостя выпить пару горстей таблеток. Ну, допустим, тело у тебя слабое, людей тебе не видать, свет зло, но духом ты особо не пал, правда? И эти твои качества. Предвиденье? Да у нас таким похвастаться могут единицы, только половина из них наверняка себя переоценит. Мышление, справедливость... Ты, случаем, просто не зациклен на том, что ты там какой-то ненормальный? Судя по тому, в каком ты сейчас состоянии, эта твоя «вырожденность» не самая большая проблема.

Да, так и есть, поразмыслив, ответил сумеречный ангел, тяжело уронив голову на руки.

На фоне яркого светового пятна, плясавшего на стене маленькой обшарпанной комнаты, его сгорбленный, обмотанный бинтами силуэт, зависший на расшатанном табурете, выглядел как-то особо грустно. Или, вопреки словам Жозефа, все-таки жалко. Мужчина, отвлекшись от перевязки ран, попытался снова рассмотреть ночного гостя. Отметил, что с первого взгляда тот показался ему выше, осанистей, надменней (даже пока не начал говорить), внушительней.

На самом деле ангел был измучен, и что бы там с ним не случилось в будущем, он останется таким навсегда. Что-то подтачивало его изнутри, медленно, ежедневно, и очень много лет. Мужчина даже подумал, что в чем-то это все напоминало ему болезнь Эрика, но вряд ли Арн был болен физически, хотя и не без этого. Ангела съедал его же внутренний мир. Мир ли? Иной раз нутро человека предстает всего лишь расхлябанной реальностью, которую он тащит на себе, как привязанный к ноге камень, с которым пытается разогнаться, спотыкается, потом лежит лицом в грязи, пьянеет от жалости к себе, рвет волосы, тошнотворно орет, а позже оказывается, что этого нет. Это просто было внутри, никто, кроме тебя, этого не видел.

У Арна были узкие плечи, узкие бедра, длинная шея со странным изломом, неровно остриженные черные волосы, падающие спереди на ключицы, а сзади приподнятые на затылке. Такой нескладный, тощий, как мальчишка. А сам сказал, что, может быть, старше рода человеческого. В голове не укладывается.

Жозеф со вздохом отметил, что упустил еще одну рану: волосы за правым ухом у ангела слиплись, очевидно, из-за крови. Вовремя заметил. Пошарив в поисках платков или обрезков ткани, он понял, что извел все, что было, поэтому смочил кусочек ваты жидкостью из пузырька и присел рядом с Арном на корточки.

Человек, ты что задумал? удивленно моргнул сумеречный, когда мужчина запустил ему руку в волосы.

Кровь увидел, тут порез длинный, терпи. До брови почти доходит. Да кто же тебя так, мальчик?

Не важно... не твое дело, отбился Арн, почему-то покраснев. Так близко он еще никогда к себе никого не подпускал.

Снова коснулся рукой, только лица, ухватил четырьмя пальцами, чтобы не дергал головой. Кожу под ними обожгло, но не больно, даже приятно и тепло. Арн сжал зубы, чтобы не сказать очередную гадость, и отвернулся.

Тем временем Жозеф уже наводил порядок и собирал вещи, которые нужно было отдать хозяину заведения. Все пузырьки свалил в аптечку, туда же куски ваты, а, вот еще миска с бурой от крови водой, да и материал весь испачканный надо выбросить. Он наклонился, чтобы подобрать мусор с пола и едва не отпрыгнул, когда из-под кровати на него глянули две отсвечивающие желтоватым точки.

Тьфу, чертов ты кот, тихо ругнулся мужчина, вспомнив, что в комнате обитал и Ридли, которого, кстати, надо было покормить. Кот показался не зря в коридоре послышались шаги и негромкие знакомые голоса. Значит, эти двое уже вернулись. Вовремя же. Жозеф обернулся на своего раненого, но, к удивлению, увидел, что тот смотрел на него, внимательно и мягко.

Спасибо тебе, негромко сказал Арн и встал.

В комнату зашли Эрик и Теро. Их взгляды не сразу упали на забинтованного знакомца, и только когда старший брат художника, прихватив с собой собранные вещи, оттеснил младшего снова в коридор, Эрик недоумевающе обернулся на своего ангела, будто спрашивая взглядом, видит ли он изуродованную тень того, к которому отношение у всех было неоднозначным.

Жозеф, ты зачем меня вытолкнул? хмуро осведомился художник, когда старший уже прикрыл за ними дверь.

Так-так, погоди, я догадываюсь, что ты ненавидишь этого парня, но у них обоих, кажется, пара-тройка нерешенных проблем.

Это он так тебе сказал?! почти вспылил Эрик, но вовремя приглушил голос. Из соседней комнаты глянула пара озорных, чуть бесноватых, глаз. Обитатели здесь встречались разные: от обедневших семей и ненадолго ищущих приют, до опасных игроков и едва ли сводящих концы с концами жуликов, которые часто намеренно выискивали похожие места, где можно было безнаказанно стянуть у соседа то, что у него еще осталось.

Это ясно, как день. Видел бы ты, в каком виде он сюда явился, не спрашивал бы. Сейчас верну все, что брал, хозяину и вернусь, говорил он, направляясь к лестнице, но услышав, как брат презрительно хмыкнул, добавил: Он рассказал мне о ваших с ним отношениях. Чуть позже обсудим, братишка.

Тем временем оба посланника смотрели друг на друга с опаской. Арну отчего-то казалось, что он не сможет сказать о том, зачем явился, и вид ангела смерти, когда тот только зашел, все еще улыбаясь своему человеку, держа его за руку, смутил его еще сильнее. Теро же, осознав, что после гордого, полумолчаливого прощания тогда, в башне, где они очутились вследствие очередной «шалости», которую тот ему еще не простил, ангела правосудия мог привести сюда лишь голос его Истинного Предназначения.

Несколько минут ангел смерти задумчиво смотрел на друга, стоял совершенно ровно и чересчур спокойно. Был слышен даже короткий разговор братьев за дверью.

Сложив руки на груди, чернокрылый спросил:

Значит, все настолько серьезно?

Смотря, что ты имеешь в виду, ответил сумеречный.

То, что происходит на наших землях, напряженно уточнил Теро.

Хм. Ничего не бывает просто так, ты ведь знаешь. В нашем мире, увы, даже самая незначительная здесь ошибка может быть причиной настоящего безумия, Арн устало провел рукой по волосам.

К чему ты клонишь? Ангел смерти был готов к самой неприятной новости.

Я ведь пытался предупредить тебя, помнишь? Все началось из-за таких, как ты. Из-за ангелов, которые слишком привязываются к людям. Я слышал, в последнее время их становится все больше, и... меня это пугает. Ты ведь знаешь изначально никто не был против людей и мы почти с радостью решили опекать их, но со временем... Со временем каждый из нас начал осознавать свою нелегкую обязанность. Мы должны присматривать за людьми, но не должны лишать их личного выбора, не должны с ними смешиваться, потому что, возможно, когда-нибудь они тоже станут выдающейся расой. Но не за наш счет, понимаешь? убеждал сумеречный надорванным голосом.

Он тоже сложил руки на груди, но из-за того, что Теро, казалось, сконцентрировался на его перебинтованном теле. Во взгляде у него промелькнуло несколько болезненных вопросов, но он пока не решался их задать.

И... Почему только сейчас? отрывисто спросил чернокрылый. Мы так давно их «опекаем», если смерть, которую я им приношу, назвать опекой, но почему именно... сейчас?

Почему проблемы возникли именно сейчас, когда ты только вознамерился утолить свою жажду? криво усмехнулся Арн, однако перефразировал чуть мягче: Как только ты нашел супруга среди людей?

Читаешь мои мысли, вздохнул Теро. Что обо мне говорят?

Арн был готов заметаться по комнате, пытаясь укрыться от тяжелого испытующего взгляда.

Твой поступок до настоящего времени считается самым дерзким.

Вот как, обреченно выдохнул Теро.

Даже превзошел поступок моей матери.

Ангел смерти осекся. Он отлично помнил, что случилось много лет назад. София, одна из лучших в своем деле... Сошлась с земным мужчиной, странно, спонтанно, будто их, и правда, судьба свела. Однако подробности случившегося скрывали, поэтому то, оставила ли она свой знак человеку или нет, он до сих пор не знал. Выходит, что оставила. Еще Теро помнил, как Арн разобрался с обоими преступниками.

А какая между нами разница? Между мной и твоей матерью.

Ты оставил знак своему человеку. Именно тому, которого тебе рано или поздно придется убить, задушить... Как ты там это делаешь... сумеречный выглядел очень уставшим, он не замечал, что начал покачиваться на ногах, как кукла на шарнирах, но стоял, считая, что если сядет, станет менее убедительным. Твой человек должен погибнуть от твоей же руки. Но эта же рука оставила символ, столь же значимый, как ритуал извлечения души. Метка супружества пошла вразрез с Истинным Предназначением. Многие не разбирающиеся в этом, считают, что одно поможет увильнуть от другого, понимаешь? Но это не увиливание, это обреченность. Убьешь его убьешь супруга, половину себя, навсегда, не убьешь не выполнишь долг. И то, и другое наказуемо. Ты о таком задумывался?

Да, помолчав, признался Теро. Но не все понимают это, да? Как все выглядит для большинства?

А ты представь, что оказался между двумя воинственными сторонами: это так называемые «левые» и «правые» силы. Скажем, к «правым» силам можно отнести Верховный Суд, который, безусловно, ничего не имеет против людей, а вот особо привязанных к ним ангелов желает наказать. И дело совсем не в том, что считает их негодяями, а просто чтоб другим неповадно было. Теперь обратимся к «левой» стороне конфликта: это обычная толпа восставших ангелов, НЕ принадлежащих элите, но рьяно высказывающих свое мнение. Они крайне негативно относятся и к самим людям, и к расселению их душ в пределах Промежуточных Земель, эмоционально, временно забыв об усталости, говорил Арн. Но, не забывай, есть еще и третья сторона: это ты собственной персоной и такие же, как ты. А теперь, Теро, как ты считаешь, как нам лучше всего уладить этот неприятный для всех конфликт? Я подскажу: «правой» стороне придется выполнить свой прямой долг и весьма жестоко наказать провинившихся, тогда «левая» сторона останется довольной этому отмщению, все утихнет. Браво, все будут счастливы! он саркастически захлопал в ладоши. Хотя на самом деле, все ли?

А как же..?

Но, вовремя продолжил сумеречный, это для всех, кроме тебя. Сделают массовую зачистку инакомыслящих, да. Можешь присоединиться к ним добровольно. Хотя для тебя лично приготовлено чуть больше нервотрепки. Сначала ты сделаешь свой выбор, а от него будет зависеть продолжение экзекуции.

Арн усмехнулся через силу, издевательства над другом больше не доставляли ему удовольствия, причем давно. Теро долго ничего не говорил. То, о чем он рассуждал уже больше месяца, оказалось в действительности намного хуже. Шокирован он не был, знал, что его накажут. Не догадывался только о том, что эта лихорадка поглотит многих.

Арн.

Что? Его голос дрогнул.

Прости. Я виноват, что ты пострадал. Ты, пожалуй, один из немногих, кто еще может мыслить трезво, и один из тех, кто придерживается наших законов беспрекословно. А еще... ты мой друг. Он тоже говорил не своим голосом, струна обычного спокойствия и глубины порвалась и хлестко обожгла горло. Я никогда не говорил тебе этого, такой вот дурак, а ты тоже вел себя отвратительно, правда. Но не всегда. Ты важен для меня.

Тогда... Сумеречный зарылся рукой в спутанные волосы, таща их на лицо, они были единственным, что сейчас могло скрыть его глаза. Тогда будь мужчиной и ответь за все, что натворил. Или помоги нам вернуть мир. Или откажись от всего и раскайся. Или... Как же все осточертело!!!

Он оскалился, закрыл лицо бледными дрожащими руками и бессильно зарычал, не заботясь больше о том, как говорит и как выглядит, не скрывая чувств. Он так долго учился тому, что называется «держать лицо», но устал от самоконтроля. Очень устал.

Арн, послушай, послушай же, умолял ангел смерти, пытаясь обнять и успокоить друга, но тот сопротивлялся, чувствуя боль в израненной спине, я отвечу за все, я расплачусь сполна, ты не будешь страдать. Очень скоро больше никто не будет страдать. Давай, давай подумаем, убедительно и спокойно (по возможности) проговорил он, оттаскивая руки сумеречного от его лица.

Гипнотически зеленые глаза Теро встретили испуганный, почти сумасшедший взгляд ангела правосудия.

Мы не заметили только одного. Слышишь? Мы с тобой упустили один момент. Очень важный и личный момент.

О чем ты? спросил Арн, устало облокотившись о руки Теро, но тот резко отстранился. Было поздно: «Роза» на его ладони вспыхнула черным цветом и обожгла руку невидимым огнем. Судя по неожиданному вскрику, который донесся из коридора, Эрик испытал что-то похожее.

Отпрянув от сумеречного ангела и успев сделать лишь несколько шагов к выходу, Теро столкнулся в дверях со своим разгневанным супругом. Эрик еще не до конца понял, что все-таки случилось, но сердце подсказывало ему, что свой гнев смирять не стоит.

Ну и что ты только что сделал? юноша настойчиво оттеснил ангела вглубь комнаты.

«Странно, а временами он кажется мне таким хрупким...»

Это не то, что ты подумал!

Да? Неужели мне показалось?!

Я не...

Ты ведь знаешь, что наши чувства связаны! Эрик бросил на своего ангела испепеляющий взгляд. Насколько вы близки? Насколько я вообще тебе нужен, Теро?

Рассерженный, ревнивый, сложный человек. Ангелу смерти, смиренно привыкшему годами работать над своими чувствами, часто было не понять эту истерическую импульсивность. Как ни крути, они с Эриком едва ли не противоположности, но как-то прочувствовавшие друг друга. Не в этом ли смысл любви как таковой? Теро никогда не искал никаких смыслов в этом чувстве, он просто ждал его, чтобы понять.

Тебе больно? Покажи, попросил Теро, взяв Эрика за руку, и осторожно развернул ладонь к свету. Казалось, что серебристые контуры цветка, заполнились кровью. Вот оно что, он нахмурился. Верность...

Объясни мне, о чем вы тут говорите, наконец!

Тише, прошептал ангел, нежно поцеловав руку своего человека у самых костяшек пальцев. От этого Эрик оробел, но потом весь подобрался и сунул руки в карманы брюк. Прости, больше не допущу таких двусмысленностей. Симпатия, даже спонтанная, к другому приносит боль обоим супругам. Истолкую это так. Вот, об этом я и хотел сказать, Арн, продолжил он, обращаясь уже к сумеречному, который наблюдал за ними напряженно и немного иронично. От того, чтобы стать супругом человека по сути никто из нас не застрахован. Но какова вероятность того, что один встретит другого в мире людей с учетом, что Истинное Предназначение лишь двух отрядов вообще хоть как-то связано с людьми? Ангелы смерти и правосудия. Еще меньше вероятность составить пару из двоих в тандеме «убийца и его жертва». И еще меньше вероятность, когда оба в этой паре мужчины. Слишком много исключений, учитывая, что перед этим заданием мне трижды меняли человека.

К чему ты клонишь? ровно спросил Арн.

Все это было задумано.

Уж не для того ли, чтоб тебя подставить? рассмеялся сумеречный. С кем это ты там общий язык не нашел, а?

Нет, дело не во мне, дело в том, чтобы сделать это моими руками. Использовать одно преступление, мое преступление, чтобы убрать многих. Или... Или что-то в этом духе, понимаешь?

Теро, но это странно, вдруг сказал Эрик, уцепившись за мысль, которая не хотела ложиться ему в голову просто так, как нечто собой разумеющееся. Даже если тебе трижды хотели поручить кого-то другого, откуда... они знали, что ты выберешь именно меня? Они не могли знать. И тогда это вроде как... случайность... дальше он сказать ничего не смог, потому что взгляд Теро прожег его насквозь.

Ничто не случайно. На самом деле.

Да, давай ему еще сказку расскажем про какой-нибудь все ведающий многотомник, в котором расписана жизнь каждого из нас, включая особенности характера и предпочтения в браке, иронично предложил Арн, бродя вдоль стены и отгоняя ногой кота, отчего-то им заинтересовавшегося.

Не смутившись, чернокрылый ткнул сумеречного в грудь и посоветовал:

Даже не смей нести эту чушь, ты же знаешь, как устроена система Возврата Ценностей. Все, абсолютно все учитывается. Да, опять же секрет есть: кто и как принимает за нас решения? Все тот же Совет? Девятнадцать старейшин? Или кто-то один, кто хочет контролировать всех? Арн, да это манипулирование, управление даже в личном. Хуже законодательства и моего Кодекса. Постой, или... он замер, смотря в пустоту так, будто рассматривал замысловатый механизм.

Послушав эту речь, Арн тихо засмеялся, боевой настрой Теро радовал, но вот гипотезы он выдвигал уж очень смелые. Сколько он его знал ангел смерти редко о себе заботился, о своих мыслях в частности. Усевшись на полюбившийся табурет, сумеречный закинул ногу на ногу, переплел пальцы рук, которыми обнял колено, а затем сказал тоном типичного служителя закона:

Будь я при исполнении, пришлось бы поставить еще одну красную метку на последней странице твоего личного дела, понимаешь, о чем я, да? Ты хорошо разбираешься в системе, но и система разбирается в тебе. Сбежать уже невозможно, а нестись в лоб тоже небезопасно, как и рассуждать о манипуляциях свыше.

Правосудие, Арн!

Сумеречный закусил губу, потом оскалился.

Что такое, Теро?!

А то, что тебя тоже водят за нос. Знаешь? Когда мы были младше, ты мечтал об искренности, слитой в нечто святое, чистое. Искал то, что будет правильно. Ответь мне, то, что сейчас происходит, зачистка, в которую угодил и ты, это и есть твое «правильно»?

Повисла мрачная тишина. Они обменивались пронзительными взглядами слегка враждебно, но оба понимали, что доля правды есть во всех произнесенных сегодня словах.

Эрик, услышавший много непонятного, озадаченно глазел на ангелов, устроившись на своей кровати. Ясно было только одно: Теро накажут, а кто и как не важно. «И кажется, будто в этом есть моя вина, что бы он не говорил сейчас про то, что случайностей не бывает, подумал парень, переваривая этот разговор, только он сам совсем не берет меня в расчет. Как будто я ничего не значу, и мой выбор тоже сделал за меня какой-то там Совет! Ха!»

Смотря в потолок, Эрик стиснул зубы. Подняв руку над головой, он поиграл со светом, который, падая на его ладонь, метался среди серебряных линий, заставляя их сверкать. Вопрос, последовавший за этим, как будто был адресован распростертому на коже знаку:

Так значит, в тебе, и правда, ничего нет? Я уж было поверил...

О чем ты, Эрик? тихо спросил его ангел.

Раз все было предопределено... Не было выбора... у нас.

Теро задумчиво обвел его взглядом:

Я об этом и сказал.

Нет, друг, он не о твоих анархичных задумках, а только о вас двоих говорит, подсказал Арн. Ты сейчас даже ваши чувства назвал предопределенными. Причем кем-то извне ему незнакомым. Увидев недоумение на лице приятеля, Арн добавил: Все или ничего, ты не можешь утверждать, что случайностей нет во всем, кроме твоих чувств, их же тоже определил за тебя некто.

В комнату без стука вошел Жозеф, выглядел он так, будто был чем-то встревожен, но в то же время усмехался. Слегка самодовольно. Напряженность, окутавшая троих мужчин, его нисколько не смутила. Постучав согнутым пальцем по косяку, будто привлекая внимание, он позвал брата, который и так смотрел на него.

Пойдем, покажу тебе кое-что занимательное, накинь пальто, сказал он и вышел в коридор.

Пожав плечами, юноша встал с кровати, одеваясь. На ангелов он даже не обернулся.

Эрик. Я хочу, чтобы я ошибся. Его голос на мгновение заставил человека замереть. Когда вернусь, мы обо всем поговорим. Береги себя.

28

Время шло очень быстро. Дни сложились в неделю, в две. Декабрь окутал мир морозным сиянием, и все ринулось в метели. Стремительно и надолго.

Ему снилось, что он стоял посреди пещеры в основании мертвой горы, в недрах которой царила глухая тишина. Он стоял лицом к темноте, а за его спиной была разинутая каменная пасть входа, в которую комками залетал снег и дул промозглый ветер, с воем оплетающий каменные глыбы, сваленные у подножья горы. Из-за спины падал серый зимний свет, превративший человека в черное пятно на фоне упиравшегося в небо входа.

Ему снились чужие мысли: он понимал, что сам просто не мог о таком думать. С широко распахнутыми в темноте глазами он шагал вперед, пока его ноги не провалились в холодную воду почти по колено. Простояв так с минуту, глубоко, у самого пола он разобрал теплое течение, извивающееся вокруг его ступней. Оно казалось живой змеей, решившей обнять его щиколотки. Насытившись этим ощущением, он пошел дальше, но что-то мешало ему идти, сплетая ноги и таща их вниз. Сделав несколько шагов, человек протянул руки в стороны, пытаясь нащупать стены, но почувствовал только холодную сырость. Вода срывалась сверху потоками, обнимала его ладони, вытекая из них, как из озер, на предплечья, и проникала под одежду. Он решил опустить руки, и потоки воды послушно последовали за ладонями, накрыв человека с головой. В ужасе он ринулся вперед, с трудом переставляя отяжелевшие ноги, и метался так долго, боясь, что задохнется в стремительном упавшем на него водопаде.

Чувствуя, что через мгновение перестанет дышать, он сделал еще один шаг и упал на колени, кашляя и держась за грудь. Воды больше не было, как и снега, и воя ветра, и даже темноты.

Под ногами сухой, залитый солнечным светом камень, а вокруг стены, испещренные тысячами изогнутых причудливых знаков. Они выглядели, как замысловатая древняя вязь, выведенная много веков назад рукой скрывавшегося здесь существа, они горели, словно внутри камня бушевал огонь. Человек смотрел на странные знаки и с каждой секундой они становились все более знакомыми. Он знал, что здесь написано. Он сам это написал. Он работал, слушая себя и музыку океана за своей спиной.

Обернувшись на звук, человек действительно увидел необъятные тонны воды, взбудораженные ветром и внутренним движением океана, который ворочался, стонал, пел, изнемогал. Он словно был живым, словно рассказывал замершему перед ним человеку свою историю, а тот внимал, пока от ветра не начали слезиться глаза, и он закрыл их. А когда открыл снова, перед ним была такая же пестрая стена, что и остальные, обступившие его кругом.

Потолка не было, и падающий столб света принадлежал высокому летнему небу, заглянувшему в округлую прорезь в камне. В этом свете спиной к нему сидел некто. Сидел спокойно, на голом камне, затейливо переплетя ноги и устроив ладони на голых коленях. Казалось, это существо было полностью слито из света и мерцания символов, но оно жило, так же, как исчезнувший океан, дышало, сопротивляясь давлению красивых, обозначившихся под кожей, тугих мышц.

Кто это?

Он идет вперед медленно и бесшумно, боясь нарушить эту благородную тишину, в которой существо словно уснуло или пребывало в забытьи, очищая свои мысли. Десять шагов превратились в сотню, а затем в тысячу, и даже когда он попытался бежать, все так же стоял на месте. Он злился, ему хотелось обнять его, человека, замершего в потоке света, хотелось всем телом прижаться к нему, спокойному и теплому, хотелось слиться с силой, покоящейся в изгибах его тела.

Этого не было. Не получая желаемого, он медленно рассыпался, опадая наземь. И вот все погасло, а затем воскресло вспышкой, солнечным светом, пробившимся из темноты. И он почувствовал, что сидит в круге света, запрокинув назад голову. Он сидит в благородной тишине, слушая, как в недрах его, глубже, чем сердце, ворочается океан.

---

Жозеф осторожно прикладывает к голове брата влажное полотенце, но, несмотря на горячий лоб, больной с ног до головы мокрый от пота. Он только что проснулся и, не сразу это осознав, потеряно щурится в лицо мужчине, который заботливо обтирает теплой тряпочкой его грудь и руки, мертво раскинутые вдоль тела.

Просыпайся, ну, давай уже, мягко шепчет старший, левой рукой теребя его за щеку. Не смотри эти сны, они, наверное, страшные, раз ты так мечешься. Просыпайся, братишка, я завтрак принес. Нужно немного поесть, давай...

Эрик медленно переводит глаза на маленький столик около кровати. Несколько тарелок с едой и пара дымящихся чашек чая. Вернувшись к лицу брата, он молча улыбается, пытаясь этим убедить его, что рад трапезе. Мужчина измучен, он почти не спит по ночам, а днем иногда куда-то уходит, но ненадолго, боясь оставить брата без присмотра. Он тоже улыбается, но всего лишь уголками губ.

Так повторяется почти неделю.

---

Помимо болезни Эрика у братьев четко обозначилась еще одна серьезная проблема. Собственно, подозрения о ней появились уже давно, но все усугубилось, подтвердившись.

После разговора младшего с ангелами, тот, одевшись, поспешил к Жозефу, который обещал ему что-то показать. На ограде большого дома в конце улицы красовалось десять штук в ряд одинаковых листовок, из которых Эрик узнал, что является преступником номер один, которого разыскивают по всему городу, в его окрестностях и во всей стране, на всякий случай, что давшему на него правдивую наводку положено нехилое вознаграждение, и что после выдачи его властям, он будет приговорен к смертной казни. На последнем пункте Эрик чуть было не рассмеялся в голос, но на него шикнул старший брат, который, кстати, сорвал все листовки, кроме той, что еще рассматривал младший.

На бумаге были приметы их обоих, но для Эрика был предусмотрен и какой-то неказистый портрет, грубо оскорбивший его художественный вкус. Жозефа же описали только словами, но оскорбился он не меньше, потому что был выше ростом и моложе, чем о нем писали.

Вопрос вызывало лишь то, почему прямо не указали имени убийцы. Ведь свидетели, знавшие его, были. Это необычно.

Листовок оказалось много, еще по десятку на заборе старого университета и здании банка, пять на специальной доске рядом с небольшим рынком через две улицы, восемь просто на деревьях поблизости. И это только в ближайшем к ним районе.

Срывать все листовки было опасно, но временами Жозеф исподтишка сдирал лист, деликатно держа его за пару уголков. Нельзя было точно сказать, напуган ли старший или подобная несправедливость его просто бесила, но одну из таких листовок ему недавно показал хозяин их ночлежки. Недобро так улыбаясь, показал. Старшему удалось кое-как отболтаться, благо дело описание, если вчитаться, выглядело, на его взгляд, очень уж идиотским, а про портрет и говорить не стоило.

Через несколько дней с главных улиц были получены листовки получше, видимо к работе приложил руку кто-то более опытный. Эрик, получив от брата экземпляр, заскрежетал зубами, бормоча имена ненавистной ему парочки из Левого Креста. Сделав гадость, они со спокойной душой решили довести дело до конца: посодействовать в поимке негодяя, восстановить справедливость! И снова: почему бы тогда сразу не назвать убийцу по имени, чтобы совсем задачу облегчить? Ах да, кое-кто всегда боялся испачкаться близким знакомством не с теми людьми.

Дважды Жозеф настаивал на бегстве домой. Именно бегстве, по-другому не назовешь, но после новой листовки стало ясно, что любой выезжающий из города транспорт, будет проверен: количество постов в пригородах утроили, беглецов узнают, так или иначе.

Но все-таки надежда была, и если бы не Эрик, который постно заявил: «Хочу умереть в этом городе», то Жозеф бы обязательно попробовал организовать этот побег. Про себя же в ответ на заявление брата он назвал его дураком. Его заботила еще одна вещь: если он все же умрет вместо Эрика, то что будет дальше с его младшим братом? Он ведь так и останется обвиняемым, хотя будет жив и здоров, но откажется покинуть этот глупый город, откажется! И что дальше? Смертная казнь? Или полжизни за решеткой? Одна проблема нагло перетекает в другую, круг замыкается.

Эрик начал часто ловить на себе оценивающие взгляды соседей, но не прятался, хотя старший брат при возможности запирал его в комнате и рычал на постояльцев, обвиняя их в том, что они хотят совратить его брата. Большинство после такого выпада смущалось, а Жозеф довольно потирал руки.

Нужно было что-то предпринимать. Понятно, что если попадаешь в беду, хочется попросить помощи у своих друзей или у своей семьи. После короткого размышления Жозеф понял, что в этих двух категориях почти никого не было. То есть верных друзей как таковых не наблюдалось, а из семьи остался только Эрик, брат их матери со своей собственной семьей, которую не очень хотелось втягивать, еще Север, просто ожидающий возвращения своего господина.

Была одна маленькая возможность по имени Гарет. На войне этот парень был бесстрашным и надежным, но как поведет себя теперь, если рассказать ему, в чем подозревали братьев? Опознать двоих с листовки он вряд ли бы смог, потому что Эрика ни разу не видел. Но все-таки теперь Гарет был среди служителей закона, а братья где-то за чертой. Значит, исхода было всего два: либо парень сдаст их властям, либо поможет.

Художник забыл о своем увлечении. Несмотря на то, что картину он все еще считал «сырой», незаконченной, по его же словам «неудачной», Эрик отложил ее в сторону, по привычке приставив к стене в углу комнаты. Краски и мольберт бесславно последовали за полотном. По этим бессловесным жестам Жозеф понял, что в мысли брата окончательно вошла та тошнотворная темень, которая привыкла временами накрывать его, хоть и ненадолго, но заметно для окружающих: настроение у Эрика становилось хуже некуда. Появлялось раздражение, язвительность, либо апатия и непрошибаемое хладнокровие.

Сам же больной просто начал чувствовать себя намного хуже и всерьез подумал о том, что это из-за отсутствия его ангела смерти, причем и само отсутствие он ощущал как еще одно недомогание, тихо забравшееся ему под кожу. Эрик не знал, осознанно ли у Теро получалось успокаивать его приступы боли или же это было дополнением к метке супружества, но одно было ясно: ангела не хватало, и не только из-за прихоти унять болезнь.

По ночам это желание только усиливалось, зажигая в слабом сознании странные сны и видения наяву. Закрыв глаза и слушая медленное дыхание брата, уже заснувшего на соседней кровати, он пытался заставить себя провалиться в сон, но вместо этого чувствовал, как все его тело покрывалось потом, а из груди поднимался жар, который неторопливо вливался в каждую конечность, по шее поднимался к лицу и срастался с горячим дыханием, слетающим с пересохших губ. Тупая боль не унималась, жар заставлял дрожать. Слушая чужое дыхание, он боялся, что его легкие замрут, не дотянув до утра. Он боялся, вгрызаясь зубами в одеяло, чтобы брат не проснулся от случайно вырвавшегося стона. Как же сейчас не хватало руки, которая так часто нежно поглаживала разгоряченную голову, погружаясь в спутанные льняные волосы. С самого начала Эрик предпочитал не замечать того, кто именно ласкал его по ночам, отгоняя болезнь и кошмары, он просто поддавался, считая, что может прикинуться, будто ночью позволено больше, чем днем. Хотя знал, все знал.

Его не хватало. До одури. До растерзанных под утро простыней и разорванного зубами одеяла.

Ничто не случайно. НИЧТО НЕ СЛУЧАЙНО. Он стонал эту ненавистную ему фразу, представляя, как разрушает каждое слово по букве, кромсает их в своем воображении, как будто проблема была только в словах или буквах.

«Вот именно, что ничто не случайно, потому что это я тебя выбрал, потому что Я так хотел, а не кто-то из твоего мира. Никто, кроме нас... Никто не может нам приказать! Никто, черт возьми! И если ты еще раз скажешь о своей чертовой предопределенности, я убью тебя, даже если сам буду уже подыхать!»

Каждый раз, опомнившись от давивших его чувств, Эрик ненавидел то, что он настолько слаб. Не только сейчас, а всегда. Хотелось не размениваться по мелочам, не быть затворником, перестать себя жалеть, хотелось стать полезным и, конечно же, получить второй шанс.

Хоть немного разобравшись в себе, он, наконец, заметил подозрительную активность Жозефа.

---

Адрес друга граф предусмотрительно заставил себя запомнить еще при первой встрече. Гарет ничего не таил, рассказал, что с июня жил в восточной четверти, в многоквартирном доме как раз на пресечении двух крупных улиц, рядом со старым обувным магазином и типографией. Место было примечательное, отыскивалось легко, но днем вокруг было слишком людно, да и дружинник мог оказаться на работе. Людно? Жозеф отругал себя за то, что глупо побаивался ходить по улице днем, когда все вокруг кишело этими нагло врущими листовками. Несмотря на то, что вряд ли кто-нибудь узнал бы его без брата, мужчина чувствовал себя неловко, но пытался придушить это чувство, задавив его собственным нахальством.

В итоге, дождавшись, пока брат задремлет, он вышел из номера около четырех часов дня, когда уже начинало смеркаться. Он был спокоен и настроен решительно. На ходу содрал с забора одну из листовок и сунул во внутренний карман своего зимнего пальто. Ветер нещадно бил в лицо, перехватывая дыхание. Подняв воротник, чтобы согреть шею, Жозеф думал, о чем он попросит Гарета, но, помаявшись, послал здравый смысл подальше и решил импровизировать.

Было холодно, идти пришлось далеко и пешком, поэтому перемещение перебежками только приветствовалось. В первый раз, не глядя залетев с мороза в швейную лавку, Жозеф старательно изображал заинтересованность в красном шелковом платье, одетом на деревянный манекен, лишь смутно напомнивший ему человеческое существо. Паренек, метавшийся с ножницами и линейкой между двумя столами с разложенными на них тканями, даже оторвался от своего занятия, чтобы спросить, не хочет ли мужчина что-нибудь похожее в подарок своей жене. Жозеф осекся и внутренне слегка смутился. Поулыбался, обещал вернуться, вышел. Была бы еще она, эта самая жена, эх.

Такая мелочь, как фраза того паренька, дала возможность нырнуть мыслями в тему, которую он давно опасался поднимать, а сейчас она заставила его содрогнуться. Женщин он любил, просто верных не находил, да и времени не было искать: последние годы прошли беспокойно. Тем более сейчас, когда до драмы отсчитывались дни, думать о счастливом браке было смешно до слез. Эх, а то платье было бы приятно увидеть на какой-нибудь симпатичной женщине, темноволосой, желательно, ей бы подошло. Жозеф поймал себя на мысли о хозяйке, у которой остался после пожара Эрик. Надо было извиниться, с досадой думал мужчина, но не судьба.

Во второй раз его угораздило погреться в чайной лавке. Собственно, кроме чая, там наблюдались горы разных сладостей и толпа детишек, которые выпрашивали вкусности у загрустивших родителей. Еще одно напоминание о неудачно сложившейся семейной жизни. Подумалось о том, как забавно бы смотрелся Жозеф, держа такого малыша за руку напротив стеклянных заваленных конфетами шкафчиков. Вряд ли любимое чадо смогло бы определиться с тем, какую конфету оно хочет, поэтому отцу пришлось бы скупить половину магазина. Да он и не против, лишь бы вот это маленькое, со смешной челкой и косичками, все в веснушках и бантиках, было счастливо. Он уставился на женщину, которая каждой рукой держала по малышу и шла ему навстречу, но, опомнившись, просто отошел от входа, освобождая в тесноте путь. Вздохнув, он снова погрузился в холод.

Третье место оказалось неплохой оружейной, где граф «примерил» на себя пару ружей и заприметил изящный охотничий нож, который приобрел без раздумий. Всегда такой искал: мощный и легкий, с удобной рукоятью и слегка загнутым кверху клинком, украшенным черным узорчатым рисунком. Красота. Можно будет потом Эрику оставить.

Наконец он оказался около многоквартирного дома друга и, потоптавшись у крыльца типографии, понял, что не так уж здесь людно. Собственно, уже вечерело.

Заглянув за еле закрывающуюся заиндевевшую входную дверь, он увидел темный, вымощенный давно сгнившим деревом коридор и лестницу на второй этаж. По количеству дверей стало ясно, что квартир всего шесть, то есть по две на каждом этаже. Сглотнув, Жозеф шагнул навстречу неуютному морозному поскрипывающему сумраку. Взлетев по лестнице так, будто за ним гнались выползшие из-под взъерошенной древесины пола демоны, мужчина нашел четвертую дверь, обернулся к уходящим в черноту скрипящим ступенькам, затем к замерзшему в конце коридора окну. Постучал в дверь. Не ответили.

Ему, человеку, который не так давно уверенно обращался с оружием, здесь было жутко. Казалось, что одновременно из всех углов дохнуло запахами пыли и сырости, чем-то жженым, кислым, грязным, затхлым, дохнуло так сильно, что холодный воздух застонал, разогнавшись, ударился о закрытое окно, скомкал запахи и снова бросил их в лицо. Опомнившись, Жозеф понял, что ветра здесь не было, так, легкий сквозняк, а наваждение было сродни предчувствию. Подняв воротник, как на улице, он вернул руку под пальто и, нащупав рукоять ножа, заставил себя успокоиться.

На верхнем этаже слышался приглушенный женский голос, томно сложившийся в сладко-тягучую, как мед, песню. Что-то не уличное и не классическое, чистое соблазнение звучанием, голосом, мягко ныряющим в одобрительные мужские выкрики и смешки. Хотя бы так. За дверью с цифрой три тоже проявлялись признаки жизни, только замедленной, настороженной: шарканье ног о ковер, кряхтение, покашливание, тоскливый собачий скулеж. Жозеф поморщился, отпустил нож и расправил плечи, постучал в квартиру друга снова. Тишина.

Внизу как по заказу хлопнула дверь, шумное дыхание и шаги пришедшего заглушили пение и шорохи у соседей. На лестнице замаячил темный силуэт. На мгновение он замер, тревожно вперившись в человека посреди коридора.

Гарет?

Судя по тому, что тень, облегченно вздохнув, пошла к нему, Жозеф не ошибся.

Вечер добрый, чем обязан? с улыбкой спросил дружинник, пряча под ней недавний испуг.

Добрый. М-м-м, ты с работы? Прости, что навязываюсь, но очень нужно с тобой поговорить. Только не здесь, хорошо?

Идет, хозяин четвертой квартиры уже с интересом глянул на растерянного, но твердо что-то для себя решившего приятеля. Входи, он кивнул на открывшуюся дверь, которая, ухнув, показала пару небольших комнат, одна из которых была закрыта, другая темнела и пахла пылью.

Прости, что без приглашения.

Да брось ты, без приглашения даже интереснее выходит, хотя ты вроде бы не праздно погостить пришел, да? безобидно усмехнулся Гарет, снимая с плеч полушубок и развешивая его на входе в темную комнату. Хотя приглашения тоже полезны, не буду отрицать. Не стойте там, заходите, граф. Тут, конечно, люди попроще, чем вы, обитают, вот прибираться самим надо, а времени-то и нет на такое, шутливо говорил он, перебрасывая одежду с кресла в шкаф. Затем повозился, зажег лампу.

Стало светлее, но от холода немели руки.

Эх, и угостить ничем не могу. Вот, разве что в запасах можно поискать что-нибудь выпить. Как на такое смотрите, а, граф? Заодно и согреться поможет, подмигнул Гарет и хотел было снова нырнуть в тот же самый шкаф, но Жозеф его отговорил, тогда парень просто со смехом блаженно растянулся на софе. Ты садись тоже, вон, кресло есть, хватит ходить, у меня тут мало интересного, никак на приличные вещи накопить не могу. Эх, ничего, кроме шрамов и хромоты, после войны не получил. Ты тоже?

Тоже, мужчина то ли вздохнул, то ли хотел засмеяться. У меня сейчас все куда интересней.

Интригуешь? хохотнул дружинник, боднув ногой застиранную подушку. К слову, он был в ботинках. Вот кто действительно интригует, так это те ублюдки, которые затравили запад.

Затравили? помаячив около окна, рассматривая пустую улицу, Жозеф все-таки сел в кресло напротив софы. Запад?

Людей целенаправленно «душат». А ведь их можно поднять с колен, правда?

Граф только сейчас заметил, как сумасшедше блестели у Гарета глаза. Лицо у него покраснело, но не от холода. Ясно, что парень уже где-то «согрелся», так что можно было и не продолжать это дома. Ну и как теперь с ним вообще разговор на серьезную тему заводить? Проклятье!

Людей не «душат», Гарет. В любом городе, в любой стране есть нищие, бездомные, хм... воры, преступники. Просто здесь сложилось так, что эти люди сгруппировались в западной четверти. С точки зрения властей, да, это большое упущение, но у некоторых этих жертв бедности даже желания нет что-то менять. И даже чертов Левый Крест боится к этим кварталам притронуться.

В том-то и дело!

В чем? с непроницаемым лицом спросил Жозеф, ткнувшись лбом в собранные «в замок» пальцы. Вспомнилось, что недавно в такой же позе сидел Арн, удивленный глупостью встреченного им человека.

В том, что они просто пользуются теми, кто защититься не может! Аристократы, эти... эти... Думают, что раз у них род древнее моего, раз они чистокровнее, так они в этом мире всегда на первом месте! Вроде как они в большей степени люди, чем мы? Только к тебе такое не относится, ты смелый и независимый, не обижайся, но сейчас думаешь ты явно так же, как они. Вам легче удержаться. Даже сейчас, посмотри на себя и на меня, хотя мы были в одной тарелке. Посмотри, где я живу и как выгляжу.

Его лихорадочно горящие глаза прожигали насквозь, пальцы беспомощно и в то же время крепко впились Жозефу в плечи. Эх, не для подобных разговоров нужна была эта встреча, а для просьбы о помощи. Он глядел на красное, нервно дрожащее лицо друга, и Жозефу становилось не по себе, более того, он почувствовал себя виноватым, потому что не видел той особенной трагичности в вещах, занимающих Гарета. Стыд вывел его из оцепенения.

Успокойся, давай, приятель, спокойно попросил он, решительно отняв руки друга от собственных, сядь, расскажи, что с тобой стряслось.

Да что уже со мной может случиться, а? рассмеялся дружинник, падая на свое место. Широко расставив ноги и развалив руки, он откинул голову назад и смеялся так, будто услышал отличную шутку. Я напился, да, было такое. Ха-ха-ха-ха! Неважно почему, просто мне так легче переносить это дерьмо. Ха-хах... Ух. Да, я их всех ненавижу, собрал бы вместе и подорвал, так чтобы ни одна тварь не сбежала! Подонки, кто вы такие без своих денег и власти? Попробуйте повоевать, поработать, повыживать, как мы, ха-а...

Жозеф шумно выдохнул, тоже стараясь успокоить нервы: эти бредни очень настораживали. Несмотря на то, что у Гарета явно из-за чего-то «накипело», отчаянье, с которым он смеялся и стонал одновременно, пугало.

Уймись уже! О ком ты? Левый Крест, Правый? Кто-то лично?

Все разом, граф, все вместе. Утопил бы их всех, как дохлых котят от гулящей мамаши. Но пока так нельзя... Можно убирать по одному, он плюнул в потолок, или по двое, но мы и до всего стада доберемся. Пора показать, что в городе остались еще люди, готовые бороться. В городе, потом в стране. Пора навести порядок, и не только здесь! Гарет зло пнул грубо сколоченный стол, от чего тот опрокинулся, не устояв на расшатанных ножках. И даже сейчас происходит черт знает что. Слушай, а для чего я вообще воевал? Чтобы сейчас моя же родина продала мой родной город, не удержав его при себе? Мы защищали других, о себе не заботясь, а они откупаются нашими жизнями. Тогда мы будем забирать их жизни. Вот и сейчас: уже минус один, выплюнув последние слова, дружинник ядовито глянул на мужчину, сверлившего его глазами уже не раздраженно, а с нарастающей тревогой.

Кто вы такие? Кого и как вы «убираете»? Жозеф не слышал своего голоса, но ему ответили:

Мы те, кто ищет свободу и справедливость. И мы это гарантируем для тех, у кого нет права голоса. Мы будущий закон! Мы совесть...

Вы каратели, прорычал граф, причем плохо организованные.

Может, и так, снова развеселился Гарет. Ну согласись, что плохого в том, чтобы выпотрошить одну скотину из тысячи?

А вот что! заорал, наконец, Жозеф, бросая перед приятелем одну из пресловутых листовок, которыми пестрела каждая улица.

Хех, удивить меня решил? Сто раз ее видел, перечитывал. Двойной результат вышел, правда? И ублюдка прикончили и эту Левую шайку подставили. А не надо было пресмыкаться в ненужном месте, да и было бы перед кем! Ничего, сначала можно и за решетку упечь, а потом и перестрелять.

Жозеф схватился за голову, потом за нож, потом взял себя в руки. Схватив Гарета за грудки, он поднял его сначала с дивана, а потом и над полом. Выражение лица у него было настолько свирепое, что парень тут же обмяк, испуганно таращась гостю в глаза.

Ты даже не понимаешь, кто вы такие на самом деле. И ЧТО ВЫ НАТВОРИЛИ. Двое с листовки это я и мой брат! Брат, который загибается от болезни! Он тоже виноват, что оказался не в то время не в том месте, да? Что он тоже просто правду искал?! он готов был задушить дружинника здесь и сейчас, но что-то в его голове щелкнуло: этот парнишка тоже всего лишь пешка, есть те, кто пудрит ему мозги, скрываясь в тени, в то время как вот такие преисполнившиеся праведным гневом рубят других налево и направо. По приказу.

Шесть лет по приказу. Хватит.

В тишине, нарушаемой только свистящим дыханием Гарета, они смотрели друг на друга пронзительно, с яростью и чувством, понятным только им двоим. Когда Жозеф хотел уже было молча выпустить свою жертву, напоследок отвесив приятелю подзатыльник, на улице послышался странный шум, а через секунду в окно влетел большой заиндевевший булыжник. Отцепившись друг от друга, спорщики бросились к окну, но на улице было пусто, а шум голосов и топот ног слышался уже на первом этаже.

Черт возьми, уже явились. Будут ломать дверь, прошипел Гарет, бросаясь проверять замки. На пару минут задержит, гр-р.

В голове у Жозефа пронеслось несколько неприятных предположений. Могли прийти за ним. И, несмотря на то, что это было ну совсем уж бредовым страхом, не ужившимся со здравым смыслом, он весь вечер боялся именно этого. Но Гарет подскочил, как ужаленный, значит, тоже грешок имеет.

В это время дружинник, выхватив что-то из шкафа и затолкав за пазуху, натянул уличную одежду, а затем, выкрикнув, чтобы Жозеф проваливал отсюда скорее, распахнул разбитое окно и нырнул в темноту. Граф замер, секунды вслушиваясь в шум на втором этаже, а затем и за дверью, и вскоре сам выпрыгнул в окно. Приземлившись тяжело, но почти безболезненно, он, не оглядываясь, побежал в переулок, где его и перехватили знакомые бледные руки.

Эрик был взволнован и собран одновременно. Он потащил брата по вечерним зимним улочкам, петляя так изощренно, что скоро от сердца отлегло.

Ты за мной следил? Зачем, дурачок? Тебе-то точно лучше здесь не показываться.

Сам дурак! Во что ввязался? все еще взволнованно прохрипел младший брат и завернул в очередной переулок. Там целая толпа в мундирах в тот дом ввалилась, а ты там что забыл?

Так это ты нас предупредил? Жозеф остановился, потянул брата на себя и обнял так крепко, что оба на мгновение перестали дышать. Что бы я без тебя делал, прошептал он, бережно сжимая острые дрожащие плечи. Ты весь холодный.

---

После ночного холода Эрик слёг окончательно. И снова: каждое утро уставшее лицо брата с вымученной улыбкой, мокрое полотенце на лбу, капли пота на коже и затуманенный взгляд.

---

Однажды, в день, когда братья устали бороться за справедливость и решили просто закрыться в своей убогой комнате в не менее убогом заведении, явилась Ирен. Хотя бы один из тех трех крылатых существ, которые заметно вмешались в жизнь двух людей. Эрик сдержанно обрадовался, подумав, что девчонка могла принести новости о Теро. Хорошие или плохие, любые, только бы знать, потому что ждать он уже устал, но все-таки поначалу боялся любого слова, что произнесет чернокрылая посланница.

Она знала, что Теро и Арн ушли искать правду, но сказала, что ее просили не встревать, поэтому она, даже послушавшись, но осторожно продолжив наблюдения, давно сбилась с их следа. Видя, что девушка волновалась не меньше его, Эрик понял, что возненавидел ожидание еще больше, яростней, почти невыносимо. Он и без того начал ловить себя на том, что то и дело скользил взглядом по своей ладони, иногда будто невзначай, даже когда она не болела, и рисунок не искрился. Он ждал не только новостей, но и ощущений. Он боялся, что почувствует, как где-то за гранью человеческого мира, там, куда не пробиться даже воображением, будет страдать тот, кто в начале этой осени назвался его ангелом смерти.

Ирен пожала плечами, села на свободную постель Эрика, глянув мельком на Жозефа, который растянулся на своей койке, закинув руки за голову, и смотрел в потолок так, будто чувствовал, как к нему медленно нисходит просветление. На животе у старшего пригрелся кот, прикинувшийся мурчащим одеялом.

Я-то думал отдать его Жаннетт напоследок, раз ты его ненавидишь, а сейчас вижу, что вы с ним очень мило смотритесь, заметил художник, поглядывая на композицию из-за мольберта. Сейчас зарисую. Ирен, ты тоже не шевелись пока, ты на очереди.

Она улыбнулась, Жозеф странно вздохнул, но скоро ответил:

Ты его хозяин, не смей никому отдавать.

Эрик громко чиркал по бумаге карандашом, но не настолько, чтобы не услышать слова брата, однако он на них не отреагировал. Сегодня оба брата были себе на уме, и от Ирен это не скрылось. Жозеф, казалось, был перегружен мыслями, младший же нервно улыбался, хотя и пытался делать вид, что он был в хорошем настроении. Самой же чернокрылой хотелось, как обычно, разрядить обстановку, и она, щелкнув пальцами, произнесла:

Вспомнила! Вспомнила, что мне ваша фамилия напоминает. Странная она, конечно, но сразу видно, что вы корнями из мест более северных. Ваши предки, то есть, так?

Допустим, почесав отросшую на щеке щетину, согласился старший.

Так вот, легенда... Хм, настроение не то, конечно, чтобы рассказывать, да и обстановка, да и тут бы Теро вместо меня, он это лучше умеет. Он мне ее, кстати, и рассказал.

Эрик шумно выпустил из легких воздух и повернулся к девушке, вымеряя на расстоянии ее пропорции кончиком карандаша в вытянутой руке.

Говори уже, вздохнул он.

Хорошо! обрадовалась Ирен и начала низким таинственным голосом: Вот уже сто лет прошло с тех пор, как я услышала эту историю впервые, а сложили ее, наверное, много веков назад. Хотя иногда мне кажется, что герои ее реальны и действительно существовали когда-то. Пожалуй, я уже многое успела забыть, потому что никогда никому этого не рассказывала... Да и сейчас вспомнила о ней только из-за вашей фамилии, спокойно добавила она, просто пожав плечами.

Мы-то тут при чем?

А вот при чем. В одном языке существует слово «орвокки», оно дает имя прекрасному цветку. Тогда люди были совершенно особенными существами, иногда мне кажется, что они были похожи на ангелов, но не умеющих летать. Сильные не только телом, но и духом, они жили в мире до тех пор, пока не пришел чужак, воин из соседней страны, который вероломно, точно варвар, убил нескольких человек, принадлежащих великой расе. Этот поступок и положил начало кровавой и долгой войне между государствами, которые начали терзать внутренние распри. Великая раса Неба, как ее прозвали современники за небесно-голубые глаза и светлые волосы, стала падать духом, и города начали гибнуть, утопая в крови их жителей. В это тяжелое время поддержать дух своего народа могла лишь королевская семья, благословляющая воинов на борьбу с врагом, ведь только люди с чистой душой могли выжить и победить. Все это время Эрик слушал девушку, словно пребывая в каком-то оцепенении, Жозеф прикрыл глаза и упрямо гладил кота. Орвокки единственная наследница королевской семьи, была тогда всего лишь семнадцатилетней девушкой, которая еще с детских лет испытала терпкий вкус войны. Но в народе она слыла едва ли не символом победы: юная, прекрасная, сильная, гордая. Говорили, что у нее были большие светлые глаза, почти как у тебя, Эрик. А ее кожа пахла цветами. Запах фиалки, поделившейся с ней своим именем. Она была помолвлена. Но... ее любимый не вернулся с поля боя, он погиб. Тогда девушка во что бы то ни стало решила закончить войну, но боль от потери любимого так и не утихала, она боялась, что это чувство рано или поздно всего лишь сыграет с ней злую шутку, сломает тогда, когда ей будет вверено уже слишком много судеб. Поэтому Орвокки решила броситься в пропасть, чтобы никогда больше не испытывать ничего подобного. Но...

Что «но»? Юноша нетерпеливо ходил по комнате.

Но вышло так, что девушку спас вражеский солдат. Правда, странно? Ирен задумчиво изучала внутреннее содержание комнаты с таким видом, будто видела все впервые.

И она полюбила того человека, что спас ей жизнь?

Какой ты фантазер, усмехнулась чернокрылая, обаятельно взъерошив свои волосы. Увы, ее любовь погибла на поле боя, и с этим уже ничего нельзя было поделать. Зато она поняла, что нашла выход, и не все люди, даже если они по другую сторону баррикад, оказываются враждебными и злыми. Девушка была одним из первых основателей Ордена Гордой Души, в который входили те люди, которые были против кровопролития и войны. Так, через несколько лет установилось равновесие сил, границы были закрыты, а фиалка стала главным символом Ордена. Сама же Орвокки, увы, стала легендой, потому что вскоре исчезла, и никто, даже самые близкие ей люди, не знали, куда она могла уйти. Поэтому раса Неба начала считать девушку кем-то вроде божества, небесной светлой птицы, которая смотрит на мирную землю свысока. Кто-то тогда сказал: Гордая Душа обрела крылья. Знаете, я этому верю...

Эрик на время даже забыл о своем деле. Казалось, он ушел глубоко в свои мысли, словно повторяя в уме каждую фразу, произнесенную ангелом.

Я тоже верю.

29

Кира

Я люблю снег, когда он кружится, вырываясь из облаков. Он легкий. Его подбрасывает ветер, и вместе они танцуют от неба и до земли. Я люблю узоры на стекле, отгадывать, что пытались изобразить мороз и вода. Рисунки всегда разные, будто их каждый раз создает новый художник. Завораживает.

В этом году со мной много что случилось. Было и плохое, и хорошее. У меня нет семьи, пока нет дома, нет близких, но я учусь. Когда-нибудь я выйду на свет, встану под этим снегом во весь рост. Взрослая, сильная, с надеждой. Потому что сила в наших руках. Так мне сказал тот, кто учил меня рисовать, тот, кого я люблю. Но про себя он промолчал. Он не чувствовал силы?

Раньше он приходил часто, всегда с улыбкой, с мягким взглядом, но с холодными руками. Был здесь недолго, иногда, отходя, кашлял. Он умирал, я поняла это еще в первый раз. Не по тому, как он выглядел, а по тому, как говорил о себе. Я много раз пыталась его нарисовать, но получалось только то, что я вижу. Болезнь и слабость, и нежность, и ломаность, а он смеялся над моими попытками, потому что взрослый.

Сегодня он пришел в последний раз, сказал, что нашел работу в другом городе, там, где его картины оценят. Я не просилась с ним и не умоляла прийти снова, потому что все было ясно. Плакать не стоило, я была готова, но долго сидела, уткнувшись ему в плечо. Кажется, все равно плакала. У него из-за пазухи выбрался белый кот, и он передал его мне, попросил любить и заботиться. Ридли не хотел отпускать хозяина, так же как я не хотела отпускать «господина с голубыми глазами», который так давно вошел в мои сны.

Хотя бы там он останется.

---

Вернувшись глубоким вечером, Эрик встретил брата уже на улице, рядом с гостиницей. Жозеф, судя по его лицу, был решительно настроен выйти в свет какого-нибудь трактира, которыми был усеян каждый переулок северо-запада. Однако он не торопился и ждал возвращения младшего брата, сморщившись под сыпавшимся с неба снегом до такой степени, что лицо его явственно испещрили мрачного вида глубокие морщинки.

Я ухожу. На всю ночь, загробным голосом доложил Жозеф и отвел глаза. Но помни, о чем я тебе до этого говорил. Просто помни. Иди, он ждет тебя.

Он здесь? надрывным шепотом спросил Эрик, недоверчиво, чуть затуманенным взглядом смотря на темные окна их комнаты, но вдруг настороженно глянул на брата: А утром? Утром ты вернешься? Я многое захочу тебе сказать.

Вернусь, грустно улыбнулся старший брат и ушел, шаркая о камень и снег, расступавшийся под его ногами.

Вчера ему снилось то же, что и всегда. Странные блуждания по снежным мирам, тем, что скрывались за стенами темной пещеры, оплетающей кристально чистой тишиной, из которой рождалась тревожная мелодия. Он снился себе в каменной западне мрачных гор, но при этом чувствовал себя невероятно живым. Настолько, что, проснувшись, готов был разрыдаться от ощущения истинной слабости своего тела. Пещера со стенами, изрезанными сверкающими знаками, давала намного больше свободы, чем теплая комната, где он был «прикован» к кровати.

Эрик заставил себя подняться, чтобы повидаться с Кирой, и был вознагражден за это.

Наверху у лестницы в неосвещенном коридоре он почувствовал, как по горячей коже, начиная от самых пальцев, заструилось успокаивающее тепло. В груди сжалось знакомое волнующее чувство. Собрав остатки сил, он вскинул ладонь, сиявшую мягким серебряным светом, на фоне которого выступила большая черная тень. Она опустила крылья и замерла. У тишины появилось второе дыхание.

Теро!

В их комнате было светлее: горела лампа, которую еще вчера водрузил на подоконник Жозеф. Лучше бы все происходило без света, так Эрик не видел бы того, кто, безмолвно заведя юношу в их тихую обитель, как ни в чем не бывало, закрыл за собой дверь и занавесил второе окно.

Он стоял, боясь пошевелиться, но как всегда не вовремя подступил кашель.

Эрик, иди сюда, это не был голос его прежнего.

Отдышавшись, Эрик попятился назад, еще сильнее разрывая дистанцию, будто компенсируя этим наконец-то вырвавшиеся слова:

Послушай меня, пока я готов сказать это. Завтра... будь, что будет. Просто я хочу, чтобы ты меня запомнил. Вспоминал... хотя бы иногда... Хотя бы раз. Что-то со мной связанное. Я прошу только об этом, больше мне ничего не нужно. Спасибо тебе за все, я, правда, очень счастлив. Не понимаю, почему раньше, когда у меня было многое, я никак не мог понять, отчего мне так тяжело, отчего я никогда не чувствовал, что я, человек, существо, которому так просто быть счастливым. Теперь мне стало легче дышать. За все это время я кое в чем разобрался...

Он со вздохом потер глаза, так, как будто устал от всего на свете, но нежная улыбка, украсившая его губы, говорила об обратном.

Ангел смотрел на эту улыбку, не мигая, не отрываясь, ловя каждое движение губ человека, который вздрагивал от теплого, внезапно охватившего его восторга. Жалость и любовь, с тоской сжавшая сердце, нежность. Ревность. К чему? Неужели к самой смерти? Страх. Немое, пугающее отчаянье. Вот, что он чувствовал, смотря на Эрика, ощущая его присутствие, срастаясь с ним душой.

В чем ты разобрался? шепотом спросил он, едва расслышав собственный голос. Что ты понял?

Я понял, что у меня никогда не было причин ненавидеть свою жизнь. Теро, от первого и до последнего дня она была чудесной.

Он вытер внезапно выступившие слезы и подошел к ангелу. Целуя его лицо, улыбаясь, целуя снова, он уже не обращал внимания на то, что плачет.

Я так рад, что люблю тебя.

Теро удивленно отстранился, не веря услышанному, но человек стоял на своем, и от его взгляда укрывалось то, каким усталым и истощенным выглядел ангел. Он изменился. Он пришел не за тем, чтобы еще раз заявить свои права на супруга и не чтобы попрощаться. Теро пришел, чтобы поставить точку.

В этой полутемной комнате его трясло. Он, попятившись, нашел свое место за гранью тускло разливающегося света и спокойно сказал:

Меня не было долго, прости. Мне нужно было проверить себя, Эрик, и решить, каким будет исход.

Ты сейчас убьешь меня? вытерев рукавом глаза, спросил больной и глупо улыбнулся.

В этот раз от него не укрылось, как «убийца» судорожно скомкал края красных рукавов и с усилием выдохнул. Лицо у него при этом оставалось непроницаемым.

Исход не значит твою смерть, а то, чем закончится моя непокорность.

Тебя судили?

Еще нет. Стеклянный взгляд когда-то ярких глаз был холодно безумным. Я тоже открыл себя нового.

Какого? Эрик подошел к нему осторожно, будто подкрадываясь. Он понимал теперь, что «болеть» может не только у него. Что с тобой случилось?

Почти всю жизнь был не тем, делал не то, сам себе врал. Эрик, веришь?

Он слишком скованно пытался выразить то, что так и рвалось наружу, но подавлялось. Теро впервые боялся по-настоящему, его разбили на части, не дав возможности собраться, и только одно существо могло помочь ему в этом. Вот оно, совсем слабое, с пытливыми голубыми глазами.

Эрик чувственно прижался к его губам, крадя все несказанное. Дрожащими руками он удерживал лицо ангела, чтобы тот не отстранился, но вот его пальцы медленно заскользили по отточенным скулам, перебрались на затылок в копну темных волос, холодным шелком окутали шею. Все лицо горело, начиная с жадно приоткрытых влажных губ, решительно борющихся с чужой скромностью.

Оторвавшись от супруга, юноша томно выдохнул ему в лицо и, наконец, получил ответ. Тяжелые мужские ладони твердой волной прошлись по его спине, легли на талию, стискивая и без того тонкое тело. От близости захватывало дух. Дышать не получалось и не хотелось. Теро казалось: только что он просто видел плохой сон, но вот он проснулся в объятьях любимого, и пугающее наваждение забылось, ушло, сделав важными только раскаленные поцелуи и хриплые вздохи, и больше ничего.

Перестав быть настойчивым, Эрик просто плавился в горячих честных руках. Неловких, отчего становилось еще приятней. Эти прикосновения были еще ценней. Он раньше и не задумывался о том, что Теро больше ни к кому так не прикасался. Так требовательно и трепетно, с такой страстью, с бешено стучащим сердцем, так возбуждаясь и получая удовольствие. С ним все впервые. И пусть будет только с ним одним.

Он почти терял сознание от радости и слабости, но скоро спиной почувствовал свою постель.

Все, что угодно, только не бойся, хорошо? прошептал ангел. Можно еще?

Откинув голову на подушку, Эрик, подрагивая, смотрел в пытливо устремленные на него зеленые глаза и чувствовал, как дрожь, рождаясь глубоко в груди, волной разбегается по всему телу, она скачет, играет, подтрунивает. Оказавшись на спине, с беспомощно разбросанными руками и ногами, лицом к лицу с мужчиной, который с нежной горячностью ласкал его влажные губы, шею, плечи, Эрик реагировал на каждое прикосновение. Тело поддалось, растворилось в теплоте ночи.

Он не унижен, он равен.

Я не сказал тебе главного, Теро оторвался от него с неимоверным усилием. Понимаю, что ты сейчас не о том думаешь, но... я могу избавить тебя от страданий.

Знаю, засмеялся Эрик, ты же завтра это сделаешь.

Нет. Ангел стал серьезным, стирая с лица так по-человечески проступившее на нем выражение счастья. Я разбирался со своим Предназначением, снова совершил ритуал самоопределения и понял, что ошибся еще давно. Я не должен был становиться тем, кем стал. Не должен был убивать. Поэтому, наверное, я начал это ненавидеть. Он мельком посмотрел на супруга сверху вниз, пытаясь понять, о чем тот думал, выискивая мутными глазами что-то в его чертах. Эрик, это было не моим. Я такой же, как моя мать. Она целитель. И я.

Глаза у юноши слабо расширились, но, наконец, в его мыслях все встало на свои места. «Вот почему с ним всегда было так легко и свободно, словно и не было никакой болезни. Это чудо», слабым шепотом прозвучало в ушах.

Я могу все исправить. Ты... ты будешь здоров! Теро смеялся и плакал одновременно, прижимаясь к его окаменевшим от напряжения рукам. Ты тот, кого я обязан защищать, ты у меня один.

Не верилось. Все казалось слишком простым, где-то должен быть подвох. Думай, Эрик, думай.

Но тогда тебя здесь быть не должно, он нервно сглотнул, понимая, что его слова прозвучат как отказ. Ирен рассказывала нам о том, как вы живете. На самом деле я сейчас многое о тебе знаю. Да, Теро. И знаю, кто такие целители. Им... вам к нам нельзя, это еще одно условие, по которому вы предоставляете нам возможность искать выход самим. Если бы вы могли просто избавлять нас от боли и недугов, то что бы нам осталось? Всю жизнь полагаться на помощь свыше? И это правильно, поэтому... Прости. Не нарушай больше правил, попросил человек, нежно гладя его грудь, не нужно, когда ты наконец-то себя нашел.

Но ты единственное, что у меня осталось!

У тебя появился ты сам, твердо ответил человек. Ты научишься обходиться без меня.

Нет, не научусь!

Ангел резко притянул его к себе, впиваясь в бледные губы, одержимо кусая и целуя их. Вопреки своим холодным словам, Эрик схватил его за голову, горячо отвечая на каждый укус, поцелуй и биение тяжелого, прерывающегося дыхания. Мир разрывался неровными клочками. Больно саднило в груди, но томление, заставляющее дрожать, сотрясало все тело.

Человек по привычке говорил не о том, чего желал на самом деле.

Теро агрессивно оттолкнул его назад, рывками расстегивая пропитавшуюся потом рубашку, затем сорвал ее, смял и отшвырнул в сторону, приникнув горячими губами к бледной груди юноши. Мышцы и нервы напряглись, Эрик застонал от пронзительного пьянящего удовольствия, его дрожащие руки обхватили голову ангела, прижимая ее к поддавшемуся ласкам телу. Теро укусил его шею, оставив на ней яркое обжигающее пятно, сдавил его грудь и, гладя напряженные мышцы, поцеловал Эрика в висок. Его возбуждающий шепот разбавлял слабые неразборчивые стоны юноши, сладко извивающегося в руках мужчины.

Правильно или нет, хорошо или плохо, умру я после этого или меня вышвырнут из мира, в котором я живу... это все... мелко... Эрик, слышишь? Я только тебя хочу. Я только этим желанием живу. Не слышу других голосов, кроме твоего, не вижу ничьих лиц, кроме твоего, не хочу никакого тела, кроме твоего. Эрик... Э..рик... Он был резок. Только тебя, милый, только тебе... я все тебе отдал... я ни с чем остался. Прошу тебя, прими то, что я хочу дать тебе! Если не чувствуешь так же, как я, не говори мне, солги, я хочу только того, чтобы ты был счастлив. Здесь, среди людей, в мире, который ты полюбил.

Его ласки больно накрывали все тело, в груди сумасшедше колотилось сердце, умоляя прекратить эту страстную пытку, смутно похожую на что-то безумное и оттого запрещенное.

Нет, нельзя, тяжело дыша, прошептал Эрик, слабо, с дрожью в немеющих руках, пытаясь оттолкнуть ангела. Я... не для такого... м-м-м... его рот запечатал торопливый поцелуй, болезненно решительный, как будто последний в жизни.

Теро, растрепанный, с полубезумным взглядом, нервно дрожа, мертвой хваткой вцепился в его слабое тело, бесконтрольно царапая плечи Эрика, сжимая и кусая их, как поддавшееся инстинкту животное.

Не надо! Что ты со мной делаешь!

Молчи!

Больно, прекрати!

Ни за что. Он с силой рванул пуговицы на его брюках, не обращая на крики больше никакого внимания.

Прекрати, я не хочу так!

Все равно.

Идиот! Эрик почти вывернулся из его рук, но Теро поймал его за ногу и снова притянул к себе. Не надо, пожалуйста. Теро, опомнись!

Ангел замер, темной тенью нависая над ним все с тем же огненным выражением лица, его глаза были мутно-зелеными, какими-то болотными, но коричневый ободок вокруг зрачка обжигал желтоватым светом. Эти глаза, как будто смотря насквозь, долго изучали испуганное лицо Эрика, похожее на одно белое пятно, на котором выделялись только густые ресницы, дрожавшие в такт со всем телом. Этот долгий взгляд замораживал каждую клетку тела, не давая пошевелиться.

Губы ангела свело судорогой, в его лице хищное боролось со светлым, глаза прищурились, он вдруг задышал часто и тяжело, выражение лица стало испуганным.

Э-рик, прошептал Теро, беспомощно подхватывая его голову и гладя волнистые волосы. Эрик... Эрик...

У него как будто больше не оставалось сил на другие слова и мысли, его движения стали торопливыми, ломаными, одежда Эрика все же оказалась снятой. Руки ангела, трясясь, обняли колени юноши. Перед глазами все стало выцветать и мутнеть, он не верил в происходящее, и не понимал того, как это с ним случилось. Горячее тело мужчины, полное томления и живого трепета, вдавливало его в постель, не давая дышать. Рывок. Колени Эрика оказались выше головы, по спине прошлась холодная дрожь.

Горячо. Все тело стонет и сходит с ума. Из груди рвется крик и липкая теплая кровь. Теро не дает болезни скрыться, впиваясь в страдальчески приоткрытый рот. Руки в поисках рук. Движение, боль, пальцы сцепились, ладони встретились с серебристой вспышкой. Так больно никогда еще не было. И так хорошо.

---

Была глубокая ночь. Шел снег. Шел, как сумасшедший. Обрушивался на голову белым стеклом, хрустальной пылью, летя в лицо, обжигал кожу.

А вокруг печально и холодно. Вымерший ад ночного города.

Несмотря на дикое желание забыться в обществе алкоголя, Жозеф был трезв даже после полуночи. До трех часов ночи оставалось немного, не больше минут двадцати, но все это время его просто носило из одного кабака в другой, с первой улицы на вторую, со второй на третью. Все с теми же мыслями в голове.

Лучше бы он напился до такой степени, что даже не смог бы подняться и, замерев с очередной рюмкой в позе мыслителя с опухшими полусмеженными веками, просидел бы так до самого рассвета, слушая, как за его спиной орут и дерутся какие-то пьяницы. Потом, смутно заподозрив, что он может вести себя так же, он бы поднялся с заскорузлого, грязного стула, опрокинул бы пару столов, гордо прошествовал мимо всего того мира, который на эту ночь стал ему временным убежищем, а затем просто бы двинул кулаком какому-нибудь подвернувшемуся под руку мужику. И только тогда остался бы доволен.

Идеально, что уж говорить. Нет, на такие подвиги этой ночью у него не осталось сил. Странно, что такое было впервые.

«Всю жизнь разменивался на какую-то чушь. Правда ведь? Хотя... я ведь «воевал». Герой, воин. Сражался. А за что? Я так никого и не спас».

Уже близилось утро. Он не замечал этого. Ему не хотелось.

Ночь в его глазах обрела особый смысл. Не только эта, любая. Он часто вспоминал ночи, проведенные в казармах, в лагере на эллирийском перевале, в походе, под звездным небом Иды, на берегах Северного моря в пограничной крепости. Ночи, полные раздумий, бесценных раздумий. И все они были на одно лицо, но «лицо» это казалось до того печальным и тревожным, что хотелось навечно погрязнуть в матовом черном единстве себя и своих идей, себя и людей вокруг, таких же, как он сам.

Все дни с рождения, всю юность он провел не так, как ему хотелось, а хотелось, конечно, многого. Вокруг него вертелись не те люди, не те лица, да и само его существование не имело особого смысла.

Он никогда не считал себя ни богатым, ни известным, ни заслуживающим особых привилегий, статуса. Это для родителей. Особенно для отца...

Все напускное безразличие к матери, к брату, высокомерность, нигилизм, сарказм, недоверие это перечеркнутое прошлое. Это защита от себя настоящего, слабого и обыкновенного, не способного идти наперекор, отличаться, не боясь этого. Все из-за страха и неуверенности.

Поэтому Жозеф поссорился с Эриком. Поэтому рвал его рисунки и вспарывал ножом картины. Его задело, что маленький мальчик, несмотря на всю его внешнюю слабость, хрупкость, на все потрясения, что приключились в его жизни, стал именно таким, каким всегда хотел быть Жозеф. Эрик стал самим собой, нашел увлечение, нет, не просто увлечение. Он даже сейчас, умирая, пытался строить свою жизнь с нуля. А Жозеф? Немыслимо. Полный эгоистичных планов, ни один из которых так и не осуществился, граф, наследник рода, исчерпался, даже не приступив к саморазвитию.

Странная мысль, но все же...

В этой войне никогда не участвовало четырех государств, никогда и никто не был убит, смысла вести боевые действия тоже не было. В этой войне был всего лишь один человек, который все это время, бросаясь под пули, отправляясь в ночные дозоры, а позже отдавая приказы, от которых зависели жизни, боролся с собственной совестью и собственным «я».

Что ж, поздно рассуждать, времени осталось немного.

Я рад, шептал он восходу. Я рад, что осталось немного. Я люблю это утро.

«Ведь скоро я уйду. Ангел обещал, так заставлю его исполнить обещание. Но сначала придется спасти одного дурачка от того, что он затеял».

На первом этаже гостиницы, сонно потягиваясь в вышарканном жестком кресле, сидел вечно недовольный хозяин, старик в полосатом жилете, который давно пора было сунуть в сундук или сдать в музей, как образец моды прошлого века. Жозеф, конечно, к этому не придирался. Ему вообще было все равно, в чем теперь ходят люди. Все-таки шесть лет в униформе давали о себе знать.

А! Господин Орвокке! оживился хозяин, будто только и ждал, когда самый богатый постоялец (наличию которого старик вообще был удивлен до крайности) наконец вернется.

Что-то не так?

Нет, что вы, господин! лучезарно улыбнулся хозяин. День сегодня славный. Вы уже насладились этим чудесным утром или же ночь вам больше по душе?

К чему ты клонишь? раздраженно спросил Жозеф. Если это из-за моего отсутствия, то разве постояльцам не разрешается уходить, когда им вздумается? Тем более в номере остался мой брат.

Не в этом дело г-н Орвокке, метнув взглядом то вправо, то влево, шепнул старик. Если вам интересно получить некую информацию, я мог бы донести ее до ваших ушей, но...

Говори, Жозеф резко хлопнул на стол все, что осталось от его кошелька. Все равно не пригодится.

«Уверен, это по поводу сегодняшней ночи. Ну, ангел смерти, получишь, если натворил лишнего. Да еще и этот старик в курсе... какой позор, черт возьми!»

Это по поводу вашего брата...

«Так и знал, черт».

И вас.

Меня?

Час назад здесь были люди Иденского Сановника. Им нужен был некий представитель Правого Креста, по описанию очень уж напомнивший мне вашего брата. Да и вас лично они смогли отлично описать. Двое, нарушившие закон...

Что они хотели? Сказали об этом конкретно?

Нет.

Одно дело сплетни постояльцев и листовки, другое личный визит. Значит, кто-то все же настучал. Плохо, очень плохо. Они решили не дожидаться назначенного часа? Да, Жозеф успел узнать, что затеял его брат, и позаботиться об этом тоже, но его планы могли рухнуть, как карточный домик.

Так что же?

Пожалуй, они хотели насильно увести вас обоих в здание главного управления, затем тюрьмы, затем суда, затем... Знаете ведь, что делают с врагами государства?

«Нет. Не может быть. Все настолько серьезно. Да, нас видели, видели на месте преступления. Идиотское совпадение! Но и самого убийцу могли задержать в тот же день. Они просто не захотели его искать, опомнились только сейчас. Да что там. Идиоты Гарета натворили дел, а ребята из Левого Креста весело притянули нас за уши. Эрик...»

Эрик! он хотел было броситься наверх, но хозяин удержал его за плечо.

С ним все в порядке, я сделал вид, что не узнал вас. Но все же, не знаю, кто вы такие, и было ли сделано вами то, о чем говорят, но преступников я не укрываю.

Мы не преступники! Успокойся, старик, те, кого следовало бояться, ушли час назад. И мы уйдем. Скоро. Смахнув с плеча его руку, Жозеф быстро поднялся по лестнице.

«Все хуже, чем я думал. Этот город полон двуличных тварей. Хотя их везде много, так ведь? Даже если спасу Эрика от смерти, то не спасу от этих людей. Что за издевательство! Да чтоб вас всех!»

Остановившись у своей двери, мужчина взялся было за ручку, но кое-что вспомнил.

«Оставил их вдвоем не просто так. Насколько они «стали близки»? Идиот. Что я увижу теперь?»

Едва совладав с собой, он спокойно отворил дверь.

Окна были раскрыты настежь, и, поддавшись ветру, по воздуху заструились старые пыльные шторы, а в лившемся утреннем свете среди залетавших с улицы резных снежинок на простынях, по обыкновению причудливо скрестив ноги, сидела Ирен. Казалось, она и сама светилась, пропуская сквозь себя лучи слабого зимнего солнца, и в этой странной ветрено-снежной тишине с игравшими в воздухе волосами и с покрытыми инеем ресницами была похожа на одного из мифических божков, живших в кронах деревьев и запиравшихся на зиму в озере под коркой льда. Необычное охватившее его чувство восторга, заставило Жозефа задержать дыхание, он опомнился только услышав свой голос:

Ирен?

Она медленно повернула голову, слегка приподняв подбородок, через мгновение ее взгляд оттаял, с ресниц слетели капельки воды, обреченно брошенные на холодное лицо.

Жозеф, ты поздно.

Поздно? Он, рассеянно обнимая ее взглядом, вдруг уставился на сложенные у нее за спиной крылья, представляя, как с ненавистью ломает их.

«Поздно? Неужели...»

Я пыталась их отговорить. Но ты же знаешь, какой твой брат упрямый, а Теро, он же не лучше. Да, что с них возьмешь, я не знаю, что теперь делать, она потерла щеку, думая, что он не увидит, как она вытерла слезы. Это так безрассудно. Смотри, Теро сжег его.

Мужчина наконец-то собрался с мыслями, слова девушки не сбивали его с толку, он понимал, к чему приготовился Эрик, но опять же, времени для действий оставалось катастрофически мало. Теро сжег свой кодекс, черную книжку, которую так часто перелистывал, иногда записывая что-то в самом конце. Девушка завернула обгоревшую книгу в простыню и покачивала в дрожащих руках, как ребенка.

Подожди, постой, Ирен, они все-таки ушли? Почему так рано, черт возьми! Как долго Эрик еще будет жить?!

Я не знаю, Жозеф.

30

Последняя глава

Не по-людски, не по праву, не по правилам.

Будто капля в море старого мира

Вливаются останки человечества

В ручей на горе костей.

Сказать бы маршалам, воякам, всякому сброду

Сегодня четверг. Чистый четверг.

На кольях воздетые головы раздадут народу,

И все же ты учишься слушать, человек.

По черному, по белому, по снегу и крови,

Как по шахматным клеткам,

Резвится ветерок потерь и гниения

Любой морали без ограничения.

И ты, что на их стороне, на коленях у вонючей лужи,

Останься там, прояви уважение.

Давай продадим до конца свои души,

Вот ведь зрелище, убогое зрелище, но... терпение!

Теперь по трескучим рельсам, вернем, что бросили.

Украли, сломали, сожрали.

Догоним рысью и вернем назад.

К истокам в самый ад.

(из записей на пустых страницах Кодекса)

Тем вечером листовка прошла через десятки рук, словно отлично написанная повесть, которую автор оставил на рабочем столе, зная, что его поклонники где-то рядом.

Ее держали замызганные пальцы торговца рыбой, который в этот день закрывал свою лавчонку уже впотьмах, затем торговца рыболовным снастями, с которым первому последние лет двадцать не раз приходилось делиться не только новостями, но и уловом. Затем уже помятая бумага перекочевала к старухе, живущей на соседней улице, то ли двоюродной, то ли троюродной тетке второго торговца, к которой все прибегали за мудрым советом, но в этот раз советчица пожала плечами.

На деревьях, недалеко от рынка, там, где еще не так давно были вывешены лживые бумажки об убийцах, поднявших руку на представителя соседнего государства, сейчас красовались еще три приглашения на утреннюю встречу.

Явится сам? Какая важная птица! Прямо приглашение на представление, усмехался во втором часу ночи начальник полиции, который, видимо осознав, что поспать сегодня не получится, решил по тревоге поднять еще пятерых офицеров. Те, разумеется, особым энтузиазмом не отличались, но изредка задавали ленивые вопросы:

А если это фальшивка?

Какой нормальный преступник выдаст себя с потрохами после того, как удачно скрывался?

И что это значит: «приглашение на самосожжение»? Он же нам живым нужен.

Ну, наверное, это в переносном смысле.

Да тут попахивает либо плохим чувством юмора, либо шизофренией! Почему эти бумажки просто нельзя игнорировать? Они могут толком ничего не значить.

Но это шанс, глупо им не воспользоваться.

Дурость это все. Кто вам это принес? Старик с ткацкой фабрики? А ему кто передал? А, трое студентов, у которых он когда-то преподавал экономику? А до этого? Детишки развлекаются, потому что знают, где у нас больное место. Через сколько рук вообще прошла эта бумажка? Дурость! Точка! рассерженно треснул кулаком по столу рыжеватый парень, очевидно, самый недовольный из собравшихся.

Что делать то будем? Человек восемь потребуется, да? Он же один, зачем так экстренно было всех собирать.

Да черт его знает, один или нет. Утро покажет, потирая глаза, подытожил начальник. Листовки, кстати, пришли из трех разных частей города, значит, он хочет побольше публики. Это мы ему устроим.

Если кто-то пострадает, вам же потом это расхлебывать.

Выслушивать претензии со стороны начальства и Иды тоже не сахар! Надо покончить с этим сумасшедшим, несмотря на то, виноват ли он или кто-то другой.

Вот так теперь все решается, да? захохотал все тот же парень, все еще не настроенный на явно досаждавшую ему работу. Начальник его недолюбливал. Это мягко сказано. Арестовать психа на глазах у публики. А если невиновный? Может, на него кто-то давит? Или просто жить надоело, знаете, что так иногда бывает?

Допросим, отрезал его главный оппонент, начиная сердиться, видя, что кто-то мог мыслить логичнее, чем он. Узнаем.

Ничего мы не узнаем, потому что с самого начало надо было действовать оперативнее. У нас всегда так, правда? Мы даже своих служащих запускаем. Взять хотя бы тот случай с дружинником, который был в шайке этих анархистов. Вот так, работает человек у нас под носом, а на деле...

Кстати, после завтрашнего мероприятия, поручу лично Вам довести до конца дело «этих анархистов». Докажете слова поступками.

Так точно, процедил сквозь зубы рыжеватый.

---

Утро выдалось морозным, но солнечным. От ветра над крышами слезились глаза. Снизу доносился пока негромкий гул толпы.

Городские часы показывали семь.

Ветер сшибал со статуй снежные шапки и трепал человеку воротник, холодом сжимаясь на шее. Вид с крыши собора захватывал дух. Отсюда город представал огромным расползшимся в разные стороны пятном из множества домов, улиц, каналов и людей. Когда-нибудь это детище изменится, появятся гигантские серые дома-коробки, высокие, вознесшиеся к облакам светящиеся башни, реки дорог, исчертивших город, изменится все, даже люди. Наблюдателям будет интересно.

Ветер запустил руки в волосы. Нет, это не ветер. Эрик оторвался от панорамы, обернулся, встретился с тусклым взглядом своего ангела.

Я мог бы помочь тебе выбраться отсюда, нас бы никто не увидел.

Спасибо, прошептал парень, благодаря его легким касанием губ. Но для меня все решится здесь. Невежливо оставлять приглашения, а затем не являться самому.

Ты ведь невиновен! Тебя же убьют!

Я не уверен в том, что невиновен. Но я отомстил, и сейчас просто закончу линию своих родителей.

Послушай меня! Ты научился себя контролировать, но все еще не научился верить себе. Ты решил сдаться еще до вчерашнего дня, когда думал что умрешь этим утром. Эрик, этого ведь не произойдет. Прошу тебя, еще не поздно!

Поздно. Я должен.

Теро смотрел на него с досадой, понимая, что увести его можно было только насильно.

Человек, какой же ты глупый, наконец усмехнулся ангел. Ты не оставляешь мне выбора, кроме как умереть с тобой здесь. Знаешь, я понял, что выбор у меня небольшой: либо там, либо здесь. Ты только что помог мне определиться.

На этот раз Эрик рассерженно сощурился ему в ответ и, схватив супруга за грудки, встряхнул его с такой силой, какая ему раньше и не снилась.

А ну перестань здесь страдать! Я во всем разберусь сам. Будь, что будет, я не собираюсь бежать и прятаться! Спасаться теперь, когда и я, и ты по уши в неприятностях? А потом сидеть и думать, что там с тобой решил твой суд? Правда что ли?! крикнул он, притянув к себе ангела.

Теро засмеялся, в его глазах полыхнул желтоватый огонек.

Хорошо, Эрик, все решится здесь и сейчас.

Любопытных оказалось больше, чем рассчитывала полиция. Удивительно, с какой сверхъестественной скоростью разлетались новости о таких вот странных мероприятиях. И ведь не поленились даже аристократы. Даром, что гордые, они сейчас тоже стояли среди бедняков и рабочих, к которым вряд ли приблизились бы в любой другой день.

Любопытство!

Полицейские, напряженно всматриваясь в каждое вновь прибывшее лицо, разгоняли сновавший народ ближе к ограждениям, так что площадь перед собором оставалась открытой, так наблюдать было легче. Несмотря на успех со сбором «зрителей», начальник полиции под утро кусал локти, так как отряд на площади пришлось увеличить втрое для безопасности всех явившихся.

Жаннетт пришла, как только рассвело, на площадь ее привело искреннее беспокойство. Такие жутковатые мгновенья предвиденья случались редко, но всегда выделялись холодившей кровь правдоподобностью. В этот раз она умоляла свой внутренний голос ошибиться.

Городские часы показывали без четверти восемь. Все началось внезапно, но взгляды нескольких сотен человек одновременно сосредоточились на одном. Мурашки страх зашевелился под кожей, Эрик вздрогнул, но отступать было поздно.

Неотрывно глядя на появившегося на крыше парня, Жаннетт ахнула, когда тот с легкостью расправил два черных крыла и соскользнул на покрытую снегом площадь. Удивленный вздох разлился повсюду. В эти несколько замерших секунд, он казался ветром, который холодом упал в ноги, взвился вверх под одежду. Жаннетт прижала руки к груди. Сегодня она потеряет двоих.

Крылья в последний раз взметнулись в воздух, замерли и растаяли, словно их и не было. Эрик медленно поднял глаза от земли, пытаясь не дрожать перед незнакомыми взглядами, но ему было страшно.

Он чувствовал, как его все еще обнимал ангел, успокаивающее тепло его тела давало немного уверенности. «Я рядом», шепнул он и, разжав руки, казалось, даже подтолкнул парня вперед.

Вот и все, прошептал Эрик и гордо поднял голову.

Люди потихоньку отходили от удивления и вспоминали о том, зачем они собрались. Двое полицейских, стоявших ближе остальных, двинулись было ему навстречу, напряженно переглядываясь, и суеверный страх робкой тенью сквозил в их глазах. Они ждали всего лишь человека, убийцу, преступника, а явилось это странное существо, насквозь прожигавшее взглядом всех собравшихся. Когда Эрик и сам сделал шаг им навстречу, служители закона и вовсе замерли.

Я рад! вдруг рассмеялся «преступник», и сейчас даже его голос звучал мистически. Рад, что не ошибся в том, что унижение другого человека, он обвел руками толпу, захотят увидеть многие.

Жаннетт почувствовала его взгляд и на себе, но не враждебный, а тот, другой, банально человеческий, ищущий поддержку. Несмотря на это, художник выглядел завораживающе: холодный, с льдистой колкой усмешкой, с растрепанными волосами, в которых запутывался снег. Решительность. Как странно, что именно она оборачивается крахом.

Что ты хочешь доказать? Кому? Многих словами уже не изменишь.

И снова знакомые лица. Все те же. Левый Крест, Правый, обычные жители, охрана, люди, которым нет дела. Единственные, кто вообще имел для него значение брат и ангел, так зачем, ради кого из всей массы этого народа, надо было отвернуться от единственного шанса скрыться?

Для всех тех, кому небезразлично, какое место он занял. И что он в итоге получит. Для чего находится в этой стране, городе, в своем доме. Я скажу всего лишь одну вещь. Его голос креп с каждым словом, никогда еще он не был таким выразительным, громким. Никогда еще не заставлял сотни людей обернуться. Каждый из вас творец. Практически... бог. И если кто-то убеждает вас в обратном, он лжет. У него свои цели. Вы свободны существовать так, чтобы каждый день был не часами. А творением. Он поймал взгляд невысокого бедно одетого чуть сгорбленного парня. Тот слегка пошатнулся, но не отвел глаза. Искренность с собой это главное, чего мы заслуживаем. Но высшее самоуважение. Люди, не позволяйте навязывать вам то, что лжецы, обладающие хоть какой-то властью, выдают за истину! Скоро здесь, в этом городе, будет враг, назвавшийся прежде другом. Вас продают. Вас сделали пешками, которые безвольно будут прятаться на западе. И вам решать, под чьей опекой вам жить и кому подчиняться. Но вспомните о самоуважении и своей свободе. Не подчиняйтесь никому. Перестаньте прятаться. Живите ради жизни! Не предавайте свою страну, спасайте ее! Краем глаза он заметил, как начальник полиции отдавал приказы. Остались минуты, секунды. Мой личный враг уже мертв. И пусть будет так, как вы думаете! Мертв от моей руки! Я не возьму назад ни одного слова.

Он ожидал, что его обступят с трех сторон, заломят руки за спину и уведут, но из толпы к нему бросился кто-то, едва достававший ему до плеч. Девочка ткнулась темной головой ему в грудь, пальцами судорожно комкая рукава и пытаясь сказать что-то вразумительное, но ее лихорадочно блестевшие глаза показывали только безумную боль.

Кира? Кира, почему ты здесь? Не плачь, не кричи, пожалуйста. Я умоляю, уходи, шептал он, с надеждой выхватив из толпы взглядом Жаннетт, которая тоже бросилась к ним, явно не понимая, как здесь очутилась девочка.

Один из полицейских попытался преградить ей дорогу, но женщина быстро проскользнула мимо и обняла Киру, пытаясь оттащить ее от Эрика.

Я ведь уже все понимаю! Не бросай меня! Хотя бы ты не бросай! Останьтесь со мной, хоть кто-нибудь! Вы все говорите, что мы семья, а потом исчезаете... потом все от меня уходят или умирают. Пожалуйста, она слабо протянула к нему руку, но ее жестко перехватили.

По мнению охраны города, представление пора было свернуть.

Не тронь ее! ощерился Эрик, окаменевшими пальцами вцепившись в предплечье рыжеватого офицера, который, не желая уступать, попытался притянуть парня за грудки.

Удар свободной рукой в челюсть получился удачным настолько, что Эрику удалось освободиться и повалить скривившегося от боли офицера на землю.

Вам здесь не место, быстро бросил он Жаннетт, оглядываясь. Кира! Ты тоже очень дорога мне.

Девочка подняла на него удивленные покрасневшие глаза, несколько мучительно долгих мгновений у нее дрожали губы.

Он едва заметно улыбнулся, смотря ей в лицо, но через секунду двое полицейских все же заломили ему руки, заставив пригнуться и упасть на колени. В лицо бросился растоптанный снег и серое крошево камня. Взгляд затуманился, а с неба потекла сеть бурых пятен, которые глухой болью въелись в затылок.

Забирайте его уже! В полдень на допрос! Уводите, пока он еще соображает!

Сдавленный всхлип вдалеке Кира понимает, что происходит что-то неправильное и страшное. Под ногами кипит адский жар, кто бы мог подумать, что лед может быть таким горячим. Резкий разворот, и локоть скованной руки до странного уверенно ударяет одного из противников в шею. Хрип. Эрик едва осознает, что он делает. Бежать, жить!

Стреляйте, черт вас дери!

Четыре выстрела отрикошетили от арочных входов и статуй и кинулись беглецу под ноги, пытаясь ужалить. Красный туман рассеялся, как только Эрик почувствовал, как его перехватили знакомые руки.

С одной стороны Теро, с другой Жозеф и тревожно озиравшаяся за его спиной Ирен. Только этого не хватало, все, кого он так ценил, здесь и сейчас по его вине.

Простите, что я подставил вас всех.

Старший брат, косо ухмыльнувшись, обошел удивленного Эрика стороной, направляясь прямо навстречу начальнику полиции. Ему в грудь тут же было направлено с полдюжины ружей, но это его не остановило. Толпа молчаливо и завороженно следила за новым человеком, которого с минуты на минуту должны были пристрелить на месте.

Так-так, знакомые все лица, я смотрю, протянул старший, поднимая руки, будто сдаваясь, но наглая улыбка, суть которой не мог уловить даже Эрик, не сходила с его губ.

Остальных взять в кольцо, не отпускать, они все за одно! Выполнять! рявкнул начальник, нервно выхватывая пистолет.

Но шеф... неуверенно протянул кто-то из офицеров, явно намекая на то, что Жозеф мог быть опаснее остальных.

Выполнять!

Граф уставился на онемевшее лицо оппонента, которого все сильнее сковывал страх. Что окажется быстрее, слово или выстрел?

Дезертир. Слово повисло в морозном воздухе как нечто осязаемое.

Рука с пистолетом дрогнула, палец соскользнул с курка.

«Рад» снова вас видеть. Только вот не думал, что такие имеют право защищать людей, которых они однажды предали, отвернувшись от своей страны. Со смешливым презрением заметил Жозеф. Отвратительный город, как ни крути.

Заткнись или получишь дырку в башке!

Как те, кто узнал, что вы к тому же торгуете информацией? Продаете сведения о положении войск? Косвенно убиваете своих же солдат?

Шеф, все в порядке?

Краем глаза старший уловил, что за ним все же следили и остальные, так что пуля могла прийтись и в затылок. Так или иначе, видимо придется умереть.

Радовало лишь то, что начал подниматься чуть возмущенный гул толпы. Те, кто был ближе, шепотом передавали произнесенное друг другу; удивление, недоверие, гнев нарастали.

Дуло пистолета безапелляционно уставилось ему в лоб:

Еще одно слово и...

Я уже понял, шеф, перебил Жозеф, снова усмехаясь. Только как ты думаешь, почему я такой спокойный?

Потому что знаешь, что сдохнешь. Зря я не сделал это прошлой зимой, придется марать руки прямо сейчас.

Злобный шепот прямо в лицо, дуло пистолета переместилось под ребра. Жозеф слышал за его спиной Эрик и Теро явно не собирались сдаваться, и эта странная ситуация, в которой они бог весть почему оказались все вместе, люди и не только, отдавалась в нем смешливой решимостью. Ирен сказала, что сейчас над площадью много ее собратьев, значит, не избежать очередной кровожадной закономерности. Разрешить все кровью и смертью, это так банально по-людски. И сейчас не верится, что именно ему, тому, кто несколько лет отбирал чужие жизни, придется отдать приказ, который завершит все. Последняя дань уродливой старухе, которой пришлось служить поневоле.

Я спокоен, потому что знаю больше.

Его рука с багрового цвета платком резко взвилась в воздух, и жалкий кусок красной ткани стал приглашением смерти на праздник. Добрая четверть собравшихся на площади ощетинилась спрятанным под одеждой оружием, ни правые, ни левые, просто «каратели», как сам некогда выкрикнул Жозеф в лицо Гарету, и то, что пришлось прибегнуть к помощи именно этих людей, было похоже на отвратительную шутку. Машина в действии, дальше она справится сама, можно не отдавать приказы, каратели все же знают, чего они хотят, и кого хотят уничтожить.

В этот раз курок был спущен, а пуля стремительным горячим ударом прошла насквозь под ребрами. Вздрогнув, Жозеф зажал рану левой рукой, другой выхватив из-за пазухи нож, хотя понимал, что защищаться больше не имело смысла. В нарастающем шуме хаотично разлетались чужие крики, выстрелы вдалеке, но все отдалялось, а на глаза начала наползать пелена. Взмахнув ножом, граф оттолкнул противника, мельком полоснув того по предплечью.

Ну давай, добей уж, предатель! Не будем снова откладывать это до следующей зимы!

С радостью, ощерился начальник, готовясь к новому выстрелу, но через мгновение сам упал наземь, корчась и сплевывая кровь. Парень с хмурым взглядом и свежими шрамами у правой брови вытер об его одежду длинный прямой меч и поднял на мужчину темные болезненные глаза.

Ты?

Думаю, я, кивнул Арн, подставляя Жозефу плечо. Быстро! Я уведу тебя. Мы... поможем... Держись, человек! Ирен!

Девушка и сама неслась им навстречу, испуганно уворачиваясь от безумцев, решивших доказать свою независимость и от тех, кто теперь пытался от этой независимости скрыться.

Что происходит?! Это настоящее безумие! прокричала она, трясущимися пальцами ухватившись за руку Жозефа. Что ты наделал?!

Единственное, что мог, выдохнул граф, медленно оседая на землю, но Арн рывком поставил его на ноги.

Эрика обвинили в том, что из-за убийства этого человека будет новая война! Будут новые жертвы! Никто не хочет посылать своих детей на смерть! Люди меняют мнение со скоростью звука!

Г-где он?

Помутившийся взгляд, блуждая среди очертаний людей, скоро уловил фигуру брата, вокруг которой, размахивая серебряным мечом, таким же, какой был в руке у Арна, металась черная разъяренная тень, сейчас менее всего напоминавшая очеловеченного ангела смерти. Неужели все это было правдой? Желание защитить своего супруга любой ценой, несмотря на всю странность этого союза? Чувствуя, что жизнь вытекает из тела не зря, не при участии в войнах из-за плохого настроения правителя-самодура, не из-за битвы за власть и деньги, а только ради спасения человека, которого ты молча поклялся защищать.

Ничто не случайно.

Еще недавно неосмысленная возня городской стражи и прибывшего на подмогу отряда дружинников человек из тридцати постепенно становилась опасным и хорошо контролируемым орудием противостояния. Командовать начал тот самый рыжеватый офицер, который, дорвавшись до власти, пусть и незначительной, неплохо организовал свое войско.

Нужно было решиться на последние шаги.

Передайте чернокрылому, чтобы забрал отсюда моего брата любой ценой, да и сами убирайтесь. А с меня хватит, отмахнулся от ангелов Жозеф, вместо рук своих товарищей, тяжело навалившись на постамент статуи, сейчас казавшейся ему бесформенной глыбой, которая еще несколько минут могла держать его на ногах.

Но что нам делать?! закричала Ирен, будто смысл произнесенных до этого слов был ей непонятен. Я не могу! Мы не уйдем! Я не хочу тебя бросать!

Прочь! Дождись хотя бы меня, но не здесь, Ирен, уходи же! Я помогу другим, вмешался Арн, отталкивая подругу к пустому переходу, ведущему в храм, где несколькими минутами ранее укрылись две женщины и плачущий ребенок.

«Иди же, девочка... Может, ты и будешь той, кто, наконец, заберет меня отсюда», он улыбнулся ее растерянному лицу через завесу темноты, почти скрывшую за собой его сознание.

Кажется, каратели ранили или убили кого-то из Левого Креста. И из Правого. По доносившимся крикам, реву, нечленораздельным воплям, уже было не понятно, сколько в сложившемся конфликте образовалось сторон, кто и зачем в этот момент, возможно, проламывал череп подвернувшимся камнем или перерезал горло заранее запасенным ножом. У Эрика были несколько другие проблемы.

Все пути оказались отрезанными. О локти шаркнула холодная храмовая стена, спереди же навалился Теро, напряженная спина которого, впечатала парня в камень. За все время они не перекинулись ни одним словом, но ощущения стальным тяжелым и ледяным комом, свернувшиеся в груди, заменяли любые самые длинные слова. Ангел был зол, он боялся, ненавидел, желал убивать и безумно любил, но при этом перестал чувствовать себя хоть сколько-нибудь похожим на человека, на всех этих людей, сейчас окружавших его и пытавшихся отнять то, что он старался заслужить и найти годами. Тяжелая волна, шедшая от его распадавшегося от одержимости разума, заставляла Эрика содрогаться от ужаса и трепета. Он никогда не чувствовал в себе столько жизни и боли одновременно. Все, чем он жил раньше, казалось пустым звуком, и сам он ничем, не тем, чем следовало быть изначально.

Глаза у Теро почернели, он видел, слышал и реагировал намного быстрее обычного, так что любого неосторожно подступившего могла настигнуть мгновенная смерть. Однако каждый раз в голове у него что-то предупреждающе щелкало, и карающий меч, занесенный над человеком, бил плашмя. Эрика же он не выпускал из поля зрения, а затем и вовсе заставил держаться у себя за спиной, несмотря на то, что парень начал сопротивляться.

Спокойно! Всех прошу разойтись! Предоставьте их нам! громогласно возвестил кто-то из прибывшего отряда дружинников. Отойдите и перестаньте паниковать! Обещаем, что преступники окажутся в тюрьме!

Через кольцо окруживших ангела и художника людей, отодвинув тех с дороги, протиснулись несколько полицейских. Один из них, рыжий новоиспеченный командир, предупредительным жестом остановив остальных, замер шагах в десяти от «преступников».

Наши отряды скоро остановят бунт. Все, кто принимал в нем участие, будут гнить в тюрьме до конца своих дней, твердо начал говорить он, пытаясь поймать взгляд странного существа, вцепившегося окаменевшей от напряжения рукой в рукоять меча. Пытаясь голосом не выдать нараставшую тревогу, он сделал уверенный выпад: Перестаньте сопротивляться и сдайтесь. Рано или поздно, но мы до вас доберемся, и мой отряд покажет полную силу. Тогда итог один ваша гибель. Я не знаю, кто ты и как к этому причастен, но отойди от него. Рыжий сделал шаг вперед, держа подрагивающую руку на курке карабина. И убери свое оружие. Быстро!

Ярость. Ее так много, что, кажется, это чувство можно зачерпнуть ладонями и оросить лицо темно-красными горячими брызгами. Прошло меньше секунды.

Нет, стой! Стой!!! закричал Эрик, но его пальцы поймали лишь всполохи морозного воздуха, а Теро, жутко оскалившись, в один прыжок достиг оторопевшего от ужаса командира.

Еще один взмах и пара-тройка разрубленных тел оказалась бы у ног собравшихся, однако Эрик не позволил этому произойти, с силой вцепившись в ангела сзади.

«Перестань, умоляю тебя. Главное, чего я не хочу чтобы ты снова начал убивать», чужим шепотом пронеслось у Теро в голове, и этого было достаточно.

Я... я слышу тебя, прохрипел он в ответ, размыкая трясущиеся пальцы на рукоятке меча, который с тусклым звоном упал на заиндевевший камень. И в этот момент чего-то не стало может быть, вырывавшихся из груди потоков ярости и злобы, сумасшедшего, помраченного рассудка, безумного скрежета, заменившего в голове ясные мысли, а может, вообще не стало всего, что происходило последнее время и не поддавалось объяснению.

Это было страшное дурманящее чувство облегчения, через которое доносились голоса людей вокруг, испуганные, но теперь уверенные в своей правоте, кажется, прозвучали какие-то команды, и в воздух взвились шесть ружей, а затем шесть указательных пальцев почти одновременно спустили курок.

Страха больше не было, он исчерпался даже до того, как в них выстрелили. В наступившем зимнем утре разлилась тишина. Потрясающая, удивительная тишина. И еще было очень светло, но это Эрик осознал только тогда, когда слегка приоткрыл глаза, тут же заболевшие от пронзительно белого сияния. Прошли секунды, и смотреть в этот свет стало приятно, и еще он почувствовал, что его крепко обнимали чьи-то руки.

Они стояли все там же, на соборной площади, в окружении все тех же людей, полицейских, дружинников, но все они словно застыли. Вот поднятые ружья, вот карабин рыжего метит Теро в голову, а вот... парящие в холодном воздухе пули. Эрик, не сдержав удивленного вздоха, поддел одну из них кончиком пальца, и та покорно опустилась ему на ладонь.

Нас все-таки убили. Теро, это правда? шепотом спросил юноша, медленно повернувшись к своему ангелу. Или... только меня?

Спокойные золотистые лучи освещали лица людей, замерших с различными гримасами, выдающими гнев, недоумение, сильный испуг, кто-то стоял, насупившись, кто-то сжимал кулаки, кто-то отступал с выражением, будто увидел нечто ужасное. У некоторых было оружие, некоторые лежали на земле бледные, в одежде, покрытой пятнами крови.

Так удивительно было чувствовать сожаление, когда ты не убил и не искалечил ни одного из тех, кто мог отнять твою жизнь и так же, как остальных, оставить умирать под чужими ногами. Теро молча взял Эрика за руку.

Я не мог представить, что все так закончится, дрожащим голосом признался человек.

Ты здесь вовсе не при чем, поверь мне. Я уже видел такое много-много раз. Минуты, когда больше никто не может держать себя в руках, и все, что накопилось ранее, в этом ли городе, или в другом, все, что копилось годами независимо от тебя, выплеснулось, обернувшись... этим. Все они просто ждали возможности показать себя, свою жестокость.

Ты прав, отозвался кто-то из-за одной из мраморных колонн недалеко от входа в храм, его голос в тишине отразился меланхоличным эхо.

Арн? позвал чернокрылый, быстро огибая колонну. Что случилось? Ты в порядке? Как хорошо, что... он запнулся, так и не закончив, когда увидел сидящего на земле друга.

Знаешь, чему они действительно никогда не научатся? негромко спросил тот, бережно ероша волосы, облокотившегося о его плечо человека.

«Жозеф...» одними губами прошептал Эрик, упав на колени рядом с телом брата.

Никогда не научатся отличать то, что они хотят защитить от того, ради чего живут. Этот человек защищал свою страну, своего брата, тех, кто нуждался в помощи, и считал, что живет ради того же. Так нельзя. Слишком большая ответственность губит.

Возможно, ты прав, вздохнул Теро, но в любом случае всегда захочется защитить того, ради кого живешь, и эти понятия снова сойдутся. Правда таких людей не может быть много, придется ведь делать выбор: защитить всех или только одного? Поэтому в конце из всех он выбрал только своего брата.

Арн горько усмехнулся и промолчал, скрыв что-то понятное лишь ему одному.

Солнце не поднималось выше, замерев на уровне соборных переходов, тишина нарастала, праздно кружа по улицам застывшего города. Время остановилось. Может, это было к лучшему? Но в этом отсутствии движения и времени паника быстро превратилась в единственное, с чем оставалось бороться. Неужели это тот самый конец света, которого все так боятся? Однако он тихий, гнетуще завораживающий, совсем неподвижный, но, кто знает, быть может, в это время где-то за пределами мира людей рождалась новая вселенная.

«Проснись, хотя бы ты проснись! Пожалуйста, прошу тебя, брат», шептал совершенно бледный Эрик, вздрагивающими пальцами теребя пропитанную кровью одежду Жозефа, а затем его взгляд замер, став остекленелым, точь-в-точь как у старшего брата, но вскоре сменился выражением дикого отчаянья.

Прости меня, умоляю, прости! Я не послушал никого даже сейчас... в последний раз, когда мог все это избежать. Я... такое ничтожество, и действительно не заслуживаю такой семьи, которая у нас была, поэтому вы все ушли. Брат, Эрик, болезненно оскалившись, вжался в его поникшее, безжизненное тело, пытаясь сдержать подступившие слезы, стоявшие в горле отвратительным комом. Ты... если бы ты знал, что защищал и спасал меня даже тогда, когда тебя не было рядом. Мне хватало всего лишь мысли о том, что ты мог быть жив. А теперь я увидел твою смерть собственными глазами. Сегодня... это должно было случиться со мной. Со мной!

Он невольно поднял глаза на своего ангела, но злости и претензии в них не было, а только холодная осенняя морось, свернувшаяся блеском в глубине зрачков.

И правда, поделом тебе, пора начать немного думать и о других, неуместно усмехнулся Арн, подскочив с каменных плит. Почти минуту он сосредоточенно осматривался, а затем вдруг зашагал вдоль стен собора, что-то бормоча. Вот ведь странный мальчишка. А с чего это ты решил, что он уже умер? Как видишь, сейчас здесь все, кроме нас, находятся в забытьи. Хотя по моим расчетам ему осталось дожить еще минут пять, ну, если время сдвинется с мертвой точки.

Обведя взглядом горизонт, будто удостоверившись, что время не движется, Теро пожал плечами, садясь рядом с Эриком прямо на растоптанный сотнями ног снег.

Тогда, я могу попробовать, спокойно сказал он, оттеснив юношу от его брата, на что Эрик только слабо покачал головой.

Можешь, ведь хуже твоего положения сейчас быть вообще не может, колко усмехнулся Арн, но через секунду его лицо стало меняться. В глазах отчетливо промелькнуло выражение тревоги. Он что-то заметил. Решайся быстрее.

Он чувствовал разомкнутый круг жизни с закрытыми глазами, мог найти рану, не видя тела под одеждой, ощущал запах свежей крови за сотни шагов. Он изучил смерть досконально и, наконец, понял, что мог ей сопротивляться даже тогда, когда считал себя несущим эту смерть. Он научился создавать.

Пальцы Теро легко заскользили по груди раненого в поиске, замерли чуть ниже почерневшего кровавого пятна, прошли сквозь плоть без малейшего сопротивления, словно растворившись в воздухе, но снег вокруг оросили новые алые брызги. Главное, чтобы в теле еще оставалось тепло собранные по каплям остатки жизни. Но пальцы мерзли, будто погружаясь в ледяное крошево, тогда ангел нахмурился. Другой рукой он поймал ладонь Эрика, соединяя их серебристые символы воедино.

«Вместе мы сможем все».

Поздно, тяжело выдохнул Арн, обреченно уставившись на сновавшие вокруг темные силуэты. Они слетали с крыши собора, как птицы, впрочем, расхаживая по земле совсем не суетливо, а медленно, тщательно выискивая среди мертвых положенных им людей.

Мимо, складывая подрагивающие на холоде крылья, уверенно прошла женщина с черной книгой и свитком в руках. Она остановилась у нескольких тел и, подняв брови, тщательно всматривалась в лица павших людей, а затем, переступив через пару тел, она остановилась у третьего, одобрительно покачивая головой. Что происходило дальше, Эрик смотреть не хотел, он просто вцепился в руку супруга мертвой хваткой, чувствуя, как ладонь пронизывала жгучая боль.

Секунда за секундой он ощущал, как отдает частицы своих сил, как его сердце начинает биться чуть медленней, чуть холодеют губы, а в ногах появляется заметная слабость. Пусть, он справится. Он знает, что такое борьба со смертью, когда та уже смотрит в лицо, но силы еще есть. Спасение еще возможно.

Nitinur in vetitum semper, cupimusque negata. Мы всегда стремимся к запретному и желаем недозволенного. (лат.)

Praeter igni. Только огню. (лат).

Bonum die. Libenter obviam vobis. Добрый день. Рад с вами познакомиться. (лат.)

Ne vos quidem, frater? Ты согласен, брат? (лат.)

«Я человек, и ничто человеческое мне не чуждо» фраза из комедии римского писателя Теренция «Самоистязатель».

Deo exta. Приносить в жертву (лат.).

Credo Ad Infinitum (дословно) верую до бесконечности (лат.)

Cuique suum каждому свое (лат.)

Lex Et Libertas закон и свобода (лат.)

Ангелу смерти 289 лет.

В финском языке слово orvokki означает цветок анютиных глазок.

236